Это второй выпуск художественно-географического сборника «На суше и на море». Как и первый, он принадлежит к выпускаемым издательством книгам массовой серии «Путешествия. Приключения. Фантастика».
Читатель! В этой книге ты найдешь много интересных рассказов, повестей, очерков, статей. Читая их, ты вместе с автором и его героями побываешь на стройке великого Каракумского канала и в мрачных глубинах Тихого океана, на дальнем суровом Севере и во влажных тропических лесах Бирмы, в дремучей уральской тайге и в «знойном» Рио-де-Жанейро, в сухой заволжской степи, на просторах бурной Атлантики и во многих других уголках земного шара; ты отправишься в космические дали и на иные звездные миры; познакомишься с любопытными фактами, волнующими загадками и необычными предположениями ученых.
Обложка, форзац и титул художника В. А. ДИОДОРОВА
КОГДА Отто Мюллер, пробравшись по узкому проходу среди теснившихся пассажиров, сел наконец на свое место у круглого, похожего на иллюминатор окна, он почувствовал, что действительно устал от сборов, от необычных переживаний, оттого, что выпил сегодня больше, чем надо.
Лицо его было кирпично-розового цвета. Казалось, что если он заговорит, то будет говорить одни дерзости. Даже глаза стали тусклыми. В тяжелом тесном кресле было неудобно сидеть. Белый пробковый колониальный шлем, который все время держал под мышкой, обращая всеобщее внимание, он небрежно положил вместе со шляпой на высокую полку над головой. Ему было душно, он не знал, что с собой делать, поэтому обрадовался, когда самолет, как ему полагалось, вышел на старт, как бы набрав духу, взревел всеми своими моторами и двинулся по гладкой дорожке, набирая скорость. Он оторвался от земли, как будто повис в воздухе, но сразу же деревья внизу побежали, как и огни на земле, в сторону — стало понятно, что он в полете. Отто Мюллер на вопрос аккуратной и такой свежей, точно она вышла из ванны, девушки в синем, с сияющими глазами и нарисованной улыбкой, сказал:
— Мне дайте коньяку!
Стюардесса принесла ему маленький стаканчик коньяку, и он пожалел, что она не может присесть напротив. И просить ее об этом не стоит. Он выпил коньяк, засунул стаканчик в широкий карман, который обнаружил на спинке кресла прямо перед собой, откуда торчали рекламные проспекты и угол подноса. Вдруг ему вспомнилось нечто смешное, и он пришел в веселое настроение.
Ну и дурак этот метрдотель, что подошел к ним с таким надменным видом, как индюк, когда он вместе с товарищами занял места за свободным столиком и снял с него какой-то флаг, полосатый, кто его знает! Фриц спросил, куда его девать. «Под стол», — сказал Отто и сунул его к ножке.
И тут подошел этот фрачный идол и сказал таким тоном, точно он проглотил нож: «Вы знаете, что это стол „КЛМ“!»
«Что это такое?» — спросил Отто. Он знал, но ему хотелось позлить этого рутинера. «Это голландская авиакомпания „КЛМ“. Это всем известно! А вы сняли голландский флаг!» — «Ну и что, — сказал, нахально глядя ему в переносицу, Отто: — Видели, братцы, подумаешь, голландский флаг! А мы немцы! И мы у себя дома. Где хотим — там сидим! Все!»
И они так заржали, что метрдотель, постояв в молчании, удалился в раздумье, но Отто видел: удалился чуть улыбаясь, вспоминая что-то, о чем он давно забыл. Вспомнил, каналья!
Неудобно просить еще коньяку. Наверное, эта девушка снова подойдет, потому что ее обязанность ухаживать за пассажирами первого класса. Так и есть. Он пьет, несмотря ни на кого. А что ему смотреть! Он летит в первый раз в жизни на Восток. Вот почему этот белый тропический шлем ему пригодится. Отто достал его в последний момент.
Мюллер закрывает глаза, и с невероятной быстротой, как будто он сидит перед телевизором, перед ним начинают беспорядочно проноситься картины недавних дней. Он видит дядю в старом мундире без погон, с сигарой в зубах, грозно потрясающего в воздухе кулаком, слышит его речь о том, что он, Отто Мюллер, должен отправиться на Восток, в далекую Бирму, куда дядя его устроил на работу. Там его друзья, старые военные специалисты, работают уже давно и они займутся его воспитанием. Нечего сидеть дома. Он — дядя — старый ветеран, вкусивший запах пороха в великой пустыне, он соратник Роммеля, он знает, что теперь другие времена. Надо все начинать сначала. Надо строить империю, строить новый райх по-другому. Смешной дядя, когда он становится похож на попугая, выкрикивая все эти давно известные Отто слова о великой миссии и о том, что надо с немецким терпением и твердостью приниматься за овладение Востоком мирным путем. Надо строить колониальную империю совсем по-другому!
Это уже нравится Отто. Боевые друзья дяди переменили профессию. Они, как он говорит, всюду. Они трудятся на всех материках, кроме Северной Америки. Там есть свои немцы. Но Отто, говорит дядя, должен не забывать, что он — носитель германского идеала, он должен всегда помнить, что немец выше всякого другого европейца. А азиаты созданы именно для того, чтобы он их учил высокой немецкой культуре и технике.
Вот почему Отто летит в неизвестную ему Бирму с чувством первых завоевателей. Он, конечно, читал об этой стране разные книги. Но он специалист по бетону, и там, где дороги и новые сооружения — мосты, плотины, он кое-что может сказать. Тем более, его ждут там большие специалисты. А уж что касается гордости, то за этим в карман мы не полезем.
Он читал недавно книгу, которая ему действительно пришлась по душе. Это книга о том, как плыли первые португальские моряки в Индию. Их вел Васко да Гама. Вот здорово они расправлялись с разными туземцами по дороге! Не стеснялись! И автор пишет, Васко да Гама был так жесток, что его все боялись. Так с ними и нужно. Тогда только и добьешься цели! А что же ему там на Востоке делать с этими цветнокожими? Помочь им, конечно, за их деньги он может, но за хорошие деньги.
У него ощущение, что он летит выполнять великую миссию, и поэтому чувство громадного превосходства над всеми владеет им. Он бросает быстрый взгляд на пассажиров огромного воздушного корабля, невесть где пробирающегося сейчас над облаками.
Вот он видит трех людей средних лет, чем-то неуловимо похожих друг на друга. Они тоже сели в Дюссельдорфе и тоже выпивали в компании в зале перед отлетом, но делают вид очень серьезных людей, не то что он; они даже не смотрят в его сторону, хотя он знает, что они немцы. Он тоже имеет глаза — у них вынуты из портфелей какие-то медицинские журналы, они углубились в них.
Сзади Отто сидят, рассматривая иллюстрированные журналы, муж с женой, потом сидит какой-то восточный тип. Спит, накрывшись газетой, смуглый старик. Дремлет еще несколько человек, откинув спинку своего кресла. Интересно, черт возьми, лететь первый раз в такие неведомые дали. Не надо было пить после коньяка пиво, а потом опять коньяк.
— Мир будет немецким, — это снова вспомнился дядя, у него умение так резко говорить, что невольно запоминаешь. Уж он последние дни старался изо всех сил. — В Европе американцы не могут ничего сделать без нас, а в Азии без нас они тоже никуда не сунутся. Народы Азии любят немцев, потому что боятся. Запомни это, Отто…
Он прислушивается к тихому говору немецких врачей. Они, оказывается, летят в Гонконг[1]. Зачем? Черт их знает! Они тоже старательно жрут все, что им подает стюардесса, и пьют виски, читают медицинские журналы, говорят, наверное, об эпидемиях.
Мюллер откидывается на спинку кресла. Ему, как и всем пассажирам, нет дела, что самолет, пронзая густую синь наступившего вечера, как по невидимому катку скатывается в разбегающиеся разноцветные дорожки женевского аэродрома. Некоторые пассажиры выходят в Женеве. Стоянка небольшая. Отто расхаживал неподалеку от самолета и дышал весенним, еще холодным, даже морозным воздухом. Над аэродромом ходил ветер с просвечивающих в тумане гор.
Когда самолет начал взлет, многие пассажиры уже спали. Было не так поздно, но многие устали за день, иные пассажиры начали полет еще с утра от Стокгольма. И одна за другой гасли лампы в первом классе и зажигались маленькие лампочки, чтобы пассажиры могли читать книги и газеты, не беспокоя соседа, уже желающего погрузиться в сон. Какой-то уют даже охватил длинную кабину, в которой так много разных людей устраивались поудобнее, чтобы скоротать время. Тут не вагон, где можно выйти в коридор и смотреть на пробегающие мимо вечерние пейзажи, видеть огоньки мирных домиков и фары машин, бегущих по дорогам на холмах. Тут не корабль, где можно ходить взад и вперед по палубе и смотреть на вздыбленную пустыню океана, на широкое небо с мерцающими в вышине звездами, названий которых никто не знает, и от этого они становится еще таинственней. И лучше, конечно, не думать о том, что этот длинный корабль висит в безмерном пространстве и под ним где-то замерла темная земля. И если следить хотя бы из окна за его полетом, то смотревший увидел бы с удивлением, что внизу несколько раз повернулась Женева квадратами разноцветных с жемчужными отливами огней. Это самолет делал круги, набирая высоту, и снова и снова падал, как бы проваливаюсь в бездну, чтобы опять дать новый скачок вверх, и наконец он одолел разорванные зубцы и снежные барьеры Альп и начал погружаться в бархатную тьму Ломбардской равнины.
И стало тихо в самолете, потому что почти все пассажиры, выпив и закусив, отведав всех бутылок воздушного погреба, начали дремать, так как предстоял длинный ночной перелет, и лучше не думать о нем, а жить как на земле. Пришла ночь — спать!
Отто оглядывался на самый дальний отсек, где в единственном месте не затихал веселый разговор и слышался даже звон стаканов.
Там помещались севшие в Женеве два американца и американка. Они, по-видимому, вовсе не хотели спать и вдоволь не наговорились на земле и не выпили еще всего того, что хотелось им выпить. Их разговор, отдельные возгласы проносились по всему первому классу, и девушка в синей форменной одежде бросала туда, в хвост самолета, грустные взгляды, но подойти к ним она не могла, потому что это были заокеанские пассажиры, которые, кто их знает, привыкли у себя дома к иным порядкам, чем в Европе, и делать им замечания неудобно.
До Отто тоже доносились эти возгласы и звон, но он решил не начинать такой длинный путь со скандала в воздухе. Наоборот, когда ему стало ясно, кто нарушает тишину самолета, он даже усмехнулся: «Когда-нибудь и мы будем так галдеть, и никто не посмеет сделать замечание. Были же такие времена! Спросите у дяди — он порасскажет кое-что о кабачках Рима или отелях Сицилии… Где этот Рим сейчас, далеко ли?.. А впрочем, черт с ним!»
Если бы он посмотрел в окно, то увидел, как самолет прошел огни Рима и они долго светились за крылом.
В римском аэропорту было холодно, пустынно и сыро. Вместе с толпой пассажиров Отто Мюллер вошел в пустой ночной аэровокзал.
При виде внезапно появившихся путешественников ожили неподвижные, как манекены, пожилые итальянки, дремавшие за прилавком. Быстрыми жестами снимали они с полок различные игрушки, заводили их, и перед усталыми, сонными иностранцами начинали танцевать маленькие дамы и кавалеры на крошечной гондоле, порхая под серебристый звон мелодии, звучащей рядом в домике типа шале, откуда раскланивались горцы в шляпах с петушиным пером. Отовсюду слышались тонкие звуки и легкий скрип кружащихся в танце кукол. Тут же на прилавке появились бумажники из коричневой кожи с видами Рима и Неаполя, кольца с геммами[2], длинные ожерелья из красновато-мутного коралла, много всякой блестящей, радужной мишуры, которую лениво рассматривали прилетевшие, приценялись, торговались, смеялись, шутили с продавщицами. В руках мелькали часы, чашки с античными сюжетами, пейзажами Священного Города, сумочки, брелоки, альбомы открыток. Пассажиры охотно рассматривали все это дешевое и дорогое, что предлагалось их вниманию, говорили между собой, подолгу стояли у прилавка и чаще всего не покупали.
Отто Мюллер невольно следил за своими земляками, врачами, едущими в Гонконг. Он видел, как к одному из них — высокому, широкоплечему — подошла бледная немка, они сразу заговорили, она взяла его под руку и увела на крайнюю скамейку. Там они сели рядом, она прижалась к нему, и они начали шептаться так быстро, что было странно видеть их в этом полночном, веющем скукой, тоской и сыростью аэровокзале. Их можно было рисовать, как символ неизбежных прощаний. Отто Мюллер невольно, проходя взад и вперед между колонн большого вокзального зала, следил за ними. Немка быстро вынула из сумочки какую-то цепочку. На ней висело что-то вроде медальона. Она передала эту вещь высокому доктору, и у него на лице появилось выражение растерянности, удивления и грусти. Но он взял медальон, и они опять начали шептаться.
Когда веселый, как бес, и неизвестно чему радующийся итальянец в ловко подогнанной форме объявил, что можно идти к самолету, у выхода на поле появилась такая красивая, свежая, молодая итальянка, отбиравшая транзитные карточки, что все оживились и старались как можно медленнее пройти этот контроль, сразу разогнавший ночную скуку и полусонную суету вокзала. Высокий врач почти нес на плече свою немку. Она уже плакала не стесняясь и утирала слезы большим платком.
Мюллер, стоя над прилавком, испытал странное чувство. Ему хотелось сломать заводную игрушку-куклу, изображавшую тонкую балерину с веером, которая танцевала на черепаховой гондоле, украшенной перламутровыми разводами. Почему не понравилась ему эта балерина, он бы не мог сказать, но он возненавидел и ее веер и музыку, сопровождавшую ее механические повороты. Он уже протянул руку, чтобы взять ее, но тут раздался голос развеселого итальянца, приглашавшего в самолет; продавщица привычным движением сняла куклу с прилавка, и она дотанцовывала свой танец на полке между бронзовой Дианой с колчаном за плечом и калабрийским пастухом с волынкой.
Но едва шумная процессия, растянувшаяся от лестницы с бравыми скучающими не то полицейскими, не то таможенниками до автоцистерны, остановившейся перед черным в сумраке крылом самолета, хотела приблизиться к высокому трапу, как кто-то невидимый задержал ее и остановил на полпути.
Тут же выяснилось, что по какой-то причине самолет может подняться только через пятнадцать минут, и всех попросили обратно в аэровокзал. Та же стройная, нимало не смущавшаяся пристальных взглядов красавица контролерша снова всем раздавала контрольные карточки. Опять предстали перед глазами пассажиров прилавки с игрушками и вещами, но на этот раз продавщицы не обратили внимания на вошедших. Только продавщица открыток прервала беседу с полицейским и вся обратилась в слух, потому что к ней снова обращался немолодой чилиец, говоривший на смеси испанского и итальянского языков, но уже успевший приобрести у нее двадцать открыток с видами Италии. И теперь она, пользуясь своим быстролетным успехом, спешно подбирала ему третий десяток открыток, отрывисто отвечая на его не совсем понятные любезности.
Прямо на Отто набежала та бледная немка, что встречала доктора. Она обозналась, отшатнулась от Отто, но он видел весь переход чувств на ее бледном лице: переход от отчаяния и слез к буйной радости. Женщина снова тащила врача в самый дальний угол и, сияющая, шептала что-то такое, что должен был слышать только он один; как будто бы за эти десять минут произошло нечто необычайно важное для них обоих. Он слушал серьезно, не останавливая потока ее беспорядочно быстрых слов.
Отто Мюллер испытывал в эти минуты, шагая по аэровокзалу, только чувство презрения. С высоты своего германского духа он презирал этих итальянцев, которые не умеют вовремя отправить самолет, продают какую-то старую дрянь, да еще ночью, когда обмануть сонных людей ничего не стоит, всучив этот танцующий и прочий хлам, презирал врача, который на глазах у иностранцев устраивает непристойный, расслабляющий сентиментальных дураков спектакль, изображая любовную драму, презирал женщину, притащившуюся к самолету с ребенком, презирал толстых, типичных колонизаторов, которые намеревались лететь с ним на одном самолете, презирал этот сырой, ночной воздух… Вон еще один толстяк, но это японец, богач, наверное; вот еще японская пара — молодые супруги с мальчиком и девочкой.
Самолет взлетел с опозданием на полчаса. Отто Мюллер выпил еще два стаканчика коньяку, чашку кофе и вдруг неожиданно для самого себя стал смотреть через круглое окно на мигающий где-то в пустыне неба огонек. Но это был фонарик на конце крыла, и, смотря на его то потухающий в тумане, то снова зажигающийся огонек, Отто, как бы загипнотизированный им, вдруг крепко и почти сразу уснул.
Самолет же продолжал держать свой путь через море, которое в невидимом провале ощущалось только искрами маяков, вспыхивавших в какой-то несусветной дальности, да тяжелым белым перегибом пены, сразу же исчезавшим за тонкими облачками, которые прорезал воздушный корабль.
В самолете все спали и тогда, когда потянуло с берега ветром утренней пустыни и начали проплывать внизу желтые, бледные куски пустынных песков и зеленые полосы посевов и полей. Метелки пальм над каналами уже говорили, что самолет идет над Египтом.
Стало совсем светло. Каирский аэродром встретил неожиданной прохладой, и снова толпа пассажиров потянулась в аэровокзал, где должен был быть сервирован очередной завтрак. Отто Мюллер стоял на африканской земле, на которой когда-то, судя по рассказам дяди, последний испытал столько удивительных боевых приключений. Он водил Отто даже смотреть фильм «Лис пустыни», где так расхвален его старый начальник — Роммель, человек таинственной судьбы, знавший, как надо воевать в пустыне.
Отто оглянулся в ту сторону, где остался его старый город Дюссельдорф. Он ощущал снова себя конкистадором, набирающим сил для прыжка дальше. Он смотрел несколько недоумевающе на борт самолета, на котором был изображен громадный, какой-то нахально жизнерадостный кенгуру.
— Это самолет из Австралии, — увидя его удивление, сказал один из врачей, летящих на Дальний Восток. В ресторане сидели и пассажиры австралийского самолета. Это были высокие, как эвкалипты, и не похожие ни на кого австралийцы. Их одетые без всяких претензий женщины, в простых блузах, держали на коленях маленьких детей, и те, укачанные долгим перелетом, спали вниз головой. Но родители не обращали на них никакого внимания.
Между столами ходили длинные, как столбы, официанты, похожие, как подумал Отто Мюллер, на безработных евнухов, в нечистых хламидах, подпоясанные широкими красными поясами. Они разносили кофе, воду, яичницу и поджаренные кусочки хлеба.
Отто наскоро поел, выпил свою чашку кофе и вышел на лестницу, ведущую к аэродромному полю. Тут же стояла с газетой девушка в синем, тонкая, стройная, подтянутая дочь Скандинавии, такая радостная, с розовыми фарфоровыми щеками, с чистыми, ясными глазами и тонкими, чуть тронутыми помадой губами. Она сразу посмотрела на Отто так, словно ожидала, что он обязательно ее о чем-то спросит. И тот спросил строго, точно он был командир, а она его подчиненная, телефонистка или секретарша:
— Сколько мы будем еще лететь?
— Вы летите до Карачи? — спросила она.
— Нет, до Рангуна!
— Хорошо ли вы отдохнули, — чудесно улыбнувшись, сказала она, — ведь нам предстоит длинный путь: десять часов перелета без посадки до Карачи и потом беспосадочный полет через всю Индию. Наш самолет в Индии не садится нигде…
Она ему определенно начинала нравиться, и он позвал ее, когда почти сразу после взлета начались каменистые груды пустыни.
— До сих пор не понимаю, как Моисей водил здесь своих евреев.
— Да, — сказала она, боясь сказать что-нибудь не так. — Это ужасно. Даже сверху смотреть страшно. Ад, посоленный и посыпанный перцем.
— И все-таки он их вывел в люди, — сказал Отто и засмеялся своим, как он говорил, спортивным смехом.
Девушка сделала вид, что ее зовут в конец самолета, где сидели американцы, вдоволь накричавшиеся с вечера. Теперь они дремали, закрыв колени одеялами.
Отто смотрел на дикие пространства Синайского полуострова. Как обглоданные скелеты, торчали изъеденные временем скалы, пространство было все исчерчено руслами мертвых рек и речек. Еще раньше прошла оранжево-синяя вода Красного моря, потом маслянисто-зеленая с желтыми разводами вода Акабского залива, и пошли бесконечные пески с мертвыми отливами самых безотрадных красок.
Позади остался Египет. Там живут некоторые боевые друзья дяди. Они стали даже мусульманами. Один зовется теперь, кажется, Сулейманом Али, другой каким-то Омаром Мухамедом. Говорят, Бирма — страна буддистов. Какая разница — Будда, Магомет! Все это сказки, как говорит дядя. Германские боги — это вещь. Старый Вотан[3] способен на акции в новые времена, а эти существуют для туристов и простого люда. Тем и другим надо немного. Но с этим, говорит дядя, на Востоке не надо шутить. Значит, и немцы — магометане всерьез! Наполеон, говорят, тоже в Египте принял веру Магомета и отстрелил нос сфинксу, чтобы оставить память в истории.
В эту минуту, оторвавшись от лицезрения пустынных скал и безнадежно однообразных песков, он увидел, что девочка японка встала на своем кресле и, повернувшись лицом к сидящим, смотрела на пассажиров, как бы выбирая себе жертву. Она была хороша той непосредственной прелестью детства, которая здесь была усилена ее национальным костюмом. Если бы рядом с ней встала ее мать, маленькая изящная японская дама, то все бы увидели, что они повторяют друг друга во всех чертах. Девочка, совершенно куколка с наманикюренными ноготками, с накрашенными губами, с сережками в ушах, походила на маму, как миниатюрная копия. Девочка выбрала того немецкого доктора, который простился в Риме со своей бледной дамой.
Маленькая японочка еще на аэродроме нечаянно ушибла ногу, и он поспешил к ней на помощь. Теперь, отоспавшись и наведя полный блеск на свое сияющее лицо, пышущее естественным и искусственным румянцем, она начала игру с того, что, спрятавшись за подушку, внезапно появилась из-за нее, сжимая в маленькой ручке похожую на тощего дракона резиновую красную собачонку. Собачонка была удивительно неприятна: вся в черных пятнах, она пищала отвратительно и раздражающе. Намахавшись этим мрачным резиновым созданием, она начала бросать в немца-врача эту собачонку и снова прятаться. Потом она ловила с обворожительной улыбкой обратно собачонку, и спустя несколько минут собачонка снова летела в читавшего журнал немца. Эту игру видели многие пассажиры и при виде такого японского ангелочка снисходительно улыбались.
Так как в самолете все равно не было никакого развлечения, то эта примитивная забава маленькой японочки невольно развлекала и веселила. Но девочка как-то неожиданно просто зверела в пылу игры.
Она стала похожа на чертенка с нарисованными бровями, когда пустила собачонку с такой силой, что ее партнер получил осязательный удар по носу. Радость девочки была неподдельной, и, всхлипывая от восторга, она пряталась за подушку и спустя некоторое время снова бросала свою собачку, стараясь ударить побольнее. Девочка не уставала часами лупить своей собачкой немцев-врачей, одного за другим. Порой ее круглое румяное личико, излучавшее восторг, как бы лукаво спрашивало: «Как вам нравятся мои шуточки?»
Отец занимался сыном, мать не обращала внимания на дочку. Немцы начали принимать свои меры. Они погрузились в книги и в журналы и на каждую новую атаку отвечали молчанием, просто перебрасывая собачонку японочке. Тогда она, сделав умильные глазки, встав во весь свой семилетний рост, даже приподнявшись на цыпочки, сказала врачу, которого первого стукнула собачонкой по носу:
— Мне очень нравятся Соединенные Штаты Америки! А вам нравятся Соединенные Штаты?
Врач от неожиданности поднял на нее глаза, удивленно посмотрел и, подмигнув своим коллегам, пробормотал что-то неясное сквозь зубы. Тогда маленький чертенок в юбке снова воскликнул:
— А как вы относитесь к Советскому Союзу? Он вам нравится?
Ответа не последовало и на этот раз. Немец уткнулся в книжку и сделал вид, что не слышал вопроса. Тогда она, видя, что не будет ни от кого ответа, сказала громко: «Вы все дураки!» — и, засмеявшись серебристым смехом, спряталась за подушку. Все теперь сделали вид, что заняты своими делами и ничего не слышали.
А между тем самолет плыл в бледно-голубом небе и под ним проплывали одна пустыня за другой, одна другой нелепей и страшней. Даже с такой большой высоты, на которой шел самолет, было видно, что там, внизу, все задохлось от жара, все умерло, перегорело, все мертво. И так неожиданно было появление зеленого пятна — оазиса или селения, прилепившегося на дне каменистого черного ущелья. Прошли плоские, как блины, острова Бахрейнского архипелага. Туда ссылает шахское правительство политических осужденных. Там можно сгореть на солнце заживо. Кое-где торчали у берега нефтяные вышки. Море было так же пустынно, как и эта обгорелая земля.
Отто смотрел вниз и думал: «Как будто прошли многие дни, как он летит, и если бы самолет снизился бы на берег какого-нибудь Оманского или Маскатского султаната, то пассажиры нашли бы там те же порядки, что были и при Васко да Гаме, то же средневековье с верблюдами и рабами, гаремами и визирями, только рядом с этим были бы автомобили, телефоны, радио и… танки для усмирения непокорных».
День шел к концу. В самолете ели, как в ресторане, не задумываясь над тем, что чашка бульона, кусок курицы, вино и фрукты поглощаются над Индийским океаном, который казался для европейцев чудом, неизвестным сказочным путем только четыреста лет тому назад.
Самолет шел над узкой прибрежной полосой. День кончался. По сизой дымке, стелющейся по земле, можно было предположить, какая жара ждет путников в Пакистане. И действительно, только открылась дверь самолета в Карачи, как волна душного, пропитанного смесью толченого перца, смолы и бензина, влажного, тяжелого воздуха обрушилась, как девятый вал, на прибывших.
Вот теперь Отто почувствовал, как далеко он улетел от берегов Рейна, как чуждо над ним сверкают созвездия, как непонятно, чем дышат тут люди в этой раскаленной полутьме, освещаемой огнями нового аэровокзала, по коридорам которого сейчас ведут пассажиров, и они идут, точно участвуют в какой-то особой процессии, обходящей все здание, пока их не приводят к чиновникам, производящим разные просмотры и оформляющим документы.
Наконец короткая остановка окончена, пассажиры снова привязывают себя поясами к креслам, следят за горящей табличкой, запрещающей курить и отвязываться. Самолет подпрыгивая бежит по аэродромной дорожке, по коридору зеленых, красных, желтых и белых огней, отрывается мягко от темной земли и входит в ярко освещенное луной небо. Без посадки через всю Индию и Бенгальский залив.
Нет, пассажиры мало думают о ночных эффектах. Погруженные в свои мысли, в свои земные дела и воспоминания, они снова готовятся заснуть за облаками. И они один за другим гасят свои маленькие лампочки, не последним гасит свою и воинственный молодой немец Отто Мюллер, предпочитающий сон всяким мечтаниям и размышлениям.
А пока все население воздушного ковчега погружается в темноту, потому что в самолете гаснут все огни, и только голубые слабые фонарики горят у мест, где дремлют стюардессы, под самолетом внизу, как далекие светляки, блестят огни индийских городков и селений.
Через несколько часов самолет летит над спящей пустыней Кач, над горами Виндхья и Сатпура, через Нагпур, и если бы был хоть один пассажир, смотрящий в эту летящую бездну, он не мог бы оторваться от ее непрерывно сменявшегося чародейства. То самолет плыл в бархатной черноте, которую разрезал, как корабль, почти ощутимо, то несся, как на парусах, по голубому, зыбкому, светящемуся пространству, то шел точно под водой, озаряемой сильным зеленым светом, в котором меркли все другие оттенки, то впереди стояла на синем, струившемся, как водопад, блеске луна, медовая, ароматная, душная, властительная, как бы притягивавшая к себе летящий безмолвный воздушный корабль.
Звезды танцевали какой-то сумасшедший танец, то скрываясь парами в этой голубой зыбкости, то роились как золотые пчелы, то рассыпались на куски, и острые срезы этих кусков светились уже откуда-то из глубины. А на земле тоже творились чудеса. Вдруг ясно видимая сверкала белая полоса реки, черные леса закрывали все пространство земли, и потом долго шла темнота, прерывавшаяся какими-то вспышками, какими-то огнями, которые то взрывались, как фейерверк, ракетами, то принимали самые разные формы и даже формы огненных подков, и тогда казалось, что мчится не самолет, а конь, который время от времени прикасается к земле и, ударив ее, снова летит в пространство, и следы красных подков этого скакуна остаются в виде огненных отпечатков в темноте лесов.
То начинали блестеть непонятные огни: мигающие, пропадающие, снова ведущие перекличку. То ли сигналы аэромаяков, то ли это какие-то великие реки отсвечивали изгибами своих волн. Эта игра длилась часами. Потом земля стала сливаться с чем-то расплывчатым, зеленым, живым, обрамленным белыми, серебряными, огненно-белыми, вспыхивающими, изогнутыми линиями. Это кончалась индийская земля. Внизу начинался Бенгальский залив.
Теперь как будто одно небо сменили на другое. Звезды были внизу, и они же стояли над самолетом. Луна была высоко, и она же плавала в зеленом просторе залива, как будто ныряя в его глубины и снова подымаясь в свое небесное царство.
Под крыльями самолета начали стелиться какие-то пестрые ковры, переливающиеся всеми цветами, потом что-то другое совсем иной окраски властно вошло в эти переливы, поползли высокие тени и тоже стали тонуть в тумане, и только белые полосы рек, вдруг вырываясь, стали жить самостоятельно.
Наконец появилось в сумраке и постепенно образовалось в утреннем тумане то, что называется Рангуном.
Когда самолет пробежал по взлетному полю большого аэродрома Мингаладон, встал, как бы отдуваясь от долгого перелета, перестали вращаться его винты, всего несколько пассажиров заявили, что они выходят в Рангуне.
Поэтому, когда, втянув зябнущие от утреннего холодка плечи, пассажиры пошли к аэровокзалу, они разделились на две неравные группы. В одной, большой, транзитной, которую уводили в другую сторону, остались те, кому еще нужно было преодолевать нелегкий путь в Сингапур, Манилу, Сянган (Гонконг), Токио. Прямо же шагали всего четыре человека, и среди них высокий, невыспавшийся и хмурый Отто Мюллер. Рядом шли два человека неизвестной страны, молчаливые, сосредоточенные люди, и тот чилиец, который флиртовал ночью с продавщицей открыток в Риме.
Навстречу им в прохладном голубом воздухе вдруг заиграли флейты и забили барабаны, взвизгнули какие-то невиданные инструменты. Но это встречали не их, а кого-то, кто должен прибыть вот-вот. Отто же Мюллера встретил очень спокойный, в строгом легком костюме из дорогой китайской материи молодой человек, в очках, загорелый и очень словоохотливей. Он тут же объяснил, что он из представительства ФРГ и по просьбе уважаемого господина Ганса фон Шренке, друга дяди Отто Мюллера, готов все сделать для того, чтобы доставить прибывшего в то место, где находится со своим заместителем фон Шренке, а сейчас, благо у него свободный день, он познакомит Отто с городом и вообще введет его в интересы местной жизни.
С этого момента для Отто Мюллера начался бесконечный, утомительный до умопомрачения жаркий день, полный такой калейдоскопичности, что от нее подчас темнело в глазах. Вот когда большой белый колониальный тропический шлем можно было надеть на голову, а не таскать под мышкой. Покрытый сеткой холодного дождя, Дюссельдорф исчез за каким-то сиренево-влажным горизонтом, а здесь был тот Восток, на который он взирал с таким же чувством самодовольства, какое испытывал Васко да Гама, глядя с палубы своего корабля на раскинувшийся перед ним Каликут[4], первый увиденный им город сказочной Индии.
Но дальше было хуже, потому что после долгого и утомительного сидения в тяжелом кресле роскошного самолета было страшно трудно, сняв башмаки, идти в какую-то непонятную высь по бесконечной каменной лестнице огромного храма, который, как сказал всезнающий проводник, надо обязательно посетить.
И Отто Мюллер шел покорно по широкой, высокой лестнице с выщербленными ступенями, скрытой в огромном коридоре. Непривычный ходить босиком, он чувствовал всю неровность этой то скользкой, то шероховатой лестницы, по которой скользили несчетные тысячи ног. По бокам этой лестницы торговали всем чем угодно. Тут бросались в глаза модели Шведагона и других пагод всякой величины, тут стояли будды самых разных молитвенных поз, тут торговали платками, зонтиками, благовониями, и жар этих сладко опьяняющих свечей стоял в воздухе, ошеломляя нового человека. Здесь же кричали продавцы фруктов, мыла, вод розовых, зеленых и фиолетово-странных, съедобных продуктов, торговали различными тканями, куклами, скатертями, платками с узорами; чем только не торговали на этой удивительной лестнице, где Отто брезгливо шел, толкаемый самого разного рода полуголыми паломниками, от них пахло разгоряченным и острым потом.
А неумолимый проводник все вел его, рассказывая то о том, что представляет большой барельеф, то картинка, которую продавал почти черно-фиолетовый человек в женской юбке и с длинными тоже фиолетовыми ногтями.
Казалось, в этом хаосе красок, криков, молитвенных провозглашений, зазываний, вздохов старух, смеха молодых никто не властен навести порядок. Но это было не так. Как в обширном море жизни, говорит древняя мудрость, есть маяк, к которому стремятся корабли, так и здесь над всем этим гомоном и пестротой царил один бесстрастный, без конца повторенный лик. Он смотрел со стены, с древних фресок, он высился над толпой, смотря на нее с такой высоты, которая навсегда разделяла эту суету мира от его удивительного, непонятного стоящего над всем спокойствия. Это был образ Будды, который здесь всюду сопровождал пришедшего. Казалось, нарочно создана эта лестница жизни, по которой подымаются все выше: выше лавок и криков, выше человеческой сумятицы, туда, на верхние площадки, где небо и простор и снова Будда, перед которым можно только преклониться и пробормотать ему свою просьбу, положив к его ногам цветы, купленные там, на замызганной миллионами ног лестнице.
Они поднялись туда, где вонзаются в небо острые шпили пагод. Отсюда открывался вид на весь Рангун. Большая красивая площадка была вся занята бесчисленными пагодами, колокольчики которых звенели на разные голоса, точно приветствовали пришедших. Эти маленькие пагоды окружали самую главную, чей золотой гигантский колокольчик с золотым узко граненым шпилем вздымался над городом и был виден издалека.
Тут было поистине царство буддизма. Будды стояли вокруг, возвышаясь над маленькими, ничтожными людьми, они сидели, погруженные в созерцание, в философский полусон. Их было так много, что глаза разбегались по сторонам. Живые философы с худыми темно-коричневыми скулами проповедовали тут тихими заунывными голосами. Перед ними сидели ученики, опустив голову, точно внимательно рассматривали, из какого камня сделана площадка. Вокруг бродили пилигримы со свертками в руках или перекинув мешки через плечо. Собаки с боками, из которых торчали ребра, тыкались то туда, то сюда. Кто-нибудь, возмущенный их пребыванием в таком священном месте, давал им хороший пинок, и они с визгом устремлялись прочь.
Множество детей и старушек со свечками в руках сидели перед китайскими буддами, подарком из братской страны буддизма. Отто Мюллер, голова которого тихо кружилась от всего этого многообразия красок, запахов, звуков, видел, как полулежат перед буддами на циновках женщины с цветами в руках и шепчут идолам что-то очень затаенное, самое сокровенное, чего никто не должен слышать. У них были такие отсутствующие лица, что можно было смотреть на них в упор и они бы не заметили этих взглядов. Всюду бродили монахи в желтых и огнисто-оранжевых одеяниях с синими алюминиевыми горшками в руках. Монахи едят один раз в день до полудня, дальше наступает время размышлений и молитв.
Потом, после посещения самого знаменитого храма, пошли храмы поменьше, но будды всюду были те же, только отличались размерами и позами. Одни из них полулежали, громадные, как полагается небожителям, лица иных были так отполированы, что луч солнца, падавший на них, превращал их в сплошное сияние, и распростершийся перед ними богомолец не мог взглянуть в лицо Будды, потому что встречал расплывчатое, ослепляющее сияние вместо взгляда статуи. Женщины лежали перед буддами, куря гигантские сигары неимоверной толщины. Черный и синий дым обволакивал лики богов, не это ничего не значило. Над плечами идолов стояли горшки с цветами, и над ними порхали птички пестрых, веселых раскрасок. И, наконец, уже над домами, над всей улицей возник такой высоты Будда, что даже стало неприятно, точно видишь привидение. Отто понял, что надо переключиться на что-то иное. Этот Будда, выложенный из старого бурого кирпича, полулежал, положив руку на вход в монастырь, расположенный под тем искусственным холмом, который изображал тело лежащего.
Люди на улице казались ничтожествами, муравьями, тащившими в разные стороны какие-то былинки в жалкие свои обиталища. У Будды были широкие властные губы, широкие брови. На его лице ни одной морщинки. Глаза, четко нарисованные, смотрели со снисходительной грустью куда-то вдаль.
Отто Мюллер взмолился молодому человеку из представительства, и они, пересаживаясь из машины в коляски педикапов, нырнули в другой поток жизни. Они бродили по набережной, где грузили пароходы, уходившие вверх по реке, и грузчики, как в глубокой древности, взваливали на плечи тяжеленные кули и шли по доскам, которые шатались под их тяжестью. Тут все говорило Отто Мюллеру о том, что мир слуг и господ еще существует, что его германский дух рад видеть эти странные наряды мужчин, похожие на женские, и этих торговцев всякой, как он сказал бы, колониальной всячиной, потому что здесь и нужны такие специалисты, как он и ему подобные, что здесь можно делать дела.
Он увидел длинный белый обелиск и спросил, что это такое. Немец удивился словам спутника про белый обелиск: это памятник Независимости.
— Независимости? — спросил Отто. — Что это значит?
— Это значит, отвечал обязательный молодой человек, — здесь считают, что Бирма вступает на путь нового развития. У них есть даже план, рассчитанный на превращение страны в Пидоту, это означает — страна благоденствия… Бы это почувствуете, когда начнете работу на месте…
— Чего же они хотят? — спросил Отто.
— Они хотят многого, но у них есть затруднения и политические и экономические…
— Мы им поможем! — сказал Отто и засмеялся своим горластым спортивным смехом.
Они побывали везде: и на озере Инья, струившем свои воды среди зеленых рощ, и на берегу реки, где живет простонародье, где хижины жались друг к другу и нищета смотрела из всех бамбуковых щелей, где харчевни располагались прямо на улице и люди сидели на земле перед котлами, в которых готовились обычные блюда бедноты — рис с острым соусом, приготовленным из креветок, рыбы, овощей и перца. Отто почувствовал голод, и они поехали в отель.
Они сидели в прохладных залах Странд-отеля, и безмолвные слуги подавали им джин, в который они добавляли по каплям сосновый экстракт в порядке профилактики, ели почти сырое мясо, густо посыпая его солью, какую-то неизвестную Отто сладкую рыбу, фрукты и пили ледяной ананасный сок.
Потом они отправились по магазинам, и тут опять все запестрело и зашумело перед глазами Отто. В магазинах на Фрэзер-стрит, или Дальгузи-стрит, или в крытых рядах Скотт Маркет можно было приобрести все, что нужно европейцу, чтобы одеться, приобрести необходимые вещи для дома и даже купить сувениры или подарки для друзей и знакомых.
Чтобы отдохнуть от лавочной толчеи, они даже заглянули в Зоологический сад, но были там недолго. Звери не интересовали Отто. Они пробежали по аллеям сада просто для того, чтобы размять ноги после поездки. У одной из клеток дети дразнили жирафа, и он напрасно тянулся своей маленькой головой за бананом, которым они махали перед ним. Маленькие речные выдры вставали на задние ноги, как бы высматривая добычу, прикладывали лапки к глазам, протягивали их к зрителям, присвистывали, просили бросить им мелкой рыбешки, которой торгует сторож. Когда зверькам бросали рыбешек, они очаровательно играли ими и ныряли.
У клетки со львом Отто остановился. Лев лежал, плоский, как доска, раздавленный неистовой жарой. Он спал крепчайшим сном. Его хвост с шишкой на конце, покрытой редкими жесткими черными волосами, был распластан, как мертвый.
Перед клеткой толпились зеваки и громко смеялись над спящим львом. Он был худой и старый. Проворные ласточки хлопотали вокруг его хвоста. Они по очереди примерялись к волосам на хвосте, потом пробовали вытаскивать их, если волос не поддавался, принимались за другой. Вытащив волос, они взмывали куда-то за деревья, где птицы вили гнездо. Это было, по-видимому, их постоянное занятие, потому что хвост у льва значительно поредел. Много волос выдрали у него ласточки. Отто сказал, смеясь:
— Это совсем как британский лев. Он спит усталым сном, а его колонии делят другие…
Стоявшие вокруг засмеялись: острота дошла до них. Из Зоологического сада они поехали в отель, куда молодой человек завез Отто Мюллера, взяв с него слово, что он, отдохнув до вечера, будет у него в гостях, а рано утром его на самолете доставят туда, где изволит работать советником-специалистом его шеф господин фон Шренке со своим помощником. Это на другом конце страны, но перелет займет всего несколько часов. Приятного отдыха!
Отто разделся, включил электрический охладитель и заснул сном много поработавшего человека. Проснулся он, когда уже на улице зажглись огни, принял душ и начал переодеваться к вечеру, чтобы быть во всем европейцем, даже в этой беспорядочно удивительной стране, где слишком жарко, слишком много разных богов и где мужчины носят юбки. Но вспомнив, что в Шотландии у горцев тоже приняты короткие юбки и даже их волынки напоминают музыку, слышанную утром на аэродроме, он пришел в хорошее настроение и начал насвистывать что-то из последнего дюссельдорфского ревю. Тут пришел утренний знакомец, и они отправились к нему домой, на другой конец города.
В гостях у молодого человека сидели, кроме Отто Мюллера, еще двое: похожий скорей на грека, чем на баварца, ученый-этнограф, изучавший неизвестную Отто народность — племя нагов, обитавшее в долине реки Чиндвин и в индийском Ассаме, и пышная блондинка Клара, дочь заезжего немецкого пастора-миссионера, изучавшая бирманскую музыку и бирманский язык. Все собравшиеся сидели на террасе и пили виски с содовой водой, как это принято в тропических краях, — от виски не потеют; пили чешское пиво, ели рис с какими-то едкими, огненными приправами, с соусом, который представлял хозяин как соус первого сорта, его подают даже в дни приемов в правительственном дворце. Назывался этот соус так сложно, что все старались его выговорить правильно, и только Клара произнесла его, как настоящая женщина Рангуна: таджантхамин.
Отто спрашивали о делах дома — в Западной Германии, о том, что он будет делать в Бирме, как ему понравился Рангун. Он отвечал с обстоятельностью на все вопросы, только на вопрос, как ему понравился Рангун, сказал:
— Мне кажется, что я спал в слишком жарко натопленной комнате и мне приснился сон, в котором двоились боги и люди.
Клара засмеялась, и ее крупное, белое, незагоревшее лицо сразу ожило.
— Здесь Азия, — сказала она, — тут не сразу поймешь, что к чему. Особенно сейчас…
— Здесь снова нужен европеец, — сказал Отто с такой же железной интонацией, с какой дядя, старый специалист по пустыне, говорил об Африке.
И он начал развивать ту теорию, которую так настойчиво и непогрешимо развивал в долгие зимние вечера старый отставной генерал инженерной службы специального африканского корпуса — господин Ганс фон Дитрих. Тогда дома он говорил вещи, о которых Отто не имел понятия. Теперь ему захотелось просветить своих соотечественников на чужбине. Когда он кончил, Клара, играя ножом для фруктов, спросила самым невинным тоном:
— Сколько вам было лет в 1945 году?
— В 1945 году мне исполнилось четырнадцать лет, сейчас мне двадцать четыре, — ответил он и, помолчав, добавил: — Меня выкопали вместе с тетей из-под развалин дома, где мы были в убежище. Нас раскапывали шесть часов. И я могу сказать, что я принимал участие в войне… К нам пришли американцы раньше, чем все было кончено с Берлином. «Надо все начинать сначала», — сказал дядя. По-моему, он прав. Надо все начинать сначала…
Ученый-этнограф кашлянул, как бы прося разрешения сказать свое слово:
— Простите меня, я исследователь диких племен, где все и сегодня примитивно. Когда наги чувствуют, что духи, которым они поклоняются, жаждут приношений, а они любят черепа, человеческие черепа, то наги отправляются за черепами к соседям. Это логично, кто же будет жертвовать собственным черепом? Эти добытые хитростью, с боем черепа протыкаются стрелами и украшают священные деревья, куда слетаются умиротворенные духи. Конечно, надо идти на жертвы, когда этого требуют высшие силы, идти не за собственный счет… Вы меня понимаете?
— Вполне…
— Я вот только не очень доволен высшими силами… — сказал ученый, — высшие силы у нагов есть сосредоточение всего темного, что живет в их сознании с древних времен. Правда, высшие силы, двигающие сейчас европейским сознанием, скорее близки к силам хаоса, чем к светлой вере эллинов. Вам не кажется, что мы взываем к слишком древним и слишком примитивно диким духам, перед которыми битва в Тевтобургском лесу уже кажется светлым явлением, чем-то вроде защиты культуры…
Молодой человек из представительства был бы плохим хозяином, если бы позволил разгореться спору, поэтому перевел разговор на другие, более безопасные предметы. Он обратился к Отто Мюллеру:
— Наш дорогой друг ученый вернулся из глубины лесов, из самых глухих мест Бирмы. Но не надо ходить так далеко. Вот фрейлен Клара знает, что случилось здесь под Рангуном с одним всем нам известным английским полковником. Он собрался на серьезную охоту в джунгли, взял машину, нагрузил ее необходимым продовольствием, оружием для охоты на фазанов, голубей и на другую, более крупную дичь, взял запас пива и отправился в леса. Но почти у самого города его перехватили «лесные братья» — есть такие в этих краях! — и украли английского полковника. Они хотели, чтобы он заплатил им 100 000 джа. Он предложил им доставить его домой в Рангун, обещая за это дать им 50 рупий. Они рассердились, увели его в дебри джунглей и стали там его держать.
— Позвольте, — сказал Отто, — надо было послать экспедицию и перестрелять этих каналий…
— Времена, когда по такому случаю посылали английские власти экспедиции, прошли. И самих англичан здесь нет в качестве распорядителей… Местные англичане запросили Лондон. Из Лондона ответили, что за этого полковника не дадут ни одного пенса, так как, пояснили из Лондона, если мы заплатим такую сумму за полковника, вас всех начнут красть непрерывно. Это будет новый вид торговли, черт возьми. И довольно выгодный для «лесных братьев». Прошло время! Тогда англичане начали устраивать сбор среди европейцев на выкуп страдальца-полковника, пленника джунглей. Как будто собрали около 25 000 рупий. Ядовитые языки говорили, якобы эти деньги казенные; только, чтобы не уронить престиж, их выдали за собранные на месте. Полковник надоел лесным братьям, и они его отпустили за эту сумму. Он рассказывал, что они очень ухаживали за ним, им было невыгодно, чтобы он умер в их лагере, тогда бы они ничего не получили за него. Они его поили его же собственным пивом и кормили его же консервами, выдавая их ему так, что он был вечно полуголодным.
Когда мы сегодня с вами завтракали в Странд-отеле, он там пил виски… Он охотно рассказывает свои приключения в джунглях…
Так они сидели и, перескакивая с предмета на предмет, говорили о судьбе европейцев в Азии, о новых перспективах для экономического проникновения, о росте национального самосознания у азиатов. Ученый рассказывал о быте нагов, об их гостеприимстве, о странности их обычаев: если в деревне начинается праздник, специальная застава преграждает вход и выход из деревни, на все время праздника не войти, не выйти. Клара исполнила две бирманские песенки, прямо так, без аккомпанемента — одну грустную, другую веселую.
Потом все пили снова виски и пиво и вдруг почувствовали, что уже поздно, что Отто надо пораньше вставать, его ждет путь в горы, в джунгли. Ученый спросил его, прививал ли он себе что-нибудь против малярии и оспы. Отто сказал, что он привил даже тиф и еще какую-то особую тропическую лихорадку и готов продолжать путь.
Когда они прощались, ученый сказал, что единственное, в чем он согласен с высказанным сегодня Отто, это с тем положением, что исчез страх перед белым человеком в Азии. И боюсь, что этот страх возродить больше невозможно никакими новыми мерами, молодой человек. Приглядитесь хорошенько! Желаю вам всего доброго в вашей работе!
В эту ночь Отто ничего не снилось. Он падал без конца на дно какой-то мягкой пропасти и стукался о невидимые стены, пока не погрузился в полное оцепенение сна.
Самолет был маленький и всем своим видом говорил, что он много пережил на своем веку, но никогда не сдавался и готов еще поспорить с трудностями и лететь, пока хватит сил. Казалось даже, что эта бравая наружность маленького кораблика похожа на лицо искателя приключений, изборожденное шрамами. Отто даже усмехнулся, увидев странное сооружение, и тут же придумал, как он будет рассказывать дома об этом полете и, описывая пассажиров, обязательно скажет, что они садились, не обращая внимания на дырки и трещины в фюзеляже, сквозь которые просвечивало небо, но чтобы заткнуть самую большую дыру в хвосте, посадили толстого в оранжевой хламиде монаха, так как из дыры нестерпимо дуло.
После перелета земля с ее пронизывающим, до костей жаром показалась такой знакомой, точно Отто уже давно видел эти равнины, окруженные холмами сожженной бурой зелени, деревни, где женщины в одеждах поливали друг друга водой тут же на улице и шли дальше по своим делам.
Старенький, подпрыгивающий на бугристой дороге джип уносил его через настоящие джунгли куда-то в сторону от этой равнины, и с каждым поворотом дороги зеленое море все гуще смыкало свои волны вокруг маленькой машины, в которой были только шофер, Отто Мюллер и небольшого роста, похожий на кузнечика, стройный, спокойный бирманец, инженер, увозивший Отто к его шефам в неизведанную даль. У Тин-бо, несмотря на свою худобу, казалось, состоит из железных мускулов, тонких, но гибких. Он выпрыгивал из джипа, как акробат, соскакивавший с проволоки, легко и привычно. Его лицо было хорошего шафранного цвета. Оно походило на лицо взрослого ребенка. Оно могло от улыбки становиться чрезвычайно добрым и вдруг делаться непроницаемым. В такие минуты он как будто погружался в далекие мысли и окружающее переставало существовать для него.
Отто Мюллер ехал в джипе, сохраняя предельное, невозмутимое германское самодовольство. Он хорошо себя чувствовал в этой тропической обстановке, где его положение привилегированного специалиста, которого уважают и окружают вниманием, которым дорожат, давало ему уверенность в своем бесспорном преобладании над этими маленькими, быстрыми в движениях людьми, одетыми в белые рубашки и пестрые лопджии — полосы материи, охватывающие, как юбки, их бедра.
Правда, его сосед У Тин-бо был в легком сером костюме, но и у него, как у любого бирманца, были надеты сандалии на босу ногу, зато голову украшала темно-коричневого фетра шляпа с широкими полями.
Глядя по сторонам и встречая только зелень, которая вырастала над джипом, как стена, ветви ее тыкались в бока джипа, нависали над головой, Отто невольно ощущал себя конкистадором, вступающим в свои владения.
Когда они совсем уже въехали в эту непролазную гущу леса, а дорога все продолжала петлять и лезть то по холму, то сбегать в мягкие котловины и было ощущение, что они так будут ехать день за днем, У Тин-бо заговорил:
— Вы видите, какое у нас лесное богатство. У нас есть не только лес! Есть в нашей стране и нефть, и олово, и вольфрам, и железо, и медь, и цинк, и драгоценные камни всех сортов…
— Мы поможем вам, — снисходительно сказал Отто, — мы придем вам на помощь. Вот только жара… Скажите, у меня будет человек, который будет носить зонтик за мной?..
— Будет, — сказал пристально посмотревший на него инженер.
— А будет у меня человек, который будет носить за мной складной стул и необходимые приборы? — снова спросил Отто.
— Будет, — сказал бирманец, смотря на Отто так, точно он сомневается, того ли специалиста везет в горы.
Но Отто посмотрел прозрачными глазами, ничего не выражающими, кроме бесконечной надменности:
— Вы хотите создать у себя в стране новое хозяйство, основанное на достижениях передовой европейской культуры и техники?
— Да, — ответил У Тин-бо, и его детски открытое лицо стало сосредоточенным, а его глаза приняли холодное выражение, точно он хочет сказать что-то злое, но он слушал дальше молча.
Отто продолжал:
— Без нас вам ничего не удастся сделать, чтобы Бирма расцвела. Но вы хорошо поступили, что пригласили специалистов, не политиков, а специалистов, потому что ни от каких речей не прибавится выработка железа и добыча цветных металлов. Лучше германских специалистов сейчас нет никого. Вы где учились?
— Я учился в Рангунском университете. У меня не было денег ехать в Европу… Я добился знаний большим трудом.
— Хорошо, — сказал Отто, чувствуя, что этот маленький человек с упрямыми глазами как бы признает над собой его германское непоколебимое превосходство. — У вас очень хорошие леса…
Бирманец ничего не ответил. Они ехали настоящими джунглями. Вокруг не было ни людей, ни деревушек. Никакая крыша даже охотничьего или дорожного домика не нарушала беснующееся море зеленых красок. Никакой художник не мог бы найти столько оттенков зеленого, сколько здесь щедрая кисть природы представляла изумленному глазу.
С трудом следя за этой бесконечной сменой деревьев, кустов, лиан, цветов, Отто должен был сознаться, что почти все ему незнакомо. Редко-редко он, казалось, ловил глазом знакомое дерево или куст, похожие на далекого европейского собрата, и снова летели зеленые видения, а джип все бежал, натужась и поскрипывая, сквозь это изумрудное чудо.
Он посмотрел на примолкшего бирманца и, не сдерживая полноты чувств, которые требовали, чтобы кто-то разделил их, сказал:
— Возьмите эти джунгли! Это дикие, мрачные, недоступные дебри! Я знаю, туземцы боятся джунглей. Туземцы боятся их потому, что они невежественны, они населяют их духами, нечистой силой, привидениями, они боятся их потому, что они не могут бороться с дикими зверями, европеец же входит в них и делает в них все, что хочет. Он покорил все джунгли, и эти джунгли мы усмирим быстро. Конечно, без нас вы ничего не сделаете. Мы — специалисты — подчиним эту дикую силу на пользу вашей стране…
Бирманец чуть наклонился к шоферу и сказал на своем языке. Отто не мог понять сказанного.
— У пятого поворота останови машину. Скажи, что не в порядке мотор. Остановка на полчаса. Так нужно…
Шофер не выразил никакого удивления. Он только переспросил для точности:
— У пятого?
— Да!
У Тин-бо сказал Отто:
— Эти шоферы ездят здесь с поразительно-небрежной скоростью. Он совсем не следит за дорогой. В джунглях даже днем случаются неприятности и с людьми и с машинами…
— Да, я слышал, у вас гражданская война, — ответил Отто, — но ведь нас, иностранных специалистов, это не касается. Мы нейтральны…
У Тин-бо заметил, что дорога в этих местах совершенно безопасна и что он подразумевал совсем другое. Мало ли что может случиться с мотором, и потом сиди и жди часами среди девственного леса, обитатели которого иногда излишне воинственны…
Машина продолжала мчаться так быстро, что, казалось, зеленый навес превратился в какой-то подводный коридор, точно машина неслась по дну зеленой реки.
Вдруг машина сделала какой-то странный скачок, в моторе застучало, и джип остановился. Шофер с застывшим лицом пробормотал несколько слов и выскочил из машины.
У Тин-бо покачал неодобрительно головой, вылез вслед за ним. Шофер поднял крышку капота. Потом инженер сказал озабоченно Отто Мюллеру:
— Нам придется немного погулять. В моторе какие-то неполадки. Я как будто предчувствовал, что с машиной что-нибудь случится. Ну, а пока он копается, мы разомнем ноги. Прошу вас…
Он хотел помочь Отто вылезть, но тот выпрыгнул сам, слегка отстранив эту маленькую коричневую руку, упругую, как пружина. Отто понимал кое-что в машинах, но сейчас при этой, вероятно, небольшой аварии ему, европейцу, лезть в присутствии двух азиатов в мотор и копаться там, как простому слесарю, технику, было просто невозможно.
Поэтому он прошел вслед за бирманцем несколько шагов и остановился, чтобы оглядеться. Место, на котором с машиной случилось происшествие, было необыкновенным. Сбоку виднелось подобие поляны, заросшей так густо неизвестными ему травяными высокими растениями, что пробраться через них в самую чащу не представлялось никакой возможности. Но пройдя несколько шагов и миновав эту удивительную поляну, бирманец и Отто увидели что-то вроде тропы. Как будто здесь непролазная чаща раздвинулась, и в эту узкую щель можно было углубиться в джунгли.
— Это тропинка, — сказал У Тин-бо, — пройдемте немного по ней.
Отказываться не было причины. И Отто вступил вслед за бирманцем в глубину темно-зеленой чащи. Тропинка была самого дикого вида. Она обходила высокие, как стенки, подпорки, поддерживающие могучие деревья, уносившие свои кроны на такую высоту, что разглядеть что-либо там, где все перепуталось ветвями, где все оттенки листьев слились в один шатер, было невозможно. С боков этой узкой тропинки стояли стены, образованные так перепутавшимися кустами и лианами, что сойти с тропы было нельзя никак. Кроме того, под ногами просто клубились какие-то завязанные узлами ветви с длинными шипами, и эти же лианы всползали на деревья, обвивали их и уходили вверх в густой сумрак, который стоял там, как под сводами древнего собора.
Отто медленно, пораженный величием окружающего леса, шел за бирманцем, молча посматривая по сторонам. Бирманец остановился.
Несколько минут они, не говоря ни слова, всматривались в это первозданное зеленое царство. Отто старался понять, что за порядок господствует в этой чаще. Порядка, какой он привык видеть в лесах на родине, здесь не было. Это было буйство неслыханного, ничем не сдерживаемого творчества зеленых сил леса. Тут было все: гиганты, которые создали себе отвесные, скользкие, в рост человека доски-подпорки, чтобы стоять с могучей прямизной, гнать к солнцу ствол исполинской толщины; деревья поменьше, которые боролись с увившими их лианами; лианы не имели конца, они свисали длинными гирляндами, путаясь с воздушными корнями, штурмуя высочайшие ветви и стелясь по земле; не было самого маленького места, где бы не было бамбука, кустарника, мелкого папоротника, лишаев и мхов. Все, что могло жить и приспособляться к жизни великого леса, все путалось в этом хаосе ветвей, лиан, упавших и сгнивших деревьев, все громоздилось так богато, так ошеломляюще, и только приглядевшись к зеленым навесам, падавшим с высоты на кусты, глаз мог обнаружить, что это папоротники, смешавшись с моховым ковром, одевают колючие кусты, прорезающие падающие завесы острием своих шипов. И повсюду были разбросаны яркие цветы, распространявшие сотни запахов, от самых удушливых до тончайших ароматов.
— Много ли известно вам растений здесь? — спросил У Тин-бо, указывая на эту роскошь первобытного мира.
— Я вижу орхидеи, но они здесь больше, чем на моей родине… — сказал Отто, не могший скрыть некоторого волнения. — Но вот эти деревья мне не знакомы…
— То, которое видите впереди, такое с гладким стволом — это наше дерево, его зовут ньинкадо, а за ним исполинское, очень многоветвистое, могучее — это царь наших лесов пьинмо… Посмотрите, сколько здесь папоротников и орхидей, но они не растут на земле. Они подымаются, как на руках, во все этажи леса, забираются по стволам и сучьям. Им не надо почвы… Посмотрите!..
В воздухе было душно и влажно, точно весь этот сумрак был пронизан вредными, тяжелыми испарениями. На мгновение Отто почувствовал головокружение, чаща чуть сместилась перед ним, он закрыл глаза и когда открыл их, холодная струйка пробежала у него по спине. Ему показалось, что бирманец исчез, и он остался один на один с этой свирепой, жуткой, зеленой чащей. Да и в самом деле, Отто стоял один на непонятной тропе. Неужели он сошел с нее? Все вокруг как было, и все-таки не так. Казалось, все эти моховые и папоротниковые завесы опустились и закрыли ему выход. Отто стало жутко, он поймал себя на странном ощущении. Ему казалось, что сквозь эти струящиеся, нависшие над головой, ползающие по земле ветви, кусты, сквозь пестрые, ядовито-зеленые листья на него и сверху и с боков смотрят глаза, много разных глаз, и цвет этих глаз меняется, точно кто-то освещает их электрическим фонариком.
Он сдержал невольный крик, когда зашевелилась большая ветвь, усыпанная ярко-красными цветами, — зверь! Черт возьми, до чего все глупо. Ветвь с сухим шелестом обломилась. Из-за нее вышел У Тин-бо. Он был вежлив, и в его глазах светилось детское любопытство, и опять его лицо было лицом большого ребенка, которому нравится игра.
— Эта тропа ведет куда-нибудь? — сказал Отто, стараясь сохранить равновесие духа.
— Может быть, в какую-нибудь лесную деревушку. Но ее прорубили недавно. Если по ней не ходить несколько времени, она исчезнет бесследно. Лес работает днем и ночью. Его работники никогда не отдыхают, — добавил он с легкой иронией.
— А в этом лесу есть дикие звери?
— Сколько угодно… Я думаю, нам пора вернуться, посмотреть, как дела у нашего шофера.
— Зеленая тьма, — он показал в чащу, где действительно все сливалось в одну непроницаемую темно-зеленую пелену.
— Зеленая тьма, — повторил Отто: — это очень точно. Вы определили правильно…
— Это не мои слова, — сказал У Тин-бо, и они быстро зашагали к дороге. Шофер еще возился. Вокруг него на тряпках были разложены разные инструменты, и он, полуголый, гнул какую-то проволоку, обрывая ее клещами. Он крикнул что-то У Тин-бо. Бирманец ответил ему и обратился к Отто, который только сейчас почувствовал, что он весь мокрый то ли от сырости леса, то ли от того набежавшего приступа слабости, который он только что испытал в чаще…
— Шофер просит немного подождать… Мы можем сесть на этот камень! Зеленая тьма, — повторил бирманец задумчиво. — Это сказал один молодой человек, историю которого я могу вам коротко рассказать, пока шофер возится с машиной…
— Пожалуйста, — сказал Отто, вытирая большим белым платком затылок и шею, покрытые липким потом.
— Молодой человек был англичанином и жил в Сингапуре. Он жил, как все белые, служил на хорошей службе, играл в теннис, флиртовал с девушками, ездил на охоту, жил в хорошем доме, где работали фены, слуги были исполнительны и дорожили вниманием хозяина. Он не успел обзавестись семьей. Хотел сначала кое-что скопить. Он жил в идиллическом мире белого человека и был абсолютно уверен, что нет такой силы на свете, которая может помешать его спокойному, раз установленному образу жизни. Небо, земля и море принадлежали британскому империализму, и никто не смел посягнуть на это великое могущество.
Поэтому, когда настали события, молодой человек сначала не мог представить себе, что это не сон. Но когда пал Гонконг, японские генералы одним ударом захватили Индокитай, а молодой англичанин все еще верил в силу белого человека. Японцы пустили ко дну английский флот, уничтожили авиацию и угрожали Сингапуру, то есть всему благополучию молодого человека. Но он верил теперь в силу фортов непобедимого Сингапура, которой строили годами и убили на это миллионы фунтов.
Японская армия не приближалась к Сингапуру. «Они не посмеют, — говорил себе и друзьям молодой человек. — Видите, их солдат перед Сингапуром нет?» Бедный молодой человек! Если бы он в те дни отправился на охоту в джунгли и встретил бы группы скромных людей, пробиравшихся по тропинкам среди бамбука, он сказал бы, что это крестьяне, или охотники, или носильщики, так как в то время армия нуждалась в носильщиках. Он жестоко ошибался, этот молодой человек. Это и была японская армия, которая отказалась от старых способов ведения войны.
Армия проникла в джунгли, оставив всю обычную форму, она шла в трусах и без единого автомобиля. Англичане ждали появления длинных автоколонн, а в джунглях пробирались по колени в воде по невидимым тропинкам бойцы, которые несли на себе патроны, легкое оружие и питались тем, что пошлют джунгли. У них были таблетки, которые они кидали в стакан болотной воды, и эту воду можно было пить, потому что таблетки убивали всех микробов. Солдаты несли неприкосновенный запас: рис и консервированные овощи. Эту пищу не стал бы есть ни один английский солдат. Перед ними шли разведчики и люди, которые ненавидели англичан. Они провели японцев к самому Сингапуру. Молодой человек, которому казалось, что он видит неприятный сон, понял, что сон перерос в кошмар, так как японцы в самое короткое время разгромили все английские силы и вошли с распущенными знаменами в Сингапур, сначала отрезав крепость и город от источников пресной воды. Английский гарнизон капитулировал, и молодой человек проснулся от кошмара в самой страшной действительности.
Японские империалисты были люди непомерной злобы и хитрости. Им не нужны десятки тысяч пленных белых — англичан. Но надо вам представить себе, сколько сотен лет белые угнетали жителей Азии; вы меня слушаете, вам интересно?..
— Мне очень интересно, — отвечал Отто, хотя ему вовсе не нравилась эта история, но ему хотелось дослушать, куда ведет ее этот тихий маленький желтый человек.
— Японцы хотели унизить белых перед лицом угнетенных ими народов, истребить их мучительной, медленной, специально придуманной смертью. Они послали этих людей строить через джунгли стратегическую дорогу. Войти в это царство зеленого мрака не так просто, а выйти из него целым — счастье одиночек. В зеленую тьму вошел и тот молодой человек, который жил обыкновенной беспечной жизнью белого господина, которому каждое утро приносили в кровать завтрак, каждую ночь стелили постель и исполняли его любой каприз. И вот эта армии пленников-строителей, сопровождаемая конвоем, вошла в океан джунглей. Вы их сегодня видели, эти дебри, вы даже сделали несколько шагов по этой тропе. Джунгли приняли вызов этих несчастных. И началось нечто, о чем никто из этих людей не мог даже думать и воображать.
Они жили в джунглях, они работали с утра до вечера, они прорубали эту дорогу, и они устилали ее своими трупами. Они умирали каждый день. Им казалось, что они при жизни попали на тот свет, в ад, где все пытки не имеют конца. Сколько их просыпалось с черным языком и блестящими серебристыми глазами, в сильном ознобе, с болью во всем теле, точно его разрывали на куски! Это была лихорадка джунглей, косившая англичан, как будто выкашивала просто поляну за поляной, она сменялась желтой лихорадкой, которая сводила людей с ума. Бесчисленные клещи, вонзавшиеся в тело, в жалких шалашах разносили клещевую болезнь, приносившую расстройство памяти и буйное помешательство. Японцы просто пристреливали таких больных или отравляли их.
Джунгли переходили в наступление. Тигры похищали людей, зашедших в сторону от дороги, леопарды ходили по лагерю ночью, загрызая спящих на месте или утаскивая их в сумятице и панике, вызванной их нападением, мошкара джунглей разъедала исхудалые, покрытые потом тела, представлявшие сплошную рану, никогда не заживавшую. Большие комары кусали со злостью рассвирепевших собак. С деревьев сыпались пиявки, которые присасывались к спине, к ногам, к рукам — всюду, и их нельзя было оторвать от человека, ими кишела высокая трава, и все ноги работающих были в кровавых ранах от непрерывных нападений этих бесчисленных врагов. Муравьи, страшные муравьи джунглей, проникали всюду, пожирали съестные припасы и так кололи, точно в тело вонзались куски раскаленной проволоки. Клещей нельзя было просто извлечь из тела, они сосали кровь, как настоящие вампиры.
Потревоженные тысячи змей бросались в ярости на работающих, и бывало, что весь лагерь, не выдержав всех ужасов джунглей, съедаемый ими, в крови и в рубище, оставляя мертвых в коричневой жиже болот, устремлялся в паническое бегство. И даже безжалостная стрельба стражей по людям не останавливала бегства.
И сами охранники приходили в ярость и исступление. Тогда власти отзывали на время работающих и на джунгли посылались самолеты. На бреющем полете с самолетов сбрасывались бомбы, которые рвали, крошили на куски джунгли, валили вековые деревья, убивали диких зверей, распугивали их, потом с самолетов спускали бомбы с ядовитыми газами, чтобы заставить зверей и гадов бежать из своих убежищ. И снова люди шли в джунгли, и все начиналось сначала.
Потоки дождей валили с ног ослабевших, голодных, обезумевших от этого непрерывного ада людей. Японцы смотрели на них со злорадством. Вы долго были господами цветных, и вы смотрели, как они работают для вас, теперь сами испытайте на себе всю прелесть империалистического рабства.
— Вы слушаете меня, интересно?..
— Интересно, — сказал мрачно Отто, — чем же это кончилось?
— Несколько раз отступали из джунглей, отступали перед зверями и змеями, отступали, встретив такие топи, перед которыми бессильны все лихорадки и мучения, и снова принимались бомбить и отравлять газами чащу, и снова мертвые ложились вокруг, и их даже не успевали хоронить. Их бросали по ночам подальше в чащу, гиены и шакалы кончали с ними к утру.
Теперь вы представляете себе, что испытывал молодой человек из Сингапура, стоя с лопатой в руках по колени в грязи джунглей, осыпанный пиявками, слышащий рев леопарда ночью рядом со своим шалашом, вытаскивающий из-под мышек клещей, сражающийся с гадами, со всех сторон угрожавшими ему, под окриком японского унтера, который считал себя по меньшей мере раджой в сравнении с этим белым, потерявшим человеческий облик.
Но и молодой человек, вспоминавший теперь прошлое, как видение другого мира, конечно, не раскаивался во всех грехах империализма, в которых был повинен и он, ведя жизнь господина, когда каждое его повеление было законом, и если у него еще были какие-то душевные силы, то эти силы спасали его не раз в трагические минуты полного распада сознания и усталости, которой нет имени.
Но когда маленький, с глазками сумасшедшей болотной крысы японский тюремщик ударил его бамбуковой палкой и раз и два, он больше не видел ничего, кроме этого перекошенного лица из старой желтой кожи, оскаленного рта и пены на губах. Он вырвал у него палку, одним ударом свалил палача в грязь и заставил его хлебнуть грязной жижи, а потом громадными прыжками, как прыгают в пропасть, прыгнул в джунгли — и гром выстрелов прозвучал ему вслед, как голос из далекого мира, с которым у него нет больше ничего общего. Точно он умер и тело само по себе еще по инерции продолжает двигаться, а дух уже свободно парит в вершинах этих лесных великанов, до которых не достанешь глазом.
Что он пережил, бродя в джунглях, передать трудно. Когда он вышел на нас, он не был похож на того молодого человека, с которого начался мой рассказ…
— А что вы делали в джунглях? — спросил Отто, кусая губы и чувствуя, что он попал в трудное положение. Точно слушал рассказ о вещах, которые дома практиковались в так называемых лагерях смерти.
— Мы были партизанами, которые встали против угнетателей бирманского народа, мстили за его мучения и как могли уничтожали японских палачей. Мы долго не могли привести в себя этого молодого человека. Его отвели на нашу лесную базу, где он с трудом пришел в себя, его долго лечили. Когда он отдышался, то рассказал, что с ним произошло. Партизаны знали об этой дороге. Многих угнетателей уложили наши пули в джунглях. Мы были хозяевами этих дебрей, и даже отпетые головорезы из врагов боялись встречаться с нами.
— А англичанин? Что случилось с ним дальше?
— Он уже не мог вернуться к нормальной жизни, так как был уже не в себе. Он много рассказывал о прошлом. Но — продолжалась борьба. Война шла всюду, и в джунглях тоже. Мы знали, что от пленных, строивших дорогу, мало уцелело. Англичанин с каждым днем становился все слабее. Наконец джунгли добили его. Он умер, и мы его похоронили в сухом, хорошем месте…
— Как его звали?
— Он не назвал своего имени. Он только сказал умирая, когда я спросил его, кого известить о его смерти, он сказал и сказал серьезно: «Все человечество!» Я подумал, что он бредит, но он снова приподнялся и, сжав мою руку, добавил, как в лихорадке: «Напишите на могиле: здесь лежит неизвестный англичанин, который хочет, чтобы история его жизни была широко известна всем людям на земле…» Вот почему я познакомил вас с нею, раз судьба свела нас в сердце джунглей, у пятого поворота этой дороги… Он ушел в зеленую тьму, так он называл джунгли…
— Зеленая тьма, — повторил не без вздоха Отто… — Да, это так. Печальная история для белого человека…
— Я думаю, что она была бы печальна и тогда, когда в ней участвовали бы люди желтой или какой-нибудь другой кожи, — сказал У Тин-бо.
Отто не успел ему ответить. Шофер издали знаками показывал, что можно садиться. И когда они сели, бирманец не продолжал разговора. Он только посмотрел на часы и сказал, что они приедут прямо к обеду.
Машина снова помчалась через джунгли. Махали и махали со всех сторон зеленые ветви, точно провожали едущих, и совсем другими глазами смотрел теперь Отто Мюллер в то светлевшую, то почти нелепо-черную лесную тьму, проносившуюся мимо него. Так они ехали долго, день начал потухать, когда резким поворотом машина вырвалась на холмы. За ними вставали серые с зеленым горы, а внизу в листве замелькали серебристые и красные крыши небольших домов.
— Я сойду в самом городке, вас шофер довезет до дома, где вас ждут, потом попозже я зайду к вам, когда вы пообедаете и отдохнете с дороги. О делах мы поговорим завтра…
И машина проехала через маленькое местечко, которое как бы спряталось в гуще большого букета, так много вокруг было цветущих белыми и лиловато-желтыми цветами деревьев.
Отто Мюллер вымылся, побрился, переоделся в чистый, просторный колониальный костюм, сверкающий белизной накрахмаленной рубашки, с бледным галстуком и манжетами, в которых светились голубые узоры запонок. Он сидел за обеденным столом, таким же чинным и знакомым, как будто никуда не уезжал из Дюссельдорфа и не было этого длинного, чрезмерно пестрого пути через моря и страны.
И по бокам его сидели два важных господина, вполне пожилых и порядочных, со свежевыбритыми щеками, тоже в накрахмаленных рубашках, легко касались различных блюд вилками различной величины, как полагалось по этикету среднеевропейского стола. Он слушал их, и в его глазах светилась и преданность этим старым немецким характерам, и гордость, что он вызван ими в такую далекую страну и они будут советоваться с ним, как со специалистом, и он будет жить размеренной, насыщенной всеми благами и радостями жизнью, как… как молодой человек из Сингапура, подсказал кто-то из глубины памяти.
Чепуха! Этот лукавый спутник-инженер выдумал эту историю, чтобы напугать его, Отто Мюллера, человека из военной семьи, дядя которого был известен лично самому Роммелю, полководцу, уважаемому даже врагами.
Обед был сервирован на террасе небольшого дома, где жили специалисты, теперь здесь будет жить и Отто. Дом стоял на высоких столбах. Из сада на террасу вела лестница, похожая на трап, по такому трапу подымаются на палубу какого-нибудь речного парохода. Почтенные хозяева уже объяснили Отто, что так здесь строят дома во избежание сырости, наводнений и от нашествия разных гадов, которых тут довольно много и от них стоит принимать меры предосторожности. На столе горели свечи, не потому что в доме не было электричества, но старики потребовали уюта. Действительно, желто-розовое пламя, вокруг которого кружились дымными стайками прозрачные разноцветные мошки, напоминало какие-то идиллические времена, какие-то воспоминания роились в теплом воздухе, и запивая вкусным французским коньяком душистые яства, приготовленные местным поваром с поправкой на европейский вкус, то есть с известным послаблением по части перца и дурманящих и обжигающих горло соусов, можно было предаться беседе, забыв о далеком северном городе, где сейчас мартовская слякоть и холодный ветер несет колючую труху в красные лица озабоченных пешеходов.
Уже за первым были обсуждены все вопросы, связанные с приездом Отто, переданы приветы от дяди своим друзьям в тропических краях, рассказаны последние западногерманские анекдоты и новости политической жизни. Сообщены сведения о знакомых, упомянуто про письма, которые он привез. Отвечено на вопросы, как он летел и что с ним было в дороге. Старики — умницы, они все понимают, недаром старые вояки! Правда, Отто не помнит их в военном, но дядя показывал их портреты, где они были в полной боевой амуниции. Да, жаль, что ему было только четырнадцать лет тогда, когда война кончилась так внезапно… Да, а собственно, как она могла не кончиться? Русские взяли Берлин, союзники вошли в его родной город — Дюссельдорф. Дальше нечего было делать… Какие безвыходные времена, как им было с дядей худо!
А вот опять все как будто ничего. И дядя на пенсии, и он на настоящем пути. Молодой человек из… нет уж, не из Сингапура, из Дюссельдорфа, да дорогой У Тин-бо, и никакие джунгли ему не страшны!
Обед продолжался в том молчании или в тех разговорах, что ведут взрослые, а детям полагается слушать и молчать. Немного лишнего пьют эти два старичка, но ведь они бывшие военные. Воображаю, как они кутили в дни побед. Один, правда, был на русском фронте — ох, там и морозы, где бродят белые медведи! — а зато другой испытал весь жар пустыни в африканском корпусе.
Слуга появлялся как привидение. Бесшумно приносил он тарелки, убирал ненужные вилки и ножи со стола, менял салфетки, наливал ледяную ананасную воду, раскладывал мясо и гарнир, кланялся и бесшумно исчезал, точно уходил в стену.
Отто знал, он не однажды обедал с этими гордыми, немного напыщенными стариками, что они должны закончить стол разговором о самых высоких предметах. К сладкому они раскачивались для высказываний такого порядка, что их нельзя было выносить ни в какую аудиторию, кроме домашней.
Старики насытились. От свечей их лица стали теплее, глаза заблестели, сухие губы точно тронули акварельной краской, седые волосы стали казаться более густыми, уши заметно покраснели.
— Я хочу продолжить вчерашний наш разговор, — сказал Хирту Ганс фон Шренке. — Ну почему ты не видишь естественного в смене владельцев этого азиатского наследия? Посмотри в сухие страницы истории, и они тебе ответят самым красноречивым, самым живописным образом. Разве португальцев не сменили голландцы в этих тропических краях, голландцев сменили французы, французов — англичане, а теперь где англичане? Здесь, на Востоке, — мы и американцы? Я знаю, ты скажешь, что надо читать в другом порядке: американцы и мы! Изволь, я отдаю должное твоему педантизму в серьезном вопросе. Но разве не естественно нам, немцам, прийти сюда? Именно не с армией. Сейчас не нужен Роммель, чтобы сидеть нам вот за этим столом. Война перешла в экономические действия. Мы еще будем иметь победу. Азия есть Азия! Мы специалисты. Что эта или другая страна Азии без специалистов? В наших руках их будущее!.. Ты согласен, Отто?..
— Совершенно согласен, только сегодня в дороге я сказал моему спутнику, туземному инженеру, что выше германских специалистов нет никого на свете. Америка держится ими. Это не секрет…
— Вот видишь, молодое поколение того же мнения…
— А если, Ганс, они все же столкнутся? — сказал Генрих Хирт, похожий на редьку своей странно вытянутой головой.
— Кто они? — спросил Шренке, беря зубочистку из маленького граненого стаканчика.
— Советы и США! Мне страшно представить это столкновение, похожее на землетрясение, от которого покачнется мир. Но если оно произойдет, на чьей стороне будет старый воин, неустрашимый Ганс фон Шренке, носитель многих орденов, гроза пустыни?
— Я думаю, что не может быть другого ответа, как тот, что мы — щит Запада и должны нести его снова против сил Востока. В моей юности кайзер Вильгельм нарисовал сам, — он был букет талантов, — картину, изображавшую желтую опасность, опасность с Востока. Там, на горизонте, сидело чудовище вроде Будды и шел вал огня и истребления. А на горе стояли все европейские страны в виде женщин со щитами, как валькирии, и впереди всех Германия, закрывая щитом Европу против новых нашествий. Так должно повториться! Посмотри, сегодня в Европе нет ни одной армии, которая имела бы свойства и силу германской. Бундесвер — единственная защита всех европейских стран, единственная! Все в страхе, все боятся — одни мы сидим в седле!..
Он засмеялся, потому что бамбуковое кресло под ним затрещало, когда он приподнялся, чтобы взять зажигалку, лежавшую на отдельной тарелочке.
Шренке отрезал ножичком кончик сигары, сложил ножичек, светлый всплеск зажигалки походил на вспыхнувшего внезапно мотылька, осветив хмурые, собравшиеся вместе седые брови.
— Я тебе скажу фантастическую вещь, и ты не отвергай ее сразу, — Генрих Хирт помолчал, ожидая, когда бесшумный слуга исчезнет, поставив на стол фрукты: — в случае этого катаклизма мы должны идти вместе с Советами…
— Я, по-видимому, стал плохо слышать, — Шренке даже вытянулся в сторону говорившего, — если можешь, повтори что ты сказал…
— Мы должны идти вместе с Советами...
— Почему? — спросил еле слышно, как будто из другой комнаты, Шренке.
— Послушай меня. Ты сам знаешь, что катастрофа, которая разразится, не будет даже походить на Европу сорок пятого года. Все будет серьезнее и масштабнее. Мы знаем новые разрушительные средства. Их силу, их действие. Все материки пострадают серьезно. Я не верю, что человечество исчезнет, или будет обречено на вымирание. Оно не исчезнет. Ведь и в Германии во время тридцатилетней войны и после волки ходили но дорогам, а чума уносила жертвы в городах, откуда бежали жители. Все было! Будет и здесь всякое! Но главное — будут руины и необходимость организовать восстановление. Если победят американцы, в этом мире будут господствовать только они. Они не пустят никакого чужестранца к этому выгодному всемирному предприятию. Тогда только американский инженер, только американский предприниматель. Но если победят Советы, какие понадобятся организаторы для восстановления разрушенного в мире? Кто отказывается и отказывался от германского специалиста? К нам обращались в первые годы Советов коммунисты из России. К нам обращаются сегодня страны Азии и Африки и все, кто хочет организовать у себя свое производство. Кто откажется тогда среди руин и растерянности от наших услуг? И мы выйдем спасти человечество, когда огонек цивилизации будет едва тлеть. Мы раздуем его…
— Но ведь коммунисты не позволят тебе заняться этим восстановлением, как и американцы.
— Нет, — воскликнул Хирт, — ты ошибаешься! Они будут просить нас, а мы, мы охотно придем им на помощь, потому что тогда мы все будем коммунистами…
— Ты бредишь, это пахнет уже юмористическим фантастическим рассказом. Чего ради мы станем коммунистами?..
— Не все ли равно, как мы будем называться, когда мы станем во главе всемирного восстановления человечества. Ты забыл, что наши предки, сражавшиеся с язычниками-римлянами ради своих богов, спокойно стали христианами и ничего не потеряли, только выиграли. Мы — лучшие организаторы, в этом ты прав, но единственный выход в случае катаклизма может быть только таким…
Шренке молча сосал сигару. Окутанный синим дымом, он сидел, напоминая Отто рангунских будд, окутанных синим тяжелым дымом толстых сигар-черутта, которыми дымили в лицо бога прелестные женщины в белых прозрачных кофточках и синих длинных юбках.
И вдруг ему стало не по себе. Наверное, это сказывалась все-таки усталость непрерывного долгого пути. Он поднялся и поклонился, когда замолчали оба старых доморощенных философа.
— Прошу прощения, но я хочу немного заняться своими чемоданами, разобрать вещи… Благодарю вас, я пойду…
— Иди, это правда, мы тут разговорились, а ты с дороги, — сказал, отнимая сигару от мокрых губ, Шренке. Хирт приветственно помахал ему большой жилистой рукой.
Он прошел к себе в комнату, помыл руки, точно хотел смыть странный, непонятный разговор двух отшельников тропического домика, потом долго разбирал вещи, развешивал костюмы, рассортировывал разные мелочи, потом, кончив со всем этим, вышел в сад и обошел дом, чтобы подышать неизвестным ему запахом какого-то сладко, удивительно тонко пахнущего дерева, в ветвях которого блестели большие, широкие, как розы, цветы.
Под деревом стояла скамейка. На ней сидел человек. Подойдя, он не сразу узнал сидевшего. Но когда сидевший поднялся, он увидел, что это У Тин-бо.
— У Тин-бо, вы хотите видеть инженеров? Они сидят на террасе.
— Я пришел сказать, что заседание завтра откладывается на после ленча, так как наши специалисты запаздывают. Самолет сделал вынужденную посадку. Вы знаете, есть старые самолеты. Они уже устали летать, — он улыбнулся, показав острые мелкие зубы.
— Мы тоже могли сесть, потому что и наш самолет имел довольно усталый вид, — сказал Отто, садясь рядом с бирманцем на скамейку. — Я хочу вас спросить вот о чем. Сегодня в джунглях вы мне рассказывали про дорогу, которую японцы строили через джунгли, но вы мне не сказали, была ли дорога построена?
— Была, — ответил У Тин-бо, и теперь у него засветились не только зубы, но и глаза.
— Вот видите, значит, дорога все же была построена!
— Конечно, вы же стояли сегодня на одном из ее участков.
— Я не понимаю вас, — сказал Отто Мюллер, чувствуя, что в этом неожиданном матче он получит какой-то странный нокаут.
— Вы стояли, — сказал тихо и медленно У Тин-бо, — в лесу на тропе, на том самом месте, где проходила дорога…
— Не может быть! — громче, чем хотел, сказал Отто Мюллер. — Что же случилось?
— Японцы вернулись в Японию, уцелевшие англичане — в Англию, джунгли вернулись к себе домой…
— И никакого следа…
— Вы видели! Прошло больше десяти лет! Тропа, которую мы с вами видели, исчезнет через несколько дней…
Что-то задрожало внутри Отто Мюллера. Точно все деревья вокруг вместе с домиком, видневшимся невдалеке, стали уменьшаться до игрушечного размера. Он поборол это темное смущение.
— Скажите еще, — спросил он с внезапной строгостью, точно допрашивал, — этот английский молодой человек из Сингапура сам все рассказал или вы за него все придумали?
— Сам я не прибавил ни одного слова. И слова, что он просил написать на могиле, его…
— Они существуют?
— Да, как и могила! Но она далеко отсюда. Она в джунглях. Почему вам показалось, что я рассказал выдуманную историю?..
— Меня смутили джунгли, должен вам сказать. Я даже могу вам признаться, что там, в лесу, меня охватил на мгновение, правда, только на мгновение, страх, липкий, противный, гнусный страх. Но я его прогнал…
У Тин-бо помолчал. Потом он встал и сказал:
— Прощайте, до завтра! Скажите вашим шефам, что заседание откладывается. Что я скажу вам: вы идете в зеленую тьму! Вы смело шагаете, но вы не знаете нас, как не знаете джунглей. Не надо идти по старым следам. Они часто приводят в никуда. Не повторяйте истории молодого человека из Сингапура, молодой человек из… не все ли равно откуда. Прощайте! Покойной ночи!
И он ушел, растворился в темноте этот маленький, похожий на металлического кузнечика человек с железными нервами, который вверг в смятение Отто Мюллера. Отто пошел к дому. Подходя к лестнице, он услышал голоса наверху. «Господи, старики еще тараторят, как старые бабы», — родилась в нем еретическая, мятежная мысль, но она не могла не родиться. Старики действительно говорили, сидя за столом, попивая виски с содовой и дымя сигарами так, что над террасой плавало лилово-сизое облако, в котором кипела и пропадала разноцветная мошкара, летевшая к зазывающему огню свечей, воткнутых в подсвечники, помнившие времена допотопной Виктории. Когда он подымался по лестнице, его окликнули:
— Это ты, Отто!
Он ответил и прошел в дальний угол террасы, где стояло такое удобное широкое бамбуковое кресло, что он не колеблясь погрузился в него и, что делал страшно редко, только когда на него находило смятение чувств, вынул из кармана трубку, набил ее крепко табаком и начал курить, как курят любители — бестолково, неритмично затягиваясь, покашливая и непрерывно зажигая ее, так как она все время гасла.
До него долетали теперь яснее, чем снизу, голоса двух стариков, лица которых он видел какими-то неестественными, дряблыми, сизыми и шершавыми. Их волосы казались приклеенными. Руки были красные, в синих жилах. Они просто купались в дыму. Голоса их звучали так ясно в спокойном воздухе, точно он сидел с ними за столом.
Теперь говорил Шренке:
— Ты никогда не был в пустыне, Генрих. Ты можешь себе представить черные скалы в белых, как сахар, песках и светло-желтые дали. Солнце не печет, оно бьет человека, как тяжелым, горячим мешком. Я вылез из бронеавтомобиля, чтобы сориентироваться. Зашел за песчаную дюну и осмотрелся. Тель-эль-Мампсра горела. Черный дым стлался по песку. Мне казалось, что временами я вижу даже бледные столбы пламени. Я взглянул в другую сторону. Черной подковой, словно намеченный пунктиром полукруг, шли танки. Это не могли быть наши. «Это англичане!» — закричал я и бросился за дюну; ты можешь представить мое состояние: мой бронеавтомобиль исчез.
Вокруг был раскаленный песок, дым горящей Тель-эль-Мампсры на горизонте и черные машины, которые приближались, как на экране. Только мгновение я стоял, как будто не верил происходящему. Потом я побежал. Никогда в жизни я не бегал по такому глубокому, тяжелому песку. Я падал, и могу тебе сознаться, дорогой, что было искушение кончить все одним выстрелом. Я падал, проваливался по колено и лежал, дыша как рыба, выброшенная на берег, и снова подымался и видел, как неумолимо, как страшно медленно приближаются танки. Я спотыкался, рот мой был полон песчаной пыли, в ушах гудело. Раз даже с тонким свистом над моей головой прошел снаряд, не знаю в кого нацеленный. Я даже не слышал его разрыва, так был возбужден. Сердце прыгало как бешеное. Я упал на песок и лежал. И вдруг услышал рокот мотора. Я бросился на этот рокот. Мне показался знакомым звук. И тут на меня пошел бронетранспортер. Я вынул пистолет, чтобы не сдаваться. В висках стучало. Как я бежал! Из бронетранспортера меня окликнул знакомый голос. Я опустил пистолет. Ко мне спрыгнул его дядя, этого Отто, — мой старый Ганс. Мы обнялись. «Ты герой!» — кричал он мне, показывая на пистолет. Он думал, я иду в атаку на английский бронетранспортер. Я не сказал ему в чем дело и только спросил: «Ты видел, как я бежал?» — «Нет, — сказал он, — тебя скрывала дюна. Ну, давай скорее. Надо отходить на Фука! Если Роммель жив, еще не все погибло». Да, у меня даже бывает род кошмара, когда мне снится, как я бегу, изнемогая, и песок все выше, и я все больше изнемогаю, и просыпаюсь весь в поту…
— Это сердце, это годы, — отвечал Хирт. — Ты хоть убежал, а я нет…
— Да, я знаю, — говорит тихо Шренке.
— Ты бежал в ослепительном свете тропического солнца по раскаленной пустыне, а я… Если бы ты знал, что за тоска зимний военный русский лес, ты бы на всю жизнь перестал смеяться. Белые как смерть сугробы снега, мороз, который убил землю, лес, людей, все живое. Нельзя дохнуть — больно горло, щеки обжигает, как огнем. Не помогают ни шарфы, ни перчатки. И, кроме того, тьма, проклятая тьма! Вьюга метет, ничего но видно в двух шагах. Проваливаешься в какие-то ямы, куда идти — невозможно разглядеть. Разрывы снарядов ослепляют еще больше. Облака снега крутятся вокруг тебя. Я пошел проверять цепь, — русские были уже на этом берегу Невы, и не нашел из своих никого. Лежали двое убитых, и их засыпал снег. Снаряды рвались всюду. Бои шли по дуге, в казалось, что уже никого в живых нет в этом страшном лесу, где елки стояли, как белые медведи, растопырив снежные лапы; я искал своих, нашел унтер-офицера, и он сказал, что наши еще есть вправо, и он повернул туда. Я сказал, что, судя по следам, налево прошел танк, но чей? Если русский, то мы в кольце.
И пошел, проваливаясь в снег.
Мне было так тяжело, что когда увидел дом, жалкий, брошенный дом, я вспомнил, что там должен быть пункт связи. Я распахнул дверь, и меня обдало снегом и снежной пылью. Половину крыши сорвало снарядом. Сугроб с крыши обвалился внутрь. В той половине, где еще сохранилась крыша, стоял стол, на нем был разбитый полевой телефон, оборванный провод и перед столом кожаное кресло. Откуда оно взялось в лесу — не знаю. Я сел в это кресло и закрыл глаза. Когда снова услышал стук двери, и спросил, не подымая головы: «Это ты, Фриц?» Так звали унтера. В ответ я услышал сказанное на плохом немецком языке: «Кто вы?»
Я встал. Передо мной стояли люди в полушубках. Один из них направлял на меня автомат, другой заглядывал в разрушенную часть дома. Но третий, широкоплечий и спокойный, был, по-видимому, командир. Это он повторил свой вопрос: кто вы?
— Командир батальона, — сказал я. Мне ничего больше не оставалось.
Человек в желтом полушубке, у тех были черные, сказал:
— Где же ваш батальон?
— Об этом я хотел бы узнать у вас! — отвечал я. Он засмеялся вдруг совершенно мирно, а я отстегнул и положил на стол свой пистолет. Вот и все… Дальше в плену я долго помнил подробности этой ужасной зимней прогулки в русском мертвом лесу… О, я не хотел бы пережить это еще раз…
Отто слушал нехотя, но слова долетали до его уха и вызывали какую-то тревогу, непонятную ему. Чего старики разоткровенничались? Он услышал голос, похожий на скрип двери. Это говорил Шренке:
— Вы сделали, по-моему, единственную ошибку в вашем затруднительном положении…
— А именно? — спросил глухим голосом Хирт.
— Не к чему было отвечать им и говорить, что они знают, где ваш батальон. Ваш батальон геройски погиб…
— Вы хотите сказать, что я…
— Нет, вы меня не поняли. Вам надо было сказать этим белым или красным медведям: «Мой батальон погиб геройски…»
— Но он не погиб…
— А где же он был?..
— Часть его бежала, часть была уничтожена, часть сдалась в плен…
— Да, да, — сказал Шренке, — как давно это было… Как давно! Кто из нас тогда мог предполагать, что мы будем сидеть вот такой теплой ночью в этих удивительных краях. Какая изумительная тишина, какие звезды! Посмотрите, это какая-то зеленая тьма…
Отто поднял голову. Он встал, подошел к перилам и облокотился на них. Где-то в другом мире, далеко-далеко от него горели свечи и две старые головы, повернувшись в профиль, не двигались, точно прислушивались к чему-то, что надвигается из этой зеленой тьмы.
А зеленая тьма все густела и густела, подбирая все ближайшие деревья и кусты. Она двигалась на дом, и Отто показалось, что сейчас она, как волна, подымется и скроет его в своих зеленых недрах. Он закрыл глаза, точно почувствовал прикосновение этой тяжелой волны. Она уже тронула его плечо. Он вздрогнул.
— Это я, — сказал старый Шренке. положив свою морщинистую руку ему на плечо. — Пора спать, Отто! В такую ночь можно получить малярию. Вон сколько вьется комаров, коварные твари эти анофелесы! Иди спать, мальчик!
— Из Дюссельдорфа, — сказал почти резко Отто. Старый вояка чуть отодвинулся.
— Что ты сказал?
— Я сказал: мальчик из Дюссельдорфа!
— Ах да, правда, ты ведь из Дюссельдорфа. Ну, все равно, иди отдыхать!
Мы славно посидели сегодня, не правда ли?
НОЧАМИ, зимними ночами, ночами, когда воет ветер и бушует шторм, — в такие моменты особенно остро чувствую я всю прелесть жизни на суше. Ага, говорю я, ты, злюка-ветер, ты можешь дуть, покуда у тебя не лопнут щеки, а мне хоть бы что! Потом я прислушиваюсь, как шумят и качаются вязы, как скрипят половицы в доме, и, ага, говорю я, вы, сорванцы, можете скрипеть и трещать, а я спокойно буду лежать в постели до рассвета.
Большое утешение нахожу я на суше, когда ревет буря. Но в тихую погоду, когда моросит дождь, когда под ногами грязь, мир окрашен в цвет утонувшей крысы, на память приходят другие дни, дни полные буйной жизни и приключений; и не глупец ли я был, говорю я, что стал жить на суше, что примирился с той жизнью, какой сейчас живу? Да, действительно, я был глупец, что всегда так дурно думал о море. Если бы сейчас я был на корабле, мне не пришлось бы делать то, что делаю я. Если бы держался моря, я был бы теперь вторым помощником капитана, а может, и первым. Не сидел бы согнувшись за конторкой, а стоял бы на мостике вместе с рулевым и гнал бы корабль вперед пятнадцатиузловым ходом.
Именно в такие минуты вспоминаю я лучшие дни, волнующие дни, дни напряженной, горячей жизни. Один из них особенно живо встает в памяти, один из тысячи, как день необычайной радости.
Мы были в море, у берегов Южной Америки, и мчались на юг, как олень. В последние сутки ветер постепенно крепчал, и весь день за кормой нашего судна бурлила белая пена, словно в кильватере военного корабля. За сутки мы прошли 270 узлов, и это было чудесно, хотя, конечно, многие суда делают иногда и побольше. Но для нас это была исключительная удача. Ветер дул чуть сбоку, что особенно благоприятствовало нашему судну, и дул с необычайной силой. За нашим капитаном установилась репутация «бесшабашного», и в данном случае он гнал корабль как никогда.
В этот чудесный день мы не плыли, а летели, то взлетая вверх, то бросаясь вниз, в пропасть, дикими прыжками мчась вперед в бешеном порыве. Ветер ревел на реях и бушевал в вантах, и паруса пузатились до того, что были тверды, как железо. Мы мчались по морю огромными прыжками — других слов я не нахожу. Наше судно, казалось, перелетало с одной ревущей волны на другую, перемахивая через зияющую пропасть между ними. Мне приходилось плавать на быстроходном паровом судне, на турбоэлектроходе, идущем со скоростью более двадцати узлов, но я никогда не испытывал такого чувства быстроты. На этом небольшом старом паруснике радость от скорости его хода была такова, что мы громко смеялись и кричали в восторге.
Шум ревущего ветра и непрерывное кляк-кляк-кляк блоков талей, рев огромных волн, догоняющих одна другую, скрип и звон каждого блока и бруса звучали для нас словно танцевальная музыка. Нам казалось, что мы мчимся со скоростью девяносто миль в час. Вода за кормой бешено бурлила, вздымаясь белой пеной. Мы бегали взад и вперед, то подтягивая здесь, то отпуская там, пока, казалось, что мы вот-вот свалимся с ног. Но, работая, мы громко пели и кричали. В нас будто вселился дух ветра. Хотелось плясать или начинать кулачный бой. Мы были словно обезумевшие, в каком-то невыразимом экстазе, и уже начинали думать, что наш корабль оторвется от воды и устремится к небесам, как крылатый бог. Над носом корабля взлетали каскады брызг, искрясь на солнце. Передние паруса стали мокры до последней нитки. Водопротоки превратились в ручьи, в водопады.
Припоминаю также, день был такой, что вселял в сердце радость, — ясный, солнечный, величественный!.. Солнце ярко светило в небе. Небо было невыразимой голубизны. Мы мчались вперед по чудесному морю, которое заставляло нас петь. Далеко-далеко, насколько хватал глаз, нас окружало море, сверкающее и не спокойное. Синее оно было, и зеленое, и ослепительной яркости на солнце. Оно вздымалось огромными, словно горы, валами.
Волны разбивались с ревом и разлетались пеной. Снова вздымались, налетая одна на другую, и снова превращались в пену. Ритм, мелодия, музыка были в этих взлетах и падениях волн. В душе нарастало такое чувство, что хотелось броситься в эти волны, принести себя в жертву чудесной стихии. Хотелось слиться с морем, быть его неотъемлемой частицей, вечно жить с ним. Это было и чудо, и величие, и ужас. И необычайная, возвышенная радость наполняла всю душу при виде этой красоты.
И на другой день, спустя сутки, когда сидели за обедом внизу, мы чувствовали, что наш безумный корабль делает еще более отчаянные прыжки, перескакивая через еще более грозные волны, вздрагивая и торжествуя каждой частицей своего существа. Казалось, он был наполнен какой-то беспокойной, величественной, огненной жизнью. Мы забывали, что он сам — произведение рук человека. Мы забывали, что мы сами — люди. Он казался живым, бессмертным, ужасающим. Мы были его слугами, невольниками. Мы были звездной пылью, несущейся в хвосте кометы. Мы звонили в тарелки, сидя за столом, не было предела нашей радости. Мы пели, кричали и называли свой корабль величием и славой всех морей.
Но конец человеческому величию неизбежен. Конец нашему величию наступил в тот момент, когда мы сидели за обедом. Внезапно дверь откинулась назад на своих петлях, и помощник капитана в дождевике крикнул: «Все наверх! Не задерживайсь!» Пришел час. Корабль уже не мчался с прежней скоростью, он убавлял ход. С наветренной стороны надвигался шквал. Линию горизонта затянуло серой пеленой. Величие моря уступило место мраку и свирепости. Красота его стала дикой. Музыкальные ритмы ветра словно сменились воем стаи псов.
И тут мы начали «разбирать» свой корабль, укрощать его, сдерживать ход. Мы взяли паруса на гитовы. Затем последовала команда: «Живо наверх, ребята, убрать бом-брамсели!» Мне достался крюйс-бом-брамсель, парус в облаках, огромное серое полотно, бившееся на высоте ста шестидесяти футов над палубой. Ветер ударял в меня, прижимая к вантам, бил и трепал, вызывая слезы на глазах. Казалось, он подгонял меня все выше и выше, к топу, к стень-вантам, к салингу…
Сидя на салинге, я познал, что такое ветер. Он ревел и нажимал с такой силой, что дух захватывало. Я мог смотреть только вверх, на рей, куда мне надлежало взобраться, и с тяжело бьющимся сердцем продолжал подниматься выше. И вот передо мной уже крюйс-бом-брамсель. Парус, который я должен был убрать. И какое чудесное это было зрелище! Парус метался и надувался на ветру, и прыгал вокруг, «как опьяненный жеребенок», и развевался над реем, ударялся и хлопал. Бом-брам-стеньга гнулась до предела. У меня на глазах она изгибалась, словно пластинка из китового уса. Я прилег на рее, вытянувшись, парус ударял меня в лицо и сшиб с головы кепи. Он бил и трепал меня и не давался в руки. Ветер плашмя пришпилил меня к рею и, казалось, рвал в клочья на мне одежду. Я чувствовал себя на седьмом небе, превыше всех королей и владык земных. Я кричал во весь голос от радости, заглушая шум ветра.
Впереди меня была грот-мачта, где другой матрос воевал с другим бом-брамселем; а дальше за ним еще матрос, парус которого, казалось, был весь в узлах. Внизу подо мною была палуба судна с маленькими смешными фигурками — одни головы и плечи, — тянувшими что-то длинное по палубе. И прямо подо мной было море, серое и свирепое, испещренное белыми пятнами пены от нашего корабля.
И тут с ужасающим свистом налетел дождевой шквал. Он обрушился на море. Он затмил горизонт. Я не мог уже ничего видеть, кроме серых потоков дождя, серых туч, извергавших дождь, серых небес, раскрывшихся и разразившихся проливным дождем. Холодным дождем, ледяным дождем, ударявшим с такой силой, что с моей блузы сходила краска, и я оставлял окрашенные следы после себя, когда, спустившись вниз, проходил но палубе. В течение последующих двух часов я свертывал и убирал паруса, смиряя бег нашего корабля. К ночи мы уже шли при трех нижних марселях и зарифленном фоке. На следующий день мы плыли только под одним прямым и штормовыми косыми парусами.
Много есть путей и средств, доставляющих человеку радость, и для большинства людей то из них, которое называется волнующим переживанием, наиболее привлекательно. В такой серый день, как сегодня, когда трава гниет в грязи, воспоминание о пережитом волнующем моменте наполняет сердце радостью. Эту радость пробуждает в нас именно такой момент и ничто другое.
И это учит нас, что даже незначительной вещи, даже порыва ветра достаточно, чтобы вселить в нас радость и наполнить душу сознанием счастья, сознанием того, что мы являемся участниками великого зрелища жизни.
НА ПОЙМЕ дикой уральской реки четыре человека надолго прощались с привычным, обжитым миром.
Проводник потоптался на месте, сказал извиняющимся голосом:
— Пошел бы и я, конечно, когда бы не на зиму глядя…
И от этих слов всем стало словно бы холодно и тревожно. Начальник экспедиции Колыванов, широкоплечий, крупный человек, с худым, до предела утомленным лицом, отозвался первым:
— А мы вас и не зовем!
Он хотел сказать это безразличным тоном, но, помимо его воли, слова прозвучали враждебно.
Чеботарев, по молодости лет чересчур прямодушный, буркнул:
— Чего слезу льешь? Не на поминки позвали!
Старый охотник Лундин — третий член экспедиции — торопливо раскрыл кисет, протянул книжечку папиросной бумаги:
— Закури на дорожку…
— Какая моя дорога, до дому да на печку, — нехотя ответил провожатый, но бумагу взял, стал медленно скручивать папиросу, будто хотел оттянуть время прощания. Чеботарев досадливо ждал, когда кончатся эти длинные церемонии. Ему не терпелось ринуться вперед, в неизведанное, хотя это неизведанное грозило опасностями, а может, и бедой. Не стал бы иначе провожатый делать этакое скорбное лицо и вроде бы извиняться, что не идет с ними. Но Чеботарев только что хорошо отдохнул во время дневки на последнем лесном кордоне, вымылся в бане и теперь был готов к любым приключениям. Тем более, что он не знал точно, какие приключения могут случиться в парме — так уральцы называют свои нехоженые и немереные леса. К тому же молодость самонадеянна, ей все кажется простым. И слова «на зиму глядя», сказанные провожатым, не произвели на Чеботарева никакого впечатления.
Четвертый член экспедиции, Екатерина Андреевна Баженова, геодезист и гидролог, инженер из Главного управления, молчала, тоскливо глядя назад, где над поймой, на крутом взлобке, над рекой, стояли такие теплые, даже и на вид, домики лесного кордона. За время путешествия по парме, продолжавшегося уже десять дней, она, кажется, отчаялась в своих силах, и одна лишь воля толкала ее снова в путь. Но и воля иной раз дает трещинку, вот в эту трещинку и просочилась сейчас печаль по утраченному так быстро уюту. Предстоит двести верст пути через болота, реки и горы, и такого отдыха больше не будет, придется идти до конца, до Алмазного прииска, где экспедицию ждут с нетерпением, принесет ли она победу, или поражение — все равно! Так надо ли мучиться, утомляться, страдать? Вот о чем думала сейчас инженер Баженова. Стоило ли ей, тихой женщине, вступать в спор, разгоревшийся между инженером Колывановым и заместителем начальника строительства новой железной дороги Барышевым? Для решения этого спора и отправилась малолюдная, необеспеченная экспедиция. Правда, где-то далеко позади идет еще один отряд, более подготовленный, но он так безнадежно отстал, а времени осталось так мало, что только «на рысях» можно было бы преодолеть оставшиеся километры тайги, болот, гор, чтобы успеть что-то сделать. И вот Колыванов идет «на рысях»!
Колыванов тихо сказал:
— Пошли!
И ровным шагом двинулся вперед, как будто у него не было никаких забот. А ведь известно, что порой заботы бывают тяжелее любого груза.
Екатерина Андреевна пошла следом.
Провожатый задержал охотника, сказал, понижая голос:
— Приглядывайся к следам, Семен! Две недели назад в согру двуногий волк забежал. Сухарей нес мешок, ружьишко, но шел не по тропе. Хоронился от всех. Я его нечаянно увидел, но окликать не стал, поопасился. Бог его знает, чем его ружьишко заряжено, то ли бекасинником, то ли жеканом…
Чеботарев невольно прислушался к этому странному разговору. Кое-что он уже знал об уральских лесах и понимал: в согре, лесном болоте, тянущемся порой на сотни километров, волку, да еще двуногому, делать нечего. Лундин поспешно спросил:
— Признал его? Кто?
Досадуя на свой страх, но продолжая шептать, провожатый ответил:
— Да все этот золотнишник длинношеий! Чтоб ему земля стала пухом!
Не к месту сказанное присловье рассмешило Чеботарева, да и Лундин, видно успокоившись, сказал сухо:
— Ну, он от роду пугливый. Матка пыльным мешком по башке стукнула.
Но провожатый все шептал, делая страшные глаза:
— Не говори! На что-то решился, если шел тайно!
В это время Колыванов позвал Чеботарева. Провожатый отстал наконец, теперь они были наедине с лесом.
Сама по себе эта рекогносцировочная разведка была не трудной. Колыванов нивелировал и зарисовывал кроки только в особо сложных местах, где для будущей железной дороги пришлось бы искать сложные кривые подходы, рыть шурфы, чтобы определить плотность пород. Но главную работу делала идущая следом группа, она и задерживалась-то из-за этого. Группа Колыванова обязана была начерно проложить трассу по кратчайшему направлению. Главный инженер строительства Барышев предложил такую трассу, что она удлиняла будущую дорогу почти на сто километров и удорожала строительство на сорок миллионов, однако, по его мнению, он выбрал самый легкий для строителей вариант.
А Колыванов утверждал, что его удешевленный вариант ничуть не труднее. Вот и придется теперь им четверым прошагать этот путь своими ногами…
Лундин cпopo шагал вперед и быстро обогнал Чеботарева. Но Чеботарев видел, что охотник куда пристальнее приглядывается к редким следам человека в парме. А человек и в этой богом забытой местности все-таки бывал. О том говорили и хорошо приметные следы, вроде затеса на лиственнице или срубленного дерева, и следы, приметные одному Лундину. Впрочем, Лундин свои открытия не таил. Только на прямой вопрос Чеботарева, что это за волчище, о котором провожатый говорил, нехотя ответил:
— Мало ли в лесу волков ходит!
Однако немного погодя Лундин попросил указывать ему приметные знаки, оставленные прохожим в лесу, если кто-нибудь завидит их.
После этого оказалось, что не один Лундин видит в лесу следы человека. Проходил час-другой, и вдруг то Колыванов, то Чеботарев, то даже и замученная трудной дорогой Баженова восклицали:
— Затес на лиственнице!
— Надломленная ветка!
— Чумпель у родника!
Чумпель — так называл Лундин искусно свитые из бересты рога для питья. Пить из них было вкусно. В них собирали ягоды, а при нужде даже чай кипятили, только не на огне, а раскаленными камешками.
Лундин неторопливо подходил и объяснял: ветку надломил охотник, шел с грузом, видно, в свою избушку. Затес на лиственнице оставил геолог еще в прошлом году, сколотое место на дерево затекло смолой, лиственница долго не темнеет, затес виден издалека. А вот эту замету вроде тамги, две зарубки под углом, похожие на рога молодого оленя, оставили остяки, зарубки обозначают, что неподалеку есть ягельник. Но при виде иной заметы Лундин хмурился и отмалчивался.
Екатерина Андреевна шла как-то обреченно. Она делала все, что полагалось, но не было в ней прежнего упорства. Казалось, она оставила что-то на кордоне и до сих пор тоскует по утраченному.
Порой Чеботарев замечал, что она странно смотрит на Колыванова. Да и Колыванов, по-видимому, замечал эти взгляды. Он начинал хмуриться, а то вставал и уходил от костра. В пути они шли цепочкой, у каждого было много забот, только на привалах можно было о чем-то подумать, что-то приметить.
Впрочем, Чеботарев относил эти взгляды к тому, что Баженова — чужой у них человек. Наверно, думал он, не согласна с Борисом Петровичем, вот и топорщится!..
Попытался было Чеботарев поговорить об этом с начальником, но Колыванов коротко отрезал:
— Не твое это дело, Василий! Спор наш, мы его и рассудим!
Сначала казалось, что короткий отдых на кордоне удвоил силы. В первый после отдыха день они прошли восемнадцать километров. Но уже назавтра стало труднее, а третий день будто вконец вымотал их. И они скоро дошли до того состояния утомления, когда только воля и долг помогают человеку двигаться дальше.
Но Колыванов ежевечерне, после того как был разбит лагерь и заготовлены дрова на ночь, вынимал из нагрудного кармана дневник и принимался записывать сделанные за день наблюдения. Его, казалось, не брала усталость.
Остальные быстро засыпали, надеясь на то, что начальник, закончив свои дела, не забудет еще подкинуть в огонь сушняку, чтобы можно было поспать спокойно хотя бы два-три часа. И верно, Колыванов кочегарил почти всю ночь, оберегая покой спутников.
Он старался писать кратко, чтобы успеть отдохнуть, но слишком много было всего, что следовало заметить для себя. Большая Медведица, или «Олень на приколе», как называли ее остяки, медленно поворачивалась вокруг Полярной звезды. Распрямляя натруженные плечи, чтобы подбросить дров в костер, повернуть на другой бок подкатившегося к самому огню Чеботарева, укрыть потеплее Баженову, Колыванов вдруг замечал, что опять осталось мало времени для отдыха. Он торопился дописать свои заметки, досадливо потирая покрасневшие от едкого дыма слипавшиеся помимо воли глаза.
«
Ночевка на р. Большой Кодыр, левый берег. Брод через Кодыр выбрали удачно, сначала перебрели протоку, потом основное русло. Дорога тяжелая, густая парма с завалами, их пришлось прорубать. Прошли двенадцать километров.
На всем протяжении левобережного хода хорошая надпойменная терраса, удобная для проведения трассы. Встретились три небольших скальных мыска, пройти их трассой не представит большого труда. Терраса сухая, сложенная из тощих суглинков или суглинков с галечником. Не заметил, где перешли в зону изверженных пород. Взял возле Завалихи образец №3 — два камня. Оставил на затесе лиственницы у мыска записку Иванцову, чтобы проверил границу этих пород.
Часть пути, совпадающего с течением Колчима, решили пройти на плоту. Плотничную работу взял на себя. Лундин и Чеботарев пилили бревна и таскали их к воде. Баженова делала проверочные ходы с барометром, чтобы определить подъемы в случае обхода скального мыса на пикете 2254. Среди дня подул сильный ветер, слышали треск падающих деревьев. Но все обошлось благополучно.
Днем шел дождь, а сейчас (22 часа) сыплется какая-то изморось.
За день проплыли пятнадцать километров. Не обошлось без приключений. Ниже Завалихи через всю реку — залом, и лишь у левого берега — перекат. Река на повороте с шумом уходит под залом. Едва успели подвалить к перекату. Перегоняли плот по колено в воде. Плот провели благополучно. Долина пока все еще проходит в пределах изверженных пород. На устьях мелких речек наблюдал граниты, диориты и гранодиориты в виде крупных обломков, плохо окатанных.
Неудачный день. Плот бросили утром. В полдень вышли к р. Ним. Пошли с Чеботаревым искать переход. Оказалось, что река замерзла метров на двести. Ниже по течению она покрыта шугой, и перейти ее можно только по пояс в воде с переката на перекат. Нужно было делать мост, но поблизости не оказалось ни одного дерева, которое достало бы до противоположного берега.
Чеботарев предложил перейти по льду с шестами. Это чуть не стоило ему жизни. На середине реки он провалился и ушел под лед. К счастью, тонкие льдины разошлись, и с нашей помощью он выкарабкался на берег. Пришлось разводить костер и сушить его. Это задержало нас на два часа. Вечером на привале разговор о счастье…»
В дневнике Поливанова разговор о счастье остался только заметкой.
В этот день, перейдя Ним, они долго пробирались по увалам, заросшим густым лесом, и устали невероятно. С вершин увалов они видели горы.
Уже совсем стемнело, когда Лундин воткнул топор в сушину, огляделся и кликнул Колыванова:
— Борис Петрович, лучше места для ночлега не найти. Сушняку много, вода рядом.
Все остановились, сбрасывая мешки, натрудившие плечи. Но до отдыха было еще далеко. Сначала полагалось приготовить дрова, потом приготовить ужин, постели, уложить взятые за день образцы, сделать тьму разных дел и как можно быстрее, потому что от этого зависела продолжительность их отдыха.
Но вот дела были переделаны, все поужинали и сидели вокруг костра с кружками в руках, утоляя горькую жажду, мучившую их теперь постоянно, — так велика была усталость.
Чеботарев, задумчиво оглядевший всех при трепетном свете костра, вдруг оживился и сказал с прежней непосредственностью, о которой в последние дни уже стали забывать:
— На кого же мы похожи! Чисто братья-разбойники!
Колыванов, Лундин, Баженова, как по сигналу, оглядели себя и друг друга. Баженова быстро подобрала ноги в ободранных сапогах и запахнула куртку на груди, прикрывая прожженную полу. Лундин вытянулся во весь рост, раскинул могучие руки и закинул к темному небу широкое лицо. Колыванов выпрямился, опустив тетрадь, в которой записывал наблюдения за день.
— Так немного осталось! — сказала Екатерина Андреевна.
Лундин внимательно поглядел на нее и заметил:
— Немного, да самое трудное…
Чеботарев, как бы сам испугавшись того, что вызвало его легкомысленное восклицание, поторопился успокоить Баженову:
— Через неделю будем на алмазных приисках, а там на самолет и домой! — это прозвучало у него так вкусно и хорошо, словно дома их ждало бог весть какое счастье.
Колыванов молчал. В эту минуту он впервые подумал о том, как мало у них сил, чтобы благополучно закончить работу. То ли отвык он от Урала, то ли просто в этом году зима подступила раньше? Пока нет снега, они еще могут идти, а если начнется снегопад, мороз? И он невольно наклонил голову, чтобы никто не заметил его тревоги.
Взгляд Чеботарева остановился на поникшей, безмерно утомленной Баженовой. Василий с трудом отвел от нее глаза и тихо сказал:
— Вот думали, что после войны всем станет легче… А что вышло? То надо восстановить, это переделать, и опять не стало ни сна, ни покоя. Наконец все восстановили, еще краше построили, тут бы и отдохнуть, ан нет — новые времена, новые задания! То дорога в Китай, то на целину, то вот на Урал… И все спешно, все быстро. А теперь, когда о семилетнем плане заговорили, разве можно на передышку надеяться? Неужели вот так мы и будем торопиться всю жизнь, да еще и детям в наследство торопливость оставим?
Никто не ответил Василию, и он требовательно спросил, обращаясь уже прямо к Колыванову:
— Что же вы молчите, Борис Петрович?
— А кто говорил, что строить новый мир легко? — вопросом на вопрос ответил Колыванов. — А ведь мы — первое поколение строителей!
Лундин вытянул шею, поглядывая то на одного, то на другого. Добродушное лицо его не только приобрело заинтересованное выражение, но стало даже довольным, словно он ждал такого разговора.
— Насчет идей я и сам не так слаб, — сказал Василий, — а вот надо ли все делать в одно время да еще с таким напряжением? Вот, к примеру, идем мы, разведчики, по парме на зиму глядя… Поход наш — я ваши цифры видел, Борис Петрович, — даст государству сорок миллионов экономии. Так почему бы его, поход этот, не отложить до весны? А вдруг мы не дойдем? Тогда что же, весной других посылать или вести трассу вкривь и вкось, и те сорок миллионов псу под хвост? Как же будет-то, Борис Петрович?
— Ничего, Василий, мы дойдем, — нехотя пробормотал Колыванов.
Было в этом разговоре нечто тревожное, невольно приходили на ум россказни о самовольном прекращении работ, о распрях среди разведчиков, попадавших в подобное положение. Это добром не кончалось. Люди переставали верить в себя, в товарища и, случалось, погибали. Но видно было, что разговор этот возник не случайно. Вот и Лундин, взглянув на Екатерину Андреевну, вставил:
— Дойти мы, конечно, дойдем, Борис Петрович. Только хотелось бы знать, как же это начальники наши плантуют? Вот вы, Екатерина Андреевна, к начальству ближе, скажите нам, о чем оно, начальство, думало, когда не дало нам ни сроку, ни отдыху? Ведь вам тоже небось хочется отдохнуть?
— А что ты называешь отдыхом, Семен? — спросил Колыванов.
— Конечно, не безделье! — сердито сказал охотник. — Но хочется мне, чтобы каждое наше дело, которых теперь у нас может будет побольше прежнего, велось с умом, с подготовочкой. Тогда бы не надо было идти в лес на осень глядя да бежать сломя голову, чтобы не опоздать, и идти все время, между прочим, по краю смерти. Тогда бы все было заранее усмотрено и устроено. Шла бы вся наша экспедиция вместе, женщина бы в лес не ходила — ей и дома дел много, дурной начальник сроков бы для смеху не назначал, тем более, что нам-то не до смеху, а как бы от беды отбиться с такими сроками. Вот о чем у меня разговор…
— Я пошла в экспедицию по собственному желанию, — устало сказала Екатерина Андреевна.
— Это я понимаю, — ответил Лундин, — да ведь даже и за своим счастьем по тореной дороге гнаться легче…
В его голосе и наступившем затем вынужденном молчании Чеботарев уловил что-то такое, чего не мог уразуметь, и живо приподнялся на локтях, оглядывая остальных. Он уже жалел о том, что начал этот разговор, в котором ему все время слышалось нечто иносказательное. Колыванов сидел, глядя в огонь, Баженова спрятала лицо в ладони, а Лундин все так же требовательно ждал какого-то ответа.
— По торной дороге за счастьем не ходят, — жестко сказал Колыванов. — А так как никому не известно, где оно обитает, значит, и на неторной тропе найти его трудно. Лучше оставим этот разговор, завтра рано вставать, спите…
— Кому спится легко, тот выспится, — рассудительно заговорил Лундин. — А вот сдается мне, что после войны люди стали жесточе. Вот возьмем, к примеру, кому нужно было, чтобы мой сын стал калекой? А он одно отвечает: «Я выполнял приказ главного инженера товарища Барышева»… А что, этот товарищ не знал, как может его приказ обернуться? Если знал — его судить надо! А не знал — тоже надо судить, почему не за свое дело взялся?
Это упоминание о сыне старика, Григории Лундине, встревожило всех. Григорий, один из лучших подрывников на строительстве в Казахстане, был тяжело контужен, когда выполнял приказ Барышева. Григорий так и не смог вернуться к работе, остался глухонемым, хотя целый год провалялся по клиникам и больницам.
И имя Барышева, человека решительного, резкого, не щадившего во имя своих целей никого и ничего, словно бы нависло над людьми. Екатерина Андреевна вздрогнула и села, испуганно глядя на Лундина. Колыванов отвернулся от света, засовывая свою записную книжку в карман с таким видом, словно это было самым важным для него делом. Чеботарев привстал на коленях, переводя взгляд с одного на другого.
— Да у вас и у самого, Борис Петрович, всю душу тем холодом выморозило, — с упреком продолжал старик, видно не желая больше молчать. — Я ведь вас мальчишкой помню. Были вы тихий и к человеку добрый. А вот вернулись в родной дом и, как сквозной ветер, все тепло выдуло. Поглядел я на вашу матушку. Молчит, ничего не говорит, а и без слов видно, что даже ей с вами тяжело. А от чего? От холода! Душа у вас застыла, вот что! И оттого в делах ваших спешка, неустройство. То, что надо лаской решать, добрым словом, вы с плеча рубите, как саблей. Вот и думаю я, а не Барышев ли и вашу душу застудил?
Баженова, не глядя на Лундина, сказала:
— Неверно вы рассуждаете, Семен Тимофеевич… У Бориса Петровича большое дело, ему о деле и надо думать. Одной мягкостью да душевностью тут не обойдешься. Крепкому и сильному воевать легче…
— А мягкому человеку душу свободнее открывают, сердито ответил старик. — Придет время, с того же Бориса Петровича за товарища Барышева спросят: «Что же, — скажут, — вы не видели, кому покорялись?» Или у нас и вправду страшнее кошки зверя нет?
Колыванов поднял тяжелые от усталости веки и сухо сказал:
— Предлагаю спать.
Но Чеботарев видел, как набрякла и окаменела его шея, как выступили желваки на скулах. Он осторожно придвинулся к Лундину и, когда Колыванов прилег, тихонько спросил:
— Чего ради ты на Бориса Петровича напустился?
— Жены ради, — ворчливо ответил охотник.
— Какой жены? — изумленно спросил Чеботарев.
— А Екатерины Андреевны… Не видишь что ли, как она сохнет? Ведь не дойдет до прииска, если ей сердце не согреть…
— Баженова его жена? — широко открыл глаза Василий.
— Была, да Барышев увел, — сухо сказал охотник. — Теперь она бы и рада вернуться, а он простить не может! Впрочем, ты лучше спи, мал еще в большие дела вязаться… — Лундин отвернулся и сразу притворно захрапел, чтобы пресечь всякие попытки продолжать этот разговор.
Чеботарев лежал на спине. Падала изморось, оседая холодными каплями на лице. Он припоминал странное поведение Екатерины Андреевны и Колыванова, и только теперь понял всю глубину горя, которое несли в себе эти люди, и удивился, как много сил было у них, чтобы все это скрывать в себе.
Утром Чеботарев встал очень задумчивым, тихим. Свертывая лагерь, готовя походные мешки, он все время наблюдал за Баженовой и Колывановым. Екатерина Андреевна была утомлена, словно и не спала. А Борис Петрович держался очень спокойно, деловито, нельзя было понять, оставила ли какой-нибудь след в его душе ночная беседа. Лундин вопреки обыкновению был хмур, сердит, словно стыдился вчерашней болтливости.
Весь этот день пошел неудачно. При очередной переправе через приток Нима они утопили мешок с сухарями — весь свой запас. Берега Нима в верховьях оказались непроходимыми, так как нагорное плато было завалено буреломом, а по кромке берега сползали скалы, преграждавшие путь. Увидав открытую воду, где не было ни шуги, ни льда, они пять часов потратили на изготовление плота. А проплыть на этом плоту удалось только три километра, дальше Ним окончательно стал. Плот бросили на пикете 2268. Это был уже четвертый за последние дни.
На вечернем привале они подсчитали все наличные запасы продуктов. Оказалось, что табаку хватит на три-четыре дня, мяса дней на шесть, соли было достаточно. Но не было главного — хлеба. Лундин предложил вернуться к отряду Иванцова, чтобы вместе идти дальше.
Чеботарев молчал по свойственной ему дисциплинированности. Баженова напряженно ждала, что скажет Колыванов. Таким образом, разговор шел только между Колывановым и охотником, хотя решалась судьба всего отряда.
— Осталось пройти всего восемьдесят километров, — сказал Колыванов. — Если все будет благополучно, мы сможем сделать этот путь за шесть-семь дней. Возвращение к Иванцову займет не меньше четырех. Поэтому я считаю, что надо идти.
— Теперь о благополучии говорить уже поздно, — хмуро сказал Лундин.
Чеботарев заметил про себя, что характер охотника стал портиться. Впрочем, характеры портились у всех, кроме, может быть, Екатерины Андреевны, которая все сносила молчаливо и покорно. Чеботарев даже сердился на нее за эту покорность. Лундин помолчал и, видя, что Колыванов не отвечает, добавил:
— Если снегопад застанет, мы не выберемся. В прошлом году двое геологов из Золотоуправления в этих местах умерли с голоду. Зверь теперь к югу уходит, в берлоги ложится, его не достанешь, а белкой не прокормиться, да и времени нет на охоту.
— Я не возражаю, — нетерпеливо сказал Колыванов, — чтобы вы с Баженовой вернулись. А мы с Чеботаревым пойдем дальше.
Екатерина Андреевна вскинула голову, внимательно поглядела на Колыванова и сказала:
— Вы, Борис Петрович, неправильно поняли Лундина. Он никого в трусости не обвиняет, так что делиться нам не к чему. Мне кажется, что это просто продолжение вчерашнего разговора…
— Какого разговора? — хмуро спросил Колыванов.
— А о счастье…
— Ну и что же?
— Мне тоже хочется сказать несколько слов…
— Вот-вот, скажите, Екатерина Андреевна, — мягко поддакнул старик.
— Видите ли, Семен, когда вы говорили о счастье, вам казалось, что счастье человеческое — это тихая спокойная жизнь, когда никто друг друга локтем не задевает, никто никуда не спешит, все дружелюбны и ласковы… Я не спорю, это очень хорошая жизнь… Но в том-то и дело, что человеку нужно значительно больше. Если такое время и настанет, все равно будут люди, которые найдут для себя работу потруднее. И делать ее будут за нас с вами, за тех, кто хочет отдыха. Ведь вот не остановили же вы сына… А вы, должно быть, держали его и в тепле, и в покое? — Она заметила, как окаменело лицо старика, и торопливо продолжала: — Я это потому говорю, что мы с вами оказались рядом с такими людьми, которых никакой покой не устраивает. С такими людьми идти рядом тяжело. Но если уж пришлось, надо постараться, чтобы наша доля не была легче, чтобы наша помощь была не в тягость… Вот почему я думаю, что мы все пойдем с Колывановым до конца, а какой будет конец, нам знать не дано. Будем надеяться, что все кончится хорошо.
Она говорила это так, словно Колыванова не было рядом. Лундин ответил:
— Я с вами пойду, Екатерина Андреевна, а куда — это вы укажете…
Колыванов встал, бледный, напряженный. Глаза его сузились.
— Я вас попрошу, Екатерина Андреевна, меня в святцы не записывать, акафистов и молебнов не служить. Мы находимся на работе, а не в церковной общине, и я вам не Серафим Саровский, а начальник этой экспедиции. И я приказываю вам возвращаться обратно вместе с Лундиным. Извольте немедленно собираться и завтра на рассвете выходите. Кстати, доставите карту и схемы, которые мы с вами сделали, тем более, что нам, как вы говорите, не дано знать, какой конец будет…
Последние слова он произнес, передразнивая Баженову, но вдруг запнулся и смолк. И Чеботарев заметил, что голос Колыванова дрогнул.
Утром Баженова и Лундин повернули обратно.
Прощание было сухим. Чеботарев, пожав руку Екатерине Андреевне, торопливо отошел вместе с Лундиным, чтобы не мешать Колыванову при прощании. Он еще надеялся, что эта женщина, так тронувшая его за дни трудной дороги, сможет снова найти путь к сердцу Колыванова. Но Екатерина Андреевна, едва пожав руку бывшего мужа, окликнула Семена и догнала его.
И так было грустно это прощание среди мертвого леса, что каждый невольно вернулся мыслями к прошлому. И очень хотелось понять прошлое Чеботареву, который меньше всех знал о тайных причинах, заставивших их предпринять этот тяжкий, почти трагический поход.
А начиналось все так хорошо!
Тряский грузовик наконец прибыл на место. Чеботарев легко спрыгнул на землю, пока другие пассажиры, неловко навалившись на борт, искали ногами колесо. Чеботарев, насмешливо оглядывая попутчиков, сказал:
— Вот и видно, граждане, что вы на целине не бывали! Там за такую посадку-высадку вас любой бригадир забраковал бы…
Длинношеий, сутулый, с маленьким, словно печеным, личиком человек, всю дорогу недовольно косившийся на Чеботарева, зло пробормотал:
— А здесь тебе не целина? Двести верст ни дома, ни дыма!
— Но и хлеб на такой целине не сеют, не жнут, на чужом живут! — поддразнил Чеботарев неполюбившегося ему человека. Тот промолчал, а его сосед, пожилой, с широким, добродушным лицом, на котором постоянно теплилась улыбка, остановил Чеботарева:
— Ладно, ладно, герой, не храбрись! Есть и у нас места, где на каждого молодца свой страх живет. Скажи лучше, по какому делу пожаловал? Кто же ты есть, человек божий, обшитый кожей, на наших не похожий?
И тут пассажиры, неторопливо разбиравшие свои пожитки, как-то все сразу обернулись к Чеботареву. Чеботарев торопливо одернул широкое пальто из добротного драпа, поправил кепку с большим козырьком и вдруг обратил внимание на то, что его спутники одеты иначе. И мужчины и женщины были в коротких, до колен, куртках, в ватных штанах, заправленных в сапоги.
— А я в гости к бывшему моему начальнику, — объяснил он, будто и впрямь признал за ними право задавать такие вопросы. — не скажете ли, где тут улица Десятидворка, дом двести десять?
Он огляделся.
Вокруг стояли одинаковые деревянные дома в два этажа, с двумя подъездами.
К площади, где остановился грузовик, доставивший Чеботарева и других пассажиров, сходились все улицы, и тут же невдалеке виднелся черный лес. Да и на улицах еще остались огромные сучковатые деревья, напоминавшие о том недалеком времени, когда на месте города была тайга.
Среди деревянных домов выделялись два-три каменных здания. Это были школа, почта, пожарное депо. Возле реки возвышалась огромная кирпичная труба. Чеботарев, указав на нее рукой, спросил добродушного старика:
— А там что за индустрия?
Старик как-будто оскорбился бесцеремонным вопросом и коротко ответил:
— Городская баня…
— Вот тебе и на! — воскликнул Чеботарев и тут же осекся. Старик глядел с такой презрительной улыбкой, что Чеботарев растерялся.
— Наша индустрия, парень, без труб, однако государству приносит большой доход. Так-то, молодой человек.
— Да что же здесь за индустрия? — недоуменно, но уже почтительно спросил Чеботарев.
— Секретная, — строго ответил старик, хотя улыбчатые морщинки снова ожили на его широком лице. — Будешь здесь жить — сам узнаешь.
— А где тут дом двести десять? — уже совсем смущенно спросил Чеботарев, теряя весь свой задор.
Старик торжественно указал на группу домов, которые стояли особняком.
— Почему же двести десять, если тут и всех-то домов десяток?
— Шифр… — туманно ответил старик. — Иди, парень, в угловой дом, он и будет двести десятый. Кого тебе там надобно?
— Товарища Колыванова.
— Бориса Петровича? — оживился старик. — Он теперь больной начальник. Железную дорогу строит.
Высокий мужчина с длинной шеей неодобрительно повел выпуклыми глазами, крякнул и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Да, понаехали железнодорожнички! Век мы их не видали и тоже не пням молились, а теперь целый год они жируют, и что-то я до сей поры ни одной рельсы не видел…
Опрятно одетая молодайка с красивым и злым лицом пренебрежительно ответила ему:
— Погоди, заставят просеку рубить да карьеры лопатить — не то увидишь. У нас на прииске уже всех переписали в бригады. Взаимная помощь называется. Потруднее придется, чем этому молодцу на целине. Новый начальник повернет…
Длинношеий мужчина усмехнулся и подмигнул молодайке:
— Ну, иной и к жене дорогу проторить не умеет, а уж в болотах и подавно запурхается…
Остальные попутчики засмеялись над чем-то, понятным только им.
— Что вы лапти плетете, граждане? — вмешался в разговор старик. — Когда было дорогу строить, если тут одни пустоша считались? Тебе, Леонов, это больше понимать следует, все-таки золотишко нюхал…
— А ты меня не задевай! — откликнулся длинношеий. — Я тоже для государства стараюсь…
Взвалив на плечо окованный узорчатым железом ящик, Леонов быстро пошел прочь, не простившись со спутниками. Старик теперь уже не казался таким добродушным. Глаза его сузились, он пожевал губами, глядя вслед уходящему.
— Приискатель, — осуждающе сказал он и добавил, как бы поясняя свою мысль: — Золотнишник, а они всю жизнь одиночками жили, им бы только от глаз укрыться да в землю зарыться.
Обернувшись к Чеботареву, старик снова улыбнулся.
— Что же ты стоишь, парень? Беги скорее к Борису Петровичу, он поди-ко ждет тебя! Передай ему привет от Лундина… Это моя фамилия, — строго добавил он, — Семен Лундин, охотник, запомни…
— Лундин? — обрадованно сказал Чеботарев, опуская на землю чемодан. — В Казахстане у нас на участке взрывник Лундин работал. Из этих мест. Точно. Григорий Семенович Лундин. Сын?
— Сын… — коротко ответил старик, и лицо его сразу помрачнело, вся словоохотливость пропала, он начал возиться с мешком.
— Потом он на Алтай подался, а после уже не писал. Где он?
— Здесь, — глухо добавил старик. — Да если останешься, так увидишь, — нехотя добавил он. — Тут до нас верст тридцать, не боле… Урочище Ветлан называется, там мы и живем.
— Обязательно заеду! — сказал Чеботарев.
— Не надо, парень, — остановил его старик. — Болен Григорий. Трудно ему на здоровых глядеть! — И, не обращая больше внимания на Чеботарева, пошел по улице.
Чеботарев подхватил чемодан и зашагал к указанному стариком дому, рассеянно кивнув задержавшимся возле машины попутчикам. Ему было над чем подумать.
Гриша Лундин болен и оттого обижен на людей. Колыванов, должно быть, наоборот, рассердился на себя, если взялся за такое трудное дело. Едучи на грузовой машине от железнодорожной станции, которая и называлась-то Последняя, будто на ней кончался обжитой мир, Чеботарев заметил пересекавшую шоссе в нескольких местах пикетажную просеку, давно уже заросшую мелким кустарником. В одном месте была даже некогда насыпь красного песка, но и от той осталась лишь полоска, остальное засосала трясина. И в этих гиблых местах Борис Петрович собирается построить железную дорогу! Да, это не Казахстан и даже не алтайские кручи и стремнины!
Квартиру Колыванова он мог бы отыскать и не спрашивая. Подъезд был до того зашаркан и затоптан, будто весь город Красногорск побывал тут. Так всегда случалось, где бы ни жил Колыванов. Окружающие его люди почему-то считали своим долгом перекладывать на плечи инженера все свои беды и неурядицы. Правда, с добрыми вестями его тоже не обходили.
Чеботарев неодобрительно оглядел эти следы нашествия. Раньше он старался оберегать инженера от лишних посетителей. Но однажды Колыванов не строго, но довольно насмешливо отчитал своего помощника за это. С той поры Чеботарев опекал Колыванова тайно. А два года назад и совсем оставил своего учителя и начальника…
Эти мысли были для Чеботарева не совсем приятны. Он с некоторым страхом нажал кнопку звонка, но тут же усмехнулся про себя: «А чего бояться?» — Колыванов, увидев его, усмехнется, ну, поругает немного, а потом разговор перейдет на привычные рельсы. Колыванов спросит: «Обедал?» — «Вчера…» — ответит Чеботарев. «Ну, садись за стол, дружба. Водки, правда, нет, но браги ребята достали…» — во всяком случае так протекала их беседа в трудный момент расставания…
Дверь широко распахнулась. Чеботарев долго вглядывался в того, кто открыл ее, и не узнавал. Похоже было, что это отец Колыванова или старший брат.
Черты лица знакомые, но что-то не то… Бывает так иногда, знаешь человека по фотографии, а потом увидишь его и не можешь поверить, что это он и есть: такой принаряженный и красивый на карточке, а в жизни взлохмаченный, в морщинах, со страдальческими складками у губ…
— Борис Петрович? — тихо сказал Чеботарев.
— Вася! — так же тихо и задушевно ответил Колыванов, и вдруг лицо его осветилось. Румянец окрасил серые щеки, точно Колыванова осветила красным светом праздничная ракета.
Они вошли в комнату. Чеботарев все еще держал в руках чемодан и кепку. Колыванов отступил назад, оглядел его с ног до головы, улыбнулся и сказал:
— Ну, раздевайся, дружба… Как я рад тебе, если бы ты знал! — Это было сказано так, что Чеботарев понял, — он действительно нужен инженеру. И, торопливо раздеваясь, вешая в коридоре пальто, убирая чемодан в угол за печку, Чеботарев все время поглядывал на Колыванова, отыскивая в нем прежние черты и в то же время отмечая то, что появилось в нем за два года разлуки.
Крупное лицо Колыванова похудело, стало таким же острым, каким было в самые тяжелые дни их совместной работы, когда они чуть не угодили под суд за невыполнение приказа. Приказ удорожал строительство вторых путей на готовом участке, однако судить-то собирались не того, кто этот приказ отдал, а их, отказавшихся его выполнить! И сейчас Чеботарев удивленно оглядывал своего бывшего начальника. Глаза его запали; вглядевшись в них, Чеботарев заметил следы горького страдания. Колыванов был в пиджаке и в рубашке с открытым воротом, но даже подваченные плечи пиджака не могли скрыть его худобы. Большой, с длинными руками и ногами, широкоплечий и высокогрудый Колыванов был похож на тяжело больного.
Но лицо Колыванова, с неправильными чертами и даже грубоватое, было освещено такой доброй улыбкой, что у Чеботарева отлегло от сердца, и он подумал: «Что бы там ни случилось, а помочь инженеру надо! А потом вернется и здоровье».
Колыванов тоже рассматривал бывшего сослуживца и все радостнее улыбался. Усадив Чеботарева на диван, он присел на стул, хлопнул гостя по колену и весело спросил:
— Обедал?
— Вчера, — усмехнулся Чеботарев.
И, приняв эту игру, Колыванов тоже усмехнулся:
— Ну, браги, дружба, нет. Ее только к праздникам варят, а водка найдется!
— Как же вы живете, Борис Петрович? — осторожно спросил Чеботарев.
— А я, дружба, еще не жил, все воюю, — устало сказал Колыванов и как будто рассердился на себя за эти слова.
Чеботарев исподтишка оглядел комнату. Она была почти пуста: только два стола, заваленные горами чертежей, два стула, гардероб да диван, на котором Колыванов, по-видимому, спал. Дверцы гардероба приоткрыты, и было видно, что он пустой. Инженерный китель и шинель висели у двери на гвозде.
— Что ж, Вася, начнем с обеда, а разговоры отложим на вечер, — сказал Колыванов и, чуть повысив голос, позвал: — Мама!
В комнату вошла еще не старая женщина, такая же крупная, как и Колыванов, одетая в широкое темное платье. Близорукие, чуть раскосые глаза были с любопытством и приязнью обращены на гостя, и Чеботарев торопливо встал.
— Анастасия Егоровна! — воскликнул он. — Так вот вы какая!
— Какая уж есть, сынок! Позволь тебя так и называть, как в письмах величала. А вот ты никак не похож на мальчонку, каким мне представлялся! Вишь, в какого детину вымахал! А мнилось мне, что ты еще все маленький да худенький. Приголубить бы, так не дотянешься!
— А вы мне и были матерью, Анастасия Егоровна! — взволнованно ответил Чеботарев.
Со странным волнением вспомнил он те времена, когда пятнадцатилетним юнцом попал к майору Колыванову одинокий мальчишка на трудных дорогах войны. Майор Колыванов не только обогрел и накормил его, но и записал в свой батальон. Правда, Чеботареву не пришлось ходить в разведку, совершать подвиги — батальон у майора был особый, железнодорожный, — но уж поучиться мастерству пришлось, да еще как! Майор и тогда не любил бездельников и неумех. А тут еще письма с далекого Урала, материнские советы Анастасии Егоровны, ох как нужны были в те годы Ваське Чеботареву ласковые слова! А вот увидеться пришлось только теперь.
— Ну, пожалуйте к столу, — певуче произнесла она, чуть растягивая окончания слов.
Когда сели за стол, уставленный тарелками с домашними соленьями, Чеботарев спросил:
— А где же ваша супруга, Борис Петрович?
Колыванов поднял на него глаза, в них промелькнуло страдание. Он склонился к тарелке и ответил:
— Она в отъезде. Я ведь писал тебе, кажется, что она последнее время в Управлении работает…
— Вот жаль, — сказал Чеботарев, вспоминая, что когда-то Колыванов обещал познакомить его с женой и со всеми домашними.
— Когда же она вернется?
— Боюсь, не скоро, — ответил Колыванов, поднимая рюмку водки. И, словно поясняя, что имеет в виду, добавил: — Мы ведь с тобой теперь вместе начнем воевать, если, конечно, ты согласен, а война наша будет в горах и в болотах, довольно далеко отсюда. Так что ей, пожалуй, к нам и не добраться.
Анастасия Егоровна перебила сына, подвигая блюдо с жареным мясом.
— Кушайте, Васенька, Боря глухаря промыслил вчера. Будто знал, что гость будет…
— А как же не знал? — подтвердил Колыванов. — Конечно, знал. Не знал, в какой день, но знал, что приедет…
Он посмотрел на Чеботарева, и снова ясная улыбка украсила его лицо. Оно стало мирным и спокойным, как будто эта встреча утешила Колыванова. Василий подумал: «Нет, все будет в порядке! Если инженера и расстроили какие-нибудь неувязки в его деле, то вдвоем они их безусловно преодолеют, а дальше все будет хорошо», — и, поднимая рюмку, весело воскликнул:
— За победу, Борис Петрович!
— Что ж, выпьем за победу! — ответил Колыванов. — За это можно выпить и повторить!
Устроив гостя отдохнуть, Колыванов вернулся к себе, собираясь поработать. Но прошло полчаса, час, а он все сидел, странно неподвижный, за письменным столом, глядя на схему будущей железной дороги. Мать, удивленная полной тишиной в комнате сына, дважды заглядывала к нему. Он слышал скрип двери, робкие шаги, но не поворачивал головы. Казалось, лавина воспоминаний, связанных с приездом гостя, обрушилась на Колыванова.
Может быть, он и не видел этой схемы, начерченной разноцветными карандашами на карте района, хотя пристальный взгляд все время был устремлен на жирную линию, идущую полукружием по берегу Нима и соединяющую последнюю станцию железной дороги с Красногорском. От Красногорска начиналась вторая дугообразная линия, повернутая выпуклостью на север. Она шла вдоль Вышьюры до Алмазных приисков. На севере, где маленькой точкой обозначен Чувал, который становился новым центром уральской металлургии, была робко прочерчена узкоколейная подъездная ветка к новой трассе. Внизу схемы были отчетливо написаны цифры: длина линии 317,5 километра, длина мостовых сооружений — 8,9 километра, длина гатей — 28,3 километра. Затем шли цифры пятизначные, обозначавшие объем земляных работ, кубатуру зданий, станционных построек и бараков. В самом низу стояла почти двухсотмиллионная цифра — стоимость будущих работ, дважды обведенная цветным карандашом. По этой схеме можно было отчетливо прочитать длинную историю проектирования Красногорской трассы, представить многомесячные блуждания изыскательских партий по отрогам Уральского хребта. И трудно было понять, о чем думает начальник строительного участка, неподвижно застывший у карты.
Вдруг Колыванов услышал за дверью короткое взлаивание собаки, топот в коридоре, какое-то бормотание и стук в дверь. Судя по недовольному голосу матери, пришел посторонний.
Колыванов выпрямился, взял из стаканчика красный карандаш и решительно провел новую линию на схеме. Эта линия легла напрямик от Красногорска к алмазным приискам. Затем Колыванов размашисто перечеркнул цифры, обозначавшие длину линии, и написал рядом: 222 километра. Цифру стоимости работ он зачеркнул тоже и написал другую, меньше на сорок миллионов рублей. Сделав это, он отодвинул схему и повернулся, навстречу входящему.
Вся усталость, сковавшая большое тело Колыванова, вдруг куда-то пропала. Он вскочил со стула и пошел навстречу гостю, который стоял у порога, освобождаясь от ружья, патронташа и вещевого мешка. Попав в железные объятия Колыванова, гость даже на мгновение зажмурился.
— Григорий, старина, ну и порадовал меня! Мама, ты же его знаешь, это Григорий Лундин!
Лундин повернулся к матери Колыванова, покачал головой, словно укоряя ее за плохой прием, и прошел к столу.
Гость был молод, невысок, ловок в движениях. Серые глаза его были строги и как будто все время о чем-то спрашивали окружающих. Он переводил их с Колыванова на его мать, опустив руки и выпрямив плечи.
Колыванов смотрел на него с жадным вниманием. Лундин грустно улыбнулся одними глазами, достал из кармана слуховой рожок с резонатором, небольшую черную аспидную доску с привязанным к ней белым грифелем и написал:
«Контузия не прошла».
Колыванов смотрел на Григория, не в силах побороть какого-то гнетущего чувства. Это была не жалость, хотя он мог бы пожалеть Лундина, прежде неугомонного, говорливого, умевшего поспеть на помощь каждому, кто в ней нуждался; не боязнь за приятеля, потому что Лундин, несмотря на постигшее его несчастье, оставался бодрым, спокойным и, как видно, уверенным в себе и своих силах; не страх, какой охватывает человека, увидевшего, что с близким случилось несчастье. Скорее всего в гнетущем ощущении слились и эти и многие другие чувства, которые нельзя было выразить словами.
Лундин все стоял со смущенным видом, словно сожалел, что вынужден открыть свою беду. Колыванов молча стиснул его руку, хотя слова бились в горле, сдавливая дыхание. Лундин написал еще одно слово: «Говори!» — и указал на свой слуховой рожок.
— Ты получил мое письмо? — спросил Колыванов, приблизив лицо к слуховому аппарату.
Лундин кивнул. Он, по-видимому, уже привык пользоваться несовершенными средствами общения с другими людьми: слуховым рожком, мимикой, жестами. Но Колыванов не мог так скоро освоиться с таким необычным разговором, тем более, что Лундин старался писать как можно меньше.
Однако, заметив затруднение Колыванова, Григорий присел к столу, притянул хозяина за руку и заставил сесть рядом, быстро записывая и затем стирая вынутой из кармана тряпочкой крупные косые буквы.
«Ты не беспокойся, — писал он, — я уже совсем здоров. В чем у тебя дело?»
— Ты Колчимские болота знаешь? — спросил Колыванов, нагибаясь к рожку.
«Довольно хорошо!» — написал Лундин. Колыванов расстелил на столе карту района.
— Покажи, где ты бывал? — спросил Колыванов. Лундин присмотрелся к карте, улыбнулся, найдя на ней такие отметки, которые были известны только охотникам: Избу Марка, Лосиный провал, Соболий лаз. Потом отчеркнул ногтем кружок возле Избы Марка и показал на треугольник, образованный Собольим лазом, Лосиным провалом и излучиной Колчима.
— Летом был или зимой? — продолжал спрашивать Колыванов.
«Осенью», — написал Лундин.
— Не приходилось тебе примечать, нет ли там где-нибудь сброса в Колчим или в Ним, чтобы осушить эти болота? — спросил Колыванов.
Лундин удивленно посмотрел на него, потом перевел глаза на стены, увешанные диаграммами, на свернутые чертежи, лежавшие на столе, и улыбнулся.
«Не примечал, но могу узнать», — написал он.
— С ума ты сошел, да кто тебя туда теперь пустит! — воскликнул Колыванов. Но, увидев, как омрачилось лицо Григория, пожалел о своей несдержанности.
Колыванов знал, что с Лундиным случилась беда, но никак не ожидал увидеть такие тяжкие ее последствия. Лундин работал с ним до самого окончания строительства Казахстанской дороги. Когда железная дорога благополучно пересекла целинные районы Казахстана, старые друзья и помощники Колыванова вдруг проявили непонятную строптивость. Чеботарев неожиданно женился и осел вместе с женой-агрономом в целинном совхозе. Лундин, закончив взрывные работы на постройке вторых путей, уехал на строительство Алтайского железнодорожного подхода. К тому времени Григорий Лундин считался уже признанным мастером направленных взрывов: взрывов на выброс, взрывов на рыхление.
При переходе через один из западных отрогов Алтая с Григорием случилось несчастье. Переход вели с обеих сторон хребта — на этом настоял главный инженер Барышев. Во время большого взрыва на той стороне хребта сдетонировал только что заложенный Лундиным заряд. Детонация, по-видимому, передалась через одну из жил пегматита, пронизывавшую толщу выработки. Лундин был контужен.
Колыванов, очень интересовавшийся судьбой своих друзей, перестал получать письма от Лунднна. Он запросил участок Барышева. Оттуда ответили, что Лундин покинул работу вследствие контузии. На второй запрос: куда уехал Лундин, какова контузия — участок не ответил.
Да, Барышев всегда торопился. В тот год он получил орден и новое назначение. А Лундин скрылся в уральском лесу, и неизвестно, чем он может теперь наполнить жизнь…
— Что ты собираешься делать? — спросил Колыванов.
— «Охотиться!» — медленно написал Лундин.
Колыванов промолчал.
Он знал, что отец и сын Лундины были одни из самых знаменитых охотников района. Но глухонемого Григория представить охотником было так трудно, что недоумение против воли отразилось на лице Колыванова. Григорий сразу стал резче, как только заметил эти сомнения.
«Не сидеть же мне на пенсии, — написал он. — А идти в шорники или в сапожники характер не позволяет. Не беспокойся, не пропаду. Скоро привезу тебе парочку глухарей, ешь на здоровье, чтобы больше не спорить».
Он привык к скорописи, часть слов не дописывал, многие из них намечал одной-двумя буквами, как стенограф. Но по усилию, с каким писал он, по судорожно прижатому к ладони мизинцу Колыванов понял, каких трудов стоило Григорию общение с людьми.
— А не лучше ли сначала полечиться, — довольно сердито спросил Колыванов.
Григорий побледнел, губы сжались. Низко пригнувшись к столу, написал:
«Год в клиниках и институтах! Но врачи говорят, что пройдет! Я верю! Слова все время взрываются во мне! Может, в лесу мне будет легче и это случится скорее!»
Скрипел грифель. Буквы ложились косо, но твердо, в движениях руки чувствовалось напряжение, с которым Григорий жил все это время. Когда он выпрямился, глаза его были так измучены, будто он только что перенес приступ боли. И Колыванов понял: Григорий прав, его нельзя отговаривать…
Он снова развернул карту, на которой была нанесена схема будущей железной дороги. Лундин с большим интересом смотрел на карту. Когда он увидел красную линию, нанесенную Колывановым, в глазах его заискрился смех. Он провел грифелем но двум дугам — первоначальному проекту линии — и написал только одно слово: «Барышев?»
Колыванов утвердительно кивнул. Губы Григория искривила презрительная гримаса. Нет, не мстительность обиженного человека была в ней, а нечто большее: недоверие! Колыванов с удивлением подумал, как его мысли совпали с мыслями Григория. Барышев всегда торопился. Он торопился к славе, к известности, к деньгам, к удовольствиям… И всегда стремился утвердиться на первом месте, пренебрегая опытом, трудами, усилиями других. Он искал самых легких решений, а во что это обойдется его сотрудникам, помощникам, обществу, государству, его не занимало. Именно это знание характера Барышева и было выражено в презрительной улыбке Григория.
Он медленно провел грифелем по красной линии. Дойдя до зеленого пятна, обозначавшего Колчимские болота, он взглянул на Колыванова и затем начертил: «Ты?»
Колыванов опять кивнул. Григорий ткнул грифелем в две цифры сметы и написал:
«Барышев не позволит! Для него такое решение опасно!»
— Посмотрим, — сказал Колыванов. — Мы тоже не дети, чтобы вечно на побегушках бегать. Он просто струсил, вот и пошел по легкой дорожке!
«Узнаю Колыванова!» — написал Григорий. Но лицо его омрачилось, словно он постиг нечто такое, чего еще не знал Колыванов. Впрочем, Григорий тут же встряхнул головой, прогоняя какие-то докучливые воспоминания, и спросил:
«Что надо сделать?»
Колыванов снова указал на район болот.
— Тебе не приходилось охотиться в этих болотах? Они глубокие?
Лундин написал:
«Глубина 10-20 см. Окон и провалов не замечал. На болотах попадаются гранитные останцы и крупные валуны». Колыванов, задумавшись, глядел на карту.
— Если бы найти сброс, чтобы осушить болото! Подошва должна быть каменистой, это не торфяники, это район мерзлот, оттаявших в течение последних веков. Структура тут такая же, что и на Ниме… — сказал он и задумался.
Тогда Лундин протянул записку:
«Ты прав, — прочитал Колыванов, — на болоте валуны, а края — камень и мох на камне, крупный песок и гравий. Батя там пытался искать золото».
Колыванов ударил рукой по столу, крикнул:
— Ну, если это так, мы еще повоюем!
Григорий кивнул, потом снова написал несколько слов. Колыванов прочел:
«А я с просьбой. Отдай Орлика, он одного помета с моей Дамкой, а мне надо двух собак…»
Колыванов согласился бы отдать Лундину не только Орлика, но и свою душу, лишь бы приятель снова обрел спокойствие. Он открыл дверь и позвал собаку.
Орлик вошел в комнату, принюхался и вдруг замахал хвостом, подползая к Григорию на животе. Лундин обрадованно закивал Колыванову: «Помнит, помнит!» — говорил его взгляд. Он вынул из кармана длинный поводок и закрепил его на ремне, стягивавшем его охотничий лузан.
— Как же ты будешь охотиться? — спросил Колыванов. Глаза Григория помрачнели, но ненадолго. Привязав собаку, он написал:
«На крупного зверя рассчитывать не приходится, а белковать сумею. Да ты проводи меня, увидишь. Я Дамку уже натаскал, а Орлик поможет».
— Куда ты направишься? — спросил Колыванов.
«Подготовлюсь к сезону, а потом хоть в Избу Марка. Она теперь пустует. Петрован Марков умер».
Он кивнул на дверь, намереваясь уходить. Колыванов запротестовал:
— Не торопись, Григорий! Сегодня у нас гостевой день! Чеботарев приехал!
На лице Лундина отразилось удивление, но радости Борис Петрович не уловил. А ведь когда-то Лундин и Чеботарев были настоящими друзьями!
Угрюмо усмехнувшись, Григорий приладился возле косяка, написал что-то на своей досочке, протянул Колыванову.
«Горшок котлу не товарищ!» — прочитал Борис Петрович горькие и обидные для самого Лундина слова. Но Григорий, видно, и сам понял, как тяжело Колыванову читать это, дописал еще:
«А тебя поздравляю! Василий дело знает!»
Он нетерпеливо открыл дверь, Колыванов понял: боится, что от Чеботарева придется выслушивать слова жалости. А всякая жалость обидна… Колыванов, накинув шинель, вышел следом.
Собака Лундина, смирно лежавшая у крыльца, взвизгнула, бросилась к хозяину, принялась ревниво обнюхивать Орлика. Лундин потрепал ее по голове, жестом приказал идти вперед, Колыванов удивленно следил, как собака повиновалась жестам безмолвного хозяина.
Сразу за городом начинался лес, горожане будто нарочно оставили его в неприкосновенности, чтобы приезжие могли оценить, как трудно строился новый город в парме. Лес этот жил по собственным законам. Омела обвивала стволы деревьев и пила из них соки. Столетние великаны превращались в трухлявые трупы, грозившие падением при первом порыве ветра. На вырубках вырастала молодая лиственная поросль, постепенно заглушаемая вновь поднимавшимися под ее защитой елями и пихтами. Березняк, осинник, ольшаник жались поближе к человеческому жилью, а из глубины леса на них наступали хвойные породы. С горки, у которой начинался лес, виднелись уже оголившиеся стволы лиственниц, широкие кроны кедров. Пахло прелью, гниющей листвой.
Колыванов и Лундин, крупно шагая, углублялись в лес по шоссейной дороге, соединяющей город с алмазными приисками. Трасса эта, как и все новые дороги, шла по прямой, так что с горки виднелись далеко у самого горизонта, километрах в двадцати, увалы, перерезанные просекой.
Там просека становилась тонкой, как нитка, связывавшая небо и землю. Небо было «тучное», тяжелое, набрякшее сыростью, которая поднималась к нему от осенней земли, от многочисленных озер, болот, луговин, где вода просвечивала сквозь выбившуюся отаву, такую нежно-зеленую, что странно было представить ее замерзшей, занесенной снегом, а ведь снегопады могли начаться со дня на день.
Лундин искоса взглянул на Колыванова, улыбнулся ему с хитринкой и цокнул языком. Теперь этот звук заменял Григорию свист и слова, с какими он обращался к собаке раньше, и Дамка, поведя на него умными глазами, свернула в лес. Колыванов видел, как она пошла по кругу, превращающемуся постепенно в крутую спираль, как бы навиваемую на идущего охотника. Привязанный Орлик заскулил и подергал поводок, но Лундин спокойно шагал вперед, и Орлик подчинился новому хозяину.
Зверь по-прежнему владел этими лесами. В городке было не в диковину увидеть мечущихся по крышам и уличным деревьям белок, а утром, идя на работу, распознать лисьи и волчьи следы вдоль и поперек дороги. Охотники уходили иной раз на денек, чтобы побелковать, и приносили связку шкурок из пригородных лесов, не занимаясь дальним промыслом, не выезжая в охотничьи избушки. Колыванов знал, что Дамка скоро найдет белку, он пока не понимал главного: как Лундин, не слыша лая, разыщет собаку.
В это время Дамка подала голос. Судя по визгливому взлаиванию, она выследила белку, но белка оказалась пуганой и шла «грядою», то есть пыталась спастись от собаки стремительным побегом но вершинам деревьев. Орлик вдруг тоже залился звонким лаем, дрожа от нетерпения. Дамка, уже отбежавшая далеко в погоне за белкой, взвизгнула, вызывая хозяина. Потом затявкала с долгими перерывами. Это означало, что она выгнала белку из гущины на отдельное дерево, где зверек и остановился.
Лундин, внимательно следивший за Орликом, снова усмехнулся, чуть отпустил поводок, кивнул Колыванову и пошел за нетерпеливо рвущимся вперед Орликом скорым, но спокойным шагом, как ходят уверенные в себе и в своей добычливости охотники. Колыванов еле поспевал за Григорием, перепрыгивая залитые водой мочажины, увертываясь от колючих кустов шиповника, росшего по краю дорожной вырубки.
Когда он выбирался из урмана на голос Дамки, Лундин уже стоял под деревом, сняв ружье и выискивая глазами белку. Раздался сухой выстрел, какой получается, когда белковщик заряжает патрон ослабленным зарядом пороха и двумя-тремя дробинками, чтобы не портить шкурки зверя. Тельце белки, сбивая хвою, упало на землю. Дамка кинулась к ней, придавила ее лапами. Но Лундин цыкнул, и Дамка виновато отпрянула.
Сунув белку в ягдташ, Лундин снова послал Дамку вперед и взглянул на Колыванова по-детски радостными глазами. Колыванов вдруг заметил, что взгляд его стал прозрачным и чистым, словно самый воздух леса изгнал из глаз беспокойство, томившее Лундина до первого выстрела. Григорий от всей души радовался своей удаче. Колыванов невольно обнял его, точно благословляя на длинный и трудный путь. Лундин погладил Колыванова по плечу, достал свою доску и начеркал:
«Проживу, не беспокойся. А отца я к тебе пошлю, пусть поможет, он должен был сегодня вернуться из района…»
Пожав руку Колыванову, Григорий взглянул на рвущуюся вперед собаку, дал ей немного побольше поводка и двинулся за ней. Далеко в лесу звонко заливалась Дамка, вызывая хозяина и Орлика, оповещая их, что она опять увидела серого зверька, что зверек сидит спокойно, что взять его можно без хлопот. Лай Дамки слышал Орлик, а по его поведению узнавал обо всем и охотник…
Конечно, Чеботарев крепко обиделся, узнав, что Гриша Лундин не захотел с ним повидаться.
Анастасия Егоровна, помолчав и поохав, не выдержала и выложила все, что приметила в госте и о чем наслышалась раньше. По ее словам, Григорий и оглох и онемел и чуть ли не ищет себе поводыря, зачем бы ему иначе сводить со двора собаку Колыванова?
— Но не ослеп же он вдобавок? — пошутил было Чеботарев, не очень поверивший рассказу Анастасии Егоровны. — Зачем ему собака-поводырь?
— Не знаю, не знаю, а собаку-то свел!
Но тут вернулся Борис Петрович. От его рассказа у Чеботарева сразу заныло сердце.
«Эх, Гриша, Гриша! Ты навечно останешься в памяти певуном, рассказчиком, весельчаком! Вот судьба!»
Невольно вспомнился старик Лундин. Как посуровел он, когда заговорил о беде сына…
Чеботарев пожалел, почему так неладно устроена наша жизнь? Ведь дружески же расположен к человеку, вместе не один пуд соли съели, бродя по разным кочевьям, куда приводит строителей их дело, а вот хоть изредка письмо написать, справиться о житье-бытье, на это никогда времени не хватает; расстались, будем надеяться, что еще встретимся… А сейчас и встретиться вроде неловко…
Впрочем, Василий, по свойственной ему деятельной натуре, грустил недолго. Не может быть, чтобы врачи не помогли Грише! Вон, говорят, новые сердца научились делать, собакам в каком-то институте новые головы пришивают, найдут средство и для Лундина!
А сейчас надо и о себе рассказать — ведь почти два года не видались! И о делах Бориса Петровича узнать поподробнее — не стал бы он вызов посылать, если бы нужды не было…
О себе Чеботарев рассказал в двух словах. Выяснилось, что оседлая жизнь Чеботарева получилась не такой уж вольготной, как он надеялся, когда просил Колыванова отпустить «по семейным обстоятельствам». Жена попалась, правда, славная, умница, но, как и полагается совхозному агроному, да еще на целине, по целым неделям дома не бывала. Самому Чеботареву должность выпала хлопотная — назначили его помощником директора совхоза. Но директор оказался человеком властным, все любил решать сам, а от Чеботарева требовалось только поддакивать да исполнять приказания. И Чеботарев заскучал по изысканиям, по строительной лихорадке, по смелому делу. Так что письмо Бориса Петровича пришло в самое время…
Деловой разговор, как и всегда получалось у Бориса Петровича, шел «на рысях». Во вновь строящемся шестнадцатиквартирном доме для Чеботарева забронирована комната. Пусть Василий завтра же телеграфирует жене: все в порядке, можно выезжать. Время для переезда самое подходящее: уборка хлебов в совхозе закончена, а здесь найдется дело хоть для агронома, хоть для астронома…
Немного позже Колыванов представил Чеботарева своему немногочисленному штату. Участок еще только создавался, и новому сослуживцу все обрадовались: какую-то часть работы можно взвалить на его плечи…
Потом Колыванов провел «планерку». Обычно на таком ежедневном совещании руководителей подводились итоги дня и строились планы на ближайшее будущее. Но на этой «планерке» никаких производственных вопросов по решалось, их еще не было, в основном выступали снабженцы.
Впрочем, и тут вспоминали Барышева. Начальник снабжения прочитал телеграмму: водным путем в Красногорск идет целый караван судов с техникой. Колыванову предписывалось приготовить квартиры и общежития для механизаторов. С первого ноября план порубочных, земляных и укладочных работ вступал в действие.
Да, Барышев торопился. Теперь это понимал и Чеботарев. До начала работ оставалось тридцать пять дней. А потом они увязнут в барышевской трассе, начнут валить лес, отсыпать земляное полотно, и все старания Бориса Петровича дать сокращенный вариант, который только что рассматривал Василий, полетят к черту.
Точно так же получилось и в тот раз, когда Чеботарев с Колывановым едва не угодили под суд. Тогда Барышев внушил себе и начальству, что вторые пути на подходе к реке Ергалак лучше проложить но новой трассе. Основания у него были очень веские: дорога загружена перевозками; проложена она по узкому ущелью, карниз которого недостаточен для вторых путей; расширять карниз взрывами нельзя, так как перевозки сорвутся… Их оказалось много, этих убедительных доказательств кажущейся правоты главного инженера строительства Барышева. А самым главным был срок.
Естественно, что Колыванова, рядового инженера одного из участков, никто не желал слушать. Барышев умел «продать» идею.
Вот тогда-то Чеботарев и ввязался в это дело. Партийное собрание участка одобрило предложение Колыванова. Протокол доставили в управление. Парторг строительства обещал разобраться в предложении, но сроки, предложенные Барышевым, были такими сжатыми, что Колыванов нарушил дисциплину и самовольно подготовил взрыв перевала на Ергалаке. Лундин тогда показал чудеса. Перевал взрывали направленными на выброс зарядами в короткие промежутки между проходами поездов. В три дня полотно для вторых путей было готово.
Прокладывали пути уже без Колыванова и Чеботарева. Того и другого отозвали в управление, и там они целыми днями то беседовали со следователями из прокуратуры, то писали объяснительные записки. Так или иначе, но нервы «самочинцам» потрепали достаточно. И вовсе уж странно, что Колыванов опять ввязывается в драку с таким опасным противником…
Но Чеботарев сразу понял, что Колыванов прав, когда увидел проведенную им красную линию на барышевской схеме Красногорской железнодорожной трассы. Ветка будет короче, прямее, все новые промышленные центры, возникающие в тайге, соединятся с промышленными районами страны, — значит, так тому и быть!
И когда Колыванов, отпустив своих помощников, прямо спросил Василия, тот, так же прямо, ответил:
— Я с вами!
Колыванов усмехнулся, но печальной была эта усмешка! И Чеботарев опять — в который уже раз! — подумал, как странно устроена человеческая судьба! К чему бы, казалось, Колыванову драться с Барышевым? Так нет, все время они встречаются на узенькой дорожке!
Однако об этом он не сказал ни слова. Просто еще раз повторил, что бежать от драки не собирается, не по характеру ему это, а дело Борис Петрович предлагает правильное, разведку надо провести!
Борис Петрович тут же позвонил в Областное управление и попросил прислать на завтра самолет. Сначала они облетят район, по которому пройдет трасса. А уж потом Чеботарев должен решать, хватит ли у него настойчивости и смелости, чтобы воевать до конца.
Колыванов стал опять весел, говорлив. Дома они долго не ложились спать, вспоминая разные смешные происшествия из прошлой совместной работы, но Чеботарев видел: грызет все-таки инженера забота…
А утром пришел самолет.
Чеботарев стоял на крыльце, поеживаясь от утреннего заморозка, и наблюдал незнакомую для него жизнь лесного городка, когда услышал гудение. Заметив, что самолет пошел на посадку, Чеботарев побежал доложить об этом Борису Петровичу. Для него все стало на свое место, точно он никогда и не покидал должность помощника Колыванова.
Но как только «Антон», в который они сели, оторвался от желто-зеленого луга и, сделав разворот, пошел на север, у Чеботарева почему-то заныла душа.
Самолет перевалил через окружавшие город Красные горы. Подхваченный токами воздуха, он переваливался с крыла на крыло. Чеботарев смотрел вниз, пытаясь представить себе будущую железную дорогу.
Но сколько он ни глядел, он не мог вообразить, что будет день, когда по этим серо-зеленым болотам, на которых возвышались гранитные и базальтовые скалы, по этим лесам, сменяющимся черными полосами буреломов, по этим горам, выветренным за миллионы лет их одинокого стояния, — по всей этой безрадостной и холодной земле пойдут паровозы. Да и какие могут быть станции, депо, поселки, заводы между двух стен черного леса, на болотах, от которых даже сюда, к самолету, доносится резкое дуновение холодного и затхлого воздуха?
Неужели он, строитель, поедет тут когда-нибудь в вагоне, а на станциях будут встречать первый поезд или вообще поезд толпы шумных ребятишек; молодки в кичках с двумя рогами впереди вынесут парное молоко, морошку, голубицу, чернику, пироги с черемухой...
И хотя Чеботарев уже ехал по такой же трассе, только по шоссейной, между такими же болотами, он все же не мог представить, что дорога продвинется и сюда и продвинется так скоро, как он сам и его товарищи смогут сделать это…
Он сидел безмолвно, с испугом глядя на расстилавшиеся внизу леса и болота, не в силах осмыслить и представить их покоренными, да еще при его непосредственном участии.
Колыванов дважды окликнул его, прежде чем Чеботарев понял, что вопрос относится к нему. Он прислушался. Лица начальника он не видел, но голос — вот странно! — голос был веселый, словно Колыванов не замечал того, что находилось внизу, не учитывал всех трудностей, с какими придется встретиться. Однако, подумав это, Чеботарев немедленно устыдился, уж не ему ли знать дотошную натуру инженера!
— Ты слышишь, Василий? — добивался Колыванов. — Уснул ты, что ли?
«Да, тут уснешь!» — хотел сказать Чеботарев, но ответил только одним словом: — Слушаю!
— Смотри направо, — сказал Колыванов своим веселым голосом, — тут будет самая большая станция. Это Чувал. Весной начнут строить первую домну для переработки хромитовых руд. Французы в 1904 году тут разрабатывали руды, но дорогу провести не смогли, их заела конкуренция, и они взорвали свои домнушки. Видишь?
Чеботарев увидел широкую реку, прибрежные луга, отодвинувшийся от реки угрюмый лес, словно он нехотя дал когда-то приют пришельцам, размышляя про себя, что они пришли ненадолго. И действительно, пришельцы ушли. А лес снова начал придвигаться к реке. Кое-где еще видны были бурые пятна — вероятно, склады руды, так и не обработанной и уже разложившейся от времени.
Самолет снизился. Стали видны разрушенные доменные печи, которые можно было определить по оставшимся «козлам» — застывшему чугуну, весь поселок, принявший типично крестьянский вид: на обширных лугах паслись коровы. Жители этих северных мест не занимались полеводством, так как ранние морозы не давали вызреть злакам.
Люди выбежали из домов, вглядываясь в самолет — еще очень редкое зрелище в этих местах. По реке молевым сплавом плыли бревна, загораживая в иных местах все русло.
Здесь шла быстрая и суетливая работа. Виднелись небольшие суда — баржи и шитики, их вели на буксирах маленькие катера.
Самолет сделал новый разворот, и вот поселок и темно-синяя шапка горы, по имени которой он назывался — Чувал, исчезли из виду, и опять потянулись леса…
Это были леса, где сами собой возникают пожары, где топор не в силах прорубить дорогу. Но и по этим лесам все-таки прошла дорога. Самолет летел вдоль нее, и Чеботарев видел одинокие, ползущие внизу грузовики.
Алмазный прииск появился так неожиданно, что Чеботарев попросил еще раз пролететь над ним. Прииск расположился в долине между голубыми меловыми горами. Два десятка домов, несколько бараков, белые столбы взрывов в горах, речка, замутненная до того, что казалась красной, — вот все, что увидел Чеботарев. Он сухо спросил:
— А стоит ли прокладывать сюда трассу? Тут работы на год, на два… Потом прииск обеднеет, и придется его бросать…
— А ты посмотри повнимательней, — остановил его Колыванов. — Видишь, дорога ушла влево от прииска? Там новый рудник, добывают медную руду. Тут, дружба, вся тайга на медистых песчаниках стоит. А еще левее, где речка исчезает в горах, шеелит обнаружен. Так что здесь скоро будет новый промышленный район…
Чеботарев промолчал. Колыванов сказал что-то летчику, потом снова вызвал Чеботарева:
— Сюда мы летели по той трассе, что запроектирована, а теперь полетим вдоль трассы по моему варианту. Смотри как следует…
Самолет сделал круг и пошел прямо над горами.
Чеботарев со страхом рассматривал эти горы, прорезанные ущельями, и невольно оборачивался к реке, вдоль которой, казалось ему, в сто раз было легче провести трассу.
Колыванов упорно глядел вниз. Иногда он говорил что-то летчику, и тот послушно делал вираж над горами, почти касаясь их лесистых вершин, а затем снова вел самолет по прямой.
Миновав горы, самолет полетел над огромным безлесным болотом, среди которого торчали сушины и мелкие, похожие на кустарник деревца. Колыванов спросил довольным голосом:
— Ну как? Трасса сократится почти на сто километров. Вон, видишь, уже Чувал…
Действительно, они опять были над Чувалом. А потом самолет пошел над такой тесниной лесов, что Чеботареву стало жутко: если испортится мотор, места для посадки не найдешь, рухнешь прямо на столетние деревья.
— Здесь будут деревообделочные комбинаты. Самые ценные породы леса находятся в этом районе. Вон кордон Дикий, видишь?
Чеботарев увидел домики на берегу небольшой реки. Возле них толпились люди, приветственно размахивая шапками.
— Это лесотехническая экспедиция определяет план вырубки, — сказал Колыванов. — В будущем году начнется строительство первого комбината…
Через полчаса самолет пошел над населенными местами. Чеботарев вздохнул облегченно. Деревни и четырехугольники полей, раздвинувшие леса, радовали глаз.
Показался Красногорск. Даже этот город, который местные жители гордо именовали столицей края, был стиснут лесами. И Чеботарев опять подумал о том, что Колыванов всегда берет на себя самую трудную задачу, словно нет для него дел полегче.
Самолет приземлился. Чеботарев выпрыгнул из него вслед за Колывановым и, стоя на лугу, с удовольствием ощущал под ногами землю. Леса и болота, над которыми они только что летели, отошли куда-то далеко, и Чеботарев, не сознавая этого, отдыхал душой.
— Ну как? — оживленно спросил Колыванов.
— Да что говорить, Борис Петрович, — неохотно отозвался Чеботарев, — здесь будет потруднее, чем в Казахстане…
— Вот именно, вот именно, — с какой-то радостью подхватил Колыванов. — Именно потруднее! Но ведь эта дорога опять открывает новый мир! Понимаешь ты это?
— Да что тут не понять, — ответил Чеботарев. — Именно открывает!Но можно было бы открыть новые миры и в более удобном месте, — он нехотя улыбнулся, чтобы Колыванов не принял слишком всерьез его слова.
Колыванов удивленно посмотрел на него, и Чеботарев торопливо добавил:
— Я это к тому, что вот, слышно, ведут вторые пути между Кировым и Воркутою, там тоже пустынно, но все-таки хоть через двадцать верст, да встречаются села… А откуда мы здесь людей наберем?
— Люди придут, — устало ответил Колыванов. Он замолчал, и так молча они дошли до дома.
После обеда Колыванов отдал несколько распоряжений Чеботареву и снова отправился на аэродром. На этот раз он летел в областной центр, на совещание. Прощаясь с Чеботаревым, сказал:
— Разыщи Семена Лундина, подбери несколько пикетажистов, рабочих, десятника-вешильщика, всего человек десять-пятнадцать. Когда я вернусь, пойдем на восстановление трассы.
— Скоро? — спросил Чеботарев.
— Я думаю, дня через два… Поторопись с людьми…
Через несколько минут самолет ушел на запад. Чеботарев долго смотрел ему вслед и думал о том, какую трудную жизнь он избрал для себя.
Войдя в кабинет начальника строительства новой дороги, Колыванов понял, что заседание началось уже давно. Это можно было определить по тяжелым клубам табачного дыма, по утомленным лицам присутствующих. Он прислушался. Речь шла о первом строительном участке, который связывал участок Колыванова с подъездными путями Камской дороги.
Колыванов на мгновение задержался на пороге, отыскивая свободное место, и тем невольно привлек общее внимание. Замкнутый, хмурый, он держался особенно прямо. Но, правду говоря, ему было тяжело входить сюда. Знакомые смотрели на него с тем особым выражением жалости, с каким всегда встречают неудачливого, но душевного и хорошего человека.
Пройдя к свободному стулу, Колыванов сел и только тогда обрел некоторый покой, позволивший ему внимательно оглядеться и вслушаться в слова начальника первого участка.
Впрочем, он тут же забыл об этой речи, забыл даже, зачем он приехал сюда, так как сразу увидел свою бывшую жену. Екатерина сидела возле Барышева. Она уловила нервный, острый взгляд Колыванова, чуть-чуть отвернулась и начала что-то писать.
Колыванов побледнел и тяжело вздохнул, чувствуя, как отливает кровь от щек. Ему так хотелось быть спокойным, но это ему никак не удавалось. Не тем ли объясняются все эти жалостливые взгляды товарищей по работе, что он никак не приучится владеть собой, когда видит Екатерину? А может, все-таки лучше было не приезжать сюда? Что привязывает его к Уралу? И тут же ответил себе, как ответил и в тот самый первый день, когда узнал о начале стройки: он не хочет оставить эту работу, потому что сам начинал ее много лет назад, годами добивался утверждения проектов. Он хотел, чтобы по незнаемым дебрям Нима, Колчима и Вышьюры прошли железнодорожные пути, чтобы мир его детства стал новым миром, чтобы его ребячьи мечты воплотились в жизнь, такую же явственную и обыденную, как трель кондукторского сигнала, как лязг стальных колес по колее, как возглас пассажира: «А вот и Красногорск, не выйти ли в буфет, товарищи?» — так он представлял это свершение, и он не мог уйти от него!
Он был как бы адвокатом этого края, опекуном его богатств и не хотел, чтобы они продолжали прозябать втуне. Он обязался когда-то перед собой, что, став хозяином своей жизни, вернется на родину и сделает все для ее приобщения к той богатой событиями и явлениями жизни, которая текла по стране.
Виноват ли он в том, что задуманное так давно свершается только теперь, когда и сам он уже не молод, да и жизнь его пошатнулась… Но пока он еще может сделать что-то, он должен это сделать!
Он сознавал, конечно, что не может быть равнодушным и спокойным. Но если он нашел в себе силы, чтобы приехать сюда, то несомненно совладеет и со своей слабостью, как называл он теперь то чувство, которое испытывал, думая о Екатерине.
Колыванов сел прямее, положил крупные руки на колени, сосредоточив на мгновение взгляд на узловатых сплетениях вен, и лишь затем поднял глаза на соседей. И опять взор его приковала Екатерина.
Она побледнела, но трудно было решить, оттого ли, что неожиданно увидела Колыванова, или просто от усталости. Правильное лицо ее с несколько мелкими чертами, на котором выделялись только яркие, немного припухлые губы да глаза, было по-прежнему красиво, как будто для нее и не существовало тех горьких и болезненных перемен, которые так отразились на Колыванове. И он с неожиданной ненавистью подумал о том, как легко восприняла она все, что случилось. Даже эта встреча мало трогает ее, хотя появление здесь Колыванова было для нее такой же неожиданностью, как и для всех остальных, кроме начальника строительства.
Барышев, должно быть, считавший, что окончательно избавился не только от соперника, но и от яростного противника своего плана, повернул к нему на мгновение гордое, красивое лицо и опять отвернулся. Колыванов не мог не признать, что они очень подходящая пара — его бывшая жена и главный инженер строительства. Но от этого ему не стало легче. Появились даже какие-то мстительные мысли о том, как он высечет сегодня этого хлыща, как ударит по самому больному месту, по авторитету инженера. И хотя Колыванов тут же начал думать о правоте и справедливости своего дела, он не мог унять злорадного чувства, которое испытывал, думая о своей будущей речи.
Обсуждение трассы второго участка должно было начаться не раньше, чем через час. Можно еще раз пересмотреть свои аргументы и доказательства, чтобы они стали убийственнее для Барышева, можно подумать и о том, как будет отвечать Барышев, что скажет его заместитель — инженер Баженова, Екатерина Андреевна Баженова, бывшая жена инженера Колыванова. А она, конечно, немедленно ринется в бой, хотя это будет смешно для всех, кто знает историю их отношений…
И Колыванов стал разглядывать присутствующих на совещании, думая о том, в какое смешное положение поставит себя Екатерина, защищая нового мужа…
Да, Барышев всегда торопился. Он принадлежал к острозубым молодым людям с хорошим аппетитом и отличным желудком. Этот человек не стеснялся в средствах. Если требовалось, он прибегал к протекции отца, занимавшего высокий пост в министерстве. Но он и сам был смел и умен.
Он понимал, что бывает такое напряжение, когда любой человек способен на подвиг. Не беда, что сам он не был способен на подвиг, — он приказывал и другие эти подвиги совершали.
Была и еще одна «доктрина», которую исповедовал Барышев. Барышев «списывал» все убытки за счет «важности», «ударных темпов», «величия» того строительства, на котором в данный момент работал.
Так возникла легенда о «несгибаемой воле» молодого инженера, о его «оперативности». И верно, стройки под руководством Барышева шли быстро, без запинок. Только опытный инженер мог заметить порой, что удачи Барышева часто не соответствуют произведенным затратам. Но громкие рапорты создавали ему нужный авторитет, и Барышев снова появлялся уже на другой стройке, и опять ему сопутствовала слава самого смелого, удачливого, решительного инженера.
Пять лет назад женившись на Екатерине Баженовой, Колыванов расстался с удачливым своим начальником и, казалось, навсегда. Он был близок к исполнению своей мечты: изысканию Северо-Уральской железной дороги. На Ниме вовсю работали алмазные прииски, началась настоящая разведка меднорудных месторождений, открытых еще во время войны, готовились новые площадки для деревообделочных и бумажных комбинатов. На Чувале наконец-то появились исследователи и проектировщики: там возникала металлургическая промышленность. Колыванов поехал с женой на исследование новой трассы.
Можно было исподволь провести все изыскания, найти наивыгоднейшее направление трассы.
Через год изыскательский отряд Колыванова был переброшен в Казахстан, в подчинение Барышеву. Колыванов долго не мог понять, чему он обязан таким приказом, пока сам Барышев не проговорился, что протестовал против разведок на Северном Урале.
Однако настоящую причину переброски в Казахстан Колыванов выяснил куда позже!
Началось с того, что Катю оставили в Главном управлении и даже повысили в звании. Сам Колыванов получил назначение на отдаленный участок и появлялся в Главном управлении раз в месяц.
Сначала он только удивлялся, когда узнавал, что его заявки на рабочую силу или механизмы урезаны. Потом в приказах замелькала его фамилия. Все чужие грехи — плохое снабжение, отсутствие техники, даже неверная планировка строящейся линии — почему-то приписывались ему. Привыкший многое прощать, Колыванов не очень расстраивался из-за этих приказов. Но когда жена как-то назвала его неудачником, он насторожился.
Обычно трудно определить, как и почему складывается такое мнение. Сначала человека называют неудачником в шутку, потом с соболезнованием, а после, глядишь, уже никто не верит в него. Колыванов невольно задумался, кому нужно порочить его репутацию?
Они уже закончили прокладку первой линии путей. Многие получили награды. Только Колыванов оказался почему-то обойденным. Впрочем, он не очень огорчился. Важно было, что все лучшие работники его участка награды получили.
В это время и возникло нелепое дело о невыполнении приказа. Колыванов, проложивший вторые пути по собственному проекту, был отозван в управление.
Единственным человеком, который мог понять его, была Катя. Но Катя встала на сторону Барышева…
Колыванов сдал свой участок другому начальнику и решил вернуться на Урал. Он теперь не сомневался, что Барышев оказывал на Катю тлетворное влияние и хотел увезти жену, забрать с собой и лучших работников: Лундина, Чеботарева.
…Доказать министру необходимость продолжения разведок нетрудно, а все остальное приложится… И пусть Барышев идет своим путем, Колыванов пойдет своим.
Первый удар ему нанес Чеботарев. Василий женился и решил зажить оседлой жизнью. Лундин поступил еще проще. Он показал направление на Алтай. Григорий всю жизнь искал подвига. Его радовал скальный профиль нового пути — значит, взрывных работ будет сколько угодно. Привлекала быстрота строительства: Барышев опять превзошел себя, назначил такой срок, что опытные инженеры пожимали плечами. И Колыванов грустно распростился с Лундиным.
Когда он заговорил с женой об отъезде в Москву и затем на Урал, Катя как-то странно посмотрела на него. Нет, она не отказывалась, она просто просила повременить или съездить сначала самому. Еще вопрос, как скоро утвердит министр его проект, а пока она поработает с Барышевым. Ей, молодому инженеру, полезна такая практика. Евгений Александрович собирается назначить ее заместителем по изысканиям. Изыскания продлятся не больше шести месяцев: «Ты знаешь, как Евгений Александрович сократил сроки строительства». Закончив свою работу, она немедленно приедет…
Он не мог скрыть обиду, но уехал спокойно. Катя была права. В министерстве не очень торопились с утверждением его проекта. Пришлось временно направиться на строительство ветки на юге. Колыванов написал Кате, что ждет ее.
Ответ был уклончивым. Катя не возражала против его планов, но была еще занята. Письмо показалось Колыванову холодным, он затосковал.
Однако Катя продолжала писать, и он постепенно успокоился. А когда письма внезапно перестали приходить, он решил, что с женой произошло какое-то несчастье.
На официальный запрос в управление пришел такой же официальный ответ: «Екатерина Андреевна Баженова отправилась в составе отряда инженера Барышева на строительство Северо-Уральской железной дороги…»
Так замкнулся круг. Жена вернула себе девичью фамилию и ушла от него к Барышеву. Впереди еще развод, условные показания перед судом, но она уже счастлива. И хуже всего, что это счастье она испытывает именно там, куда он так стремился.
Что же толкнуло Барышева на Урал? Ведь он был одним из самых решительных противников строительства этой дороги, считая его несвоевременным. Неужели он узнал что-нибудь новое?
Приехав в Москву. Колыванов убедился, что был прав в своих предположениях. В связи с началом комплексной разработки уральских богатств Совет Министров поставил вопрос о немедленной прокладке новой трассы. Барышев не желал отставать от жизни…
В Москве Колыванов прежде всего отыскал вновь назначенного начальника строительства. Михаил Матвеевич Тулумбасов, старый строитель, принимал дела, что называется, на ходу. Управление уже работало, главный инженер строительства Барышев, по своему обыкновению, уже отправил все разведывательные отряды и даже приступил к отсыпке полотна на тех участках, где новая трасса совпадала с водными и шоссейными путями. Барышев всегда начинал одинаково: снимал пенки.
Приятно подписать рапорт о первых тысячах кубометров гравия, уложенных в полотно дороги, о первых километрах подготовленных просек, о первых тысячах метров уложенных рельсов. В это время строители обычно еще только «раскачиваются», а вот у Барышева уже выполняют план… А там, где выполняется и даже перевыполняется план, сыплются премии, похвальные слова, и никто уже не забудет, что сделал это именно Барышев. Допустим, что через полгода строители удалятся от населенных пунктов и дорог, пойдут медленнее, тогда Барышев уйдет куда-нибудь на другую стройку, а о нем еще долго будут говорить: «Вот при Барышеве было не то…»
И слава первоклассного строителя будет сопутствовать Барышеву всю его жизнь. Если, конечно, не случится что-нибудь такое, что остановит его. Остановил же как-то Колыванов его победное шествие при прокладке вторых путей в Казахстане…
Колыванов невольно призадумался, когда ознакомился с положением дела на стройке. Пути его и Барышева опять скрестились. К чему это приведет в конце концов?
Но теперь Барышев шагал своею легкой походкой но Уралу, по родным местам Колыванова. И если Колыванов не побоялся встать поперек его пути в Казахстане, то на Урале, где каждый километр будущей дороги обдуман им еще двадцать лет назад, он должен тщательно посмотреть, а правильно ли все делается на стройке? Вот какие мысли владели Колывановым, когда он ожидал приема у нового начальника строительства Северо-Уральской дороги.
Встречаться с Тулумбасовым ему не приходилось. Еще неизвестно, как его примет начальник. Очень может быть, что даст тут же от ворот поворот. Известно, что каждый начальник любит начинать строительство со своим штабом: люди знакомы и известно, кто на что способен и как кто строит. Колыванов вошел к начальнику с некоторым волнением.
Тулумбасов, наголо обритый, сутулый, широкоплечий, будто навечно согнувшийся над столом, где были разложены карты, схемы, сводки, встретил Колыванова холодно. Фамилию он вроде бы и не расслышал, взгляд сразу отвел. Перелистал поданные документы, прочитал автобиографию и тогда поднял на Колыванова глаза. Они оказались серыми, острыми. Тулумбасов встал, и оказалось, что он очень высок. Плечи распрямились, на губах появилась улыбка. Загудел басом:
— Позвольте, позвольте, какой Колыванов? Тот?
Борис Петрович изумленно глядел на начальника, не понимая, что это за определение «Тот?». «Тот», которого гнать надо? Который на ноги наступает?
А Тулумбасов все глядел неотрывно, теперь лицо его было серьезным, хмурым.
— Отвечайте же, тот или не тот? — уже строго спросил начальник.
— Смотря по тому, какой «тот», — не выдержав, усмехнулся Колыванов.
— Ну, уральский? Который трассу разрабатывал?
— Тогда тот, — не пряча усмешки, ответил Борис Петрович.
— Но как же так? Я же только сегодня распорядился разыскать вас! Вы тут в министерстве и сидите?
— Нет. Приехал с Южного направления. Вызова не получал.
— Я так и думал. Никак вам нельзя в министерстве сидеть. Ну, очень рад! — Тут начальник, протянув руку, сжал пальцы Колыванова так, что они склеились, и сказал уже другим тоном: — Садитесь, будем разговаривать! Я все ваши докладные читал. Теперь рассказывайте!
— Что рассказывать? — спросил Колыванов, все никак не попадая в тон и темп разговора.
— Все, что вы думаете о новой дороге.
Так начался пристрастный допрос Колыванова, начисто изменивший его судьбу.
В кабинет заглядывали сотрудники, но Тулумбасов свирепо косил глазами, махал рукой, и люди немедленно исчезали. Разговор этот окончился только вечером. Тут Тулумбасов вспомнил, что не обедал, но собеседника не отпустил, увез с собой в гостиницу.
На следующий день Тулумбасов отправил Бориса Петровича на Урал. Должность была определена сразу: начальником второго участка, туда, где потруднее.
Главный инженер строительства узнал об этом уже после того, как Колыванов приземлился в Красногорске. И вот сегодня они встретились…
Охваченный смутными воспоминаниями. Колыванов и не расслышал, как Тулумбасов сказал:
— Слово для внеочередного заявления имеет товарищ Колыванов…
Сосед тронул Колыванова за плечо.
Колыванов сразу почувствовал какое-то недовольство среди слушателей. Может быть, уже устали, может, Барышев успел предупредить подчиненных, какой вздорный и беспокойный человек вошел в коллектив. Только ровное внимание Тулумбасова успокаивало. Бритая его голова, казалось, посверкивала в лучах лампы, лицо оставалось напряженно серьезным, точно он заранее знал, что Колыванов сообщит нечто важное. Недаром же он так быстро согласился на вылет Колыванова сюда, на совещание.
Он вдруг почувствовал огромное облегчение: его враждебное настроение к Барышеву, к Екатерине куда-то исчезло, словно медленно отодвинулось вдаль.
Произошло это в тот самый миг, как он встал, чтобы начать свою речь. В сущности это было правильно. Ведь он должен говорить о таких делах, которые значили куда больше, чем тоска, любовь, ревность.
Такие внезапные прозрения Колыванов испытывал и раньше. Все личное, горькое, неприятное вдруг как-то забывалось, становилось далеким, он не мог думать ни о чем другом, кроме того, что могло помочь делу.
Это не означало, что позже он не испытывал сожаления о том, что не бил противника его же оружием, если противник бывал подл или груб. Но, даже и сожалея, он все равно понимал, что отравленное оружие применять не будет. Это только в злых мыслях хорошо — видеть поверженного и растоптанного врага и наполнить в честь победы чашу, сделанную из его черепа. На самом же деле, подойдя к источнику, лучше взять воду в пригоршни.
— Я должен высказать несколько соображений о предложенном варианте трассы второго участка, — начал он ровным, немного глуховатым голосом, который, однако же, был слышен отчетливо.
— Изыскатели, проводившие эту работу в очень сжатые сроки, проложили трассу вдоль берега реки. В результате она удлинилась больше, чем на сто километров. Выбрав свой вариант заранее, изыскатели, так сказать, подпали под его власть и не произвели никаких разведок по прямой. Проведенная ими аэрофотосъемка не может служить доказательством правильного выбора трассы, так как речь идет о таких районах Урала, которые вообще исследованы мало. А между тем показания аэрофотосъемки о том, что на прямой лежат Колчимские болота и горный хребет Нима, послужили главной причиной выбора надречного варианта трассы…
Он сознательно строил свою речь так, чтобы не задевать Барышева и Екатерину, которые, собственно говоря, несут главную ответственность за предложенный вариант. Это они поленились обследовать прямую, они испугались леса, болот и гор, они нагромоздили в своем варианте дамбы по берегу реки, туннели в тех местах, где река разрезала горы, обводы там, где начинались карстовые земли Ветлана. Они считали, что нашли самый простой вариант, ведь по реке можно доставить строительные материалы! А может быть, в глубине души Барышев до сих пор не верит, что Красногорская трасса на самом деле будет проложена, — написал же он когда-то статью, доказывая нерентабельность новой дороги… Колыванов давал им, Барышеву и Екатерине, возможность исправить прошлую ошибку, — пусть будет мир ради дела!
— К сожалению, на прямой действительно горы и болота, — равнодушно сказал Барышев.
— Но горы на прямой прорезаны ущельями, — возразил Колыванов. — Болота, которые так испугали изыскателей, имеют характерную уральскую особенность — это согра, то есть заболоченное плато, воды которого можно сбросить при помощи самых примитивных осушительных работ, а подошва таких болот, как показывает практика геологических изысканий, чаще всего состоит из твердых скальных пород…
Колыванов все еще говорил спокойно, хотя равнодушное презрение Барышева было достаточно обидным. Тулумбасов внимательно смотрел на главного инженера.
Екатерина быстро передала Барышеву записку. Тот прочел ее и поднял глаза на Колыванова. Борис Петрович вдруг почувствовал себя бесконечно усталым, словно долго-долго убеждал всех в своей правоте и не добился ничего, кроме оскорбительного недоверия. Он кашлянул, чтобы замять неловкую паузу, и глухо сказал:
— Я просил бы разрешить мне произвести разведку прямой. Предложения представлены мной в письменном виде…
Он сел, пряча глаза, чтобы не видеть улыбок, какими, как ему казалось, обмениваются сейчас Екатерина и Барышев, а может быть, и все остальные. Эти остальные, должно быть, думают о нем: «Ай да синица, хотела море зажечь, ан и спичкой чиркнуть не умеет!» Он ждал, когда кто-нибудь выскажется, чтобы уловить, как принято его предложение. Ведь здесь есть опытные железнодорожники, которым Барышев и его мнение не указ. Однако все молчали, и молчание это затягивалось. Наконец Тулумбасов сказал:
— Ну, что же, товарищи? Колыванов ждет вашего решения…
Барышев язвительно произнес:
— У товарища Колыванова странная привычка размахивать кулаками после драки! Я бы сказал, что в каждом его слове чувствуется неуважение к коллективу. Красногорский участок разведан тщательно, проверены все варианты, в том числе и тот, о котором говорит Колыванов. Его проверяла Баженова, а всем нам известно, что она отличный инженер. Так и кажется, что Колыванов просто в обиде на кого-то и ему хочется опорочить каждое наше начинание.
«Молчи! Молчи! — думал Колыванов. — Можешь говорить о чем угодно, но не вспоминай того, что следует забыть!» — твердил он себе, чувствуя, как от лица отливает кровь и озноб охватывает все тело.
Тулумбасов вдруг сказал:
— Евгений Александрович, к делу!
Все тем же немного ленивым голосом, как говорят избалованные всеобщим вниманием люди, Барышев продолжал:
— Я предложил бы Колыванову ограничиться тем, что ему положено по уставу, как начальнику участка, — восстановлением трассы, то есть проверкой ее по заданному направлению. Мы знаем, к чему ведет иной раз излишняя самоуверенность исполнителей… Строительство дороги будет задержано, расходы увеличатся, а отвечать в общей сложности придется вам, — он слегка наклонил голову в сторону Тулумбасова, — и мне, как главному инженеру…
Колыванов встал. Он был так взволнован, что не мог больше сдерживаться.
— А вы не помните, товарищ Барышев, что произошло на Казахстанской трассе? — гневно спросил он. — Такие же исполнители, как я, ваш покорный слуга, нашли, что трасса проведена с отклонениями от реально возможного направления, и сократили и сроки строительства и стоимость работ! И еще я хотел бы спросить вас, всегда ли вы расцениваете деловые предложения, как попытку оскорбить вас лично, или это относится только к данному случаю? Если это только данный случай, то я попрошу вас немедленно извиниться перед Екатериной Андреевной Баженовой, потому что мужчина…
— Борис! — шепотом сказала Баженова, приподнимаясь с места.
Колыванов медленно сел. Тулумбасов, словно ничего не заметив, спокойно обратился к Екатерине:
— Вы хотели что-то сказать, товарищ Баженова?
Он постучал карандашом по стакану. Екатерина взглянула на него, провела рукой по лбу, тихо сказала:
— Да, да… Я хотела уточнить… Барышев напрасно ссылался на мою работу по прямой. Я этих разведок не вела, положившись на данные аэрофотосъемки.
Она замолчала, все взгляды были устремлены на нее, и она вдруг зябко повела плечами.
— Это все, что вы хотели сказать? — спросил Тулумбасов.
— Да… Все… — И вдруг твердо добавила: — Я думаю, что надо разрешить Колыванову дополнительную разведку.
Эти слова прорвали молчание.
Все сразу заговорили, перебивая друг друга. Барышев поглядывал снисходительно и высокомерно, всеобщее возбуждение казалось ему смешным. Баженова резко встала и вышла, простучав каблуками по паркету, не обращая внимания на неодобрительные взгляды. Лицо ее было бледно, но спокойно.
Колыванов невольно пожалел ее. Трудно ей будет сегодня разговаривать с новым мужем. И неужели она никогда не думала о том, что в сущности Барышев, если не злой, то совершенно равнодушный, себялюбивый, ничтожный человек, которого только удача подняла на высокий пост? Как она могла стать женой Барышева?
Колыванов не слушал прений. Барышев несомненно будет мешать ему, но все равно разрешение на дополнительные изыскания дадут. И когда Тулумбасов сказал об этом, он не был даже рад. Он все еще думал, что надо бы поговорить с Екатериной, предостеречь ее.
Выходя из кабинета, он увидел секретаршу начальника, которая шепнула ему:
— Екатерина Андреевна просила вас зайти к ней… Она только что пошла домой…
— Я не знаю, где она живет, — хмуро сказал он.
— Как не знаете, она живет на своей старой квартире, — удивленно ответила секретарша.
— На старой? — он оттопырил нижнюю губу, что делало его похожим на ребенка. — Как на старой?
— Так, на старой…
Колыванов внезапно посуровел, словно вспомнив что-то, и тихо сказал:
— Передайте Екатерине Андреевне, что я вылетел в Красногорск. Завтра мне нужно идти с изыскательской партией. Извинитесь за меня. — Борис Петрович поклонился и быстро вышел. Секретарша растерянно смотрела вслед ему, часто-часто моргая длинными ресницами. Из кабинета стали выходить усталые люди и, окружив ее, о чем-то спрашивали.
— Ах, да подождите вы немного! — вскричала она и выбежала из комнаты, но Колыванова уже не было…
Колыванов медленно шел по улице городка, соразмеряя свои движения с той острой внутренней болью, что осталась, и наверно надолго, после встречи с Екатериной.
Он шел по улице, рассуждая о том, как изменится жизнь этого лесного города, когда они, именно они, строители, проведут сюда железную дорогу.
Его размеренные шаги были странно похожи на те, какими он ходил в госпитале, когда приходилось беречь незарубцевавшиеся раны. И он с горечью подумал:«Не так уж ошибаются люди, утверждая, что человек одинаково страдает и от душевной и от физической боли». Подумав об этом, Колыванов резко убыстрил движения, не замечая, как стало суше лицо, как сами собой сжались челюсти. Да и каждое движение на самом деле было болезненным для сердца.
Внезапно глаза его потеплели, улыбка тронула губы, он устремился вперед. Перед ним было знакомое здание конторы строительного участка, обычный стандартный двухэтажный дом, но взволновало Колыванова какое-то движение у конторы, шумные разговоры, веселые оклики, внезапно сменившие тишину, которую так не любят строители. Колыванов пошел быстрее, отвечая на приветствия и внимательно разглядывая оживленную толпу.
Впереди всех, держа за поводки низкорослых рогатых оленей, стояли остяки, внешне равнодушные ко всему. Но Колыванов видел, какого труда стоит им сдерживать возгласы удивления при виде разнообразных инструментов и странных ящиков, что громоздились перед домом на деревянном тротуаре. Кое-где в толпе виднелись охотники с заплечными мешками, в лузанах, надетых поверх ватников и коротких полушубков, с ружьями, собаками, жавшимися к ногам. И в этой разнообразной оживленной толпе носился Чеботарев.
Да, Колыванов поступил правильно, вызвав старого сослуживца. Он имел время проверить способность Чеботарева обрастать людьми, вовремя собрать их и передать им свою живость и упорство в выполнении предначертанных приказов. Он, конечно, еще слишком молод, чтобы самому уметь управлять людьми, направлять их усилия туда, где они наиболее необходимы, но он еще успеет вырасти и стать не только центром толпы, но и ее главным двигателем.
Чеботарев увидел прежде всего веселую улыбку Колыванова. Значит, у начальника все хорошо, напрасно он вчера так угрюмился. И быстро пошел к нему, раздвигая окружающих.
— Разрешите доложить, товарищ начальник! — закричал он своим звонким голосом, каким всегда докладывал результаты особо трудной работы. — Разрешите доложить, — повторил он, — лесорубов я собрал, в райкоме договорился о вызове оленных людей, — он щегольнул местным выражением, показывая, что теперь-то чувствует себя совсем привычно в новых условиях. — Вот они, прибыли, а кроме того, вас ждет Григорий Лундин… — на этом имени он невольно споткнулся, посмотрел на Колыванова светлыми глазами, в которых вдруг мелькнула тень, и добавил совсем тихо: — Вот беда с ним, Борис Петрович, совсем его контузия придавила. Я было попытался его утешить, а он и рожок свой в карман спрятал…
То, что Чеботарев обратился по имени-отчеству, означало: он кончил официальный доклад и в своем начальнике снова видит просто друга. Колыванов потрепал Василия по плечу, тихо ответил:
— А ты на глазах у других не шибко жалей… Сам помнишь, каково тебе было, когда в госпитале какие-нибудь шефы начнут вздыхать о твоих страданиях. Поди не раз к черту посылал?
— А и верно, посылал, — изумленно, но уже несколько веселее сказал Чеботарев.
— Ну вот, тут то же самое. Григорий еще, может быть, и поправится, а если даже и не поправится, так сожаления эти только душу растравляют. Ты уж, пожалуйста, не жалей, а говори с ним, как с добрым бойцом, который еще может чудес натворить.
— Так он и натворил! — с восторгом воскликнул Чеботарев. — Это же он охотников привел! Я его спрашиваю, зачем, а он только усмехается. Написал, что будет вас ждать…
Последние слова опять были сказаны в звонком тоне рапорта, что, мол, все обстоит очень хорошо, хотя мне и не известно, для чего вам, товарищ инженер, эти охотники, которые и по возрасту староваты, да и заняты своими делами больше, чем нашими.
Колыванов не ответил на эти невысказанные, а лишь интонацией выраженные сомнения, сразу прошел в контору. Помощница его, сидевшая за машинкой, немедленно встала, начальник снабжения быстро собрал бумаги, которые просматривал перед докладом. Видно было, что Колыванов утвердил высокую дисциплину, которая нужна и в малых и больших делах.
Чеботарев остался в приемной, ожидая, когда выйдет от Колыванова Григорий Лундин, с утра сидевший в кабинете, несмотря на протесты помощницы.
Когда Колыванов вошел в кабинет, Лундин сидел за его столом и писал. Он поднялся, поздоровался с Колывановым и снова присел, озабоченно что-то дописывая.
Инженер снял шинель и фуражку, погрел руки у жарко натопленной печи и прошел к столу. Григорий протянул ему три листка, исписанные крупным косым почерком. Колыванов прочитал:
«В северо-восточной части согры, где она примыкает к реке Колчим, находится Черный лог. Теперь он пересох, но, должно быть, раньше там был сток из болота. Мой старик говорит, что можно сделать сброс, потому что согра отделена от лога небольшой каменной гривкой. Не можешь ли ты дать мне подрывника и килограммов сорок взрывчатки? Со мной пойдут наши охотники, они помогут, если придется делать какие-нибудь земляные работы».
Тут же была нарисована примитивная карта согры, черного лога и реки Колчим, как они представлялись Лундину по рассказам охотников. Колыванов снова подумал, что изыскатели были так увлечены поисками варианта трассы, который не вызывал бы никаких споров и волнений, что даже топографической съемки местности не сделали, и теперь ему приходилось верить Григорию на слово.
Лундин выжидательно смотрел на Колыванова, читавшего записку. Колыванов вздохнул и тихо сказал:
— Нет у меня подрывников, Григорий. Взрывчатка получена давно, а подрывников отозвали на первый участок.
Пока Лундин писал ответ, он подумал о том, как беззаботно отнеслись строители к будущим работам на трассе. И опять мысли сошлись на Барышеве. Барышев привык работать с налету, рывком, привык, что технические вопросы решают другие, ему важно только как можно эффектнее решить проектировку, легко и ловко обойти препятствия. О таких, как Барышев, и говорится в остяцкой поговорке: «Хвастался дым, что из чума уйдет, только забыл сказать, что он выползет!»
Григорий протянул новую записку:
«Сам попробую. Старая специальность…»
— Опасно, — сказал Колыванов.
Он побоялся намекнуть, что подрывнику, кроме глаз, нужды еще и уши, но Лундин понял сам. Он приписал:
«Увижу, а где не смогу, там старики помогут…»
Чеботарев все сидел в приемной, ревнуя приятеля к своему начальнику. В самом деле, кажется, Лундину даже его контузия не мешает быть полезным Колыванову. А он, Чеботарев, который когда-то был ближе всех Борису Петровичу, ничем не может отличиться! И когда Лундин вышел из кабинета, Василий сразу понял, что он договорился о чем-то важном. Глаза Лундина сияли, в руках он бережно держал какую-то бумагу. Увидав начальника снабжения, Григорий подал ему бумагу, одновременно приставляя к уху свой рожок.
Начальник снабжения покачал головой, взглянул на сосредоточенное лицо Григория, на двери кабинета, еще раз на Лундина, вздохнул и направился к выходу. Василий увидел в окно, как оживились охотники, с утра ожидавшие Лундина, торопливо подзывая собак и поудобнее устраивая свои мешки на плечах. Василий пригладил волосы и вошел в кабинет Колыванова.
— Борис Петрович, я собрал визирную партию, — быстро сказал он, словно старался показать, что, каковы бы ни были секреты между Колывановым и Лундиным, он, Чеботарев, тоже делает свое дело. — Может быть, разрешите мне идти с ней?
Колыванов отложил телеграмму, которую читал, когда вошел Чеботарев. И Василий увидел в его глазах недобрый огонек. Колыванов побарабанил пальцами по столу, отодвинул телеграмму подальше, спросил:
— Слушай, Василий, сколько времени нужно, чтобы пройти двести семьдесят километров по лесам и горам с визирной партией, да еще подсчитывая все кривые… При этом тебе надо провешить и закрепить ось, установить пикеты и плюсы…
— Как прикажете отвечать, Борис Петрович, в соответствии с техническими нормами министерства?
— Да…
— Местность здесь среднегористая и болотистая. В этом случае потребуется месяца три…
— Так вот, я только что получил телеграмму из управления. Нам предлагают за тридцать дней закончить трассировку… Ты представляешь, что это значит?
Чеботарев недоуменно посмотрел на Колыванова, полагая, что за этим кроется шутка или просто учебная задача, какие любил инженер задавать, чтобы люди не забывали свою профессию. Но Колыванов был хмур, бледен. Чеботарев осторожно ответил:
— Если по предложенной трассе идти, то за это время можно основные участки обследовать…
— Вот именно, по предложенной, — зло сказал Колыванов.
Он не сказал того, чего и не следовало знать Чеботареву. Телеграмма была подписана Барышевым, и означает она, что главный инженер настоял на своем, убедил Тулумбасова, отсюда и такие сжатые сроки…
Но Чеботарев мгновенно вспомнил перечеркнутую Колывановым схему трассы, жирную красную линию, которая легла на карте по прямой через горы и болота. Василию было ясно: Барышев старался помешать Колыванову в его работе, он оставался врагом, может, не таким опасным, каким показал себя в Казахстане, но столь же хитроумным. Нужно было помочь Колыванову, подсказать ему нечто такое, что вернет снова улыбку на его лицо. И Чеботарев выпрямился, вскинул голову:
— Разрешите сказать, Борис Петрович?
— Ну-ну, — ответил Колыванов, не поднимая глаз от развернутой на столе схемы.
— А если действовать не по нормам министерства, а, так сказать, по-военному? Можно ведь и в месяц уложиться?
Колыванов поднял глаза, и. Василии с удовлетворением отметил, что в них снова заиграла усмешка.
— Да, если по-военному, — задумчиво протянул он. — Дело в том, что мы давно перешли на мирное положение, Василий. Начни мы по-военному действовать, начальство как раз и придерется…
— А мы ответим, что применили наш старый опыт, — лукаво сказал Чеботарев, понимая, что Колыванову понравилась эта мысль. — Мы легкую партию отправим вперед, а остальные пойдут следом. В конце концов какое кому дело, сколько дней рабочие станут пикеты ставить да углы вымерять, если мы налегке всю трассу пройдем и скажем — она будет здесь! Что вы на это ответите, Борис Петрович?
Напряженное выражение еще не сошло с лица Колыванова. Василий торопливо добавил:
— А если они нам такой жесткий срок дают, то надо сегодня же выходить, я так думаю, товарищ начальник.
Он опять обращался официально, так как неслужебный разговор о кознях против Колыванова и о том, как их отвести, был закончен. Колыванов встал из-за стола и хлопнул его дружески по плечу:
— Так пройдем за тридцать дней трассу?
— О чем говорить, Борис Петрович! В Карпатах мы, помню, за две недели обследовали больше полутораста километров, а там условия были потруднее… Вы разрешите мне идти с передовым отрядом? Возьму человека три, а остальные пусть по мере возможности поспешают за нами…
— Делай. Только с головным отрядом пойдем оба.
— Да что вы, Борис Петрович!
— Ничего, Василий, придется идти обоим. Подготовь людей, завтра выступим. На первых участках, где трассы совпадают, задерживаться не станем, надо торопиться туда, где придется всю работу по разбивке делать заново. Предупреди людей, что работа будет срочная, без отдыха, без дневок. Ну, торопись, да пошли ко мне помощницу. Надо еще людей с линии вызвать для разговора.
Чеботарев покинул кабинет, оставив Колыванова в том состоянии, какое, он знал, предвещало быстрые дела и короткие разговоры. И действительно, помощница немедленно выбежала из кабинета и начала звонить по линии, вызывая молодого инженера Иванцова, затем начальника снабжения, потом главного инженера участка и заместителя Колыванова. Все эти люди находились в разных местах, и сейчас к одним бежали посыльные, других вызывали по телефону. Колыванов действовал по-военному, и Чеботарев все время слышал его ставший очень звонким голос.
У Чеботарева, впрочем, было достаточно и своих дел: определить количество рабочих, указать их обязанности. Рабочие же не удовлетворялись его короткими приказами, а хотели еще что-то уточнить, узнать поподробнее. Его выручил Иванцов, молодой инженер, который, переговорив с Колывановым, сам занялся рабочими.
А еще через полчаса пришел старик Лундин и принялся помогать Чеботареву. К вечеру все было подготовлено. Можно было еще выспаться в домашней обстановке в последний раз перед нелегким, долгим походом.
Последняя «планерка», которую проводил Колыванов, Чеботареву не понравилась. Чувствовалось какое-то непонятно грустное настроение людей, будто они собрались на поминки.
Чеботарев попытался разогнать это тоскливое настроение насмешливой шуткой: «Никто ведь не умер! Они с Колывановым еще многих переживут!» Но ни один из сотрудников не отозвался.
Словом, все происходило так, как когда-то в Казахстане. Да и человек, виновный в таком невеселом прощании, оказался тем же Барышевым.
Но звучала тут и новая нотка. В той казахстанской истории все были на стороне Колыванова, негодовали, удивлялись приказу главного инженера. Теперь же, казалось, никто, кроме, пожалуй, молодого инженера Иванцова и, конечно, Чеботарева, не верил, что затея Колыванова удастся.
Чеботарев понял: слухи о распре Колыванова с главным инженером проникли по каким-то каналам в управление участка. И люди не верили, что начальник участка удержится на своем посту. Его распоряжения внимательно выслушивали, усиленно соглашались со всем, что он говорил, но было видно, что присутствующие ожидали крупных перемен, и некоторые, возможно, уже думали о новых назначениях. Заместитель Колыванова прямо сказал:
— А если до восстановления трассы придет приказ начинать работы, как тогда, Борис Петрович?
— Мы и без особого приказа должны начинать, как только поступит техника, — недовольно ответил Колыванов. — Но первые двадцать километров обе трассы совпадают. С них и начнете. Только не распыляйте технику, не соглашайтесь вести трассу с обоих концов. Все равно людей пока нет, а через месяц мы обязаны вернуться…
Заместитель лишь крякнул, глядя на приколотую к стене схему участка. Чеботарев понял: не верит, что группа Колыванова выберется из болот за месяц. Спасибо, что хоть не стал возражать.
Но на «планерку» пришли и сторонники Колыванова. Словно бы случайно заехал секретарь райкома Саламатов и привез с собой председателя исполкома. И «планерка» сразу пошла спокойнее. Все знали, что Саламатов горой за Колыванова. По колывановскому проекту дорога должна была связать все предприятия, возникающие в тайге. Даже будущие станции назывались по проекту: «Алмазная», «Медный», «Дикая», «Чувал», «Железногорск». Барышев хотел оставить в стороне от дороги и Медную и рудники Чувала.
Чеботарев был в самом свирепом настроении. Его поражало и огорчало видимое благодушие Колыванова. Неужели начальник не видит, что на него все смотрят, как на жертву? После окончания «планерки» Чеботарев даже не стал дожидаться Бориса Петровича и ушел один, услышав, как Колыванов о чем-то разговаривает с Саламатовым да еще посмеивается. Нашел время шутки шутить!
А Колыванов, видно, заговорился с секретарем райкома. То ли к нему домой заходил, то ли в райкоме засиделся, только вернулся очень поздно. Пришел веселый, что-то пытался напевать, хоть ни слуха, ни голоса у него но было. Чеботарев сердито захрапел в своей комнате, чтобы выразить свое неодобрение. Но уж после этого притвориться проснувшимся и спросить, что такое веселое посулил Борису Петровичу Саламатов, стало неудобно.
Утром же было не до разговоров. Наскоро позавтракав, Чеботарев отправился снаряжать отряд. Колыванов зашел на минутку в контору и опять застрял там, будто муха на липкой бумаге, столько оказалось дел в последнюю минуту. Выступление отряда задерживалось, как ни стремился Чеботарев организовать все по-военному.
Получилось, что отряд покидал город отдельными группами. Сначала ушел оленный обоз с инструментами, продуктами, оборудованием. Следом за ним двинулись Колыванов и старик Лундин, чтобы обогнать погонщиков оленей на повороте, где начиналась прямая. А Чеботарев все еще улаживал какие-то недоразумения с лесорубами, с кладовщиками, с начальником снабжения. На пожарной каланче уже пробило двенадцать, а Чеботарев, взволнованный, потный, злой, продолжал подписывать расписки и накладные.
Он первым увидел самолет, который шел на посадку. Прервав спор с начальником снабжения, он долго пытался сообразить, кто же это может прилететь. И, наконец, решив, что ждать чего-либо, кроме новых неприятностей, нечего, быстро вышел на улицу.
Улица была пуста. К приземлившемуся самолету со всех ног бежали ребятишки. Чеботарев решительно повернул в парму и зашагал упругой злой походкой. Он не смотрел под ноги: злому, как и пьяному, земля расстилается ковром. Начальник снабжения, что-то крича, побежал за ним вслед, но Чеботарев только повернулся вполоборота:
— Делай как я сказал! — И снова зашагал той же легкой стремительной походкой. Если самолет привез какую-нибудь неприятную для Колыванова весть, пусть она сама и догоняет начальника. Не хочет Чеботарев передавать ее…
На окраине города он обогнал лесорубов. Они шли медленно, развалистой походкой, какой ходят привыкшие беречь свои силы для тяжкого труда люди.
Лесорубы беззлобно посмеялись над ним, что шибко бежит, будто в лесу ждет теща с пирогами, но Чеботарев не ответил на шутку.
Через час он обогнал оленных людей, расположившихся отдохнуть на ягельнике возле горы. Их передвижение зависело от того, где находятся пастбища, а ягельники в этих лесистых местах были разбросаны редко, нужно было запоминать их все и заранее обдумывать маршрут переходов. Чеботарев мельком оглядел стоянку, костры, которые горели бездымно, — комары и гнус уже спрятались под кору деревьев и не тревожили людей, наступила настоящая пора для долгих переходов и кочевок, — и торопливо прошел мимо. Наконец Чеботарев нагнал и Иванцова, уже получившего последние указания. Он вместе с вешильщиком находился там, где Колыванов свернул с трассы, оставив первый сигнальный знак.
Все их действия были заранее обусловлены. Впереди, начерно выбирая трассу, пойдут Колыванов, Лундин и Чеботарев. Труднее всех будет, конечно, Чеботареву, потому что ему придется тащить на плечах, кроме мешка с продуктами, еще и теодолит. Но Чеботарев был не очень огорчен этим. Кто-нибудь же должен нести его!
Остановившись возле Иванцова, чтобы забрать у него теодолит и покурить на прощание, Чеботарев увеличил свой и без того порядочный груз еще и плащ-палаткой, которую без стеснения забрал у инженера. Да и то сказать, Иванцов может еще суток двое возвращаться на ночлег в город, а они уже оторвались от жилья, и впереди долгий и небезопасный путь…
Переложив вещи поудобнее, чтобы теодолит не мешал, подвязав сверху палатку, Чеботарев кивнул молодому инженеру и зашагал вперед, руководствуясь свежими пролысинами, оставленными на деревьях Лундиным. Теперь он находился в настоящем лесу, можно было подумать обо всем, как всегда думается в одиночестве. И Чеботарев невольно замедлил шаги, ощутив непривычное для него величие леса. Казалось, что все заботы и дела отодвинулись куда-то в вечность, стали мелкими, незначительными по сравнению с этой тихой жизнью леса, который стоял здесь тысячелетия, не меняя своего облика, тогда как самая деятельная человеческая жизнь измеряется каким-нибудь полувеком.
Чеботарев смотрел на огромные деревья, похожие на колонны, подпирающие небеса. Почва была глубоко погребена под толстым слоем умершей и опавшей хвои. Только в тех редких местах, где прошелся топор дровосека, виднелась листва, теперь уже пожелтевшая, но все-таки напоминавшая Чеботареву родные лиственные леса. Здесь же возвышались странные оголенные стволы, только на самой вершине были ветви, уже лишенные игл.
И Чеботарев понял, что идет по лиственничному лесу, в котором сам воздух был пропитан запахом смолы и эфира. Лес не поглощал звуков, а, наоборот, усиливал их до такой степени, что иногда трудно было понять, шумит ли ветер в дупле дерева, шаги ли это большого зверя, голоса ли каких-то странных птиц или животных…
Вот показались ели, с которых свисали чуть не до земли зеленые волосища, и деревья эти были похожи на крестьян-бородачей. Ветер развевал длинные бороды.
А вот черные гордые головы кедров. Эти деревья Чеботарев сразу узнал. Они росли и в городе, их не вырубали ради орехов и красоты.
Еще дальше, возле затесанной лесины вдруг выглянула красная рябина, неизвестно как попавшая в этот черный лес.
Вдруг он услышал чей-то крик, но никак не мог разобрать, чей это голос — мужчины или женщины. Лес изменял звуки, и временами казалось, что это вовсе и не человеческий голос, а просто какая-то лесная птица-пересмешник дразнит одинокого путника. Но вот раздалось уже совсем близко:
— …таре-ев!
Сомнений не было, его окликала какая-то женщина. Чеботарев остановился, прислушиваясь. Снова и еще ближе звонкий женский голос крикнул:
— Товарищ Чеботарев!
Он отозвался и сразу увидел женщину. Она шла по его следам, с той же настороженностью вглядываясь в метины на деревьях, в лесные сумерки. И по тому, как быстро она шла, почти бежала, по тому, как озиралась кругом, Чеботарев понял: эта женщина тоже не знает леса и боится его.
— Я здесь, — сказал он, соображая меж тем, что женщина, хотя и одета в ватный мужской костюм, скорее всего инженер. А так как в городе женщин-инженеров не было, то он понял, именно она и прилетела на самолете.
— Вам, собственно, кого надо? — спросил он, словно имел возможность немедленно представить ей любого человека.
— Я прилетела на изыскания трассы, — взволнованно, все еще задыхаясь от быстрой ходьбы, сказала женщина. — Я инженер Баженова Екатерина Андреевна. — Она протянула ему руку. — А вы и есть товарищ Чеботарев?
— Так точно. — Он вгляделся в ее продолговатое, порозовевшее лицо, на котором все черты были выражены так нерешительно, словно природа боялась грубым прикосновением испортить эту хрупкую красоту. Женщина была несомненно красива, несмотря на несколько мелкие черты лица. Выделялись только большие глаза, такие яркие, что они освещали и украшали все лицо.
— Где же начальник? — спросила Екатерина Андреевна.
— Он прошел вперед, — охотно объяснил Чеботарев. — Слишком мало времени дали нам на разведку, — добавил он, надеясь, что женщина-инженер привезла какие-нибудь новые указания. — Пришлось разбиться на две группы. Начальник пошел вперед, а Иванцов будет уточнять пикеты. Вы его обогнали?
— Да, — ответила Екатерина Андреевна.
— Может быть, есть какие-нибудь изменения? — осторожно спросил он.
— Нет, — кратко ответила она. — Мы сегодня догоним начальника?
— Конечно…
Они шли молча, прислушиваясь, как хрустит под ногами осенняя, уже промерзшая трава, вышли из бора и пересекли широкую полосу бурелома, где было много травы, которая стояла почти в рост человека, затрудняя движение. Длинноостый пырей, трубки дудочника, кусты багульника, вереска и еще каких-то колючих растений хлестали по лицу, осыпая своими семенами. Далеко впереди послышался стук топора — Лундин затесывал очередную мету.
Екатерина Андреевна с каким-то испугом прислушалась и несколько отстала от Чеботарева. Василий оглянулся, весело кивнув головой:
— Слышите?
— Да… Догоните их, Василий. Вас ведь зовут Василий, правда? Скажите, что я прилетела из управления. Я так устала, пока бежала за вами, что идти трудно. Я пойду потише…
Он увидел, что она и в самом деле побледнела. Должно быть, ей было трудно идти в этом тяжелом костюме, в сапогах. Странная женщина, могла бы, собственно, остаться у Иванцова и догнать отряд утром, на лошади, когда повезут им продукты, как он условился с молодым инженером. Но он ничего не сказал Баженовой, кивнул ей и торопливо пошел вперед. День подходил к вечеру, можно готовить привал…
Скоро он увидел начальника. Колыванов выходил из зарослей можжевельника, тщательно оберегая инструменты и часы.
Впереди был большой лог, для обхода которого Колыванов искал дополнительную кривую. Василий окликнул его, но Борис Петрович не услышал. Он стоял с топором в руках, в ватном костюме, поверх которого надет охотничий лузан. Он теперь был больше похож на лесоруба, нежели на начальника строительства. Подошла Баженова. Она казалась сейчас более спокойной, шла неторопливо, смотрела на начальника так, словно приехала для ревизии и заранее знала, что здесь не все в порядке.
— Вы зачем здесь? — глухим голосом, который, по наблюдениям Чеботарева, соответствовал самому сильному гневу, спросил Колыванов.
— На разведку трассы, — небрежно ответила женщина.
Чеботарев невольно подумал, что он — хотел этого или нет — виноват в том, что женщина, появление которой почему-то неприятно Колыванову, оказалась здесь.
Он не слышал дальнейшего разговора между Баженовой и Колывановым. Он быстро пошел к логу, где увидел огонь, разведенный стариком Лундиным. Охотник сноровисто и быстро рубил запас хвороста на ночь. Над костерком закипал чайник, а на поваленном буреломом дереве, чуть тронутом гнилью, лежали куропатки, уже белевшие обильным подпушком. Птица была крупной, жирной, видно подготовилась к зиме. Лундин повернул к Чеботареву свое бородатое с узенькими глазками лицо и сказал:
— Ну-ну, не туманься, сынок, ужин пора готовить. Очисти птицу. Я думаю, на троих хватит?
— Считай на четверых, — угрюмо сказал Чеботарев. Он никак не мог простить себе, что привел женщину, разозлившую Бориса Петровича. Наверное, она из тех, кто в управлении протестовал против его предложения. Значит, и здесь она будет мешать так хорошо продуманной операции. И он еще более хмуро пояснил охотнику: — Прилетела тут пигалица из управления, инженер Баженова!
— Екатерина Андреевна? Где она? — спросил охотник, выпрямляясь.
— С Борисом Петровичем разговаривает, — неохотно ответил Чеботарев. — Но я думаю, он ее быстро направит туда, откуда она прилетела, — добавил он, вспомнив, что у Колыванова был довольно решительный тон.
— Ну, это дело не наше, — спокойно заметил Лундин, разрубая поданных Чеботаревым птиц на части, как бы подчеркивая, что он готов накормить каждого гостя. Чеботарев вздохнул, ему теперь было жалко для гостьи даже огня, не только птицы. Лундин заметил этот вздох и добродушно сказал:
— А ты не жадничай. Птица — пища легкая. У меня в сумке есть кусок сальца, хватит не на одну заправку.
Он бросил дичину в котел, поднялся с колен, аккуратно отряхнул песок и хвою, приставшие к штанам, снял шапку и с достоинством сказал:
— Мир дорогой, Екатерина Андреевна! Пожалуйте к огню, у огня и думы светлее…
Чеботарев потер глаза от едкого дыма и оглянулся, теперь уже враждебно настроенный к гостье. Но Баженова спокойно улыбнулась ему и охотнику. Колыванов стоял рядом, тихий и мирный, и даже Чеботареву было трудно понять, о чем думает сейчас начальник.
— Ну как, Семен, ужин готов? — спросил Колыванов. — Теперь придется готовить на четверых, — он словно нарочно повторил слова Чеботарева. — Екатерина Андреевна будет вести с нами разведку трассы. С Чеботаревым вы, кажется, знакомы, Екатерина Андреевна? Ну и отлично.
— Что ж, в лесу чем люднее, тем от волков безопасней, — засмеялся веселым хрипловатым смешком Лундин. — Дорога только трудная. Зато в большой дороге и мысли большие! — с ударением сказал он. — Садитесь поближе, товарищ Баженова, пар, говорят, костей не ломит…
Колыванов сам подвинул охапку пихтовых ветвей к огню, Лундин пошевелил костерок, чтобы он разгорелся сильнее. Теперь и Чеботарев не мог больше быть недоброжелательным и подал Баженовой чашку и ложку, положил поближе к ней нарезанный хлеб и налил первой жирного супа.
Екатерина Андреевна и не представляла, как поступит, когда увидит Колыванова.
То ей хотелось пройти с аэродрома прямо к нему домой, выплакаться на груди его матери — она добрая, все поймет! — и дождаться, когда Борис вернется… Ведь дома-то и стены помогают! — он так часто повторял это уральское присловье.
Но такая встреча была бы похожа на просьбу о прощении, а ее гордая душа не вынесла бы унижения.
Потом она начинала думать, что лучше пройти прямо в контору, спокойно предъявить Колыванову свое командировочное удостоверение и посмотреть, как сложатся их дальнейшие отношения. Если он пригласит ее домой, что ж, тогда мир! А заключение мира всегда приводит к обоюдному прощению. Если же он будет холоден, как на совещании у Тулумбасова, тогда она станет работать рядом с ним, и, может быть, он со временем поймет, как страстно ждет она прощения.
Но при воспоминании о том, как неестественно гордо держался Колыванов на заседании, как он не пожелал ответить на ее зов, — кровь бросилась в лицо, ей становилось жарко и тревожно, и она вдруг начинала думать о том, что поступила неправильно: не надо было ехать к нему…
А самолет гудел и гудел, уши заложило, потом это ощущение вязкости прошло, но началась качка, и ей становилось все хуже. Наконец летчик повернулся к ней, сказал: «Красногорск!» — и ткнул пальцем вниз. Они и в самом деле летели над городом, но выглянув в плексигласовое окно кабины, Екатерина Андреевна увидела еще нечто такое, чего не заметил летчик. По таежной дороге на восток шли люди. Он шли отдельными группами, и расстояние между этими отрядиками было большое — значит, вышли в разное время. И она поняла: Колыванов уже получил ту телеграмму, против которой она так протестовала, и бросилась сюда, когда ее не послушали.
Она знала характер Колыванова. Конечно, он не стал спорить, хотя надо было спорить во что бы то ни стало! Он просто отправил разведывательный отряд, и сейчас этот отряд вышел из города. Колыванов просил три месяца на разведку, ему дали месяц. Ну, что же, он сделает из каждого дня три, хотя и понимает, как несправедливо взваливают на его плечи эту ненужную тяжесть.
Не думала она только, что Колыванов сам уйдет в головной группе.
Когда заместитель Колыванова с плохо скрытым торжеством сказал, что уже принял на себя управление участком, Екатерина Андреевна не поверила. Однако со двора уходили последние подводы, кладовщик запирал окованные железом двери сарая, в конторе постепенно устанавливалась тишина, и Екатерина Андреевна невольно заторопилась, будто Колыванов мог вот так, сразу, исчезнуть, затеряться в лесах. Она даже не подумала о том, что первые дни отряд будет близко от города, может, даже будет возвращаться ночевать. Она хотела одного: догнать Колыванова как можно скорее. Выпросив у кладовщика рюкзак, торопливо переложила в него вещи из чемодана, бросила рюкзак на последнюю подводу и пошла. И как правильно она все сделала! Лесорубы, которых она перегнала, сказали, что начальник с Лундиным и Чеботаревым двинулись налегке передовым отрядом и сегодня намереваются добраться до Соснового бора. А Екатерина Андреевна знала: Сосновый бор в пятнадцати километрах…
Ее тут же успокоили, сказали, что Чеботарев только что прошел, что впереди еще пикетажисты Иванцова, словом, не заблудится! И она опять зашагала вперед, торопясь на это странное свидание.
Иванцов хотел было уступить ей коня. Она заколебалась: давно не делала больших пеших переходов. Но тут же пришла мысль: если приедет на лошади, получится, что будет на особом положении.
Она со вздохом отказалась от лошади и пошла дальше. Чеботарев был где-то недалеко. Иванцов сказал, что он только что прощался с ним. Ноги постепенно привыкли к сапогам, идти было довольно легко — трассировочные метины виднелись одна за другой, как белые заплатки на серой коре деревьев. Срубленный мимоходом куст, небольшая сосенка или березка, которые еще встречались недалеко от жилья, белея среди елей, как девушка среди старцев, — все делало дорогу нестрашной. И дышать стало легче, свободнее, чем в кабинете Барышева, где была их последняя встреча, или у Тулумбасова, когда она заявила о своем желании пойти на прокладку трассы. Там она задыхалась, кровь била толчками в сердце, и все вокруг казались врагами, даже Тулумбасов, который на самом деле хорошо понял ее! Впрочем, это выяснилось уже в последнюю минуту…
Она шла и вспоминала все, что случилось с нею с того мгновения, когда на совещании появился Колыванов. Впрочем, нет, воспоминания шли значительно дальше, едва ли не к тому времени, когда она впервые увидела его, а может быть, и к еще более отдаленному периоду, к тем временам, когда она только мечтала о человеке, которого полюбит.
Как это странно: мечтала, полюбила и… ушла… А может, это случается чаще, чем люди думают? Ведь не о всем женщина говорит, иногда она и уходит и возвращается тайно…
Колыванов привлек ее своей мечтательностью. Было как-то странно видеть немолодого уже инженера, который умел говорить о будущем так, словно только недавно вернулся оттуда, — в командировке, что ли, побывал? Правда, все о чем бы Колыванов ни рассказывал, происходило на Урале и даже не на самом Урале, а только на Северном. Позже Екатерина поняла, что мечтания эти не так уж далеки от детских придумок, и вообще научилась различать детские черты в характере мужа. Но сначала…
Сначала была та полная слитность с любимым, то единство дум, чувств и ощущений, которое, вероятно, и называется счастьем. Зачем бы иначе ей тосковать по Колыванову теперь, когда они стали уже чужими друг другу. Воспоминания — вот что тяготит ее душу. Как это написал поэт?
А потом все чаще и чаще стало казаться, что правы те, кто говорит о Колыванове: «Ну, этот пороха не выдумает!» И становилось все обиднее, что муж ее — человек незначительный, неудачливый. То, что казалось достоинством, например мечтательность, умение проникать взглядом в будущее, постепенно превращалось в ее глазах в недостатки: ведь мало мечтать, надо еще уметь претворять свои мечты в действительность! Барышев, скажем, никогда не говорил о своих мечтах, но брался и делал!
А эти вечные разлуки, разъезды, пустая комната, одинокие вечера. Неужели мужчины не понимают, как тоскливо одной, как хочется хоть немного уюта, внимания? Да и настоящего обожествления наконец, ведь она отдала себя! Разве этого мало?
Колыванов утешал: мужчина с древних времен — охотник, исследователь, воин, покоритель мира; женщина — хранительница домашнего очага.
Как бы не так! Она такой же инженер, как и он. А ей еще приходится постоянно защищать свое и его счастье. Одни сослуживцы упрекают Колыванова в тугодумстве, другие — в неудачливости, третьи — чуть ли не в безделье. И на каждое обвинение она должна найти защиту…
А эти взгляды посторонних мужчин! Кто она? Ни мать, ни невеста. Просто хранительница очага. Но хранительницей можно сделать любую старушонку, пусть стирает пыль с вещей, благо их так мало у кочевников-строителей, да готовит пищу, благо ее и есть-то некому, раз хозяин очага в постоянных командировках. А ее зовут то на вечеринку, то в кино, то на танцы, и каждый мужчина, который бросает на нее взгляд, как бы говорит: «И что вы нашли в Колыванове!»
Может, она бы и выдержала эти взгляды, если бы не Барышев…
Он ухаживал за нею еще в институте. Блестящий доцент, из хорошей семьи, — как частенько говорили ее подруги, — он обратил внимание на студентку, вероятно, только из желания «закрутить» маленький роман. Но тогда Катя не стала с ним встречаться.
Впрочем, он довольно скоро разочаровался в научной и педагогической деятельности. Доцент понял, что стало модным совмещать науку с практикой. А Барышев не любил отставать от моды, была ли то мода на гавайские рубашки, сшитые в Столешниковом переулке, или мода на практическую деятельность. Это понимала даже неопытная студентка, какой была тогда Екатерина.
Но Барышев умел быть импозантным. Встретившись с Екатериной через два года, когда она уже стала женой Колыванова, Евгений Александрович воскликнул:
— Колоссально! Мы снова рядом! А знаете ли вы, что я из-за вас бросил Москву и научную карьеру? Нет-нет, я не жалуюсь, не думайте обо мне так плохо!
Что делать, такое признание польстило Екатерине. Появилась даже этакая подленькая гордость: вот я какая, из-за меня мужчины совершают безумства!
Теперь-то она понимает, что Барышеву было просто скучно на далекой стройке. Он жил один. Несколько девушек, работавших в управлении строительства, глядели на Барышева снизу вверх, но они не подходили к его исключительной натуре: что ему машинистки да секретарши! Ему хотелось раскрыть все «богатство» своей души, найти «ровню»! Вот он и принялся ухаживать за бывшей знакомой студенткой, ныне инженером строительства, вечно одинокой женой неудачливого инженера Колыванова.
Да не он ли и пустил этот слух о неудачливости Колыванова? Во всяком случае он не забывал упрекнуть Екатерину Андреевну в том, что она не выбрала лучшего мужа…
С ним было не скучно, он умел проявлять заботу о женщине, которая ему нравилась.
А Борису пришлось безвылазно сидеть на самых дальних участках. Правда, Барышев умел объяснить это «государственными» обстоятельствами, особым «доверием» к ее мужу со стороны руководства и прочими высокими словами. Катя не додумалась спросить, как же это так, неудачливому инженеру поручают самые трудные участки? А потом это нелепое «дело»!
Кажется, она слишком резко поговорила с мужем. Но зачем ему было лезть в драку? С Барышевым никто и никогда не дрался. Ему вообще все сходило с рук.
Даже и из этой истории можно было сделать правильный вывод. Хотя мужа оправдали по всем статьям, на строительстве его не оставили! А ее повысили в должности! И оказалось, что им придется расстаться еще на год, на два… Не могла же она уйти с такой «перспективной» работы! Это ей подсказал тот же Барышев…
Все случилось уже позже, когда Колыванов, так и не добившись реализации своих предложений по Северному Уралу, уехал на юг. Возможно, добейся тогда Борис хоть продолжения разведок, Катя вернулась бы к нему. Но его перевели на строительство незначительной линии, а Барышев шел вперед, отмечаемый премиями, наградами, и она как-то незаметно стала рядом с ним, уже не удивляясь, что часть материальных благ выпадала и на ее долю — ведь она была заместителем Барышева по изысканиям!
Вдруг Барышев, вернувшись как-то из Москвы, заторопил ее: «Надо ехать на Урал!» Алтайское строительство больше но занимало его. Это был пройденный этап, хотя до окончания строительства было еще далеко. Екатерина поняла: возникла особая необходимость в строительстве Северо-Уральской трассы. К этому времени она уже знала способность Барышева узнавать, где будут синяки и шишки, а где пироги и пышки…
Она попыталась протестовать. Ясно же, что Колыванов ринется на Урал! Ей не очень-то хотелось встречаться с мужем. Ведь Барышев так и не удосужился оформить брак. Как же она будет себя чувствовать, неразведенная жена, при встрече с Колывановым? Барышев пошутил:
— Этого неудачника и на пушечный выстрел не подпустят к Уралу! Где он проходит, и рельсы, как змеи, скручиваются!
Она остановила его. Ей не нравилось, когда о ее бывшем муже говорили плохо. Барышев обиделся:
— Можно подумать, что ты все еще любишь его!
Вот когда ей нужно было ответить: «Да!»
И все встало бы на свое место. Барышев не поехал бы на Урал. А для Колыванова это было делом всей жизни.
Впрочем, может быть, Барышев только презрительно взглянул бы на нее и поступил по-своему. Он не очень-то щадил людей и их самолюбие. Но она даже не сделала попытки отговорить его.
Так она оказалась на Урале. А потом как-то тот же Барышев сказал ей:
— Угадай, кто назначен начальником второго участка?
По его тону она поняла все.
Барышев сердито сказал:
— Представь себе, этому дураку Тулумбасову твой муж пришелся чем-то по сердцу! Должно быть, тем же, чем отличается и сам Тулумбасов, — глупостью!
— Перестань! — резко сказала она. — Ты трижды солгал: Колыванов давно мне не муж, он не так глуп, каким тебе хочется его представить, а Тулумбасов — один из лучших строителей!
Они довольно часто ссорились в последнее время. На этот раз ссора вышла особенно резкой. В конце концов Екатерина крикнула прямо ему в лицо:
— Ты просто боишься Колыванова!
Эти слова были ударом ножа в сердце. Барышев чуть не ударил ее. Но когда она встала перед ним с решительным, белым от злости лицом, он выскочил из комнаты и в тот день не пришел.
Они поселились в одном доме, но в разных квартирах. Квартиры были смежными. Стоило постучать в стенку, и тот, кого вызывали, приходил. По словам Барышева, так было даже удобнее, чем жить вместе. Мало ли что бывает, ты, например, болен или скучаешь, тебе не хочется никого видеть, а рядом торчит человек… То ли дело так, как придумал он: не хочешь никого видеть, сиди один; зовут, можешь не идти, у каждого бывает еще и личная жизнь…
Теперь она начинала понимать, что значит эта «личная» жизнь. За стеной шумели, порой даже пели, танцевали, звенели бокалами, но в ее стенку не стучали. И она не стучала. Она лежала с книгой, без книги. Ходила на кухню, готовила ужин или завтрак. Обедала в управлении. Виделась с Барышевым десять раз на дню — заместитель обязан являться по первому зову. Но дома была одна…
А потом произошла эта нелепая встреча на совещании. Тулумбасову, наверно, сказали, в каких странных отношениях они находятся. И он даже не предупредил, что новый начальник второго участка будет на совещании.
И этот испуг Барышева… Только Екатерина могла различить под обычным его апломбом испуг. А Барышев испугался.
И эта ненужная ложь: «Инженер Баженова обследовала прямую»! Зачем эта ложь? Ради того только, чтобы где-то в архивных документах осталась запись о том, что дорога проведена по предложенному Барышевым проекту? Или Барышев начинает понимать, что и времена и люди меняются, что нужно и ему измениться?
Как она в тот вечер ждала Колыванова! Конечно, она знала, что Борис может и не прийти, но ждала! Утром секретарша попыталась рассказать ей, как все произошло, но она не стала слушать. Он не пришел!
А на следующий день Барышев с утра насел на Тулумбасова. Екатерина ожидала в приемной, когда освободится начальник, и слышала крик Барышева:
«Всякая задержка — преступление! Техника будет простаивать, а начальник путешествовать по горам и долам! Я протестую! Если вы сами не примете мер против Колыванова, я телеграфирую в Москву! Он срывает план строительства!»
Это были еще не самые страшные обвинения. Но Екатерина вдруг стала думать о «горах и долах»… Ей вспомнились болота Колчима, горы Нима, леса реки Дикой, задержавшие в прошлом году триумфальное шествие Барышева. Так вот чего Барышев боялся! Он боялся Урала!
Да, но Колыванов-то пойдет туда! И пойдет без подготовки, без людей. Она слышала, как Барышев кричал за дверью: «Дайте ему месяц сроку, если уж вы хотите проверить и этот невозможный вариант!» — и понимала, что это значит. Двести километров по тайге, по болотам, по горам, в поисках лучших кривых, проходов, с установкой пикетажных знаков… Да на такую работу тот же Барышев потребовал бы полгода!
Она в конце концов ворвалась к Тулумбасову, но слишком поздно. Барышев встретил ее победной улыбкой. И ей ничего не оставалось, как заявить: она тоже пойдет с Колывановым! Вот когда увяла его улыбка! Еще бы, он же не успел снять ее с поста заместителя по изысканиям! Теперь-то она знала, что после разрыва с ним ей на этом посту не удержаться…
Тулумбасов к ее просьбе отнесся снисходительно. Он только напомнил то, что напел ему Барышев: сроки! Но сам Барышев был обескуражен, будто ждал, что Колыванов не вернется из этой рекогносцировки, и не хотел, чтобы Екатерина разделила его судьбу. А может быть, боялся, что Екатерина станет на сторону Колыванова, и тогда придется отвечать за неправильно проложенную трассу?..
В тот вечер она удостоилась визита Барышева. Все произошло так, как бывало много раз раньше. В стенку постучали. Ей было любопытно, что надо от нее Барышеву. Она ответила.
Евгений Александрович пришел с большим пакетом. В пакете были бутылка коньяку, вино, пирожное, яблоки. Стандартное угощение, заказанное по телефону в «Гастрономе». А может быть, закупленное секретаршей Барышева и, очень может быть, не предназначавшееся ей. Тут она спохватилась — ведь и раньше пакеты, с которыми приходил Барышев, были такие же. Но об этом не хотелось думать. Тогда она была слепой, ей казалось, что каждым словом и жестом этого человека управляет любовь к ней! Задумайся сейчас об этом, и станет страшно. Так, стандартная, как этот пакет, интрижка…
Он притворялся грустным, усталым. Он хотел отговорить ее от ненужного путешествия: «А что будет со мной?» — патетически воскликнул он.
— Просто снимут с работы, — сухо ответила она.
Он обиделся или притворился обиженным. Беседы не получилось. Когда он повернулся к двери, чтобы уйти, она остановила его:
— А угощение? Оно же денег стоит!
Он вернулся. Но теперь на лице его была ироническая усмешка. Собрал пакет, — она заметила все-таки, что руки у него дрожат, — спросил:
— А почему бы тебе не взять это с собой? Угостила бы мужа!
Она готова была ударить его. Он искоса взглянул на ее побледневшее лицо, на пылающие глаза — это пылание глаз и бледность щек она чувствовала — согнулся и торопливо ушел. А она упала на кровать, прикусила подушку, чтобы рыдания не были слышны за стеной, и как будто потеряла сознание…
А что ждет ее теперь, когда ледяная стена отделяет ее от Колыванова? Когда даже ближайшие его помощники смотрят на нее, как на соглядатая в своем стане?
Она осторожно приподнялась на своем ложе из пихтовых веток и вгляделась в лицо человека, сидящего у костра. Лицо это чужое, холодное. Колыванов записывает в дневнике отряда пройденный путь. Вот он задумался о чем-то, выпрямил плечи, поднял лицо к звездному небу, покусывая карандаш. Но ни разу не повернулся в ту сторону, где лежит она и ловит каждое его движение. Для него она не существует. Просто у костра лежат три члена отряда, среди них одна женщина. Только и всего.
Она лежит, широко открыв глаза и не замечая, как слезы текут и текут но лицу. А может быть, это дождь? Хотя откуда же дождь, когда небо вызвездило так, что видны все звезды Волопаса. Это очень маленькое северное созвездие. Если его видно на небе, надо ждать морозов.
Да, слезы на глазах и холод на сердце.
Первые две недели все благоприятствовало изыскателям: погода была сухой, путь лежал через сосновый бор, так что даже рубить тропу приходилось редко.
У них выработался определенный распорядок, облегчавший труд и сохранявший силы. По сигналу Лундина еще затемно вставали. Старый охотник умел так определить время, что Колыванов, вынимая часы из кармана и глядя на светящиеся стрелки, только пожимал плечами: подъем начинался ровно в шесть.
Пока завтракали и укладывали груз, начинало светать. И едва становились различимыми деления на шкалах инструментов, все были готовы двигаться вперед.
На ночлег обычно останавливались там, где настигала темнота.
В эти дни Иванцов часто догонял их на лошади. Он докладывал Колыванову о работе главной партии.
Главная партия визировала проложенную Колывановым начерно трассу, ставила пикетажные знаки, закладывала шурфы. Работы было много, и постепенно разрыв, или, как говорил Чеботарев, просвет, между двумя партиями все увеличивался.
Скоро Иванцов перестал приезжать и отправлял ведомость с обозником, раз в три дня привозившим Колыванову вьюки свежего хлеба. Но близился тот день, когда они оторвутся от базы и перейдут на сухари. Впереди Нимские горы, болота Колчима, туда на лошади не доберешься…
Они вели разведку, делали промеры, расчеты, все время, однако, торопясь вперед, на восток, измеряя успехи дня пройденными километрами. Закусывали на ходу, охотились тоже на ходу, чтобы вечером устроить настоящее пиршество. Пока что недостатка в пище не было. Лундин, ловко орудуя шестом, добывал множество кедровых шишек, которые запекал на костре. Он считал, что кедровые орехи не лакомство, а лекарство.
Екатерина Андреевна шла наравне с мужчинами и выполняла свою долю работы вполне добросовестно. Но Колыванов довольно хмуро поглядывал на нее. Чеботареву иной раз казалось, что Колыванов жалеет Баженову, а иногда думалось, что он просто недоволен ее присутствием.
В такие дни Чеботарев снова считал Баженову соглядатаем в их группе и относился к ней подчеркнуто сухо. Впрочем, Чеботарев быстро сменял гнев на милость. Он видел, что Баженовой трудно дается это изнурительное путешествие. Вечером она долго отдыхала, прежде чем приняться за еду.
Однако, несмотря на тяжелый труд, все с удовольствием наблюдали окружающую природу и разные подробности лесного мира, о которых приятно было говорить после работы.
Особенно внимательно слушали Лундина. Он рассказывал обо всем, что встречалось интересного на пути. Чеботарев и Баженова искренне признавались, что лес для них полон тайн, Колыванов много лет не совершал таких путешествий, а Лундин жил в этом лесу как дома.
Так, увидев белых куропаток, неожиданно взлетевших из-под ног на полянке, покрытой кустистыми порослями красносмородинника, от которого шел нежный, но сильный запах увядания, Лундин сказал, что зима будет ранней, скоро выпадет первый снег. Он объяснил: об этом говорит ранняя смена оперения у полярных куропаток и их внезапное появление так далеко к югу от привычных гнездовий. А как-то ночью он разбудил их и показал первый сполох на севере, появившийся в этом году необычайно рано. И они поняли, почему старик так досадует на задержки в пути — впереди была Колчимская согра, а по снегу ее не перейдешь! Но в лесу было так хорошо, что они не очень-то задумывались над словами старого охотника.
Иной раз они по нескольку дней шли через ягодники и дивились обилию клюквы, перезревшей голубицы и черники. Лундин сделал особого рода совки с прорезанными по краю зубцами, вроде гребешка, и объяснил, как надо «брусначить», то есть брать ягоды при помощи такого совка. Действительно, тут ягоды можно было брать лопатой.
Несколько раз они пересекали мелкие речонки, не отмеченные ни на одной карте. У этих речонок, поросших таволожником и смородиной, малинником и плакучей березой, что роняла оголенные ветви в самую воду, начинал колдовать Колыванов. Как бы он ни торопился, давняя страсть золотнишника, владевшая им с детства, заставляла его останавливаться у каждой безымянной речки. Дно речки почти всегда было черно от топляков — упавшего в воду и окаменевшего леса. Колыванов выбирал местечко, черпал эмалированной миской с берега или прямо со дна песок и начинал осторожно промывать его вращательными движениями. Казалось, что он проделывает фокус. И хотя фокус был всегда одни и тот же, все зачарованно следили, как смывается мутная глина, мелкий песок. Вот уже показалось дно, вот уже вода стала прозрачной; еще одно сильное вращение, всплеск вылитой воды — и на дне в коронке черных шлихов из свинцовой руды, из шеелитовых зерен видна блесна.
И каждый раз слышался общий вскрик, как кричали бы при каждой удаче фокусника восторженные зрители:
— Золото!
Один раз показалось, что фокус не удался. Золота не было. На дне чашки остался сероватый, похожий на пыль осадок. Чеботарев проворчал что-то насчет факира, который был пьян, но Колыванов словно не слышал его. До сих пор он, досыта налюбовавшись блесной, выплескивал ее обратно в реку, а теперь высыпал эти серые остатки в тряпку, тщательно отметил на карте место и только тогда объяснил:
— Платина!
Это слово упало в тишину торжественно и тяжело, как тяжел и сам металл. Чеботарев не утерпел, попросил снова развернуть тряпочку и долго глядел на шлих, даже понюхал его, словно у драгоценного металла был особый запах. И, вернув образец Колыванову, с уважением сказал:
— Да, это Урал!
Мало-помалу у него сложилось новое представление об Урале. Теперь ему казалось, что на каждой речке, через которую они переходили, должен обязательно стоять прииск, у каждой горы — рудник, в каждом бору — свой лесозавод. И это желание становилось все насущней, непреодолимей, и, казалось, стоит им закончить свою работу, как немедленно, вот так, из небытия, возникнут здесь и прииски, и рудники, и шахты, и заводы.
Раза два они обнаружили выходы нефти. В одном месте нашли вещество, похожее на асфальт, скопившееся, очевидно, в течение веков на краю маленького болотца, и заметили возникающие в нем и лопающиеся с протяжным свистом пузыри. Чеботарев залез в болотце, вымазавшись в черной грязи, которую потом долго не мог отмыть, и набрал во флягу летучего газа. Сделать это было нелегко, пузыри возникали в разных местах и лопались мгновенно, а Чеботарев пытался накрыть их узким горлышком фляги. Голова кружилась от тяжелого запаха, ледяная вода сводила ноги, но когда Чеботарев вылез из болота, Колыванов немедленно обмазал пробку фляги смолой, чтобы собранный газ не улетучился.
Может быть, именно потому, что жизнь их в лесу была очень трудной, они с особым удовольствием смеялись над всем тем, что казалось им смешным. Обычно веселый смех слышался в те вечерние часы, когда они, поужинав, укладывались на ночлег.
Более сдержанный по натуре Колыванов не принимал большого участия в вечерних разговорах. Обычно он лежал на спине, закинув руки за голову, подолгу глядя в темное небо, на котором ярко горели Большая Медведица и высоко взобравшаяся Полярная звезда. Казалось, он даже и не слышал смешных рассказов, но его тихий, словно приглушенный смешок нередко присоединялся к звонкому смеху Баженовой.
Начинал обычно Лундин. Старик как бы чувствовал, что усталым людям нужно хотя бы на минуту отрешиться от забот о завтрашнем трудном дне и немного отдохнуть, не думая ни о чем. Поводом для таких разговоров служили события дня, приобретавшие в устах рассказчика неожиданно комический оттенок.
Все видели, например, как однажды Чеботарев провалился до пояса в какую-то яму. Все видели, как он побледнел, когда из ямы вдруг послышался яростный рев медведя, устроившего в ней берлогу. Чеботарев выскочил из ямы с такой быстротой, словно его подбросило в воздух. Оказавшийся рядом Лундин успел сорвать с плеча ружье, заряженное разрывной пулей, и выстрелил в поднявшегося из берлоги медведя. А вечером у костра сам Чеботарев с удовольствием хохотал над своим приключением. Лундин же говорил, что у Чеботарева с медведем произошел неприятный разговор, кончившийся изгнанием непрошеного гостя.
— Здравствуйте вам, грязноват ваш ям, да негде жить нам, — сказал якобы Чеботарев и нечаянно наступил на больную мозоль хозяина.
— Пошел прочь, бродяга, — ответил якобы хозяин и так поддал гостя лапой, что тот подскочил выше лиственницы.
И хотя еще помнилось отчаяние на лице Чеботарева, над приключением хохотали все.
Екатерина Андреевна тоже попала под обстрел. Как-то Баженова увидела на дереве поразительно красивую кошку. Екатерина Андреевна ласково позвала ее: «Кис, кис, кис!» Услышав это, Лундин обернулся к Баженовой и мгновенно взвел курки ружья. Кошка вежливо замурлыкала в ответ, но голос ее оказался слишком громким, а когда она потянулась всем своим черным телом, то оказалась такой громадной, что Екатерина Андреевна отчаянно вскрикнула. Кошка собралась для прыжка, словно стальная пружина, но прыгнуть не успела. Лундин выстрелил.
Екатерина Андреевна не слышала выстрела. Она была в обмороке. Это послужило поводом для рассказа о том, как огромная росомаха умерла от разрыва сердца, узнав, что ее приняли за кошку. И над этим случаем смеялись все, хотя происшествие было нешуточным.
Но к концу второй недели пути смешные рассказы почти прекратились. Изыскатели уставали до такой степени, что предпочитали молча лежать у огня, вытянув ноги, а порой засыпали, не дождавшись ужина. Нужно было становиться на дневку.
Утром Колыванов поднял свой отряд раньше обычного. Вышли в темноте.
На недовольное ворчание Чеботарева, что вышли рано, что ночь темная, лошадь черная и не видно, куда она идет и куда заворачивает, Колыванов пообещал к вечеру чудо.
Чудо они увидели на берегу реки Дикой. Екатерина Андреевна, определявшая будущие мостовые подходы к реке, вышла на пойму и вдруг весело закричала:
— Свет! Свет!
— Да будет свет! — в тон ей ответил Чеботарев, но пробравшись, как медведь, сквозь кусты, замер. На том берегу реки сияло электрическое зарево. Да, это был свет! И какой!
Им, привыкшим к дымному мерцанию костра, и не грезилось такое обилие света. Весь берег, казалось, сверкал огнями. Первое впечатление было таким, что они видят перед собой город.
Но вот феерическое видение рассеялось и оказалось, что огней не так уж много, они расположены в одну линию, по-над берегом. Потом выяснилось, что освещены только причал над водой да несколько домиков, но все-таки это был электрический свет.
Колыванов, едва ли не с умыслом поотставший, чтобы понаблюдать, как его спутники воспримут это «море света», вышел к пойме и сказал:
— Дикая! Первая крупная станция новой трассы. Стоянка поезда пятнадцать минут. При вокзале имеется ресторан и гостиница для путешествующих в прекрасное… — Голос у него был веселый, какого Чеботарев давно уже не слышал. Но в этом голосе снова появилась горечь, когда Колыванов добавил: — Вот этой станции Барышев и не пожелал заметить!
Он обращался к Екатерине Андреевне, и Чеботареву стало неловко. Ну за что он ее казнит? Ведь она делит с ними все трудности пути, она честно проверяет предложение Колыванова и, конечно, поддержит его, если Колыванов прав. Но по привычке к подчинению промолчал. Зато Лундин ворчливо сказал:
— Ты им сначала станцию покажи, Борис Петрович, нечего огнями приманивать!
Подойдя к воде, Лундин вскинул ружье и дважды выстрелил.
От противоположного берега сразу же отчалила лодка, словно их давно здесь поджидали.
Перевозчик ловко подогнал к ним лодку, оперся на шест и насмешливо сказал:
— С опозданьицем вас, Борис Петрович! Охотники-то давно протопали. Помылись в баньке, передневали и пошли три дни назад.
Упоминание о бане приободрило всех. Екатерина Андреевна глубоко вздохнула: неужели возможен отдых? И с каким-то страхом взглянула на Колыванова. Тот, заметив ее взгляд, сухо сказал:
— Здесь будет дневка…
— А как же, — подтвердил словоохотливый перевозчик, — у нас все останавливаются. Вот и нынче человек тридцать ночует. Но Христина Харитоновна ждет, ждет. Цельный домик отвела…
— А она разве здесь? — удивился Колыванов.
— Два дня как приехала. Лесозавод, слышь, здесь будет, железнодорожная станция. Чудеса да и только! В поход готовится, как снег выпадет, пойдут парму обмерять. Меня в проводники взяли, — хвастливо закончил он.
— Уж из тебя проводник! — насмешливо сказал Лундин. — Если собачьего голоса из деревни не слыхать, тебе сразу знобко становится.
— А кто тут алмазные прииски разведывал? Кто? — загорячился перевозчик. — Кто по Ниму тропу проторил? Кто в Колчимские болота твоего сына проводил?
— Значит, Григорий прошел? — встревожился Лундин.
— Я же тебе говорю, три дня назад тронулся. Я их до самой кромки провел. Ног не хотел мочить, а то бы не отстал. Ноги у меня воды не переносят после алмазных приисков…
Лундин, Колыванов и Чеботарев уложили в лодку снаряжение, Баженова прошла по воде, перешагнула через борт и уселась на узкой скамейке. Руки упали, спина согнулась. Она была на пределе утомления. Только когда лодка толкнулась в противоположный берег, до нее, как сквозь сон, донесся приятный женский голос:
— Ну, здравствуйте, Борис Петрович! — И после паузы: — О, да с вами женщина идет? Как вам не стыдно брать городского человека в такой трудный путь!
Екатерина Андреевна подняла голову. У причала стояла молодая женщина. Взгляды их встретились.
Женщина улыбнулась и отвела глаза. Вновь послышался ее повелительный голос:
— Зайченко, Пьянков, помогите вынести вещи! Тимох, проводи Колыванова с товарищами в дом… — И тут же обернулась к Екатерине Андреевне: — А вас прошу ко мне! Представьте, я и не знала, что в исследовательском отряде есть женщина… Как вас зовут?
— Екатерина Андреевна, — тихо ответила Баженова, кляня себя за то, что не может говорить твердо.
— А меня Христина Харитоновна.
Она помогла Екатерине Андреевне вылезти из лодки, взяла под руку и повела за собой. Люди тащили рюкзаки и инструменты. Мерно шагал Лундин, будто и не устал; Чеботарев что-то уже рассказывал.
Ей вдруг стали противны эти железные люди, которые снова ожили, расходились, хотя лишь полчаса назад были такими же слабыми, как и она. А может быть, их взбодрило присутствие этой женщины?
Она искоса взглянула на Христину Харитоновну. Глаза от усталости слипались. Их кололо и жгло, словно в них попала соль. Но все же Екатерина Андреевна увидела, что проводница ее очень красива. Гордо вскинутая голова, прекрасные косы, сильные широкие плечи, тонкая девичья талия, высокая грудь, подчеркнутая ладно пригнанной кожаной курткой, затянутой широким ремнем. На ней были узкие брюки, заправленные в щегольские сапожки с маленьким каблуком. Но хотя одежда смахивала на мужскую, ничего мужского в облике этой женщины не было.
И Екатерина Андреевна невольно оглядела себя. Прожженная во многих местах стеганка; тяжелые ватные шаровары, из которых вата лезла клочьями; стоптанные бахилы на ногах. Она была похожа на медвежонка, худого, голодного, только что вылезшего из берлоги. Ей стало так жаль себя, что из глаз невольно потекли слезы.
Христина Харитоновна как будто не заметила этого, но вдруг остановилась и сказала:
— Мужчины могут немного подождать с баней и ужином. Сначала сходят женщины…
Как-то очень решительно она повела Екатерину Андреевну к небольшому строению, толкнула низенькую дверь, и они оказались в предбаннике. Усадив ослабевшую гостью на кедровый чурбачок, Христина Харитоновна вышла, почти выбежала — дробью простучали по деревянному настилу ее каблуки — и тут же вернулась с охапкой одежды. Екатерина Андреевна собиралась запротестовать, но ловкие руки хозяйки помогли ей раздеться, из раскрытой двери баньки потянуло бодрящим запахом пара и березовых веников, и Екатерина Андреевна шагнула туда как во сне.
По-настоящему она пришла в себя, пожалуй, уже в комнате Христины Харитоновны. Помнилось, будто ее мыли и терли, хвалили ее волосы, которые, казалось, не поддадутся никакому гребню — столько налипло на них смолы, хвалили и фигуру, гибкую и еще полную, хотя Екатерина Андреевна думала, что похудела до того, что кость гремит о кость. Помнилось, что она плакала и жаловалась на человека, который не хочет понять, что она только его и любит — зачем бы иначе пустилась она в такой путь… Мягкий женский голос утешал ее, сильные руки помогали ей, добрая речь журчала в ушах. И все это было как открытие нового мира.
Она сидела у стола в халате хозяйки, оказалось, что у них одинаковый рост, одинаковые фигуры, даже волосы были одинаково пышными: темные у Христины Харитоновны и белокурые у Екатерины Андреевны. Увидев свое отражение в зеркале стенного шкафа — как только затащили в эту глушь подобную роскошь! — Екатерина Андреевна поняла, что так же хороша, как и хозяйка. Придя наконец в себя, Екатерина Андреевна сказала:
— Может быть, пригласим их к нам пить чай?
Христина Харитоновна улыбнулась, ответила:
— А что же, конечно пригласим! Выспаться можно и завтра…
Екатерина Андреевна раскраснелась, как девочка, особенно когда Колыванов взглянул так, словно не узнал. Да и Чеботарев, кажется, сначала не узнал свою спутницу по разведке. Только Лундин деловито подсел к столу и принялся с таким вкусом пить чай, похрустывая сахаром, что все сразу вспомнили: они же голодны!
А когда Христина Харитоновна подала на стол вкусно пахнущую снедь, пузатый графин водки, не забыла и бутылку вина, кажется, все единогласно пришли к выводу, что жизнь хороша!
На следующий день они спали до обеда. И тут как будто не обошлось без особого внимания Христины Харитоновны: никто не стучал под окнами, говорили во дворе только шепотом. Но запах жареного и пареного пробивался и через закрытые двери, и Екатерина Андреевна проснулась, вдруг почувствовав, как она голодна. За стеной в соседней комнате послышались голоса:
— Может быть, разбудить ее? — спрашивал Колыванов.
— Подождем еще, — ответил Чеботарев. У Екатерины Андреевны возникло какое-то сумасшедшее желание. Ей захотелось вскочить с постели, высунуть в дверь голову, аукнуть: «А вот и я!» — и потом уже начать одеваться.
На стуле висело праздничное платье таких приятных голубых тонов, будто его подобрали под цвет ее глаз. Тут же стояли домашние туфли, отороченные мехом. И Екатерина Андреевна поддалась соблазну.
Умытая, причесанная, наряженная, она распахнула дверь и застыла на пороге в своем ослепительном великолепии. Колыванов от удивления широко раскрыл глаза. Чеботарев отпрянул назад и выпалил:
— Как в сказке, ей-богу!
Даже Лундин одобрительно подмигнул маленькими глазками и поспешно отвернулся, тая смех.
Колдовавшая на кухне Христина Харитоновна уловила это всеобщее замешательство и пришла в комнату. Сейчас она ничем не напоминала ту женщину-амазонку, какой они увидели ее у причала. Она была одета по-домашнему, и от всего ее облика веяло уютом. Войдя к изыскателям, она остановилась как вкопанная и шутливо воздела руки вверх:
— Побойтесь бога, Екатерина Андреевна! Вы же их ослепите! А им еще идти да идти!
Пожалуй, напоминание о дальнейшем пути было не к месту, но все засмеялись, заторопились. Чеботарев церемонно подал Екатерине Андреевне руку и повел к столу.
Во время обеда Екатерина Андреевна наслаждалась замешательством Колыванова. Он будто бы и голос потерял, все время молчал да искоса поглядывал на нее. Христина Харитоновна и так и эдак наводила его на разговор, но он упорно отмалчивался.
Только когда Христина Харитоновна спросила, проектируется ли дорога через кордон Дикий, он односложно ответил:
— Да!
Екатерина Андреевна промолчала. По проекту Барышева трасса проходила в стороне от кордона Дикого, затерянного в дальних лесах района. И еще не известно, сумеет ли Колыванов победить Барышева. Но Христина Харитоновна сразу оживилась:
— У нас в Министерстве лесного хозяйства ваша докладная вызвала настоящий ажиотаж! Десятки специалистов захотели ехать сюда. Не так уж часто приходится осваивать такие большие лесные массивы. Сразу вспомнили и мой проект строительства лесокомбината на Диком. И кончилось тем, что экспедицию поручили мне…
— Экспедиция? Зимой? — удивилась Екатерина Андреевна.
— А что же? Зимой в лесу еще лучше! Да ведь вы моих орлов и не видели! Я их еще позавчера отправила строить лесные базы, обследовать охотничьи избушки, на которые мы будем опираться. Предстоит к весне закончить карту леса, подсчитать количество ценной древесины, решить вопрос о лучшей системе вырубок и засева будущих пустошей… Так что мы тут устраиваемся до весны. А весной, думаю, начнем строительство комбината… Да мы и не одни тут! В тот день, как мы добрались сюда по воде с нашими грузами, отсюда ушли сразу две экспедиции: одна — в тайгу, определять моста строительства медного рудника, другая — редкоземельцы — в обратный путь. Она уже закончила разведку….
Екатерина Андреевна внимательно смотрела на Колыванова. Как он ухитрялся внушать свою веру другим? Еще и дорога не намечена, а уже сотни людей что-то делают в расчете на нее, куда-то едут с экспедициями, планируют комбинаты, заводы, рудники, шахты, прииски.
После обеда Екатерина Андреевна попыталась было заняться хозяйственными делами. Но оказалось, что все ее вещи выстираны, осталось лишь кое-что поштопать. Прожженных штанов и куртки она не нашла; вместо них лежала аккуратно свернутая новая одежда, а под ней — сапожки Христины Харитоновны.
Переоделись и все остальные члены экспедиции: Христина Харитоновна была щедра…
Лундин набивал рюкзаки провизией. Чеботарев чистил и проверял инструменты. Колыванов как только увидел чернила, линейку и треугольник, так и приклеился к столу. Он хотел отсюда послать хотя бы краткий отчет о проделанной работе, все будущие записи придется сдать самому по окончании похода.
Екатерина Андреевна заскучала было, но хозяйка и тут пришла на помощь:
— Что, ваши рыцари ни за что не позволяют браться? А вы махните рукой на их рыцарство и помогите. Лундин — старый таежник, ему помогать не надо. А вот Чеботареву помочь не грех, да и Колыванову с записями за день не справиться…
Этот совет едва ли был подан без умысла. Кончилось тем, что через полчаса Екатерина Андреевна сидела рядом с Колывановым и чертила по его наброскам схемы и кривые.
Поэтому, когда за ужином Колыванов завел разговор, что Баженовой лучше бы остаться на кордоне и подождать Иванцова, даже Чеботарев заступился за нее. Подняв глаза на Христину Харитоновну, Екатерина увидела в ее умных глазах хитрую усмешку: «Уж если догонять взялась, не останавливайся!»
И позже, когда они с Христиной Харитоновной легли спать, когда умолкли голоса мужчин в соседней комнате, хозяйка вдруг сказала:
— Иглой дорогу не меряют, Екатерина Андреевна! Ведь видно, за кем вы гонитесь! И видно, что он вас любит! Или сказать боится?
— Да муж он мне, муж! — сказала Екатерина Андреевна и заплакала.
— Так это вы его и ограбили? — вдруг с холодной яростью произнесла хозяйка. — А я-то думала, кто это всю душу у него выстудил? Говорили мне, что его жена бросила…
— Но ведь это только ошибка! Понимаете, ошибка!
Христина Харитоновна долго молчала. Баженова поняла, что с ней не хотят больше говорить. Она долго лежала с заплаканными глазами, боясь шевельнуться, чтобы примолкшая на соседней кровати хозяйка не посчитала ее за нищую, которая просит, чтобы ее пожалели. Но вот Христина Харитоновна заговорила снова:
— За ошибки тоже судят! Я видела, как это бывает. Сама чужой ошибкой воспользовалась… Мой теперешний муж Нестеров, геолог, с невестой сюда приехал… А она затосковала по столице, по культуре, по ленивой жизни… Забыла, что мужчины — это открыватели. И поверить ему не хотела… А я поверила…
— И что же? — тихо, боясь вспугнуть эту откровенность, спросила Екатерина Андреевна.
— А вот так: та уехала, а мы… ну что же тут скажешь? Мы продолжаем искать жизнь потруднее, дела поважнее. Это ведь в кровь входит, душу завораживает искательство-то… У меня вон уже двое детей, а в Москве-то мы по-прежнему бываем три месяца в год. А в этом году и того меньше пробыли. Я только сюда приехала, а муж — он теперь редкими землями занимается — шесть месяцев поработал и с отчетом в тот же день уехал. Не знаю, пустят его сюда на зиму или оставят в министерстве. И все из-за вашей дороги! — уже шутливо добавила она. — Сколько сюда народу едет: и геологи, и металлурги, и мы — лесовики! Всем хочется страну новыми подарками обрадовать… Ну спите, спите, вам завтра в дальний путь, —спохватилась она.
Екатерина Андреевна молчала и вдруг спросила:
— А может он простить, как вы думаете?
— Я, милая Екатерина Андреевна, не гадалка, — суховато ответила хозяйка. Но, видно, поняв, как нуждается гостья в утешении, более мягко добавила: — Но есть у нас, уральцев, на этот случай присловье: «Трудна путина, да душа едина!» Вот, если так случится…
— Спасибо вам, Христина Харитоновна! — тихо промолвила гостья и умолкла. Но хозяйка чувствовала, что Екатерина Андреевна все лежит с открытыми глазами и глядит, глядит в темноту, будто силится разглядеть свое будущее. Только дано ли смятенному духом человеку угадать его?
И вот все надежды оборвались…
Екатерина Андреевна, вглядываясь, еще долго видела мелькавшие меж деревьев фигуры Колыванова и Чеботарева. Лундин ее не торопил.
Отныне пути ее и мужа разминулись навсегда. И Екатерине Андреевне представилось, что вот так всю жизнь Колыванов будет спорить, торопиться, доказывать свое, не думая о покое, о радостях жизни… Нет, он тоже будет радоваться. Это будут радости победы, радости открытий, радости свершений. Только о личной жизни ему некогда будет подумать… Может, и лучше, что все это кончилось? Она не вздыхала, не плакала, как, возможно, ожидал Лундин. Что-то уж очень усердно старик затесывал лесину, отделяя щепу за щепой тонкими слоями, будто собирался писать не единственный экспедиционный знак, а длинное письмо обо всем, что произошло тут, на последнем совместном привале. Он не оглядывался на Екатерину Андреевну, ждал, должно быть, когда она передумает все свои горькие женские думы и окликнет его. Так вот нет же, не станет она плакать!
Ну что же, миссия ее окончена! Она может вернуться в уютный обжитой мир, пусть уж такие упрямцы, как ее бывший муж, продолжают дорогу открывателей. Надо думать, что обратный путь будет полегче — есть готовая тропа, впереди снова отдых на кордоне Диком, в гостеприимном доме Христины Харитоновны, а там, глядишь, встреча с отрядом Иванцова. Иванцов не откажет, наверно, дать лошадь возвращающейся из разведки заместительнице главного инженера, и тогда весь этот путь, отнявший у них три долгих недели, Екатерина Андреевна проделает в пять-шесть дней…
Нет, она не бежит от спора, в который ввязалась с женским безоглядным безрассудством! Она придет к начальству и выложит все, что продумала, увидела, поняла. Конечно, проект Барышева следует похоронить, подождать результатов разведки Колыванова… Ее, наверно, будут ставить в пример, говорить: «А, это та, что прошла через парму? Молодец женщина!» — и у нее будут поклонники, ведь теперь она свободна! Свободна совсем, свободна от опеки Барышева, от уз замужества…
Почему-то подумалось о характерах людей. Вот Колыванов и Барышев… Они как будто стоят на разных полюсах, им никогда не понять друг друга. И притягиваются к ним разные люди. Возле Колыванова — искатели, борцы за справедливость, за правду, а возле Барышева… И вдруг поняла, что к Барышеву тянутся дельцы, ловкачи, ленивцы. Так кто же она сама, если возвращается к тем людям, которые окружают Барышева?
Эта мысль показалась такой горькой, что по исхудалым, обветренным щекам Баженовой покатились скупые слезинки. Впрочем, Екатерина Андреевна тут же смахнула их и жестким, «командирским», как определил старик, голосом сказала:
— Пора идти, Семен! Долго ты там будешь возиться?
Как будто и не она только что стояла, опустив руки, слабая, побежденная, изгнанная. Старик усмехнулся про себя, сунул топор за пояс, вскинул поудобнее мешок и зашагал впереди, чтобы женщина могла выплакаться, коли уж слезы набегают на глаза.
Екатерина Андреевна, еще раз оглянувшись с пригорка, увидела далеко вдали две маленькие фигурки выходящих на поляну людей, и у нее сразу заломило в висках.
А Чеботарев и Колыванов шли быстрее обычного. Может быть потому, что были сердиты. Чеботарев злился на начальника, а на что и на кого злился начальник, ему было все равно.
Они разговаривали только по делу: где лучше поставить знак для Иванцова, как правильнее перекинуть кривую, чтобы избежать высокой насыпи… Оба словно бы и не вспоминали об ушедших.
Но в действительности мысли их обращались к Екатерине Андреевне и Лундину. Чеботарев вспоминал каждое слово Баженовой и понимал теперь, как несправедлив был Борис Петрович к своей жене, клял себя за то, что не вступился за нее, пусть бы пришлось крепко поссориться с начальником. Иногда он ворчал:
— Подумаешь, есть нечего! А если есть нечего, так вчетвером-то еще легче! Лундин бы что-нибудь придумал…
Но слова эти он произносил очень тихо — все равно ничего уже не поделаешь! Свое мнение он выскажет когда-нибудь потом, когда они выберутся из пармы…
Около двух часов дня, когда они исследовали увалистую террасу, Чеботарев вдруг увидел дым. Колыванов решил в этом месте вывести трассу на подъем, и оба разведчика находились на самой высокой точке террасы. Дым появился неожиданно среди невысокого кустарника, как будто там только что разожгли костер. На фоне бледного неба этот дымок казался сигналом приветствия.
Чеботарев остановился так внезапно, словно споткнулся.
Колыванов тоже вгляделся в даль.
— Дым… — тихо сказал Чеботарев. — Напрасно мы Екатерину Андреевну назад отправили…
— Почему напрасно? — спросил Колыванов.
— Да ведь люди там! — с ударением сказал Чеботарев.
— Ну и что же?
— Помогут! Как на Дикой… — уверенно ответил Чеботарев.
Колыванов помолчал, измеряя глазом расстояние до дыма.
— Километра три, — сказал он наконец. — Если идти туда, трассу придется оставить. А мы могли бы сегодня сделать еще километров восемь.
Чеботарев вдруг почувствовал глухое раздражение.
— Да ведь там, может, охотничье зимовье! — настойчиво сказал он. — Если у них, скажем, нет печеного хлеба, так можно хоть мукой или сухарями разжиться…
— Охотники сюда не заходят, — сухо пояснил Колыванов. — Скорее всего это хищники, золотнишники. А у них не очень разживешься!
И тут Чеботарев, душа которого требовала дружеского разговора, шутки, компанейской ночевки у людного огня, сердито сказал:
— Совсем вы очерствели душой, Борис Петрович! Не мудрено, что ни простить, ни понять никого не можете!
Колыванов вздрогнул, но не ответил. Выдернув из-за пояса топор, он с такой силой ударил по лесине, оставляя метку, что сколол щепу чуть не вполдерева.
Он засек румб направления на дальний дымок, поправил мешок на плечах:
— Пошли!
Чеботарев зашагал за ним, но почему-то уже не испытывал никакого удовольствия от того, что будет ночевать у чужого огня.
Путь оказался долгим и утомительным. Они спускались все ниже в долину, и все гуще становился нежилой, неохотничий лес — урманная заросль ольхи, ветлы, мелкого пихтарника. Устав молчать, Чеботарев спросил:
— А почему вы считаете, Борис Петрович, что золотнишники нам не помогут?
Это был призыв к примирению, просьба о прощении. Колыванов оглянулся, хмуро улыбнулся, сказал:
— Мало тебя жизнь трепала, Василий! Отнюдь не все люди — твои друзья!
С этим Чеботарев согласиться не мог. Обрадованный тем, что Колыванов как будто забыл его злые слова, он принялся разубеждать инженера:
— Нет теперь человека, которому наше дело было бы безразлично. Стоит сказать, что будущую трассу разведываем, каждый с охотой поможет. Времена не те, и люди теперь стали другие!
Колыванов опять оглянулся, спросил:
— Откуда же Барышевы берутся?
— Ну, вы скажете… — забормотал сбитый с толку Чеботарев.
Колыванов сухо пояснил:
— Если там золотнишники, им благотворительностью заниматься не с руки. Люди идут в тайгу тайком, все припасы несут на себе. У них одна забота: поработать неделю-другую. А тут придут чужие люди, объедят и уйдут… Да золотнишник скорее умрет, чем допустит постороннего человека к своему тайнику.
— Ну, если так, — сказал Чеботарев, похлопав по прикладу ружья, — мы здесь сами представители закона!
— Ты и в самом деле не вздумай угрожать! — рассердился Колыванов. — Золотнишнику легче тебя выследить и пустить пулю в затылок…
Тут они снова увидели дымок. Он оказался почти рядом, на берегу речки, что петляла по дну лога.
Весь берег речки был покрыт ямами, похожими на медвежьи копанки. От каждой ямы к речке шла тропа, по которой золотнишник носил породу для промывки. Вдруг Чеботарев тронул Колыванова за руку, шепнув:
— Знакомый…
Он увидел золотнишника, работавшего на речке. Высокий, худой человек, с длинной шеей, на которой торчала маленькая, похожая на змеиную головка, возился возле вашгерда, сбитого из расколотых пополам лесин, снимал добычу. Он только что достал со дна ящика рогожку, на которой оседало золото при промывке, и готовился перенести ее к огню. Чеботарев сделал шаг из кустов и негромко сказал:
— Бог на помощь, товарищ Леонов…
Леонов опустил рогожку на землю, вильнул длинным телом в сторону и вдруг выпрямился, подняв ружье, которого Чеботарев до этого не замечал. Теперь золотнишник стоял спокойно, только выпуклые глаза бегали по сторонам, словно ища, откуда еще может грозить опасность. Он вглядывался в нежданных гостей, выставив вперед ружье.
— А, железнодорожнички! — вдруг сказал он совершенно спокойным голосом, который так не вязался с этим направленным на Чеботарева и Колыванова оружием. — Привет и поклон. Проходите, гостями будете, а водки поставите — хозяевами станете… Далеко ли с попутным ветром идете?
— На Алмазный, — сказал Чеботарев, беря инициативу разговора в свои руки. — А ты что, пенки снимаешь?
— Какие пенки, — спокойно ответил Леонов. — Видишь, земля ничейная, кто первый палку взял, тот и капрал, а у кого ружье, тот и вовсе хозяин. Табачку нет ли, железнодорожник?
— Как не быть, — невозмутимо сказал Чеботарев. — А у тебя свежего хлеба не найдется? Сухари до смерти надоели…
— Лепешки вчера пек, да без соли, — с сожалением ответил Леонов.
— Соли у нас ворох, есть и порох, — сказал Чеботарев. Леонов опустил ружье и шагнул вперед, загораживая рогожку с намытым золотом.
— Что ж, милости прошу к нашему шалашу, — лениво сказал он, показывая на черневший невдалеке шалаш. — Проходите, гости богоданные…Только дай табачку на цигарку, служивый, а то две недели не куривши в парме…
Чеботарев щедро отсыпал ему табаку на клочок газеты и прошел за Колывановым. По всему было видно, что золотнишник думал только о работе. Сбросив мешки у входа, они вошли в шалаш и присели на пеньках возле дымокура.
Хозяин замешкался.
— Убирает золотишко… — шепнул Чеботарев.
Но Леонов уже подходил к шалашу. Должно быть, он хранил свои припасы где-нибудь в другом месте, потому что в руках у него были две испеченные в золе лепешки.
— А вы, товарищ начальник, что ж молчите? — спросил он. — Неужели и вправду такое чудо будет, что сюда пройдет железная дорога?
— Пройдет, — неохотно ответил Колыванов.
— Значит, совсем нам вольной жизни не станет?
— А кто тебе мешает? — спросил Чеботарев. — Парма велика. Пойдешь в другую сторону.
— Места привычные больно, — с сожалением сказал Леонов.
— Видать, золотые?
— Не так чтобы золотые, а кормят…
Гости неторопливо ели лепешки, стараясь не показать голода. Леонов внимательно оглядел одежду и оружие, истощенные лица.
— Так вдвоем и ходите? — спросил Леонов.
— А что?
— Трудная дорога, на осень глядя… Да и припасу у вас немного.
— Идти легче, — ответил Колыванов. — Ты и вовсе один ходишь…
— Мое дело такое. Чужой глаз блесну гонит…
— Так и скрываешь от всех места?
— Зачем скрывать. Вот закончу работу, заявку подам. И мне хорошо и государству не обидно. А вы как, с ночлегом или дальше пойдете?
Чеботарев что-то хотел ответить, но Колыванов опередил его:
— Отдохнем, если не помешаем…
— А чем вы помешаете? Я работу почти кончил, пора к жилью подаваться, неравно еще замерзнешь в лесу. Да и веселее с людьми…
— Если к жилью подаешься, не оставишь ли нам из запасов кой-чего? — оживляясь, спросил Чеботарев.
— Какие у меня запасы? Что на плечах нес, то и было, а охота нынче плохая, все приел…
— Да нам много и не надо, муки бы несколько килограммов…
— А она здесь на золото меняется. Сколько муки, столько и золота.
— Ну, золота у нас нет…
— А к чему вам мука тогда? Если бог милует, так выйдете, а нет, все равно останетесь в парме. Я к этому делу руку прилагать не стану…
Чеботарев удивленно поглядел на него и невольно потянулся к ружью. Леонов стоял неподвижно, только глаза его все бегали.
Колыванов успокаивающе положил руку на ружье Чеботарева. Леонов опустился на корточки, дымя цигаркой…
— А что ты нас отпеваешь раньше времени? — спросил Чеботарев.
— Мешки под глазами, служивый, и ноги, поди, распухли. Тайга знает, как себя показывать. Да вы спите, граждане, отдыхайте, вечером чаю попьем, а мне работать надо…
— Ну тебя к черту, еще пристрелишь сонных, — брезгливо сказал Чеботарев. — Мы лучше пойдем. Так не дашь муки?
— И рад бы, да достатков нету, — сказал Леонов. — Ну отдыхайте.
Сказав это, он исчез, словно провалился. Чеботарев взглянул на Колыванова.
— Я бы пригрозил ему ружьем и посмотрел, какие у него запасы, — хмуро сказал он.
— Ни в коем случае! — сказал Колыванов. — Отдохнем немного, потом поговорим с ним.
— Разговор с таким подлецом короткий…
— Ты же не на фронте, Василий!
— На фронте с таким сукиным сыном и разговор был бы проще.
— Попытайся уговорить добром…
— Эх, Борис Петрович, когда Лундин о добре говорил, не таких подлецов имел в виду… Что это он затих? Посмотреть, что ли?
Чеботарев вышел из шалаша, оглядывая мутную речку и пустой берег. Вдруг он вскрикнул и лихорадочно сдернул с плеча ружье. Выбежавший на крик Колыванов увидел у входа в шалаш только свой вещевой мешок, а там, куда бросил мешок Чеботарев, была только примятая трава.
— Украл, украл, подлец! Сволочь! Уморить нас вздумал в тайге! Слышите, Борис Петрович? А хотели говорить с ним миром? Где его теперь искать? Где? — Чеботарев кинулся вдоль берега, крича изо всей силы: — Леонов! Леонов! — Потом выстрелил, но лес молчал.
Внимательно разглядывая деревья возле места промывки, Колыванов увидел на лиственнице помост, где Леонов хранил свое имущество, но помост был пуст. Должно быть, мысль о краже мешка мелькнула у Леонова мгновенно, как только он увидел путников. Велика была, наверно, уверенность Леонова в том, что они никогда уже не выберутся из тайги, если он пошел на такое дело… А может быть, он скрывается где-нибудь поблизости и ищет случая выстрелить из засады. Так он сразу решит два вопроса: никто не узнает о золотом месте, а продукты в мешке спасут жизнь золотнишника, из-за алчности пропустившего уже все сроки возвращения. Недаром же он украл именно тот мешок, в котором мог прощупать вяленое мясо и соль.
Колыванов зябко повел плечами, оглядываясь вокруг. Лес молчал. Только где-то вдали бегал Чеботарев, ища следы вора.
Немного выждав, Колыванов окликнул его. Василий вернулся. Лицо его потемнело, мешки под глазами выступили отчетливое.
— Что будем делать, Борис Петрович? — спросил он.
— Пойдем на трассу, — ответил Колыванов. Они осмотрели шалаш Леонова, нашли забытый золотнишником мешок из-под сухарей, в котором было с килограмм хлебных крошек, ржавый котелок. Кончив осмотр, Чеботарев даже успокоился и сказал:
— Черт с ним, с подлецом! Конечно, если я его увижу на расстоянии выстрела, то в милицию жаловаться не пойду, а сразу пристрелю. Одно жаль, в мешке была восьмушка махорки…
— Ну, как тебе поправилось знакомство с золотнишником? — спросил Колыванов, когда они уже отошли от стоянки Леонова.
— Это же не человек, а волк! — сказал Чеботарев. — Как же вы согласились, Борис Петрович, идти к нему!
— А если бы я остановил тебя, не пустил, что бы ты сказал?
— Да, тут вы тоже правы… — сквозь зубы согласился Чеботарев. И вдруг обеспокоенно спросил: — А что это он насчет мешков под глазами и опухолей плел? Неужели надеется, что мы и впрямь из пармы не выйдем?
— Это он к тому говорил, что у тебя были мешки под глазами, а у него наши мешки под ногами, и ты ничего не видел, — невесело пошутил Колыванов.
Но Чеботарев задумался, не ответив на шутку. Уже значительно позднее, когда они снова выбрались на трассу, Колыванов услышал, как он бормочет:
— Врешь, длинношеий черт, я тебе не сдамся! Я все вытерплю, а тебя все-таки поймаю…
В этот день они прошли по заданному направлению всего десять километров.
Весь следующий день они шли по изъеденному вредителями умершему лесу. Было тяжело смотреть на голые, серые, поднимающие к небу свои мертвые ветви деревья.
Путники шли молча. Чеботарев рубил тропу, так как упавшие стволы преграждали путь подобно завалам, какие когда-то делали против танков. Колыванов работал с инструментами.
В этот день они впервые начали курить мох. И не столько голод, сколько отсутствие табака делало их путь таким тяжелым, их самих такими раздражительными.
К вечеру они выбрались из мертвого леса. И увидев зеленые деревья, колючие заросли можжевельника, который на Урале называют вересом, они воспрянули духом. Трудно понять, почему человек иной раз так радуется переменам, хотя и знает, что они не принесут ничего хорошего. Ведь в этом хвойном лесу, где ползучие растения цепко оплели деревья, идти стало значительно труднее. А между тем они были рады живому лесу, словно он вселял в них надежду, что выживут и они, усталые, голодные люди.
Они развели костер там, где их застигла темнота. Первый раз ужинали без соли. Бросив в котелок двух кедровок, застреленных Колывановым, и горсточку крошек, сварили суп. Но еда не насытила, только согрела. Они лежали возле костра и молчали. Теперь для них стало привычным молчание.
Вдруг Колыванов зашевелился и сел. Он протянул руку ладонью вверх, затем встал, втягивая носом сырой воздух, словно принюхиваясь. Чеботарев смахнул с лица что-то холодное и тоже приподнялся.
Шел снег. Тяжелый, сырой, он падал крупными хлопьями, первый снег зимы. Колыванов отошел от костра, наклонился и ощупал землю. Снег не таял. Он покрывал траву и сучья, мох и хвою ровным плотным слоем. Колыванов вернулся к огню, сел на сухую подстилку, охватив колени руками.
— Снег, — сказал он устало.
— Стает, — предположил Чеботарев.
— Ненадолго, — ответил Колыванов.
— Теперь осталось шестьдесят три километра, — утешил его Чеботарев. — Все равно дойдем.
— Видишь ли, Василий, если говорить правду, я боюсь, что мы не выдержим. Что-то такое произошло со мной. Раньше я бы мог вылечиться от такой болезни. Пошел бы к начальнику строительства, попросился бы бригадиром и стал работать, как все, а теперь…
— А что теперь? Здесь вы, Борис Петрович, тоже стали рядовым. Здесь от такой болезни и лечиться легче, — с беспокойством заговорил Чеботарев. — А возвращаться нам все равно далеко, да и стыдно перед лесом отступать…
— Не стыдно, — сказал Колыванов, — не стыдно, а нельзя. Если мы отступим, Барышев поведет трассу неправильно…
— Так в чем же дело? Если вы это знаете, как же можно говорить об усталости? Это что же, сдаваться что ли? Эх, Борис Петрович!
В неверном отблеске огня Чеботарев увидел, как на лице Колыванова появилась принужденная улыбка.
— Значит, сдаваться не станем, Василий?
— А раньше сдавались? — задорно сказал Чеботарев.
— Ну смотри, Василий, этот разговор был последним. Больше говорить не станем. Будем идти.
— Есть идти, Борис Петрович! — воскликнул Чеботарев, счастливый тем, что тяжелый разговор окончен.
Они укладывались спать, когда в лесу послышался треск сучьев. Сразу же вскочив, они схватили ружья. В освещенном костром пространстве показались две согнутые фигуры. Чеботарев взвел курки.
— Вот они где, — услышали они голос Лундина. — Нашли пропажу!
Охотник бросил к огню мешок. Рядом с Лундиным стояла Екатерина Андреевна.
Чеботарев, удивленно рассматривавший пришельцев, вдруг нагнулся к мешку, потрогал его и закричал, вскочив на ноги!
— Мой мешок! Мой! Где вы его взяли?
— Что ж, товарищ начальник, плохо гостей встречаешь? — Бросил охотник, не обращая внимания на Чеботарева уже развязывавшего мешок. — Али гостям не рады?
— Почему вы вернулись? — сухо спросил Колыванов.
— Пословицу вспомнили, что одна головня и в печи не горит, а две и в чистом поле курятся… Да еще вещички ваши вам, поди-ко, пригодятся, думали…
— Василий, налей им чаю, — сказал Колыванов. — Где Леонов?
— Отпустил, — хмуро ответил охотник. — Не хотел руки марать, да и грех на душу принимать тоже не следует. Отдал ему ружье с дробовыми патронами, чтобы он, черт длинный, не вздумал нас пострелять, а вещи ваши взял.
— Как вы его нашли?
— Он сам на нас наткнулся. Тоже на огонек вышел. После-то пополз было обратно, да я его уже учуял. Пострелял он малость, да все обошлось. Сдался.
— Что ж ты его добром да лаской не приветил? — язвительно сказал Чеботарев, с наслаждением закуривая махорку, которую первым делом достал из мешка. — Ты же проповедовал, что доброй душе другие души открываются? Заглянул бы в его душу? Она, видать, добрая, гляди, пол-осьмушки табаку нам оставил. Как ты думаешь?
— Черна больно, — ответил охотник. — Садитесь, Екатерина Андреевна, вон чай готов…
— Садитесь, садитесь, — заторопился Колыванов, подбрасывая дров в огонь. — Здоровы?
— Ничего… — ответила Баженова. Села к огню, вытянув ноги, и тихо добавила: — Это от испуга. Я думала, что Леонов лжет, будто вы ушли дальше… Ваш мешок у него, бегающие глаза его, эта стрельба..
Она низко опустила голову, всхлипывая обиженно и горько, как плачут дети. Колыванов закашлял. Охотник примирительно сказал:
— Сморилась женщина. А в лесу бы и не отличил от мужика. Идет и не жалуется. Так какие у вас планы, товарищ начальник?
— Идти вперед, и как можно быстрее…
— Вот и мы с Екатериной Андреевной такой же мысли придерживаемся. Однако спать надо, утро вечера мудренее…
Он ни слова не сказал о том, какие страшные минуты пережила Екатерина Андреевна там, в парме, когда они встретились с Леоновым. И Баженова была благодарна ему за молчание…
Леонов вышел на них в то время, когда они сделали короткий привал у родника на охотничьей тропе. Он опешил, увидев людей, и отпрянул в сторону. Но зоркие глаза Лундина приметили зеленый вещевой меток Чеботарева, когда золотнишник повернулся спиной. Лундин сдернул ружье, крикнул: «Стой!» — и выстрелил поверх головы Леонова.
Леонов пригнулся в кустах и разрядил оба ствола не целясь. Екатерина Андреевна слышала, как противно шмякнули надрезанные пули, попав в толстенную сосну. Видно, Леонов был слишком испуган, если так неловко обезоружил себя. Лундин воспользовался тем, что золотнишнику пришлось перезаряжать ружье, одним прыжком нагнал его, и тот поневоле поднял руки.
Пока шел короткий допрос, пока Леонов уверял, что Колыванов и Чеботарев живы и здоровы, Екатерина Андреевна едва дышала. Но Лундин, проверив мешок Чеботарева и не найдя в нем ни одной вещи, которую можно было посчитать за колывановскую или за снятую с Чеботарева, презрительно вернул Леонову его ружьишко, только отнял почти все патроны.
— Хватит с него и по одному на день! Умнее будет! — проворчал старик.
Леонов исчез, скользнув, как змея, в кусты. Тогда только Екатерина Андреевна опомнилась:
— Зачем вы его отпустили? Ведь он же покушался на вас!
— Он и на вас покушался, — усмехнулся старик.
— Так почему же вы отпустили?
— А что я должен был с ним делать? Заарестовать и вести через всю парму под конвоем? Да лешак с ним, пусть сам выбирается, если сумеет!
Только тут Екатерина Андреевна поняла, что Колыванов и Чеботарев ограблены… Она поспешно вскочила, стала укладывать вещи, шепча, как во сне:
— Скорее, скорее!
— Да что с вами, Екатерина Андреевна?
— Мы должны их догнать! Должны им вернуть мешок!
Старик попытался уговорить ее переночевать — днем будет легче догонять. С тем, что догонять надо, он согласился. Но Екатерина Андреевна была неумолима. Ей все казалось, что Колыванов и Чеботарев отчаялись, оставшись почти без еды, что они, может, уже повернули обратно. И хотя старик доказывал, что Борис Петрович от своего не отступится, ей почему-то казалось совершенно необходимым вот сейчас же, немедленно оказаться рядом с Колывановым, убедить его, что он может продолжать свой путь.
А когда они, уже ночью, увидели огонек колывановского костра, она вдруг смутилась, будто совершила что-то недозволенное. Но тут уж Лундин не стал считаться с ее настроениями, пошел прямо к огню.
И вот они снова вместе.
На следующий день изыскатели вошли в горы. Снег начал таять. Земля пропиталась влагой. Мокрые ветви кустарника хлестали по лицу.
К счастью, вечером начало примораживать. А на следующее утро ударил такой мороз, что земля под ногами зазвенела. Но вместе с морозами начались утренние туманы, густые, как молоко, и работать приходилось на ощупь.
Больше всего донимал голод. Дичь улетела к югу, в низины, и жировала на последних незамерзших озерцах и курьях. Лундин целыми днями таскал ружье на весу, но ничего не мог добыть.
При входе в ущелье они разделились. Колыванов один ушел вперед, а Чеботарев, Баженова и Лундин остались разбивать кривые на подходе. С самолета Чеботареву казалось, что ущелье совпадает с трассой, но на самом деле это было не так.
Они карабкались по валунам, взбирались на невысокие, почти отвесные скалы, покрытые изморозью. Чеботарев отстал от спутников, вычерчивая карту походов. Вдруг он услышал крик Баженовой, которая еле удерживалась на узкой кромке скалы, цепляясь за камень. Лундин бросился к ней на помощь.
Когда Чеботарев подбежал, охотник сидел, прислонившись спиной к скале, а Баженова стояла над ним. По их бледным лицам, по тяжелому дыханию Лундина Чеботарев понял, что случилось несчастье.
Приняв на руки падавшую Баженову, Лундин оступился и сломал ногу. Он тихо покряхтывал, ощупывая голень. Крупный пот катился по обросшему бородой лицу. Екатерина Андреевна испуганно поглядела на Чеботарева и сказала:
— Я не виновата… Я поскользнулась…
Чеботарев с горечью подумал о том, что она говорит, как провинившаяся маленькая девочка. Девочка говорит маме, что она не виновата. Виновата чашка, которая сама выпала из рук.
— Хрустнула, проклятая, — сказал Лундин. — Вот какие дела, товарищ Чеботарев…
Баженова отвернулась, закрыла лицо руками. Чеботарев приподнял Лундина:
— Идти можешь?
— От печки до полатей, — ответил Лундин, еще пытаясь шутить.
Вдвоем они перенесли охотника на более удобное место. Здесь Чеботарев посадил старика у скалы, ушел куда-то и вернулся с лубками. Осторожно сняв сапог с ноги Лундина, он быстрыми и ловкими движениями забинтовал сломанную ногу, наложив лубки, затем достал из кармана кисет с табаком и бережно разделил махорку на две равные кучки.
— Отвернитесь, Екатерина Андреевна…
Баженова послушалась.
— Кому? — спросил Чеботарев.
— Что кому?
— Мне или Семену? Да говорите быстро!
— Ну вам, — она повернулась к ним. — Но зачем это? Что это значит?
Охотник и Чеботарев молчали, бережно собирая табак. Потом закурили каждый из своей кучки, не глядя друг на друга.
— Что все это значит? — снова спросила Баженова. Чеботарев, словно не слыша вопроса, сказал:
— Иванцов придет сюда дней через восемь…
— А может, и через десять, — сказал охотник, глядя на синеватый дымок.
— Может, и через десять, — согласился Чеботарев. — Придется тебе полежать здесь до его прихода. Дров мы тебе заготовим, еду, какая есть, оставим, ружье у тебя хорошее…
— Так-так, — ответил охотник, и было непонятно, соглашается он с Василием или нет.
— Его нельзя оставлять! — сказала Екатерина Андреевна, глядя широко раскрытыми глазами на Чеботарева.
— Вам, товарищ Баженова, придется помолчать, — спокойно сказал Чеботарев. — Командир здесь теперь я. Если мы понесем Семена на руках, ему хуже будет.
— Я останусь с ним! — гневно сказала Баженова. — Нельзя больного человека оставлять одного!
— Это ничего, — миролюбиво ответил Чеботарев. — Я однажды у немцев в тылу лежал один восемь дней, пока меня товарищи выручили. А тут разве что волки набредут, так Семен отстреляется. Если же вас оставлю, и вы заголодаете и нам с Борисом Петровичем труднее будет трассу пройти…Так что вам придется идти со мной.
— Да вы человек или камень? — яростно крикнула Баженова. — Вы понимаете, что говорите? А если Лундин умрет? Мало ли какое несчастье может с ним случиться?
— От перелома ноги не умирают, — хладнокровно ответил Чеботарев. — У меня было легкое пробито, я и то не умер. И огня зажигать мне не полагалось. А тут все есть, вода, пища, огонь, чего же не полежать? Скорее поправится!
Охотник смотрел на Чеботарева, с такой легкостью распоряжавшегося его судьбой, широко открытыми глазами. И Баженова вдруг поняла, что он полностью одобряет решение Чеботарева. Охотник улыбался своей доброй улыбкой, хотя видно было, что он очень страдает от боли. Екатерина Андреевна встала перед ним на колени, чтобы поправить повязку. Лундин усмехнулся и сказал:
— Придется вам идти, Екатерина Андреевна. Паренек-то все правильно сказал. Ишь какой дельный! Недаром его товарищ Колыванов с края света к себе позвал. Видать, военные люди крепче нас, гражданских…
— Камень, камень, а не человек! — с гневом сказала Баженова.
— Ругаться будем потом, — ответил Чеботарев, стаскивая в кучу хворост, сушняк, бревна-топляки, преграждавшие течение маленькой горной речки. — Тут и полежишь, Семен. — Он разжег огонь, приподнял охотника и помог ему перебраться к самому берегу, чтобы удобно было брать воду.
— Дрова береги, еды тоже маловато, а взять больше негде. Ну да ты не маленький, сам понимаешь, когда можно полным ртом жевать, а когда вползуба.
Баженова не представляла себе, как может Лундин так спокойно и даже любовно поглядывать на Чеботарева, который безжалостно оставлял его на произвол судьбы в полном одиночестве. А Чеботарев между тем развязал мешки и начал делить продовольствие. Лундин попытался протестовать, когда увидел, что ему оставляют почти все запасы, но Чеботарев хмуро сказал:
— А вдруг и не десять дней лежать, а все пятнадцать?
— Оставьте эти разговоры! — вскрикнула Баженова.
— Все надо предусмотреть, — ответил Чеботарев. — Здесь не на войне, а дело почти такое же выходит. Был бы Иванцов солдатом, я бы знал, он будет здесь точно в срок. А если он по-вашему действовать станет, того пожалеет, того испугается, тогда как?
Баженова замолчала, стараясь не глядеть на охотника. Она была виновата в том, что он со сломанной ногой остается один. Чеботарев развернул плащ-палатку, укрепил ее на колышках так, чтобы охотник мог заползти под нее. Лундин опять запротестовал, но Чеботарев сказал:
— И не думай. Конечно, плохо, что Екатерине Андреевне придется спать без палатки, да мы пока здоровы…
Это коротенькое «пока» напомнило Баженовой, что впереди еще более трудные дни, чем те, которые они уже прожили. Они пока еще здоровы, а что будет с ними дальше? Что будет с нею? С Колывановым? С Чеботаревым? И вдруг ей представилось, что только большая мудрость, приобретенная в годы войны, помогла Чеботареву так просто разрешить все вопросы после несчастья с Лундиным. Больше она не могла ни возражать, ни спорить.
К вечеру они выбрались из ущелья уже на другой стороне перевала. Местность здесь была пустыннее, на ней ничего не росло, кроме каких-то маленьких деревцев с сухими ветвями. У подножия скал горел огонь. Они устремились к костру с такой радостью, будто он обещал им утешение во всех бедах.
Колыванов поднялся навстречу, широким жестом обвел простирающуюся впереди пустыню и сказал:
— Согра!
Потом, посмотрев на взволнованное лицо Баженовой, нарочито равнодушное Чеботарева, спросил:
— Что случилось? Где Лундин?
И еще раз Баженова испытала горькое чувство, слушая, как Чеботарев ровным тоном рапорта рассказывал Колыванову о случившемся с Лундиным несчастье, как Колыванов деловито выяснял, сколько оставлено охотнику припасов, как спокойно в заключение сказал: «Хорошо!» — как будто так и надо было оставить человека в горах и больше не думать о нем…
Ей хотелось все это высказать Колыванову, но он отдал ей свою плащ-палатку и приказал ложиться спать. Она лежала возле костра, на самом удобном месте, куда не тянуло дымом, и глядела на Колыванова, смотревшего в огонь. Он как бы видел в игре пламени нечто такое, что было недоступно ей. Чеботарев, будто успокоенный тем, что переложил ответственность за Лундина на чужие плечи, тихо посапывал носом. Он спал так спокойно, как спят дети, рассказав о своих проделках старшим и получив прощение. Заметив, что Екатерина Андреевна смотрит на него, Колыванов отвернулся, коротко сказав:
— Спите! Завтра будет тяжелый день…
Засыпая и снова просыпаясь от тупого ощущения голода, Екатерина Андреевна видела склонившегося над тетрадью Колыванова. Иногда он приподнимался, чтобы подбросить дров в костер, и снова усаживался с тетрадью на коленях, отмахиваясь от едкого дыма.
И она неожиданно успокоилась, оценив наконец всю мужественную силу этого человека. И голод как будто утих, и страх больше не приходил, и сама смерть, должно быть, отступила.
Старик Лундин, задумчиво разгребавший угольки своего одинокого костра, вдруг насторожился и мгновенно прилег за упавшую сухостойную сосну, возле которой разбил для него лагерь Чеботарев.
Так, затаившись, защищенный сваленным в кучу топливом, он долго лежал, прислушиваясь к тревожной тишине леса. Но хруст валежника, настороживший охотника, больше не повторялся. Только ручей, бежавший по каменистому ложу, доброжелательно пел ему свою звонкую песню. Но безошибочное чутье говорило ему, что вон там, в зарослях вереска, стоит человек и тоже настороженно всматривается в огонь костра, чтобы определить, сколько возле костра народу, кто разжег огонь. Даже запах этого человека слышал охотник, запах пота, грязной одежды, дыма и табака…
Наконец старик усмехнулся чему-то и негромко сказал в темноту:
— Ладно уж, иди, Леонов, к огоньку, чего таишься, один я тут.
Хрустнули сучья, и человек приблизился к пляшущему пламени костра. Шел он, вытянув шею, вертя маленькой головкой во все стороны, словно все еще боялся, что его ждет засада. Подошел, приставил ружье к ноге, мгновенно обшарил взглядом весь немудреный лагерь старика, с усмешкой сказал:
— Э, да ты, видать, обезножел? Значит, бросили товарищи-то?
— Никто меня не бросал, я сам остался! — горделиво сказал старик, выпрямляясь. — Садись, пей чай да подлей воды в котелок, видишь, весь почти выкипел, пока мы с тобой разведку вели…
— А хорош у тебя глаз! — завистливо сказал Леонов. — В такой темнотище углядел.
— Ничего я не углядел, — с досадой ответил старик. — Некому тут больше шастать, вот и вся наука. Мои ушли вперед, отсталые придут еще не завтра…
— Это точно, — согласился Леонов. И вдруг с недоумением спросил: — А чего ж тогда ты меня не испугался? Ведь один, да еще и безногий!
— А чего мне тебя бояться? — презрительно ответил охотник. — Хоть и говорят, что ты волк, да ведь и волки только стаей нападают. А ты волк-одиночка, где уж тебе нападать! Хоть бы самому-то ухорониться!
— Вишь ты как точно все расписал! — с завистливым восхищением воскликнул Леонов. — Все так, все так! — подтвердил он тем же завистливым тоном. — И верно, спрятаться от вас, открывателей, негде! Вишь, куда забрались, прямо в мои дебри! — В последних его словах слышалась злость, но Лундин не обратил внимания на это, сказал спокойно:
— Ты тут не царь, а разве что псарь, есть и на тебя управа!
Они враждебно смотрели друг на друга, но закурили вместе из кисета Лундина, потом Леонов подлил воды в котелок, вытащил из-за пояса тетерку, подбитую где-то в пути, сунул ее вместе с перьями в угли, злобно напомнил:
— Уж и обыскал, даже соли не оставил!
— Чужая была, вот и отобрал! — ответил старик. Они разделили тетерку. Лундин дал щепотку соли. Потом расколол пополам кусочек сахару, и они выпили пахучего чая. Опять закурили из кисета Лундина, поговорили о погоде, об урожае кедровых шишек в лесу — можно и ими на случай беды прокормиться, но все эти разговоры были вроде присказки. Серьезного разговора, которого оба ждали, ни тот ни другой не начинал.
— Что ж ни о чем не спросишь? — не выдержал наконец Леонов.
— А о чем спрашивать? — равнодушно сказал охотник.
— Ну, о том, к примеру, почему по твоему следу иду? — все больше сердясь, буркнул Леонов.
— А волк на зиму глядя тоже к людям жмется! — усмехнулся старик.
— Нет, ты спроси, почему я тут вас всех не пострелял? — уже совсем злобно спросил Леонов.
— Охолонь малость! — сухо ответил Лундин. — Потому и не пострелял, что боишься. Вернешься, а тебя и спросят: «Куда это, голубчик, экспедиция пропала, когда ты в парме был?» Да и слишком нас много, парень, где уж тебе с нами справиться! Ну выследил бы меня, прирезал сонного, а что с другими сделаешь? А позади инженер Иванцов с рабочими идет… Это как? Вот и вертишься, как щука на сковородке… Одного только не пойму, — тут старик задумчиво поглядел на Леонова, — почему ты в город не подался, а за нами тащишься? Я ведь тебе туда дорогу не заказывал…
— А, все-таки проняло! — Леонов ехидно хохотнул. — Вот тут-то ты и попался. И ни за что не угадаешь! На то я и волк, чтобы по человечьим следам красться, если уж ты меня волком считаешь! А зачем волк по следу крадется, в том ты ничего не смыслишь!
— Где уж мне, — миролюбиво ответил Лундин. — Я ведь человек, мне волчьи повадки не все понятны, да и нужды знать их особой нету. Сам понимаешь, волков не очень щадят, постреливают, так что, может, еще и на нашем веку их совсем изведут… Разве где в зоологическом саду оставят на посмотрение. Так ведь сады эти решетками огорожены. Там волки людям не опасны…
— Вон, значит, как ты рассуждаешь! — разочарованный чем-то хмуро сказал Леонов.
— Да уж так, как человеку положено! — с тонкой усмешкой ответил охотник.
— А хочешь я тебе расскажу как на духу? — вдруг выпалил золотнишник. — Глядишь, тебе и помирать легче будет, когда морозцы ударят покрепче и еды не хватит. Я ведь примечаю, что тебе больше пяти ден не продержаться…
— Расскажи, расскажи, — насмешливо ответил охотник, хотя губы у него дрогнули. Однако рассерженный Леонов не приметил этого и еще больше разъярился:
— А вот и расскажу! Иду я за вами именно по той причине, чтобы меня не спросили в городе: «А где, товарищ Леонов, наша экспедиция?» И хотя парма большая, все равно на меня коситься станут, пусть бы я и в глаза вас не видел. А мое дело такое, что подозрение мне не только обидно, а и опасно, потому как у меня на поясе килограммов этак с пяток чистого золота, а в области ждет меня человек, который за это золото отвалит за милую душу по двадцатке за грамм! Вот и считай, выгодно ли мне сейчас в город соваться? Тем более что я не знаю, может, этот паршивец Колыванов или тот целинник оставили где записку Иванцову, что, мол, ограбил нас гражданин Леонов, считайте его виновным в нашей смерти! Ну, а Иванцов сейчас человека на лошадь — и гони в город! Тут мне и выйдет осечка во всех желаниях! А желаний у меня аккурат на сто тысяч рубликов накопилось!
— Что же, так и поползешь за ними следом до самого Алмазного? — с той же усмешкой спросил Лундин.
— Зачем до Алмазного! Они раньше подохнут! — словно бы остывая и совсем уже равнодушно сказал Леонов. — Вот тогда я и явлюсь в Алмазный. Нашел, мол, тела погибших разведчиков, как прикажете поступить? Вести вас туда, где они умерли, или тут на месте молебен закажем?
— Ну и подлец же ты! — с сердцем сказал Лундин. — Не беспокойся, они выберутся! И тебя же еще засадят!
— А за что? — делая невинное лицо, спросил Леонов.
— За кражу!
— Это за то, что я взял горсть сухарей да восьмушку махорки и вам все же вернул? Побойся ты бога, Семен! Какая же это кража? Ей красная цена полтора рубля, этой краже! Да приди ты в любой суд с таким заявлением, там над тобой только посмеются! Город ведь не парма! Там белые булки ежедневно продают по рубль по двадцать, а желаешь, так и сдобного хлеба продадут или калача! И махорку там никто не курит, все на папиросы да на сигареты перешли! Вот уж смерть чего не люблю — табак в рот лезет! Махорочка-то лучше, — и снова потянулся к кисету Лундина.
— Оставь кисет! — резко сказал охотник. И, успокаиваясь, с усмешкой добавил: — Чеботарев тебя до суда не допустит! Он тебя не доходя до Алмазного пристрелит. И будет прав! Золотишко-то на тебе? Вот он и скажет: пристрелил волка по лесному закону! Как? Правильно?
— Этого я и боюсь! — признался Леонов, с завистью поглядывая на кисет, который охотник прятал в карман. — Этот может так, с бухты-барахты! Но я на бога уповаю, через согру им не пройти!
— Иди-ка ты, волчина, подобру-поздорову отсюда к черту! — вдруг сказал Лундин, взяв ружье и дергая затвор. Щелканье затвора ошеломило Леонова, он вскочил, крикнул:
— С ума ты сошел, сосед?
— Какой я тебе, к дьяволу, сосед! — свирепо ответил Лундин. — А ну, чтоб тебя сейчас же тут не было! Марш! Я кому говорю, сволочь настырная?
Леонов вдруг скользнул в сторону и исчез. Руки старика ходили ходуном. Откуда-то из темноты до него долетел последний выкрик Леонова:
— Понял теперь, что парма только для волка мать родна, а для вас, человеков, могила?
Лундин выстрелил в ту сторону, откуда доносился голос, но в ответ услышал только хохот. Треснула валежина, и все стихло. Охотник дышал бурно, тяжело. Он не боялся Леонова, но даже костерок притушил, будто не хотел видеть и то место, на котором только что сидел не человек, а подлинный волк, желавший и ему и его товарищам одного — гибели.
И заснуть он не мог. Вдруг этот двуногий волчище подкрадется к нему. Не для того, чтобы убить, — волки трусливы! — а для того, чтобы попытаться украсть остатки еды. Он знал самое слабое место экспедиции…
Подложив мешок под голову, Лундин лежал с ружьем в руках, вслушиваясь в тишину, и глядел в вызвездившее небо. Снежные облака ушли, начинало подмораживать.
Он думал о товарищах. Нет, они выдержат! Пусть сейчас перед ними согра, но они выдержат все.
Но помимо воли перед глазами старика вставал безрадостный пейзаж: огромное болото, мертвые деревья, холод… Он-то согру знал! А следом за людьми по согре тащится волчище, сам уже при последнем издыхании, но все еще готовый вредить, а если удастся, то и убить. И старик горько жалел, что не застрелил этого зверя вот только что, когда тот был у костра.
Они остались втроем. Впереди по-прежнему шел Колыванов, за ним Баженова, Чеботарев замыкал шествие.
Чеботарев воспринимал постигшее Лундина несчастье примерно так же, как воспринимались ранения на войне. Он поступил так, как было наиболее целесообразно, и потому больше думал о вещественных признаках своей заботы, нежели о нравственности пли безнравственности поступка. Он отдал Лундину палатку, отсыпал половину патронов. Нога охотника в лубках, запас дров рядом, стрелять он умеет. И Чеботарев возвращался в мыслях к тому, как трудно будет им, здоровым, продолжать свой путь.
Две следующие ночи они провели на болоте. С вечера Колыванов и Чеботарев подолгу возились с устройством лагеря. Надо было нарубить сушняку, выложить из него нечто вроде клеток в полметра высотой и покрыть их мхом, чтобы спать хотя бы в относительной сухости. На сбор сушняка приходилось затрачивать массу усилий. Екатерина Андреевна готовила ужин, рвала мох, подсушивала его, укладывала на клерки из сушняка. И все это она делала с какой-то безропотной покорностью, которая особенно тяготила мужчин.
Клетки выкладывали на кочках. Но к утру кочки оседали и мох пропитывался водой. Все просыпались промокшие, простуженные, злые. Казалось, что никогда больше они не отогреются. Невыспавшиеся, они покидали место ночлега, чтобы опять двигаться вперед и вперед.
По утрам болото покрывалось ледком, и это еще более затрудняло путь. Потом всходило багровое огромное солнце, но холодное, будто и оно было покрыто тонкой коркой льда. Солнце почти не грело, но к полудню ледок все-таки подтаивал, и тогда почему-то становилось еще холоднее.
На третий день они настолько приблизились к черной гряде заросших лесом гор, что стали различимы отдельные вершины. Настроение поднялось: в лесу, несомненно, теплее и суше, да и ночлег там устраивать легче. А за этими горами — много ли в сущности до них осталось! — поселок, последняя станция, конец пути, и самолет, который за какой-нибудь час-полтора перенесет их через то пространство, на переход которого потребовался целый месяц напряженного изматывающего пути.
Вечером набрели на каменистый островок, поросший чахлыми деревцами. Конечно, и этим деревцам жить осталось недолго, корни их, оплетшие камень, уже опустились к воде, но тут все-таки было сухо. Чеботарев нарубил достаточно дров, и они впервые за эти дни как следует высушили одежду, выпили вдоволь чаю с клюквой и брусникой.
И постели были сухими, из зеленых пихтовых лап, из хрустящего пырея. Остался, по всей видимости, последний переход до гор, поэтому отдыхали с особым удовольствием.
Но Чеботарев был чем-то недоволен. И когда все сидели у огня, потягивая кислый от клюквы чаек, он, оставляя свою кружку, то и дело вставал, отходил от костра и вглядывался в сумеречную мглу.
Борис Петрович не выдержал, окликнул:
— Что ты там ищешь, Василий?
— Вчерашний день, — неохотно пошутил Чеботарев.
Он стоял, привалившись плечом к сушине, торчавшей тут, как телеграфный столб. Колыванов встал и подошел к нему:
— Что ты там увидел?
— Ничего… пока… — со значением сказал Чеботарев.
— Что значит пока? — спросил Колыванов, невольно понижая голос.
— А то, что за нами кто-то идет, — вдруг, не выдержав спокойного тона, брякнул Чеботарев.
— Подожди, что ты несешь? Кто идет?
— Откуда я знаю? — рассердился Чеботарев. — Я говорю только, что за нами кто-то идет… Я никого еще не видел. А вот есть такое чувство, что все время за нами следят. Да и факты есть…
— Факты?
Еще в первые дни пути Колыванов объяснял Василию, когда идешь но лесу маленькой группой, все время кажется, что кто-то за тобой следит. Человек начинает беспокойно оглядываться, останавливаться, по ночам плохо спит, а от этого изматывается раньше времени. Колыванов называл это боязнью пространства. Василий и на самом деле в первые дни чувствовал себя в лесу тревожно. Но потом заботы поглотили его, и он забыл о своих тревогах. И вот теперь… Чеботарев хмуро пояснил:
— Я это чувствую чуть ли не с того дня, как мы Лундина оставили, кто-то идет по нашим следам. И не догоняет и не обходит.
— Факты, факты! — напомнил Колыванов.
— Есть факты! — твердо сказал Чеботарев.
— Выкладывай! — настойчиво потребовал Колыванов.
— Во-первых, третьего дня мы все слышали выстрел…
— Или падение подгнившего дерева, — напомнил Колыванов. Они тогда действительно решили, что это упало в воду большое дерево.
— Тут больших деревьев нет, чтобы с таким грохотом упало…
— Ладно, ладно, давай еще факты!
— Не смотрите вы на меня, как на больного, который несет разную чушь, — рассердился Чеботарев. — Помните, сегодня я забыл буссоль на привале? Так вот, когда я вернулся за ней, весь наш лагерь был перерыт. Буссоль, правда, лежала на том же месте, но в том-то и дело, что ее могли не заметить, я ее положил в развилок сушины…
— Волки? — предположил Колыванов.
— Волки по воде не ходят. Если и был там волк, так тот, двуногий. Леонов.
— А ему-то что тут надо?
— Закончить свое подлое дело. Он же понимает, что мы ему эту кражу не простим…
Колыванов задумался, потом упрямо тряхнул головой:
— Нет. Не может быть. Если бы он захотел это сделать, так давно бы сделал. Он подался в город.
— А если ему Иванцов дорогу загородил?
— Все равно на людей он не кинется. Ему в парме столько же дорог, что и в чистом поле. Он лес знает лучше нашего.
— Ну, вы как хотите, — с досадой сказал Чеботарев, — а я буду дежурить ночью.
— Брось ты эту ерунду! — гневно сказал Колыванов. — Если уж привалило счастье на сухом спать, так надо хоть выспаться!
Он повернулся и направился к костру. Чеботарев пожал плечами, постоял еще немного и тоже пошел спать.
Но заснуть он не мог. Ветви деревьев шелестели от ветра, и порой казалось, что кто-то пробирается сквозь кусты. Костер начал угасать, Чеботарев продрог. Он хотел подбросить дров, но боялся нарушить тишину.
Когда он уже собрался снова разжечь костер, на островке хрустнула ветка. И вдруг на фоне ночного неба возник силуэт человека. Вот человек наклонился и снова пропал из поля зрения. Что-то прошуршало в замерзшей траве. Чеботарев не выдержал и выстрелил по звуку.
Послышался крик, ругательство, топот, и вскочившие на ноги Колыванов и Екатерина Андреевна увидели, что Чеботарев бросился в темноту. Захлюпала вода, затрещали ломающиеся под ногами льдинки.
Через несколько минут Чеботарев вернулся, волоча свой зеленый мешок, бросил его у изголовья, разжег костер. Колыванов встревоженно спросил:
— Кто?
— Да все он же, золотнишник! — устало ответил Чеботарев. — И опять за моим мешком охотился! Думал, видно, что в нем еда есть… Но теперь, наверно, поостережется. Дробин пять-шесть я в него всадил. Жаль только, что ружье заряжено было не пулей.
Он сказал это так, что даже Колыванов зябко повел плечами. Екатерина Андреевна сжалась в комочек и придвинулась к костру.
Заснули они только к утру и встали вялые, измученные. Выпили теплого чая и торопливо двинулись дальше.
К полудню пошел снег. Хлопья его падали медленно, кружась над землей, как бабочки. Постепенно снег становился все гуще.
Колыванов предложил идти напрямик, чтобы попытаться выйти из болота засветло. Чеботарев немного задержался, поудобнее прилаживая вещевой мешок. Колыванов и Баженова пошли вперед.
Где-то громыхнул гром. Чеботарев изумленно остановился, прислушиваясь, окликнул Колыванова.
— Борис Петрович, что это такое?
Колыванов тоже остановился. Все было тихо.
— Может быть, оползень? — предположил Чеботарев.
— Нет. Горы слишком далеко.
— Ураган? — спросила Баженова.
Колыванов достал из планшета карту и внимательно рассматривал ее, смахивая время от времени снежные хлопья.
— Нет, Григорий с охотниками должен быть значительно севернее, — сказал наконец он. — Если Григорий пошел на Черный лог, то этот румб мы миновали. Не может быть, чтобы он забрался так далеко.
Они постояли еще несколько минут, но все было тихо. Переглянувшись с Чеботаревым, Колыванов двинулся вперед.
Снежная тьма становилась все гуще, противно хлюпала под ногами вода, ноги леденели, и казалось, еще немного — и холод скует все тело.
Совсем стемнело, когда разведчики почувствовали под ногами твердую почву. Первой выбралась из согры Баженова. Чеботарев услышал ее обрадованный возглас и заторопился вслед за нею, с трудом выдергивая ноги из чмокающего мха. Колыванов шагал молча, тяжело дыша и низко наклонившись вперед.
В этот миг они одновременно увидели фигуру человека, бежавшего наперерез им по краю болота. Человек махал им руками, но бежал молча, бежал и падал, и вновь вскакивал на ноги. Появление человека было столь необычно, его молчание и стремительный бег так удивительны, что все трое остановились. В это время в природе что-то произошло. С удивлением разведчики заметили, что пурга кончилась так неожиданно, словно ее и не было, словно им просто померещилось это беззвучное и плотное падение снега. Над головой блеснули звезды, яркие и крупные, какими они бывают только в сильный мороз. И в самом деле, в лицо дул яростный и резкий северный ветер, мгновенно оледенивший промокшую одежду. В тот же миг они узнали бежавшего к ним человека. Это был Григорий Лундин, задыхающийся, что-то мычащий, бессильно размахивающий руками, почти падающий на бегу.
Догадка осенила Колыванова мгновенно, как внезапная боль, пронизывающая тело. Он бросился за Екатериной Андреевной, которая пошла навстречу Лундину. Чеботарев, сам того не сознавая, побежал за Колывановым, как это делал когда-то, чтобы защитить командира своим телом, едва раздавался отвратительный вой мины. Он понял все: он понял, что Лундин машет им, чтобы они отступили обратно.
Страшное клокотание послышалось в горле Григория, который был теперь в пяти-шести метрах от них. Оно длилось долю секунды. Потом клокотание это превратилось в стон, вначале неясный, не то гневный, не то жалобный, затем, словно прорывая какую-то преграду, послышался крик, крик членораздельный, отчетливый, понятный.
— Стойте! — кричал Лундин. — Ложись! Взрыв! — Он одним прыжком настиг Чеботарева и сшиб его с ног жестким ударом. Затем бросился к Колыванову, но в это мгновение земля, дрогнув, раскололась, и в небо взметнулся столб огня.
Колыванов почувствовал толчок в грудь и, падая навзничь, увидел испуганное лицо Екатерины, ее руки, толкнувшие его. Она что-то кричала. Он мгновенно понял, что она хочет прикрыть его своим телом от дождя каменных осколков, которые уже неслись с воем и свистом.
Грохот прекратился, слышен был только свист падающих камней. Колыванов попытался приподняться, чтобы самому прикрыть Екатерину, но она вдруг обмякла и тяжело опустилась на землю. Он привстал на колени, вглядываясь в ее лицо. Краем глаза он увидел, как на границе болота появился еще один человек, поднявший руки к небу, как Григорий Лундин, все еще крича, бросился к этому человеку, но вдруг споткнулся и упал, а человек — теперь Колыванов понял, что это Леонов, — осел, сгибаясь в три погибели.
Колыванов прижал голову Екатерины к своей груди, чувствуя боль во всем теле от мелких осколков. Катя была жива, он слышал биение ее сердца. Она не могла умереть, умереть в то мгновение, когда они снова нашли друг друга, когда все тяжелое в их отношениях осталось позади.
Так думал он, неподвижно лежа под дождем каменных осколков, боясь, что какой-нибудь камень прервет ее жизнь.
Все это продолжалось каких-нибудь десять-пятнадцать секунд, но в такие секунды с человеком могут произойти удивительные изменения: один становится трусом, другой храбрецом, в такие секунды проверяется истинная сущность человека. Уже сыпалась только мелкая щебенка, уже оседала пыль, как вдруг он почувствовал тяжелый тупой удар по голове, попытался приподнять сразу ослабевшее тело и, теряя сознание, упал лицом вниз.
Он не видел того, как Чеботарев, встав в клубах бурой пыли, темнолицый, похожий на мумию, поднимал на руки Григория… Не видел, как он вливал в стиснутый рот Екатерины Андреевны последние капли водки из своей фляги. Не чувствовал, как несли его к горам, как укладывали на пихтовые лапы в охотничьей избушке. Но жизнь еще теплилась в нем, она была в слабом биении сердца, в дымке на стекле ручных часов, которые ежеминутно подносил к его губам Чеботарев. Какие-то люди растирали его окоченевшие мускулы, брили волосы на голове охотничьим ножом, сшивали рану оленьей жилкой, делали перевязку.
Так прошла ночь и наступило утро. Утро было морозное, солнечное, словно в природе произошел окончательный переход от осени к зиме. В охотничьей избушке, где лежал Колыванов, было жарко от пылающего камелька; столпившиеся около раненого люди говорили шепотом, немногословно, стараясь принять такое решение, которое мог бы одобрить Колыванов.
Колыванов долго находился в каком-то странном состоянии. Все, что он воспринимал, являлось только физическими ощущениями, ни в коей мере не связанными с его предшествующим опытом, с его знаниями.
Он был похож на новорожденного: так же импульсивно тянулся к свету, улыбался, когда внешние явления были благоприятны, и морщился, если они не нравились ему. Однако сам он не мог даже понять, отчего происходят эти удобства или неудобства.
И люди, тащившие его на своих плечах через парму, устраивавшие ему ночлег, оберегавшие ого от снега и холода, поившие бульоном из дичины, были не только глубоко безразличны ему, но даже неприятны. А они, эти странные существа, обросшие бородами, худолицые, с темной кожей, с блестящими тоскливыми глазами, на каждом привале склонялись над ним, окликали его, говорили что-то. Их присутствие тревожило, требовало какой-то работы мозга, воспоминаний. И только тогда, когда его лица касались чьи-то теплые руки, которые умывали его, поили, причесывали; кто-то один, кого он не мог отличить взглядом, но отличал сердцем, что ли, только при этом человеке он чувствовал себя действительно хорошо. Но человек этот был рядом очень редко, и тогда Колыванов или то несмышленое, бессильное существо, в какое он превратился, требовал, капризничал, мычал, зовя этого нужного ему человека.
Постепенно кое-что начало удерживаться в памяти, вызывая определенные чувства. Так, он увидел, что бледное небо над головой, ветви, с которых сыпался снег, сменились чем-то белым, неподвижным, и вдруг вспомнил слово, которое будто стояло на пороге его сознания. «Дом», — сказал он про себя и улыбнулся, улыбнулся на этот раз не беспомощно и бессмысленно, а хитро.
И, как будто слово это было предводителем множества других, сразу вспомнилось другое. «Мама», — сказал он почти вслух, хотя еще не верил, что может сказать.
И люди, стоявшие над ним, которых он видел как бы сквозь воду, должно быть, заметили, что он борется изо всех сил, чтобы вырваться из цепкого плена пустоты и бессмысленности, потому что вдруг наклонились над ним с той и с другой стороны кровати, что-то говоря, шевеля губами, причем он их не слышал, словно его уши заложило, а все тело обволокло вязкой ватой или той же плотной водой, сквозь которую он видел людей.
И третье слово пришло к нему, он улыбнулся и сказал его, сразу представив все, что было связано с ним, — тепло рук, мягкий взгляд, чистое дыхание на своем лице, — и повторил его: «Катя». На этот раз слово было услышано, потому что вдруг люди, стоявшие около него, вздохнули одинаково глубоко и радостно. И он понял, что это радость, и понял, что значит радость, и понял, кто он, где он и что с ним.
Он лежал в своей комнате, и у постели стояли мать, доктор, Григорий Лундин, еще какие-то посторонние люди. Но той, которую он искал взглядом, не было. И он сразу вспомнил, как Катя бросилась, чтобы прикрыть его от каменного дождя, и каким бессильным и безвольным стало ее тело. Колыванов сразу забыл о своей вновь обретенной способности говорить и только жалостно поводил глазами и шевелил омертвевшими губами. Но мать поняла его, как понимают матери даже неосознанные желания детей, она наклонилась к нему и сказала тем мягким тоном, каким успокаивают детей:
— Жива, жива она, в город уехала…
И не столько смысл слов, сколько голос матери утешил его, и он почувствовал, что глаза смыкаются, и заснул тем спокойным сном, какой бывает только в детстве и в счастливые часы выздоровления.
Катя вернулась вечером. Он услышал сквозь сон шум самолета, проснулся и улыбнулся тому, что знает то, чего не знает сиделка, дремавшая в кресле. Он знал, что на этом самолете летит Катя. И ничуть не удивился, когда открылась дверь и вошла она, оживленная, немного бледная, пахнущая снегом и морозом. Колыванов приподнялся на диване, протягивая руки и дивясь тому, какие они тонкие и худые.
Она припала к нему без слов, так и не успев сбросить шубку, от которой пахло холодом и тем особенным запахом мороза и чистоты, какую приносят первые дни зимы. Он гладил ее волосы, сбросив шапочку прямо на пол и не заметив этого. Ему казалось, что она так и вошла — без шапочки, с пышными, непокорными волосами. Рука его коснулась мокрой от слез щеки.
— Ну что ты, что ты, Катенька, — слабым и прерывающимся голосом заговорил он, пытаясь вытереть эти слезы рукой, но они текли все обильнее. — Что ты, Катенька, зачем же плакать? — он удивился этому так простодушно, что она засмеялась, но смех прерывался рыданиями, которые она с трудом сдерживала.
— Все ведь кончилось, — пояснил он, пытаясь понять, что заставило ее плакать. И с неожиданной радостью и силой повторил снова: — Ну да, все кончилось! Ты и представить себе не можешь, как мне было тяжело… — Это он произнес шепотом, словно поверял ей самую глубокую тайну из всех, что накопились у него за годы разлуки. Почувствовав, как дрогнули ее плечи, он пожалел, что сказал это, и зашептал быстро-быстро: — Но теперь ведь все наладилось, правда? Мы будем вместе, будем работать, дети будут… — Он улыбнулся затаенно и тихо и увидел, что она глядит на него, приподняв голову.
— Как ты могла… — рассудительно сказал он, покачивая головой на слабой шее и уже не в силах удержать этого покачивания, хотя надобность в нем миновала. И вдруг заметил, что она побледнела и смотрит на него с испугом. — Нет-нет, — заговорил он тревожно, — я не о том, нет. Как это ты рискнула прикрыть меня, ведь тебя могло убить! Ты и представить себе не можешь, как я испугался, когда ты упала… Я думал — это все! А Леонов-то, бродяга, все шел за нами, все ждал чего-то, гибели нашей что ли, и вот пришел… Я ведь видел, как он вдруг сломался, как деревянный… И мне даже жаль его стало…
— Его можешь не жалеть, — брезгливо сказала Екатерина Андреевна. — Семен Лундин, когда его подобрал в тайге отряд Иванцова, рассказал, зачем Леонов за нами шел. Думал поминки по нас справить. У него в поясе нашли пять килограммов золота, было бы ему на что поминки справлять…
— А, золото, — как-то безразлично сказал Колыванов и опять обрадовался какому-то воспоминанию, заговорил горячо, быстро: — А Григорий-то, Григорий, вот молодец! Ведь заговорил, заговорил! Я сам слышал… Да, а где же он, где? Я помню, он тут недавно был…
— Здесь, он, здесь, пошел в управление, — счастливо улыбаясь, ответила Екатерина Андреевна.
Колыванов приподнял ее лицо и прижался к нему сухими губами, которые источали жар.
Испытывая возвращенное счастье близости, они еще боялись тех пауз, которые потом помогают острее чувствовать эту близость. И Колыванов и жена его пока еще старались во что бы то ни стало заполнить паузы, хотя бы и незначительными словами, только еще привыкали к вернувшейся близости. Потому они говорили бессвязно, пытаясь выразить все, что волновало их, не словами, а интонацией, жестами, взглядами. Но они уже научились прекрасно понимать эти невысказанные слова. Наконец-то они вместе, как будто и не было этих тяжелых лет разлуки.
Может быть, придет время, когда эти годы снова напомнят о себе, но они постараются не говорить тех слов, которые нельзя простить. Столько в мире разрушенных семей, так печален был их собственный опыт, что они скорее промолчат, чем скажут лишнее слово…
— Помнишь, ты говорил, что разведчикам и строителям нового мира всегда будет трудно, — сказала Катя, заглядывая в его блестящие глаза. — Я еще спорила с тобой, мне казалось, что в тебе говорит обида… Теперь-то я понимаю, что ты хотел сказать… Конечно, это трудно, все трудно…
— Что, Катенька?
— Ну, все! — она обвела рукой кругом, показывая, как сложно ей выразить словами то, что она понимает под этим.
— Всегда борьба, всегда поиск, всегда торопливость… А мне думалось, что все это временное, преходящее, что можно переждать, не торопиться… — она вдруг схватила его руку, до боли сжала пальцы и быстро заговорила: — А ведь если бы я промедлила еще немного, ты бы ушел! Навсегда ушел! — И такой страх был написан на ее лице, что он молча притянул ее лицо к себе и поцеловал. Она все никак не могла успокоиться, и он попытался помочь ей:
— Но ведь ты же замечательно сделала, что пошла с нами! — и вдруг вспомнил о том, что всегда считал главным: — Да, Катенька, а как же с трассой? Неужели поведут по старому варианту?
Екатерина Андреевна вздрогнула, взглянула на мужа. Да, в его глазах была тревога, уже другая, деловая, из-за которой он готов хоть сейчас встать со своей койки и ринуться в бой.
И она вдруг улыбнулась, впервые в жизни не приревновав его к делу. Так, видно, и будет всю жизнь: дело и она должны уживаться в его душе рядом. Даже лучше будет, если дело у них на всю жизнь станет общим. И, утешая его тревогу, заговорила тоже новым тоном, который был так несвойствен ей, что он с возрастающим удивлением глядел на нее, вникая в ее слова:
— Что ты, Борис, что ты! Мы им доказали! Я ведь только что прилетела с совещания. Да вот Чеботарев привез тебе письмо от Тулумбасова. Строительство уже начали, ведут по нашему варианту…
И Чеботарев, давно уже ожидавший у дверей, возник на пороге, сияя своей ослепительной улыбкой:
— Здравствуйте, Борис Петрович! — выпалил он и, за два шага оказавшись у кровати, продолжал еще громче: — Разрешили, Борис Петрович! Мы им показали, что значат разведчики!
— Кто это мы? — с хитрой усмешкой спросил Колыванов. — Меня там как будто не было…
— А Екатерина Андреевна? — не смущаясь, ответил Чеботарев. — Как она начала честить главного инженера, тому впору было под стол от стыда лезть! Она ему все припомнила! И казахстанское дело, и Гришину контузию, и наше бедование в парме. Так и сказала, что коммунизму такие строители, которые на чужой беде свою карьеру делают, не нужны! А к вечеру уже слух прошел, подал товарищ Барышев заявление об уходе по собственному желанию… Ну, да от нас далеко не уйдет! — с угрозой добавил он, темнея лицом. — Все равно на хвост наступим…
Колыванов все смотрел на жену, почти не слушая больше Чеботарева. Смотрел и удивлялся тому, как она покорна и тиха, как смущается от неловких слов Чеботарева. Но в то же время он видел ее новый облик, который еще только проступал сквозь невзгоды, сквозь горечи, сквозь сомнения и вины, мнимые и настоящие, сквозь все, что прошло. Облик этот еще не был отчетлив, но уже угадывался, как можно угадать горы, леса и селения в раннем утреннем сумраке или в тумане, который вот-вот сорвет порывом ветра.
ПОЛНЫЙ сил трехгодовалый волк проснулся оттого, что его голову стало нестерпимо припекать солнце. Волк улегся вздремнуть еще в полдень в тени нависающего утеса; теперь тень ушла, солнце бросало уже косые лучи, — приближался вечер. Зверь поднялся, потянулся, зевнул и, лениво щелкнув зубами, поймал докучливую муху, затем с отвращенном выплюнул ее. И хотя муха была вещью несъедобной, волк как-то сразу ощутил приступ голода. Он окончательно проснулся, повел крупной лобастой головой и потянул воздух. Легкий предвечерний ветерок донес едва уловимый, но очень знакомый запах. Осторожно ступая, стараясь не упустить направления, откуда исходил запах, волк стал взбираться но крутому склону. Запах становился все явственнее, теперь четвероногий хищник уже не боялся потерять его и потрусил мелкой рысцой. Вскоре до его слуха донеслось блеяние овец. Тогда он остановился, лег на живот и пополз. У крупного камня на вершине склона волк остановился и выглянул из засады: внизу расстилался ярко-зеленый ковер джайлоо — высокогорного летнего пастбища, на нем мирно пощипывали траву овцы. Тонкая струйка дыма от костра виднелась на противоположном конце джайлоо — значит, люди были далеко. А совсем близко стоял молодой барашек, он немного отбился от стада и не щипал травы, очевидно насытившись. Теперь оставалось лишь точно рассчитать маневр; добежать до барашка и схватить его, прежде чем ему на помощь придут овчарки. Инстинкт подсказал волку, что его ноги резвее и он опередит ненавистных овчарок.
Собравшись в стальной ком, волк сделал огромный прыжок и помчался к намеченной жертве. Он не ошибся: пробежал больше половины расстояния, и только тогда овчарки учуяли его. Барашек теперь тоже заметил приближающуюся смерть; он жалобно заблеял, но, скованный страхом, даже не пытался бежать, а беспомощно кружился на месте. Это еще больше разжигало алчность волка, он несся как вихрь, гигантскими, упругими прыжками, и с каждым прыжком силы его удваивались, а радость хищника, предвкушавшего солоноватый вкус теплой, дымящейся крови, пьянила его звериный инстинкт…
Но внезапно какая-то тень мгновенно пересекла ему дорогу. Верный товарищ — инстинкт — сразу отрезвил и предупредил о приближении страшной опасности, он же подсказал и средство защиты: волк остановился на всем скаку и сел на задние лапы, проехав при этом несколько метров по скользкой сочной траве. И тотчас же над головой волка захлопали гигантские крылья, страшные и непонятные, они обвевали жарким ветром, накрывали всего хищника, доставляли мучительную боль, задевая по носу… Инстинкт верно приказывал волку: нужно сидеть, не подыматься! Но страх перед крылатым чудовищем оказался сильнее, он победил инстинкт самосохранения, и волк, поджав хвост, бросился в сторону. Это было началом его конца: в заднюю часть спины впились три огромных загнутых когтя. Волк взвыл и резко повернул голову, чтобы укусить врага, напавшего сзади, но другие три когтя сдавили его пасть, словно защелкнувшаяся пружина стального капкана. А потом все произошло в долю секунды: когти с непреодолимой силой сдвинулись, сжали спину волка в дугу, сухо треснул позвоночник, и гроза овечьих стад повалился бездыханным на влажную траву джайлоо…
Распростерши могучие крылья и все еще не выпуская из железных объятий мертвого врага, беркут раскрыл крючковатый клюв и издал хриплый клекот — крик победы. К беркуту быстро подъехал всадник с полевым биноклем на груди в островерхой шапке, отороченной темным бараньим мехом. Он ловко соскочил с седла и бросил победителю кусок сырого мяса. Только после этого птица отпустила свою жертву и стала рвать мясо.
Скоро к месту схватки подоспели чабаны. Охотник посадил беркута на руку, защищенную до локтя толстой кожаной рукавицей. Он с суровой нежностью погладил птицу по голове и сказал по-киргизски:
— Алджел-Той — много взял. Так ты будешь называться.
И могучая гордая птица как-то странно вытянула шею, склонила голову набок и осторожно потянула хозяина клювом за рукав, словно понимая, какого высокого звания она удостоилась…
Солнце еще освещает величественные пики хребта Кунгей-Алатау, далеко внизу бирюзой сверкает озеро Иссык-Куль, но в горных долинах наступили уже сумерки. Шестидесятисемилетний Чомокой Байчубаков возится у костра. С присущим киргизам гостеприимством он решил после удачной охоты угостить меня на славу и сейчас готовил замечательное блюдо «мастава» — густой рисовый суп с бараниной и всевозможными восточными специями. Пока в котелке булькает мастава, Байчубаков рассказывает мне об искусстве дрессировки беркутов.
Искусство это он унаследовал от своего отца — знаменитого охотника иссык-кульской долины. Отец охотился на зверей не только с беркутами. Хаживал он и на медведя еще с кремневым ружьем, а чаще с длинным кривым ножом. «В те поры это было более надежное оружие», — поясняет Чомокой. Сам Чомокой в семнадцатилетнем возрасте считался первым силачом на Иссык-Куле, не было ему равного в искусстве борьбы на поясах. Но вот приехал другой богатырь из Таласской долины, схватился с Чомокоем и бросил его на землю. С месяц проболел после этого Чомокой — видно, у него было какое-то серьезное повреждение внутренних органов. Правда, богатырское здоровье превозмогло болезнь без вмешательства врачей и шаманов, но бороться после этого Чомокой уже не мог и со всем пылом юности отдался охоте с беркутом.
Больше полутора десятков беркутов воспитал он за свою жизнь, и вот последний его питомец — Алджел-Той… Его удалось взять двухмесячным птенцом. Байчубаков выследил орлиное гнездо на неприступной скале и несколько недель наблюдал за ним, размышляя, как добыть орленка. Ему помог случай: в горах разразилась сильная гроза, порывом ураганного ветра птенец был выброшен из гнезда и упал вниз. Орленок уже умел немного летать, но дождь сильно намочил его, птенец отяжелел и не мог подняться в воздух. Правда, пришлось выдержать целый бой с орлицей, она яростно защищала своего детеныша, а бороться с разъяренной орлицей, пожалуй, не легче, чем с крупным четвероногим хищником. Но в конце концов ее удалось отпугнуть ружейными выстрелами.
Первые недели Байчубаков кормил орленка только из рук — приручал его. Но спустя месяц приступил к дрессировке. Беркуту сшили кожаный колпачок, закрывавший ему глаза, затем сделали чучело — к небольшому деревянному чурбану привязали лисий хвост. И вот два всадника — Байчубаков и его сын выезжают в степь. Сын скачет во весь опор и волочит за собой на длинной веревке чучело с лисьим хвостом. Чомокой снимает колпачок, закрывающий глаза беркута, которого несколько дней перед этим не кормили, и пускает его. Беркут действует по инстинкту, унаследованному им от предыдущих поколений: завидя движущийся лисий хвост, он бросается на него, хватает когтями чурбан и начинает клевать его. В это время подъезжает хозяин и награждает птицу куском мяса. Такие учебные «тренировки» повторяются не один десяток раз на протяжении трех-четырех месяцев.
И вот наступает экзамен на «аттестат зрелости». На этот раз уже в горах, а не в степи охотник, вооруженный биноклем, выслеживает настоящую живую лису. Спускают беркута, и тут наступает самый рискованный момент — плоды кропотливого труда нескольких месяцев могут пропасть зря: если молодой беркут не успеет настичь лису, если ей удастся уйти, беркут не вернется. Чтобы этого не случилось, охотник обязательно берет с собой чучело — оно заменяет спасшуюся лису, беркут бросается на него.
Алджел-Тою чучело не потребовалось — на первой же охоте он настиг лису. Но свое гордое имя беркут заработал много позже. По установившейся традиции охотников с беркутами, птице дают кличку после примерно годичного испытательного срока. За это время выясняется, на что способен беркут, и в зависимости от его повадок он получает кличку. Алджел-Той вполне оправдал свою кличку «Много взял»; хотя ему немногим больше года и он еще не достиг обычных размеров (размах крыльев у него всего два метра, а весит он 12 килограммов), на счету его 18 лисиц и два крупных волка. За волка государство выплачивает охотнику 500 рублей, а колхоз, со своей стороны, выдает барана и насчитывает 40 трудодней!
Несмотря на свою молодость, Алджел-Той уже опытный охотник, он прекрасно изучил повадки зверей. Волк, например, заметив беркута и не имея поблизости укрытия, садится на задние лапы — в таком положении беркут не может его схватить, потому что натыкается на зубастую волчью пасть. В таких случаях Алджел-Той начинает бить волка крыльями, спугивает с места, а дальше происходит то, о чем говорилось уже вначале. Своеобразно хитрит и лисица. Убегая от беркута, она отбрасывает в сторону хвост, словно предлагая его вместо себя. Но Алджел-Той не идет на этот обман, он безошибочно вцепляется в заднюю часть лисьей спины, а дальше поступает так же, как и с волком.
Байчубаков помешал дымящуюся, пряно пахнущую мастаду и попробовал ее:
— Сейчас будет готова. — Он посмотрел на сидящего рядом Алджел-Тоя и неопределенно покачал головой. — Но есть зверь, которого и беркут не может взять.
— Медведь? — наивно спросил я.
— Заяц, — вполне серьезно ответил мне охотник.
— Заяц? Волка берет, а зайца нет?! Невероятно!
— Очень просто. Когда беркут настигает зайца, заяц ложится на спину и начинает молотить по воздуху задними лапами. А сила удара задней лапы у зайца очень велика.
И вот Алджел-Той не может схватить зайца. Он поднимается вверх, так как быстро устает, если держится в воздухе над самой землей, а тем временем заяц вскакивает и бежит. Беркут снова бросается на него, и снова повторяется та же история. Так продолжается до тех пор, пока заяц не найдет укрытия в лесу или скалах.
Байчубаков долго смотрит в сторону ближайшего покрытого снегом пика, на котором закатный луч играет всеми красками солнечного спектра. Недаром Алатау значит Пестрые горы.
И, ни к кому не обращаясь, охотник подводит итог беседе:
— Ловкость и ум побеждают силу! Так говорит народная мудрость… Ну, пора и ужинать…
МНОГО песка, мало воды… Очевидно, такое определение пустыни слишком общо и невыразительно. Но хочешь не хочешь, именно эти четыре слова приходят в голову, даже если ты самое короткое время проведешь в Каракумах. Много песка и мало воды… Но мне всегда представлялось, что в нашей стране в наше время у каждой горы, долины своя особая, неповторимая судьба. Достаточно вспомнить, например, гору Магнитную или залив Кара-Богаз-Гол на восточном побережье Каспия или целинные степи Сибири и Казахстана.
Такова в наше время и судьба Каракумов — третьей по величине пустыни мира, которая занимает почти восемьдесят процентов территории Туркменской республики.
Здесь немало было сделано за годы советской власти. И все же о событии, наиболее примечательном в истории этой щедрой, но исстрадавшейся от жажды земли, лучше всего говорила короткая строчка в памятных решениях XX съезда партии — ввести в действие первую очередь Каракумского канала. В январе 1959 года, в канун открытия XXI съезда КПСС, аму-дарьинская вода влилась в Мургаб, пройдя по пескам 409 километров.
И мне кажется, что этот рассказ о Каракумском канале надо начинать с отступления далеко в глубь песков. Но иногда кружной путь бывает короче прямого.
В говорливой чайхане на старом базаре в Керки мы по самое горло наливались терпким зеленым чаем. И от плова никак нельзя было оторваться, от дымящегося, янтарного плова с тающими во рту кусочками баранины и оранжевой стружкой моркови. Когда исчезла горка рису и обнажилось темное резное дно деревянного блюда, колхозный шофер Джумадурды снова придвинул фарфоровые чайники и пузатые маленькие пиалы.
— Чай не пьешь — откуда силу возьмешь? — сказал он, похлопывая себя по животу. — Хорошо надо заправляться. Отсюда до наших колодцев четыреста километров. Ехать долго. Сильный ветер недавно был. Шофера говорят, дорога совсем плохая. Побуксуем… — пообещал он.
Видавший виды ЗИС-5 покорно ждал нас у базарных ворот. Тронувшись с места, он долго петлял по кривым, мощенным кирпичом улочкам старинного среднеазиатского городка и наконец вырвался на простор.
Джумадурды удобнее устроился на сиденье, как всадник в седле, когда ему предстоит долгий путь.
Мы спешили вслед за солнцем, ехали прямо на багровый шар, который повис над изломанной песчаными холмами линией горизонта.
Вскоре стало темно. Холодный порывистый ветер, дувший навстречу, наглухо укутывал тучами луну, чтобы неожиданно, рывком сдернуть с нее черное покрывало. И тогда на морщинистой груди древней пустоши загоралась широкая серебристая лента. От Керки и до самого Карамит-Нияз-Шора дорога шла вдоль канала. Иногда нам многозначительно подмигивал из темноты высвеченный фарами стеклянный глаз скрепера или бульдозера; словно шея какого-то допотопного ящера, пришедшего на водопой, нависала стрела экскаватора.
Возле одного из мостов Джумадурды затормозил и выключил свет, чтобы поберечь аккумулятор.
— Воду здесь будем брать, — сказал он, доставая из кузова чистое ведро и указывая на две бочки, привязанные у борта. — Вода по каналу на сто километров ушла — теперь только здесь берем. А раньше — в Керках…
Тучи снова закрыли луну. В непроглядной темноте нельзя было рассмотреть свою собственную руку.
Мы с Джумадурды поочередно спускались но крутому сыпучему откосу к невидимой воде. Прошло довольно много времени, прежде чем можно было плотно забить полные бочки деревянными пробками и двигаться дальше.
В кабине снова стало тепло, и, глядя на дорогу, хорошо было думать сразу обо всем: о строителях, прокладывающих путь воде, о чабанах, которые в эту декабрьскую ночь оберегают отары от волков, о нелегкой шоферской жизни, которую Джумадурды ни на какую другую поменять, конечно, не согласится.
Что касается дороги, то он, к сожалению, оказался совершенно прав. Местами ветер так перекопал ее, будто здесь поработал ковшом экскаватор. Начались бесконечные объезды. Я встал на подножку, прижимая к плечу нетолстое короткое бревно — «шалман». И как только задние колеса начинали беспомощно крутиться на месте, я спрыгивал и подсовывал шалман. Почувствовав опору, ЗИС начинал двигаться дальше, глубоко зарывая шалман в песок; нелегко было вытащить бревно оттуда.
Беспрестанно «шалманить» — быстро не поедешь. Мы оба окончательно выбились из сил. Глаза у Джумадурды закрывались сами собой, голова упрямо клонилась на руль. Пришлось заночевать в лощине, защищенной от ветра двумя крутобокими барханами. И только вечером следующего дня мы добрались наконец до колодца Тезе-Яраш на отгонных пастбищах, километрах в трехстах от канала.
На шум мотора из сборного дощатого домика вышел высокий плечистый старик сторож. Кроме него на колодце никого не оказалось. Чабаны с отарами находились на зимних пастбищах. Хидыр-ага — так звали старика — пригласил нас в комнату, где жарко топилась чугунная печка. Он расстелил на черной кошме пеструю ситцевую скатерть, достал тонкие ноздреватые лепешки и поставил перед нами эмалированную миску с коурмой[6]. А кипяток он почему-то вылил у порога.
— Сынок! Чай мы будем заново кипятить, — обратился он к Джумадурды. — Аму-дарьинская вода — самая сладкая вода, разве не так? — Он даже причмокнул языком. — А может быть, ты забыл наполнить свои бочки или расплескал их по дороге?
— Если бы расплескал, с полдороги вернулся бы, — отозвался Джумадурды. — Знаю я вас!..
Надо было видеть, как бережно, стараясь не расплескать ни капли, наливал старик привезенную воду в закопченные узкогорлые тунче — медные сосуды для чая.
Джумадурды подмигнул мне:
— Вах!.. На каждом коше мы с тобой услышим такой вопрос! И везде будем оставлять по два-три ведра — чабанам запас. В колодцах вода все же немного соленая. А эта как лакомство. Ты знаешь, как на меня обижаются те, кому не достанется!
Хидыр-ага поставил тунче на огонь и повернулся к нам:
— Хей, парень, ты говоришь — обижаются… А как же? Кто же еще может знать цену воды, если не мы, люди этих песков? Кто еще, скажи?
Пиалу он держал обеими руками и отхлебывал чай маленькими глотками — удовольствие всегда лучше продлить. Не забывая подливать себе еще и еще, Хидыр-ага о чем-то обстоятельно рассказывал шоферу по-туркменски.
Джумадурды слушал внимательно, время от времени вставляя вопрос. А когда старик кончил, сказал мне:
— Это тебе надо знать. Очень, очень давно было, тридцать лет прошло или больше. Хидыр-ага проводником был у ученых людей. Начальник — высокий мужчина, русский, а борода черная-черная, как у туркмена. Он и его товарищи искали для воды путь — где лучше пускать аму-дарьинскую воду в пески. Десять верблюдов у них было и пять ишаков. Хидыр-ага водил их от колодца к колодцу. Он, сын чабана, как дома в этих песках, каждый бархан знает, каждую тропу помнит…
Хидыр-ага кивнул, подтверждая его слова:
— Догры, правильно… В песках живу пятьдесят лет… Начальник был хороший человек — ягши адам. Хотел повернуть Аму-Дарью, привести сюда большую воду. Все туркмены уважали его, знали Сувгетирен[7]. Ты живешь Ашхабад, не видел его, не знаешь, где он?
— Нет, — ответил я огорченно.
Мне очень хотелось порадовать старика, сказать, что я встречал Сувгетирена, одного из тех мужественных и стойких, закаленных каракумских пионеров, которые были просто одержимы мечтой досыта напоить эту землю.
Давным-давно прошли их караваны по пустыне, ветер замел их тропы, но следы изыскателей не затерялись. Может быть, Хидыр-ага был проводником у инженера Павликовского, чья партия работала в этих краях зимой 1924 и летом 1925 года. Перед Павликовским была поставлена важная и трудная задача — отыскать и исследовать Келифский Узбой, о котором в те годы имелось очень смутное представление.
Павликовский отыскал Узбой и убедился в том, что воду можно без особых затрат провести на добрые сто километров в глубь пустыни. Он исследовал все многочисленные лощины, стремясь найти наикратчайший путь от одной к другой, определил примерный объем земляных работ. Для Павликовского и его товарищей не было большей драгоценности, чем потрепанный измерительный журнал, где были записаны координаты, определяющие трассу; цифры эти представляли огромную ценность для будущих проектировщиков. Не менее бережно хранили изыскатели бутылки с водой, взятой для проб везде, где делались почвенные разрезы, пробивались шурфы. Изыскатели могли бы не пить трое суток, но никому и в голову бы не пришло откупорить одну из этих бутылок с этикетками.
В результате проведенных работ Павликовский пришел к выводу, что Келифский Узбой не старое русло Аму-Дарьи, как многие полагали. Больше того, он вообще никогда не был руслом какой-либо реки. Происхождение Келифа Павликовский объяснял паводками одной из многочисленных рек, берущих свое начало в Афганистане. По его предположению, это была река Балх. В наши дни она, как правило, не достигает Каракумов и прорывается сюда лишь изредка. Но, видимо, в далекие времена, когда Балх не растекался по бесчисленным оросительным каналам и арыкам, прорыв паводковых вод наблюдался гораздо чаще. Когда работала партия Павликовского, Келиф был почти совершенно сухим. Он наполнился водой позднее, года через полтора-два, уже после того, как был создан Бассага-Керкинский канал, первенец ирригационного строительства, начатого в Туркмении советской властью. Этот канал можно назвать младшим братом транскаракумского канала, который так ясно, в мельчайших подробностях представлялся мысленному взору первых изыскателей.
Недаром Павликовский в своей докладной записке убежденно говорил о том, что со временем в юго-восточных Каракумах пройдет мощный канал для орошения Мервского и Теджепского оазисов. Тогда это была еще только мечта.
Может быть, Хидыр-ага водил другой караван. Много изыскателей бродило в те годы по пустыне, а была ли у Павликовского черная-черная борода, мне не известно.
Но чья бы эта экспедиция ни была, эти люди делали героическое дело. Их не останавливало бездорожье, страшная жара, отсутствие воды. Не пугала опасность услышать пронзительный свист пуль — в песках в те годы скрывались басмаческие банды, и стволы винтовок могли показаться из-за любого бархана.
Думая обо всем этом, и не заметил, как в жилистых руках Хидыр-ага очутился дутар.
Мелодия звучала торжественно. В ней слышались порывы ветра, мерная поступь каравана.
Старик тихо подпевал дутару, но я смог разобрать только одну фразу, повторенную несколько раз:
— Скажи, какой туркмен не мечтал о большой воде, какой туркмен?..
Да, сколько лет древней пустыне, столько лет и этой мечте. Она звучала в таких же вот протяжных песнях или в поэтических легендах, — в них любой батыр непременно обладал такой силой, что мог менять русла рек, направлять воду туда, где она всего нужнее человеку.
Теперь таких батыров неизмеримо больше и называются они инженерами, экскаваторщиками, бульдозеристами, бригадирами землесосов, скреперистами, шоферами, механиками, бетонщиками, одним словом — гидростроителями.
Дутар умолк. В печке догорели скрюченные ветки саксаула, и золотистая россыпь углей подернулась серой пеленой пепла. Но мы долго еще сидели молча, думая об одном.
Через три дня, побывав на соседних колодцах Каялы, Юз-Кулач, Осман-Оюк, Оймаклы, объехав все чабанские коши, мы с Джумадурды стали собираться в обратный путь. Вместо с нами поехал и Хидыр-ага; он намеревался недели три погостить у старшего сына, учителя.
Не только лошадь, но и автомашина к дому бежит веселее. Когда солнце стало клониться к западу, мы уже подъезжали к каналу. Дорога привела нас на вершину высокого холма, поросшего прошлогодним селином — песчаной осокой. Впереди показалась колонна самосвалов и тракторов. Очевидно, на одном из участков земляные работы были закончены и теперь строители перебирались на новые пикеты.
Как только наш ЗИС поравнялся с колонной, Джумадурды затормозил. Хидыр-ага вылез из кабины и неторопливо зашагал навстречу головному самосвалу. Шофер — здоровенный парень с красным обветренным лицом — приоткрыл дверцу:
— В чем дело, яшули[8]?..
Старик подошел к машине и положил руку на крыло.
— Меня Хидыр зовут, — с достоинством сказал он. — Я родом из Халача. Пусть будет счастливым ваш путь, это и наш путь… За большую воду спасибо. Хош!
Хидыр-ага обеими руками прикоснулся к руке водителя, так только младший здоровается или прощается со старшим, а водитель годился в сыновья нашему спутнику.
— Вроде еще рановато благодарить! — отозвался шофер. — Вот до Мургаба ее доведем, тогда уж…
Колонна тронулась. Старик стоял неподвижно, пока мимо него не проскрежетал гусеницами последний трактор. И тогда он еще раз негромко повторил:
— Пусть будет счастливым их путь…
Не зря произнес свое доброе напутствие Хидыр-ага. Он знал пустыню: очень далекий и трудный путь предстояло пройти строителям. И его надо было пройти до конца!
Однажды утром в маленькой гостинице поселка строителей четвертого гидроузла на 284-м километре трассы при свете поминутно мигавшей лампочки я читал докладную записку о канале, подписанную Владимиром Ивановичем Курылевым, главным инженером треста «Туркменгидрострой», опытным ирригатором, поседевшим в боях с пустыней. А пустыня в тот вечер как раз показывала свой характер. Бушевал ветер. И не просто ветер, а настоящий ураган! Стены нашего фанерного домика скрипели и дрожали, и казалось, он вот-вот сорвется с места, как в шторм срывается с ненадежного якоря судно. Песок просачивался всюду, он противно хрустел на зубах, попадал в уши. Мои соседи, прежде чем улечься спать, долго ворчали, вытряхивая простыни, одеяла и наволочки.
Но я ни на что не обращал внимания, даже не заметил, когда утихла буря.
Докладная записка была написана сухим техническим языком, не признающим никаких проявлений чувств. Всего пятнадцать страниц текста, отпечатанного на машинке, но как много скрывалось за этими ровными строчками!
Курылев писал:
«Каракумский канал, сооружаемый в настоящее время в Туркменской ССР, позволит перебросить через юго-восточные Каракумы воды самой крупной в Средней Азии реки Аму-Дарьи в маловодные бассейны рек Мургаба и Теджена.
В истории мировой ирригации еще не было примера строительства такого крупного сооружения в условиях песчаной пустыни. Каракумский канал берет свое начало на левом берегу Аму-Дарьи, у селения Бассага, против станции Мукры Ашхабадской железной дороги. Первые 34 километра канал проходит по пойме Аму-Дарьи, используя русло существующего Бассага-Керкинского канала, расширенного для этой цели и частично спрямленного.
На 31-м километре канал почти под прямым углом сворачивает строго на запад и на 50-м километре вступает в Келифский Узбой, представляющий собой отдельные понижения, разделенные песчаными грядами — пересыпками. Для поддержания командных горизонтов этот участок канала обваловывается, и образуется цепь озер, местами достигающих ширины до четырех километров. Этот водоем, объемом 320 миллионов кубических метров, предназначен для аккумуляции наносов в головных отстойниках. Из озер в канал вода поступает полностью осветленная.
На 105-м километре канал отходит от озер и, следуя далее на запад, пересекает песчано-глинистую равнину (Обручевскую степь) с вертикальной разницей в отметках до четырех метров.
Со 180-го километра канал вступает в зону бугристых песков с характерным ямным рельефом и с разницей в отметках от 5 до 15 метров.
С 234-го километра бугристые пески переходят в грядовые с явно выраженными цепями параллельных между собой гряд и разностью вертикальных отметок до 25 метров.
С 302-го километра канал пролегает по землям Мургабского оазиса и на 391-м километре соединяется с руслом реки Мургаб. На 409-м километре, у существующей плотины Эгры-Гузер, заканчивается трасса первой очереди Каракумского канала».
«Строительной площадкой» для коллектива треста Туркменгидрострой была суровая пустыня. Механизаторы передвинули целую гору песка — около ста миллионов кубометров. Это превышает объем земляных работ на Беломоро-Балтийском и Большом Ферганском каналах, вместе взятых.
Наступали на Каракумы сразу с двух сторон. Часть строителей вела за собой воду от берегов Аму-Дарьи. Другие прокладывали сухое русло от Мургаба. Это позволило значительно сократить сроки строительства.
Во время разворота земляных работ здесь было сосредоточено до двухсот землеройных механизмов: бульдозеров, скреперов, грейдеров, более шестидесяти землесосов, сотни автомашин.
Пустыня сопротивлялась отчаянно. Она палила строителей раскаленным зноем, она громоздила на пути аму-дарьинской воды высоченные барханы «с разностью вертикальных отметок до 25 метров» (а это высота пятиэтажного дома!). Она пыталась засыпать песком уже проложенное русло.
Но вода шла все дальше и дальше, в самое сердце юго-восточных Каракумов. И номер каждого километра на трассе звучал для строителей, как звучит для солдата название взятого с боя населенного пункта. Канал строился, вода шла!
И в тот момент, когда я сидел в маленьком домике на 284-м километре, вода уже миновала самую трудную часть своего пути — пески и вышла на 302-й километр, возле станции Захмет, в зону культурных земель. Об этом мне взволнованно сообщил дежурный по тресту, когда я вечером звонил в Мары.
А утром я видел, как она надвигается — шоколадного цвета аму-дарьинская вода! Сперва набухал, становился рыжим светло-серый песок. Потом появлялось несколько язычков, как бы ощупывающих дальнейший путь. После такой разведки устремлялся вперед поток. Вода металась от берега к берегу и становилась все мутнее. Она уносила с собой поднятый со дна грунт.
И так — метр за метром, километр за километром. Когда стемнело, мне еще раз захотелось посмотреть на воду. Возле порога ноги сразу утонули в песке. Здесь, как и на Севере, двери открываются внутрь, иначе можно не выбраться из дому.
В домах поселка огней уже не было. Люди привыкли вставать с солнцем, а то и раньше, в рабочих комбинезонах встречая его восход.
По главной улице, мимо конторы, склада, я спускался вниз, к каналу. В темноте я не сразу разглядел человеческую фигуру.
— Решил полюбоваться? — спросил меня знакомый голос. Это был Володя Шумунов, старший прораб четвертого гидроузла.
— А все-таки она пришла, — сказал он немного погодя.
— Привели, — поправил я его.
Мы стояли рядом у самой воды и молчали. Прямо над нами накренился ковш Большой Медведицы.
Стояла полная тишина. Только в пустыне может быть так тихо поздней ночью. Время от времени эту тишину нарушали глухие всплески: поток по-хозяйски убирал лишние песчаные выступы на своем пути к Мургабу.
Встреча с Шумуновым заставила меня вспомнить паше первое знакомство. Контора строительного участка на трассе канала всегда напоминает штаб воинской части, которая с боями продвигается вперед.
Кизылча-Баба… Это был самый обычный поселок строителей, возникший в глухом необжитом месте. Десятка три палаток и землянок между барханами. Электростанция. Небольшая ремонтная мастерская. Медпункт. Столовая. Красный уголок в полевом вагончике. Вот и все.
Десяти минут было вполне достаточно, чтобы пройти поселок из конца в конец.
Но хотя поселок появился совсем недавно, это не значит, что здесь нет своих старожилов. Есть!.. И они хорошо помнят, как перегоняли сюда первый бульдозер, как поставили первую палатку и рыли первую землянку, как открывали у костра первую банку консервов.
Первый, первая, первое, первые…
Эти одинаковые слова приходится часто употреблять, говоря о Кизылча-Баба.
Первым родился мальчик в семье рабочего Бахтыбая Джалтармаева. И не было такого человека в Кизылча-Баба, который не зашел бы в землянку к счастливым отцу и матери спросить о здоровье малыша и хоть раз качнуть подвешенную к потолку люльку.
Немного позднее маленький крикун появился и в палатке Володи и Люси Шумуновых. Сына в честь деда назвали Ильей.
В Кизылча-Баба говорили:
— Очень хорошо!.. Что же это за поселок, пусть далеко в песках, если в нем не рождаются дети, не слышно их смеха?
Контору участка вырыли в склоне большого бархана. Не контора — блиндаж. На столе рулоны прозрачной хрустящей кальки, голубая сетчатка миллиметровки, в углу ящики с теодолитами и нивелирами.
Я приехал в Кизылча-Баба, когда начальник участка Шумунов, прорабы Аман Чарлиев и Атабал Ковусов, геодезист из треста Вячеслав Поляков только что вернулись с трассы. Участку передавали новый отрезок — с 250-го до 244-го километра.
Больше всех волновался и горячился Атабал Ковусов. Ему предстояло возглавить отряд механизаторов, направлявшийся на 244-й километр. Место для земляных работ очень и очень трудное. Вполне понятно, что он хотел забрать себе лучших. Он называл экскаваторщиков Ивана Колесникова, Байрама Вопаева, Ивана Трибунского, Шамурада Мурадова, бульдозеристов Георгия Лактионова, Николая Захарова, Куллы Мамедова. Спокойный Шумунов невозмутимо выдерживал натиск прораба, а потом предлагал свое.
— Ты разве не был там сегодня?! — возмущался Атабал. — Не видел, какие там условия?..
— Видел… Всех отдать тебе — кто же будет копать канал здесь?
Атабал соглашался, что канал надо копать и здесь, от Кельте-Бедена до Кизылча-Баба, и тут же требовал, чтобы ему дали еще одного бульдозериста…
В разгаре спора, который грозил затянуться, дверь в землянку отворилась и, пригнувшись, вошел пожилой мужчина в ватнике. Я невольно подумал: «Не один ли это из тех, из-за кого идет сейчас ожесточенный спор?»
Шумунов устало потер переносицу под очками, поправил бинт на горле.
— Я слушаю вас, Дыхно…
— Мне такое терпеть нельзя, — сразу перешел тот в наступление. — Невозможно терпеть такое рабочему человеку! Прислали в мастерскую мальчишку, он резца путем не умеет заточить, а все лучшие работы ему? А мне-то жить не надо?
— Мы уже говорили об этом, — вздохнул Шумунов. — И вы очень хорошо знаете, в чем тут дело. Вы были единственным токарем на участке и долго пользовались этим, ломили за работу любые расценки. Больше этого не будет. И больше я вам ничего не могу сказать, Дыхно.
— Дыхно, Дыхно!.. — раздраженно повторил токарь. — По любому поводу рады придраться к Дыхно. И сына вот… сына зря засудили. Думаете, в песках живем, так выше вас никого и нет? Я в Мары поеду, в трест пойду. Я такой мастер, что меня все знают: и Курылев, и управляющий…
Не дожидаясь ответа, он дернул дверь и вышел. Шумунов повернулся ко мне.
— В одном он прав — в песках живем, ну и люди к нам попадают разные… Руки у человека золотые, но рвач, каких мало! Показалось ему однажды, что мало заплатили, так он не стал для экскаватора новую втулку делать. Говорит, станок для этого неподходящий. А ведь может на любом станке хоть вал для турбины выточить!.. Так и простоял экскаватор, пока втулку не привезли из Захмета. Ведь поручить-то больше было некому. Теперь, наверное, будет жаловаться… А, черт с ним! Только вот опять придется писаниной заниматься — объяснения, разборы…
Он махнул рукой и попытался взъерошить коротко остриженные черные волосы.
— А что с сыном?
— Под Новый год напился водки, стал буянить. Ну выставили его из компании по-хорошему, чтобы не мешал людям веселиться. Так схватил ружье и выпалил прямо в окно из обоих стволов. Хорошо еще обошлось — никого не задел!
Шумунов помолчал немного и добавил:
— У нас тут не только механизмы проходят испытания на прочность. Главным образом люди…
Но такие люди, как Дыхно, редко встречаются среди строителей.
Героями пустыни, которые вели и привели аму-дарьинскую воду в Мургаб, были другие люди, те, что прошли испытание на прочность.
…В Кизылча-Баба в ремонтной мастерской однотонно гудел станок. Резец снимал витую стружку. Характерная глубокая складка залегла на лбу у Николая Опарина, того самого токаря, который пришел сюда на смену хитрому и жадному Дыхно.
Николай вытачивал заготовку для буксы трактора С-80. Ох, уж эти буксы! Изнашиваются они в пустыне быстро, не напасешься. Вот совсем недавно, например, бульдозер №19 простоял из-за этого чуть ли не месяц. Сколько это недоданных «кубов»?..
Вот тогда-то молодой токарь и попробовал взяться за буксы.
Вся трудность заключалась в том, что в полевой мастерской не было фрезерного станка. Пришлось обходиться стареньким токарным и сверлильным. Но все же вскоре весь комплект — двадцать четыре буксы — был готов.
— Как заводские, — уважительно говорили бульдозеристы и экскаваторщики, разглядывая детали.
А Николай уже трудился над втулками для экскаватора №22, успокаивая осаждавших ого машинистов Георгия Киселева и Александра Блема:
— Ничего, сделаем.
И не подвел — сделал! Экскаватор тут же ушел в забой, на следующий день начал «давать кубы».
Самоотверженный труд строителей канала порой можно было назвать подвигом, не боясь обвинения в чрезмерном пристрастии к громким словам.
К сожалению, случилось так, что мне не удалось познакомиться с Натальей Пашиной, старшей мотористкой, которая водила катер по каналу, с тех пор как он стал судоходным. Я не знаю, как она выглядит, какая у нее семья и давно ли она работает.
А было так… Холодным зимним днем Пашина шла в Ничку — в поселок, где базировалась строительно-монтажная контора по гидромеханизации. Пашина везла из Карамет-Нияза различные грузы и среди них — насос, необходимый для выкачивания воды из затонувшего в канале землесоса. Она хорошо знала, с каким нетерпением ждут насос ее товарищи, и очень торопилась.
Не прошла Пашина и половины пути — а от Карамет-Нияза до Нички водой 64 километра, — когда, как назло, на гребной винт намотался трос. Теперь только течение несло катер. А тише едешь — дальше будешь от того места, куда едешь…
Делать было нечего — она неохотно разделась и, держась за борт, полезла в воду. Нырнула раз, другой, третий… Досыта нахлебалась воды. Наконец ей все же удалось размотать трос и освободить винт.
Октябрьское купание не прошло даром. Вытереться было нечем, и женщина натянула белье на мокрое посиневшее тело. Надев чулки, платье и куртку, повязавшись платком, она долго не могла согреться. Зубы выбивали частую дробь, руки дрожали мелкой противной дрожью. Но руля она не выпускала, хотя катер и шел, точно пьяный.
Потом ей стало нестерпимо жарко — пламенем охватило с головы до ног…
Все остальное Пашина помнит как в тумане. Ей представлялось, что она никогда не доберется до Нички. Она даже не поверила, когда слева по-над берегом показались серые дома поселка.
Она не выпускала руля до тех пор, пока катер не ткнулся носом в крутой песчаный берег. У нее еще хватило сил выключить мотор. Потом наступил полный провал в памяти.
Пашина потеряла сознание и уже не чувствовала того, как сбежавшиеся к берегу люди подняли ее и осторожно вынесли с катера на руках, она не слышала, как они звонили в Керки, вызывали самолет санитарной авиации, не очнулась и на борту самолета.
Обо всем этом ей рассказали гораздо позднее, когда навещали ее в больнице, где она пролежала почти два месяца.
А разве не подвигом было, когда шофер Сергей Смышляев на своем ГАЗ-51 ежедневно пробивался по бездорожью из Кизылча-Баба на 244-й километр, всегда вовремя доставляя строителям отряда Атабала Ковусова воду, горючее и запчасти?
И таких примеров множество.
Сурова пустыня, и не привыкла она подчиняться. Но вот пришлось ей подчиниться советскому человеку.
Однажды вечером Атабал Ковусов и я сидели в маленьком домике в Кизылча-Баба у старика туркмена и слушали его рассказ о прошлом. Он говорил о тех далеких временах, когда здесь проходили караваны и караван-баши с бородой, крашенной хной, вежливо приветствовал встречных путников, осведомляясь, есть ли вода в колодцах… Он говорил, что никто не знает имени того старика, который когда-то пришел в эти места. Направлялся он в Байрам-Али или в Мерв[9], лицо его было опалено безжалостным солнцем и знойным ветром пустыни. Его кожаные мешки совсем ссохлись, стали жесткими и ломкими, в них давно но было ни капли воды. Старик упал, раскинув руки, на горячий песок, он погиб от жажды на том самом месте, где сейчас стоит поселок строителей. Могила его на вершине бархана, она обнесена изгородью из стволов самого крепкого саксаула-кандыма.
А позднее, когда колодезные мастера добрались здесь до воды, колодец назвали Кизылча-Баба, что значит «красный старик».
Так неторопливо рассказывал Салих-ага, сторож на этом колодце, который в наши дни принадлежит соседнему каракулеводческому совхозу. И это было похоже на правду. Во всяком случае Атабал Ковусов сказал, что однажды уже слышал эту историю от другого человека.
Да, очень много историй, связанных с пустыней, имеет один и тот же сюжет: иссякает запас воды, люди напрягают последние силы, а сил мало, нестерпимая жажда изнуряет организм, расслабляет волю.
И всегда это повесть об отчаянии, о мужестве и выдержке, о силе товарищества, которое одно только и может выручить из беды.
В одной из книг Михаила Лоскутова, отличного знатока Средней Азии, есть очерк «Жажда». Описываемые в нем события происходили тридцать четыре года назад.
«Вопрос о воде в Средней Азии… Стар и сложен этот вопрос. История транскаракумского канала в среднеазиатских научных учреждениях — старая мечта энтузиастов, груды исписанной бумаги, протоколы заседаний и докладные записки… Здесь, на пространстве юго-восточных Каракумов, и разворачивались похождения экспедиции транскаракумского канала… Экспедиция по одному из проектов отправилась в апреле 1926 года, выйдя в пески от Аму-Дарьи выше города Керки».
И дальше в очерке рассказывается о том, как пятнадцать человек после пяти дней тяжелых странствий по безводным пескам вышли наконец к колодцу, который… оказался засыпанным.
К тому времени на каждого не оставалось и четверти фляжки воды.
Вода в этих краях залегает на глубине ста, а то и двухсот метров. Нечего было и думать раскапывать колодец — у них не хватило бы на это сил!
Экспедиции разделилась на три отряда. Один из них во главе с коммунистом Иваном Ивановичем Боевым направился к Иолотани. С каждым днем они проходили все меньше и меньше…
Скупыми и точными штрихами передает писатель состояние людей: «Мираж жажды. Человеку с ним почти невозможно бороться. Он видит реку на горизонте. По реке плывут баркасы. Река холодна и спокойна. Это Аму-Дарья. Это транскаракумский канал. Это пришла последняя степень жажды. Язык распух, превратился в корку, мешающую говорить, пить воду. Кружка же с холодной водой стоит у самого рта… За песчаными холмами течет голубая река и плывут опять баркасы… вода течет».
Им пришлось бы плохо, но один из членов экспедиции, избравший другое направление, нашел источник и доставил им воду.
Для победы над пустыней нужны сильные стойкие люди, которые не привыкли малодушно опускать руки перед трудностями.
На канале были участки просто трудные, труднейшие и наитруднейшие. Участок Пионерный на 236-м километре трассы относился именно к этой последней категории. Он находился в самом сердце пустыни. До ближайшей воды пятьдесят километров. Продукты, горючее, запасные части — все необходимое привозили издалека на тракторах, потому что автомашины не могли преодолеть грядовые пески.
На Пионерном работал отряд Максима Михайловича Бойко. Строители жили здесь с семьями — нельзя же все время находиться в разлуке!
Однажды на участке пришел к концу запас продуктов. За ними надо было ехать в Мары — а это сто пятьдесят километров по пустыне!
Снарядили три вездехода — ГАЗ-63 — и решили пробиваться. Колонну возглавил сам Бойко.
До Мары добрались благополучно. Времени терять не стали — сразу погрузились и обратно, в ночь.
Приключения начались уже под утро, когда миновали железнодорожную станцию Уч-Аджи. До дома оставалось километров восемьдесят. Участок пути и без того нелегкий, а тут еще жестокая песчаная буря. Засели в сыпучем песке, выбрались под утро с огромным трудом, но едва отъехали от злополучной впадины, машины окончательно встали, не выдержав ночной передряги.
Бойко, насупившись, сидел в кабине и соображал, что же лучше предпринять? Воды почти не оставалось — пришлось усиленно поить машины, когда ночью выбирались из песка. На семь человек осталась всего одна канистра.
Но сколько ни думай, ближе к цели не будешь. А в Пионерном их ждут. Бойко решительно хлопнул дверкой.
— Надо идти обратно в Уч-Аджи, — сказал он товарищам. — Кто со мной?
Поднялись все, но он выбрал в спутники двоих, наиболее крепких и выносливых. Остальным было приказано ждать. На всякий случай им оставили почти всю воду.
Прошагать под палящим летним солнцем добрые сорок километров… Все трое молчали, сознательно избегая говорить о том, о чем думал каждый, — о воде. И присесть нельзя ни на минуту; сядешь, потом почти невозможно заставить себя подняться. Временами казалось, что они сбились с пути, идут в противоположном направлении.
Но все мучения были позади, и ноги стали неожиданно легкими, когда, с трудом преодолев подъем, они с вершины бархана увидели огоньки в окнах домов и зеленый глаз светофора ободряюще подмигнул им с полотна железной дороги.
— Уч-Аджи, — только и мог сказать Бойко. Голоса своего он и сам не узнал.
Дежурный по станции, ни о чем не расспрашивая, стал кипятить чай. Трое ночных гостей пили его жадными глотками, причмокивая, фыркая и отдуваясь. Обеими руками держали они стаканы, как будто их могли отобрать.
Все остальное было уже просто. Бойко позвонил в Мары в управление. Оттуда дали радиограмму на участок, и тотчас на помощь попавшим в беду машинам пошли трактора.
Вот как иной раз выглядит в пустыне такое обычное и прозаическое дело, как доставка продуктов. Но характерно здесь другое.
Очерк «Жажда», где героем был ботаник Боев, заканчивается такими словами:
«Иван Иванович, если ему случится прочитать эти строки, будет, наверное, недоволен. Я изменил его фамилию, но он не любит, когда ему напоминают его роль в этой истории. Он пожмет плечами и скажет: „Что ж тут такого? Нужно всегда, в любых условиях сохранять присутствие духа. Это ясно каждому — ученому и коммунисту“».
Почти так же ответил и Максим Михайлович Бойко:
— А что тут особенного? А как же иначе мы могли поступить? Надо было — и пошли. Чаю вот только выпили стаканов по двадцать — честное слово, не преувеличиваю!
…Я совсем недавно был в этих же краях.
Я видел канал. Не на горизонте, не за барханами — вблизи. Только вода в нем была не голубая, а зеленоватая. Но это не был мираж.
Это был самый подлинный, самый реальный Каракумский канал. Можно было зачерпнуть воды — сколько угодно. И на 236-м километре, где когда-то стоял безводный Пионерный участок, — то же самое. Можно было искупаться. Можно было плыть по нему долго и далеко.
Ничка осталась позади. Поселок скрылся за высокими барханами — три десятка одинаковых, как близнецы, разборных домиков, обтянутых шершавым брезентом.
Зеленая алюминиевая лодка с подвесным мотором легко скользила вниз по течению. Казалось, она вот-вот разрежет надвое плавающий прямо перед ней ослепительный шар солнца. Позади катера широко расходились веером волны.
Это была настоящая река, во многих местах ничуть не уже Мургаба, река, которой прежде не было на карте Каракумов. Между 191-м километром и 210-м раскинулось большое водохранилище — Средние озера, как их называют на трассе. Испуганные неожиданным появлением лодки, взлетели из камышей и прочертили небо черным пунктиром суматошные утки.
Местами на спокойной поверхности озера, окрашенной закатом, расходилось множество кругов, словно кто-то сыпнул в воду горсть галечника. Это мальки разыгрались под вечер. Но вот они внезапно исчезли — справа тяжело плеснулась большая рыбина. Какой-нибудь проголодавшийся сом отправился за ужином…
Я испытывал очень странное чувство… Утки… Рыба в Каракумах… Плывешь в лодке, по берегам барханы, и, опустив руку за борт, ощущаешь тугое сопротивление воды… Что может быть необычнее в краю древних караванных троп?!
Мы с Константином Евгеньевичем Церетели сидели впереди. Серые глаза главного инженера конторы по гидромеханизации пристально изучали берег. Ему некогда было любоваться красотами природы. Да потом он к ним и привык, наверное… В эту поездку Церетели отправился для того, чтобы лишний раз посмотреть, какие дамбы надо надежнее укрепить.
В помятом белом полотняном костюме, в шляпе из рисовой соломки с погнутыми ветром полями, в брезентовых сапогах защитного цвета, Церетели молча всматривался в берега. Лицо его было покрыто плотным загаром, который не сходит и зимой. Но при улыбке на лбу, возле глаз и возле губ появлялись тоненькие полоски белой кожи, не тронутой солнцем.
Впрочем, чаще лицо Церетели оставалось озабоченным, морщины не разглаживались. Вода пошла, вода идет… А от нее всякого можно ожидать!
По пути нам попадалось много моторок, и наша лодка, точно на ухабах, прыгала на упругих встречных волнах.
Нам встретился бригадир Георгий Калибаба, тот самый, чей землесос на протяжении года шел первым по каналу, размывая перемычки, углубляя и расширяя русло до проектных отметок.
Бригадир и Церетели разговаривали о простых будничных делах — пора пускать землесос на основное направление, перевести его из обводного канала, как только Калибаба сменит рабочее колесо, за которым торопится в Ничку, на склад.
А я прислушивался к их разговору и вспоминал, что известно мне, что приводилось слышать об этом человеке с продолговатым лицом и крутым упрямым подбородком. Он прошел по трассе от самой Бассаги через Келифский Узбой, Часкак, Карамет-Нияз, Ничку, Пионерный, Кизылча-Баба, Кельте-Бедеп — к Захмету. Экипаж этого землесоса первым стал применять на глинистых почвах, грунтах пятой и шестой категории трудности, гидромонитор для предварительного рыхления, и это резко повысило производительность труда. И если посчитать, сколько кубов намыл землесос Георгия Калибабы за пять с лишним лет, то цифра получится внушительная — полтора миллиона!
Времени у Калибабы было в обрез. Минут пять, не больше, потерлись наши лодки бортами друг о друга, а потом снова затарахтели моторы, и винты нарушили покой озерной глади.
Позднее довольно далеко впереди показалась лодка, которая, как и наша, двигалась вниз по каналу. Мотор взревел, прибавляя обороты, и расстояние между нами стало сокращаться.
В передней лодке, когда мы ее догнали, оказались представители управления временной эксплуатации, трое совсем молодых ребят-туркмен, недавних выпускников Ашхабадского гидромелиоративного техникума. На канале они проходили свою преддипломную практику, на канал приехали работать.
Вместе с ними главный инженер облазил несколько дамб, по колено увязая в сыпучем песке.
Отправились дальше — снова лодка навстречу. Приглашая пристать к берегу, Церетели встал во весь рост и еще издали махнул рукой Федору Зонову, старшему прорабу второго отряда, молодому инженеру, который в Каракумах на канале делал свои первые самостоятельные шаги.
Обе наши лодки одновременно ткнулись носами в песок.
Судя по тому, как внимательно слушал Церетели Зонова, как одобрительно кивал, подтверждая сделанные им распоряжения, — Зонов прошел на канале хорошую школу и с полным правом носил свое инженерное звание.
Церетели и Зонова беспокоило, что на отдельных участках идет мутная вода. Значит, канал моет берега. Они договорились, куда, какие направить землесосы, чтобы убрать наносы, углубить дно, уменьшить скорость течения.
И снова волны веером расходились за кормой нашей лодки.
Но не только легкие моторки можно было встретить на канале. Здесь уже курсировал теплоход, который ежедневно совершал рейсы примерно до 236-го километра. Дальше путь ему был пока отрезан, потому что мост на 236-м километре не разводился. Теплоход ходил от поселка к поселку, задерживался и у землесосов, снабжая всем необходимым.
Канал становился все более важной транспортной магистралью. Кажется, совсем недавно баржи с горючим доходили лишь до Карамет-Нияза, на 114-м километре трассы. Вода двинулась дальше, и баржи стали доходить до 151-го километра. Пришло время — и поселок строителей в Ничке стал портом. Ничка — это 178-й километр трассы.
Потом канал стал судоходен до 212-го километра, где стоял второй отряд. А немного позднее старшина катера БМК Николай Шелихов провел баржу еще дальше.
Это получилось так. Раньше механизмы, требующие ремонта, отправлялись в Керки. Доставка их на завод была сопряжена с большими трудностями: попробуйте погрузить трактор С-80 на автомашину и перевезти такую махину по пескам в Керки…Однажды необходимо было отремонтировать четыре бульдозера из второго отряда. Решили рискнуть и отправить их водой.
— Берешься провести баржу? — спросили у Шелихова.
Тот ответил не сразу. Мысленно представил себе путь в низовья, куда пока проходил только без груза.
— Когда-то надо же попробовать, — сказал он. — Давайте грузите.
Баржа слегка осела под тяжестью четырех С-80. Буксирный канат натянулся, как струна, баржа вздрогнула и послушно тронулась следом за буксиром. Только хорошему лоцману было под силу провести ее в низовья. Неспокойная аму-дарьинская вода и в канале сохранила свою строптивость, фарватер часто меняется. Но недаром Шелихов так часто плавал по каналу, что мог с закрытыми глазами восстановить в памяти любой участок от второго отряда до поселка четвертого гидроузла.
Баржу с тракторами в тот раз он довел до 270-го километра, дальше не удалось. Но и это было важно, путь сокращался на добрых 70 километров.
Шелихова поздравляли, а он лишь улыбался в ответ:
— Рано… Вот когда пройду от Бассаги или от Керки до Мары, до Мургаба, — тогда можно и поздравить!
Что ж, и такой день уже наступил.
Обо всем этом мне рассказал Церетели, когда потух закат и в быстро наступивших сумерках уже нельзя было рассмотреть берега.
— Я вас хорошо понимаю, — говорил он. — Первый раз в лодке через Каракумы… Я сам долго не мог привыкнуть. И Юра Шипулин тоже. А теперь мы с ним заправские речники. Иной раз прямо в лодке ночуем, если далеко добираться до жилья. Машиной ехать — канала не увидишь… Жаль темно сейчас, а то я бы вам показал этот чертов 209-й километр. Дал он нам жизни в январе 1958 года!..
Дальше он не успел рассказать. Как только мы на 210-м километре вышли из озер и снова надвинулись с обеих сторон высокие берега, впереди показались огоньки.
— Второй отряд, — сказал Церетели.
Мы привязали лодку у мостков и выбрались на берег. Домик, в котором жили начальник отряда Николай Михайлович Рогов и одни из старших прорабов Михаил Николаевич Виноградов, стоял шагах в пятидесяти от того места, где мы пристали, почти на самом краю высокого отвала.
В окнах было темно, а на двери висел замок — хозяева еще не вернулись с трассы. Но Церетели и наш моторист Юра Шипулин достаточно часто пользовались здесь гостеприимством.
— Посмотри — ключ должен быть под второй ступенькой, — сказал Церетели.
Юра наклонился, нащупал его.
Вскоре зашумел на электрической плитке чайник, а мы сидели за столом и разворачивали пакеты с едой.
Чайник пришлось наполнить и заново поставить на плитку, когда к нам присоединился Виноградов, небольшого роста, застенчивый и молчаливый пожилой мужчина, тоже один из старожилов трассы. Но Церетели умел заставить его разговориться. Он начал с сегодняшних дел, а потом оба они вспомнили тревожные январские дни и ночи, когда в жестокой борьбе решалась судьба канала….
…Здесь я вынужден на время прервать свой рассказ. Вернувшись из той поездки домой в Ашхабад, я случайно узнал, что подробный очерк о событиях на чертовом 209-м километре, как называл его Церетели, написал мой товарищ — туркменский поэт и журналист Шахер Борджаков, которому довелось побывать на канале в то время.
Я перевел очерк, и, кажется, он сейчас будет к месту.
«Как говорится, камень не поднимешь, силу свою не узнаешь… Тяжело пришлось строителям Каракумского канала, которые, ничего не боясь, завели спор с пустыней. Теперь вода вышла в зону культурных земель, многие трудности остались далеко позади. Но разве можно забыть о них? Нельзя же пройти долгий путь, не оставив золы костров на привалах. Так и эти неудачи и победы, отступления и броски вперед составляют летопись стройки, они не отделимы от истории борьбы за покорение Каракумов.
Это небольшое предисловие понадобилось для того, чтобы легче было вернуться к одному пасмурному январскому дню, когда темные тучи низко, как потолок в кибитке, нависли над барханами на трассе.
Старший прораб Михаил Николаевич Виноградов с утра, как обычно, направился в обход участка, закрепленного за вторым отрядом. На 209-м километре он задержался. Здесь надо было произвести замеры. С тех пор, как вода ушла далеко в пески по трассе, за ее поведением, за состоянием берегов было установлено тщательное наблюдение. В опасных местах, где мог бы произойти прорыв, бульдозеры и землесосы усиливали дамбы, расширяли и углубляли русло.
На 209-м Виноградов ничего подозрительного не обнаружил. Отражая свинцовое зимнее небо, вода покорно текла среди огромных барханов, по пути, указанному ей человеком.
К полудню Виноградов закончил все свои дела, внес отметки в журнал для измерений, убрал в ящик нивелир, сложил треножник и зашагал домой
Прошло всего два дня. И Федор Зонов, проезжая по каналу в лодке, застал на том же 209-м километре совершенно иное положение — угрожающее!
Этого никак нельзя было ожидать! Но что случилось, то случилось… Вода разорвала песчаный берег и широкой полосой уходила вправо, на север. Так притаившийся в зарослях барс делает внезапный прыжок.
Ведь что произошло: как раз в этом месте вплотную к каналу подходили заросли саксаула. Его сгнившие корни образовали в песке пустоты, похожие на сусличьи норы. Постепенно просачиваясь в них, вода размыла берег и устроила себе новый ход, не предусмотренный проектировщиками.
— Прорыв, прорыв!..
Это грозное слово в тот же день разнеслось по всей трассе от Керки до Мары. Его выкрикивали в разговорах по телефону и сообщали по радио, связываясь с отдаленными участками, с нарочными передавали тем механизаторам, чьи передвижные домики были разбросаны вдали от поселков.
Всем стало ясно — силами одного второго отряда с таким прорывом не справиться.
На тревожный 209-й километр, перебирая гусеницами и оставляя на плотном мокром песке зубчатые следы, спешили трактора С-80. Автомашины мчались вдоль трассы — это съезжались работники строительно-монтажной конторы в Ничке, из управлении, из треста Туркменгидрострой, из Министерства водного хозяйства республики.
Большая группа людей в брезентовых плащах, надетых поверх пальто и ватников, молча стояла на берегу, глядя, как все сильнее и сильнее расходится мутный бесноватый поток. Он, как бритвой, подсекал основания песчаных холмов, обваливал их и уносил с собой, быстро расширяя место прорыва, освобождая себе путь. Он словно радовался, что вырвался из-под власти человека, и, казалось, остановить его невозможно.
Тут же на берегу канала под проливным дождем состоялось первое оперативное инженерно-техническое совещание. А бульдозеристы, забравшись в кабины примолкнувших на время тракторов, нетерпеливо трогали рычаги, ожидая, какое же будет принято решение.
День сменял день… Попытка справиться с водой в месте прорыва ни к чему не привела — стремительным потоком песок уносило.
Пришлось попытаться перекрыть воду выше по каналу. На 197-м километре. Одновременно для ослабления напора сделали отвод на 183-м. Желаемых результатов это не дало. Вода с прежней яростью кидалась в прорыв. Было от чего прийти в отчаяние!.. Но строители не собирались сдаваться и продолжали борьбу.
Поздно ночью в палатке, где тускло горела керосиновая лампа и ходили синеватые волны табачного дыма, родилось в ожесточенных спорах и сомнениях новое инженерное решение.
Для создания надежной перемычки выбор пал на 200-й километр. Прибрежный рельеф в том месте позволял надеяться на успех… В третий раз меняли направление атаки бульдозеры. Всю технику теперь перебросили сюда.
Люди охрипли от морозного ветра и постоянного крика — чтобы услышать друг друга приходилось кричать во все горло. Глаза были воспалены от бессонницы.
С разных сторон двумя колоннами повели трактора наступление, с ходу врезаясь в песок опущенными ножами. Машины работали на предельных скоростях. Рыча, они сбрасывали под откос сотни кубов грунта.
Через несколько часов уже можно было видеть, что решение принято правильное. Сброшенный в воду песок частично задерживался, возникли первые метры спасительной перемычки.
Воодушевленные первой небольшой победой, механизаторы не выпускали из рук рычагов. Они забыли про сон и про еду. Напарники — там, где они были, — сменяясь, на ходу вскакивали в кабины тракторов.
В эти минуты все они знали только одно — скорей, скорей, скорей, скорей!.. Нужно было закрепить победу, увеличить тело перемычки.
Дело подвигалось успешно, и строители повеселели. И вот, когда все уже шло гладко, случилась непредвиденная задержка. На правом берегу попал в беду бульдозер Ивана Баденовского.
Его машина в своей очереди шла к перемычке. Берег внезапно обвалился, бульдозер погрузился в воду. Баденовский с товарищем были на краю гибели и только в последнее мгновение успели спрыгнуть на землю.
Кабина трактора едва выступала над водой. Это происшествие грозило в короткий срок разрушить все усилия механизаторов. Траншея оставалась свободной, а сюда немедленно должна была подойти, надвигая песок, следующая машина. Иначе вода, получив передышку, не замедлит смыть весь грунт, который удалось задержать ценой таких усилий. Что делать, что делать?.. Либо тотчас попытаться вытащить бульдозер, либо засыпать его песком, не жалея. Третьего выхода не могло быть.
Инженеры и бульдозеристы, прорабы и механики спешно обсуждали, что же лучше… Не дожидаясь их решения, один из их — Николай Козырев — сорвал с себя замасленную телогрейку и начал стаскивать сапоги.
— Трос!.. — крикнул он, оставшись в одних трусах. — Скорее трос!
— Собьет поток, утонешь, — пытались его отговаривать, — вода ледяная, может случиться судорога!
— Трос, трос!.. — не слушая никого, настаивал он.
Схватив конец блестящего металлического троса, Козырев нырнул в мутный поток. В том месте, куда свалился трактор, бурлил водоворот.
Секунды тянулись часами. Козырев долго не показывался, и уже кое-кто собрался прыгать следом. Но вот его голова с налипшими на лоб волосами появилась на поверхности, он жадно хватал ртом воздух.
— Трос?.. Укрепил?
Козырев ничего не ответил и снова нырнул. Зацепить трос за крюк ему удалось на шестой раз. У него посинели губы, а все тело покрылось гусиной кожей. Его закутали в одеяло, усадили к костру, сунули в руки банку с горячим чаем.
Несколько тракторов понатужились и вытащили на берег злополучную машину Баденовского.
Козырев не собирался долго отсиживаться у костра. Каждый трактор был на счету. Скоро его машина снова вошла в общую колонну.
Наращивая с двух сторон перемычку, бульдозеры медленно, но верно теснили воду. Ни днем, ни ночью не умолкал надсадный гул моторов.
Наконец поток был перекрыт! Но пословица говорит: „Не верь улыбкам врага“.
Опытные специалисты-гидротехники хорошо понимали, что на этом нельзя успокаиваться. На 200-й километр подвели землесос для дальнейшего намыва перемычки, здесь оставили четыре бульдозера. А остальные трактора двинулись на 209-й. Теперь они были нужны именно там. К этому времени на помощь своим керкинским товарищам подоспели механизаторы из Кизылча-Баба, из марыйской зоны. В месте прорыва дамбу возводило уже тридцать машин.
Чтобы обезопасить 209-й километр от любых выходок коварной аму-дарьинской воды, дамбу предстояло насыпать длиной в 230 метров и шириной у основания 106 метров. Для этого требовалось по крайней мере 160 тысяч кубометров песку.
Стальные ножи бульдозеров начисто срывали большие холмы, передвигая песок все ближе, ближе к берегу. На шестой день на месте прорыва возвышалась огромная дамба. Укрощенная строителями вода продолжала свой путь по каналу.
Все трактора снова разошлись по трассе.
На 209-м километре ничто не говорило о той напряженной схватке с природой, которая длилась здесь на протяжении многих дней и ночей».
Кто-то когда-то на одном из совещаний в тресте Туркменгидрострой метко назвал Каракумский канал всесоюзной лабораторией гидростроительства…
Если писать обстоятельную историю Каракумского канала, то естественным сюжетным стержнем для такой интересной и поучительной книги послужила бы сама трасса. Ведь каждый километр, каждый пикет — это целая повесть о мужестве, о мастерстве строителей, об их умении в невероятно трудных условиях пустыни использовать технику, которой щедро снабжали их рабочие и инженеры многих заводов страны. В такой книге главным было бы — живые человеческие судьбы, столкновение и становление характеров, образ советского человека, покоряющего природу.
Не так давно это была крайняя точка канала. Песчаная перемычка преграждала воде дальнейший путь. Собственно говоря, он еще и не был проложен, этот путь. Впереди лежала точно такая пустыня, какая осталась позади. Но именно здесь родилось смелое инженерное решение — так называемый метод смыва. Принцип его был до смешного прост. Вода пришла?.. Пришла. Так нечего ей бездельничать, надо заставить ее работать. Пусть канал сам побеспокоится о русле. И строители от конечной перемычки прокладывали сперва пионерную траншею неполного объема. По ней пускали воду.
Правда, так поступали и раньше, начиная от 105-го километра. Но тогда следом за водой в пионерную пускали землесосы, они-то и размывали канал до проектных отметок.
Так предполагалось и на этот раз. Несколько землесосов — не меньше десятка — спокойно покачивались на воде, ожидая, когда уберут перемычку и можно будет двинуться дальше. Гидромеханизаторы сидели на палубах, курили и от нечего делать перебрасывались острыми шутками.
Словом, обстановка была самая спокойная. Тут неожиданно примчался Церетели. Он был подобен «афганцу» — знойному испепеляющему ветру, приходящему с юга. Не дожидаясь пока машина остановится, он соскочил на ходу.
— Ты с ума сошел! — еще издали закричал он Виноградову. — Сейчас все эти твои землесосы разнесет вдребезги, по винтику, по щепке будешь собирать!
Виноградов в недоумении пожал плечом — он получил приказ, землесосы сегодня пускать дальше по трассе, за перемычку.
— Я ничего не знал об этом приказе, — сказал Церетели, немного успокаиваясь, убеждаясь, что опасность можно успеть предотвратить. — И ничего не знаю, — немного подумав, добавил он. — Сейчас же отвести землесосы в сторону, в укромное местечко. Иначе их захлестнет и занесет песком. Потому что мы даем дорогу самой воде…
Это место было подобрано заранее — участок с неограниченным стоком, где можно безболезненно устроить перепад, то есть искусственный прорыв. Вроде того, который позднее случился на 209-м километре. Только в этом случае вода работала не на разрушение. Ее буйную силу человек использовал в разумных целях.
Перемычку открыли.
Церетели, прищурившись, смотрел с берега, как спокойная до сих пор вода внезапно оживилась, начала набирать скорость, набирать силу… И вот, словно обрадовавшись обретенной свободе, мутный коричневый поток круто упал направо и стремительно кинулся в сторону. Перепад работал 26 часов. 26 часов — это 1560 минут.
Если бы утверждать, что Церетели, Виноградов, Зонов и их товарищи провели эти минуты в безмятежном спокойствии, то это была бы заведомая неправда.
Риск был очень велик. Удастся ли сдержать воду, когда она сделает свое дело? Не выйдет ли она из повиновения, нарушив все расчеты инженеров?
Правда, заранее было предусмотрено, как образумить ее. Выше места сброса, на 189-м километре, подыскали в стороне от канала замкнутый водоем. Уже утром Церетели отошел от перепада и послал на 189-й человека с коротким приказом: пора открывать воде второй ход.
Расчет оказался верным. Водоем быстро заполнился, это создало надежный подпор. Церетели в это время находился по-прежнему на 200-м, но он сразу понял, что все идет как надо. Быстроток на перепаде начал стихать. Два бульдозера, бессменно стоявшие на страже, легко и быстро справились с ним, завалили песком, перекрыли. Вода снова была вынуждена подчиниться.
Бульдозеристы отвели трактора в сторону, выключили моторы, вылезли из своих кабин, даже как будто удивленные, что так просто все обошлось.
Церетели прошел на свежую мягкую перемычку, постоял там, снял шляпу и платком вытер лоб. Ему стало жарко, хотя день был прохладный.
— Да-а… — сказал он только.
— А если бы?.. — спросил у него Зонов.
— Ну, тогда — не сносить головы…
Церетели платком провел по шее.
— Крепко, крепко держится, Константин Евгеньевич, — засмеялся Зонов.
Смеялся Церетели, смеялся Виноградов, смеялись, не зная в чем дело, подошедшие на перемычку бульдозеристы. Теперь им можно было смеяться!
Метод смыва оправдал себя и узаконил. Ведь за одну такую операцию удавалось за 26-30 часов смыть 150-200 тысяч кубометров грунта. Это месячная работа десятка, а то и дюжины землесосов! Таким методом канал прокладывался на многих участках от 200-го до 244-го километра. Где только позволял рельеф — всюду заботу о прокладывании русла брал на себя канал. На производстве земляных работ строители сэкономили почти шесть миллионов рублей. Но дело не только в деньгах — дело и в быстроте, в сроках… Теперь уже перепада никто не боялся.
Такова краткая биография 200-го километра трассы Каракумского канала.
Расположен он в Карамет-Ниязе, гораздо выше по каналу. Теперь там самый большой поселок на трассе. Ровными квадратами разместились кварталы белых домов, и вдоль арыков зеленеют деревья.
Но когда бульдозерист Сергей Бачевский впервые попал туда, в голой пустыне стояли несколько палаток и два-три барака. Ничего не было бы удивительного в том, если бы Сергей оказался среди тех шоферов и трактористов, которые случайно встретились однажды нам по дороге и которым сын этих песков — старый чабан Хидыр-ага пожелал, чтобы их путь был счастливым…
За пять лет Бачевский со своим бульдозером прошел почти всю трассу. Но настал такой день, когда он сказал самому себе: «Хватит… Устал… Больше не могу». И уехал домой, под Сталинабад, где у него есть дом. Дом, окруженный прохладным тенистым садом с арыками, наполненными падающей с крутизны шумной водой. Бачевский думал уйти от пустыни и ушел. Но расстаться с ней было не так легко, как он предполагал, — сел и уехал… Пустыня не отпускала его от себя. Вечером, после работы, выходил в сад — пустить воду под деревья, а перед глазами дымились барханы и вилась между ними зеленоватая лента канала. Пустыня по вечерам стучалась в ставни, а иногда порывом ветра горячо дышала прямо в лицо.
Он вернулся. И кто знал его — не удивился. Не может человек бросить свое дело, если в него вложено много труда, мучений, упорства…
И, конечно, какую-то роль в возвращении Бачевского сыграл 1145-й пикет.
Когда он работал там, вода еще не подошла к пикету. Однажды в полдень возле забоя остановился ГАЗ-69 с выгоревшим на солнце брезентом. Среди приехавших инженеров были Церетели и Лев Файнберг — главный механик конторы.
Положение с планом, с «кубами» создалось тяжелое. А ведь строители должны были вступить в самые пески, лежащая впереди трасса сулила им гораздо больше трудностей и неприятностей, чем та, что осталась позади. Это понимали все. Но как быть?.. На скрепер надежда плохая. Сыпучие грунты не для него. Машина должна забирать шесть кубов в один заход, а сейчас в лучшем случае забирает два.
— Слушай, Сергей… — сказал Файнберг, когда они, обжигаясь, пили в палатке Бачевского освежающий чай. — Попробуешь пустить бульдозер, а? Мы все думаем, что должен потянуть. Сам же знаешь — вот уже второй месяц топчемся на месте…
Это он знал. В последнее время все чаще и чаще разговаривали об этом механизаторы на трассе, шли споры в управленческих кабинетах, на партийных собраниях и на профсоюзных, на технических совещаниях. И все об одном — скрепер или бульдозер? Противники бульдозера говорили, что это машина подсобная, планировочная… Копать ею канал? Это смешно, несерьезно, нелепая затея…
Бачевский хорошо знал, что у строителей на переднем крае трассы нет ни времени, ни охоты заниматься переливанием из пустого в порожнее. Канал надо строить. А скрепер не тянет. Значит…
— Хорошо, — ответил он Файнбергу. — Будем пробовать.
Когда Бачевский пошел к своей машине, он был похож на неоперившегося новичка, который впервые самостоятельно садится в кабине за рычаги. Вот включил зажигание… Вот вошел в забой и опустил нож… Напряжение, с которым С-80 толкал перед собой грунт, передавалось Бачевскому, и он всем телом подавался вперед, словно желая передать ему и свою силу.
Потянул, потянул, черт возьми, С-80!.. Трактор медленно выполз на противоположный берег русла, двигая перед собой груду песка. А впоследствии оказалось, что эта машина может работать не только в семиметровой выемке, но и в девятиметровой, и в пятнадцатиметровой…
Все это произошло позднее, уже гораздо дальше по трассе… Но никогда не забыть Бачевскому 1145-й пикет и то чувство радости, гордости и огромного облегчения, которое он испытал там однажды жарким летним днем.
А что было, когда сюда, в Карамет-Нияз, пришла вода! Взрослые солидные люди превратились в озорных детей. Они бежали следом за мутным потоком, зачерпывали воду шапками, поднимали фонтаны брызг, искрившихся на солнце. Льва Файнберга, немного опоздавшего к моменту пуска, прямо в одежде бросили в воду и окунали до тех пор, пока он не запросил пощады.
Постепенно бульдозер — сильный, поворотливый, неутомимый — завоевал уважение. Те же люди, которые пренебрежительно отзывались о нем и настойчиво боролись против его применения, вынуждены были сами указывать в соответствующих графах годовых отчетов: «Выработка на скрепер — 30-35 тыс. м³; выработка на бульдозер — 250 тыс. м³».
В восемь раз больше! Даже при том условии, что бульдозеры работали в барханных песках, а скреперы на супесчаных, более плотных грунтах.
И не будет преувеличением сказать, что свой победный марш бульдозеры начали с 1145-го пикета.
Семен Константинович Калижнюк, управляющий трестом Туркменгидрострой, вышагивал по своему кабинету, крепко сцепив на спине кисти рук, хмурил брови. Он только что вернулся с трассы, и, зная его крутой нрав, можно было предположить, что управляющий остался чем-то недоволен. Но вдруг совершенно неожиданно Калижнюк улыбнулся.
— Просто зло берет, как вспомнишь!.. — обратился он ко мне. — Осенью в 1957 году я полетел в Нью-Йорк. Там собирался конгресс по дренажу…
Короткими рублеными фразами Калижнюк рассказал о том, как выступал на конгрессе с сообщением о строящемся Каракумском канале. Об опыте транзита огромной массы воды через пески. О трудностях и о победах. В перерыве между заседаниями к нему подошел элегантный пожилой американец-гидростроитель с мировым именем. Одобрительно похлопал его по плечу и сказал, открывая ослепительно белые зубы: «Ловко придумано, старина!. Можно только позавидовать… Даже если бы вы утверждали, что в вашем канале вместо воды течет коктейль „Манхэттэн“, а его берега — сплошной золотой песок, все бы поверили… Все равно никому не придет в голову поехать в пустыню проверить это».
Слушая Калижнюка, я смотрел на карту Туркменской ССР, висевшую в простенке между окнами. Такую карту совсем недавно можно было купить в любом книжном магазине.
Но в этой было существенное отличие.
На юго-востоке Каракумов рука чертежника нанесла черной тушью жирную линию, соединяющую Аму-Дарью с Мургабом. Чертежник провел ее еще в то время, когда канал не был построен. А сейчас она отражала не будущее, а настоящее — существующий в натуре канал. И в следующем издании карты его трасса прорезала юго-восток не черной, а голубой краской, как принято обозначать реки и другие водные пути.
Строители задали картографам много работы… В пустыне каждый бугорок, каждая выемка связаны с какой-нибудь давней или недавней историей, от нее идет меткое выразительное название. Не менее поэтично, чем самое поэтичное из них, звучат сегодня такие: «4-й гидроузел», «Пионерный», «5-й гидроузел», «Дюкер» — специальное гидротехническое сооружение, по которому аму-дарьинская вода перепрыгивает, как по мосту, через перпендикулярное к ее току русло, проложенное мургабскими паводками. Или, например, совхоз «Москва»…
Я очень хорошо помню, как однажды поздно ночью по срочному редакционному делу постучался в окно дома, укрытого деревьями на одной из улиц Байрам-Али. Мне нужен был Семен Федорович Грачев, назначенный директором совхоза «Москва».
Разложив на столе планы, Грачев показывал… 3900 гектаров распахать под урожай 1959 года, 2500 — полить под хлопок, засеять люцерной 1100, а 345 гектаров — под кукурузу… И все это только в первый год освоения целины. Потом площади орошаемых земель еще увеличатся. Планируется резкое повышение урожайности — до 28 центнеров.
На территории, отведенной совхозу, прокладывалась оросительная сеть, постепенно хозяйство обрастало техникой, людьми.
Во второй половине семилетки совхоз «Москва» будет давать столько хлопка, сколько дает сейчас крупнейший в Мургабском оазисе Марыйский район.
Такой же вклад в развитие хлопководства республики должен внести и другой совхоз — «Байрам-Али», тоже расположенный в зоне канала. И еще третий создан здесь — «Каракумский».
Уже в 1959 году на землях совхозов зазеленели рядки хлопчатника, а осенью лопнули тугие коробочки, и поля на отвоеванных у пустыни пространствах словно покрылись снегом.
Но разве только здесь?..
Весной и летом 1959 года по всей Марыйской области — от самого Тахта-Базара до Чашкента, от Сакар-Чага и до Курбан-Кала — только и было разговоров, что о воде. Все надеялись, что вода в Мургабе начнет прибывать, и тогда можно будет обильно напоить хлопчатник.
Но шли дни, а вода не прибывала.
Старики колхозники сокрушенно трясли бородами. Они припоминали, что такого маловодья не было с того года, как в России свергли белого царя.
Пришлось бы совсем плохо, если бы не канал. Бесчисленными ручейками растекалась аму-дарьинская вода по полям многих здешних колхозов. Это дало возможность использовать воды Мургаба для нужд других хозяйств. Но и эти хозяйства, пользовавшиеся мургабской водой, весной сеяли хлопок на участках вдоль канала.
20 тысяч гектаров. Эту цифру на память назовут в марыйских областных организациях, если задать вопрос, сколько же орошала Аму-Дарья в первый год создания канала? Орошаемая ею площадь за годы семилетки возрастет до 90 тысяч гектаров. А ведь Мургабский оазис — родина советских сортов тонковолокнистого хлопчатника, представляющего особую ценность для промышленности.
Но семилетка Туркмении — это не только хлопок. Трасса первой очереди канала тянется по отгонным пастбищам, где пасутся отары каракульских овец. Производство смушка в республике должно быть увеличено к 1965 году в 1,4 раза. Вода — проблема первостепенной важности для туркменских животноводов. Многие участки пастбищ ранее пустовали, потому что вода в вырытых здесь колодцах оказывалась настолько соленой, что даже неприхотливые овцы не пили ее.
Если проехать по трассе канала сегодня, то во многих местах можно снова увидеть бульдозеры и землесосы, которые прокладывают в пустыне боковые отводы протяженностью в шесть, а то и в восемь-десять километров.
Вдоль канала зеленеют ровные прямоугольники. Это колхозы Куйбышевского, Саятского, Карабекаульского, Халачского, Керкинского районов Чарджоуской области сеют здесь ячмень и другие культуры. И все эти простые, будничные, но очень важные события стали здесь возможны только благодаря приходу воды.
А нефть?..
На одни только геофизические работы для туркменской семилетки государство отпустило около миллиарда рублей. По предположениям геологов, Туркмения представляет собой настоящую страну нефти и газа. Но если не будет воды, человек не сможет добраться до этих кладовых природы.
И там, где уже прошла первая очередь канала, аму-дарьинская вода стала надежным союзником бурильщиков, геофизиков, гравиметристов и других изыскателей.
Быстро меняется география нашей страны. И новая река, созданная в пустыне, — это лишь тоненькая голубая ниточка на карте великих преобразований нашего времени.
Первая очередь канала вступила в строй. А сколько еще предстоит сделать!
В песках к западу от Мургаба, укрытые от знойного ветра, в неглубоких лощинах стояли палатки. Здесь размещались пять отрядов института Туркменгидроводхоза. Кругом на многие километры ни души. Только солнце, ветер, песок. Но ведь тропа изыскателя всегда пролегает вдали от обжитых мест.
Аму-дарьинская вода должна пойти дальше, к Теджену, тоже страдающему от маловодья. Топографы первыми прокладывали ее дальнейший путь. На протяжении почти 150 километров была проведена мензульная съемка. Теодолитом и кипрегелем фиксировалась полоса шириной в один километр, и на плотную ватманскую бумагу наносился рельеф, отмечалась каждая лощина, каждая складка холмов.
Будущий путь воды был отмечен небольшими колышками, глубоко вкопанными в песок, цифрами в журналах измерений производителей работ Станислава Полякова, Раисы Душкиной, Кошека Эминова, Алексея Стрельникова, Николая Таха.
Семьдесят километров из ста пятидесяти — это тяжелые барханные пески!Сильно пересеченный рельеф создавал большие трудности для топографов. Но с каждым днем они шли все дальше и дальше по трассе.
Жизнь в этих крохотных изыскательских поселках начинается очень рано. Ведь днем съемку производить невозможно. Знойное марево колеблется в окуляре теодолита. Невозможно точно снимать показания инструмента. А ошибка в четверть секунды может привести к большим погрешностям при исчислении объема земляных работ.
К чести топографов, надо сказать, что добытые ими данные отличались высокой точностью. Они прошли от Мары до Теджена, и след их был отмечен колышками… Да, вот колышки… Пока только колышки… Но ведь такие точно можно было видеть сравнительно недавно с другого края канала, в Карамет-Ниязе, в Кизылча-Баба…
Но эти самые колышки оказали потом неоценимую помощь проектировщикам, которые определяли прохождение трассы второй очереди Каракумского канала.
В кабинете Владимира Сергеевича Мищенко — автора проекта второй очереди — я перелистывал толстую коричневую книгу со множеством карт-вклеек, которые показывали путь аму-дарьинской воды от Мары до Теджена. Я читал о необходимых расходах воды в канале, об уширении русла первой очереди, о создании возле развалин старинной крепости Хауз-Хан водохранилища емкостью в 435 миллионов кубометров, о том, что общая длина канала составит 535 километров… И невольно мне снова представлялись колышки, вкопанные глубоко в песок.
В феврале 1960 года начался штурм второй очереди канала… Первым начинал здесь землеройные работы машинист экскаватора №2 Меред Худайбердыев. Прежде чем вынуть первый кубометр грунта на новой трассе, Меред прошел со своим экскаватором нелегкий путь от колодца Кизылча-Баба до Мары. На его счету более миллиона кубов…
Год 1959-й в истории Туркмении с полным нравом можно назвать Годом Большой Воды.
Но в народном календаре на Востоке годы повторяются. И пришел такой день, когда мы радостно приветствовали приход аму-дарьинской воды в Теджен.
Это произошло в декабре минувшего года. И теперь длина новой реки 535 километров. Но и это еще не конец. Проектировщики заняты третьей очередью канала, которая протянется до Ашхабада.
Наступление на пустыню продолжается.
— Ты сам знаешь, дост[10], какой большой путь нам надо пройти… Через всю семилетку, а потом — еще дальше. Но если у каравана есть вода, караван не застрянет в пути, караван всегда дойдет до своей цели…
Так говорил Довлет Акмухаммед, чабан.
В урочище Кысыр-Кудук он поил нас чаем у себя на коше, на отлогом берегу залива, образованного каналом, и подробно расспрашивал о воде, о ее дальнейшем пути.
«Все, из чего составляется характер ландшафта: очертания гор, которые в туманной дали ограничивают горизонт; сумрак елового леса, лесной поток, с грохотом проносящийся между нависшими утесами, — все это находится в постоянной таинственной связи с внутренней жизнью человека»
«…созерцание свободного, полного сил растительного мира освежает и укрепляет дух человека».
НЕ ВОДА, а ветер превратил дорогу в траншею — выдул и унес перетертую колесами супесь, выскоблил колеи. Красновато-желтая дорога надвое рассекает бурую, выжженную солнцем полупустыню. Серые кустики полыни, отбежав от дороги, далее почти все стоят на одинаковом расстоянии друг от друга — поделили почву со скудными запасами влаги. Парят орлы; широко распластанные крылья их покоятся на горячих струях воздуха, взлетающих к белесому, выцветшему небу… Засуха. Три месяца в Заволжье не было дождей. И кажется, только полынь способна выдержать нескончаемый зной. Ей тоже нелегко; она тяжело дышит, и горячий ветер разносит ее дыхание по степи… Вероятно, о кустиках белой полыни можно сложить поэму — об их стойкости, выносливости, неодолимом мужестве. Отгорели алым пламенем тюльпаны на склонах горы Богдо, торопливо отцвели вместе с ними другие весенние растения — кто вспомнит о них в середине июля! А полынь — она круглый год в строю…
Я думал об этом до тех пор, пока далеко впереди, у затянутой палевой дымкой линии горизонта, не обозначилась резкая темная черточка.
— Богдинская станция, — сказал водитель самосвала, взявшийся подвезти меня. Но я и сам понял, что мы приближаемся к Богдинской опытной агролесомелиоративной станции, созданной в полупустыне более тридцати лет назад.
Темная черточка постепенно приподнялась, раздвинулась, превратилась в зеленую полоску, потом в оазис, так неожиданно и приятно ломая перспективу, инородно, но желанно вторгаясь в однообразный ландшафт… Первый ряд деревьев, далее других выдвинутый в полупустыню, был невысок — одни деревца сумели подняться, другие так и остались у земли. Но уже следующие полоски набрались силы, встали высокими стенами, плотно огораживая прямоугольники опытных полей…
Я еще полон был ощущением знойной полупустыни, я еще немножко удивлялся стремительному росту леса впереди, а вокруг все уже было просто, знакомо: зеленые деревья, серые тени на горячей земле, невысокая кукуруза, ячмень и дорога — не выскобленная, а присыпанная пылью и мелким желтым песком: среди лесных полос ветру не разгуляться!. Несколько оборотов колеса словно перенесли меня на тысячу километров к северу. Но я еще ничего не успел подумать о колоссальном труде, вложенном в эту землю человеком… Простая знакомая картина — зеленый лес! — всколыхнула в душе чувство огромной радости — приподымающей, зовущей, и отчего-то свободнее дышалось и легче верилось в свои собственные силы. Почти невозможно было анализировать это чувство, лишь постепенно оно само раскрылось в понимание полноты и красоты жизни, в понимание высокого и яркого проявления жизненной энергии вот здесь, у горы Богдо, в полупустыне, преображенной людьми…
Вот некоторые сведения о Богдинской станции. В 1925 году небольшая экспедиция Астраханской краевой пескоукрепительной организации (КРАПО) прибыла в район горы Богдо. Возглавлял экспедицию Митрофан Алексеевич Орлов — человек, всю жизнь свою посвятивший преобразованию природы Прикаспия.
После недолгих поисков экспедиция нашла участок, единственное достоинство которого заключалось в том, что он ничем не отличался от соседних районов. Типичный клочок полупустыни!
Здесь и решено было заложить опорный пункт и доказать, что лес может расти в полупустынных условиях.
Ныне Богдинская станция занимает площадь в 2000 гектаров. На территории ее без полива произрастает 36 пород деревьев и кустарников. Плодоносят яблони, абрикосы. Общая длина лесных полос превышает 200 километров. О работе станции написано немало статей, книг. Когда в нашей стране широко стали распространяться лесопосадки, опыт Богдинской станции был использован при рекомендациях древесных пород для создания лесных насаждений в сухой степи и полупустыне. На станции была изучена агротехника возделывания бахчевых культур — ныне они успешно выращиваются всеми окрестными колхозами. И поныне сотрудники станции, возглавляемые Ф. М. Касьяновым, приехавшим работать сюда еще в 1927 году, ведут большие и разнообразные исследования. Они продолжают опыты по выращиванию деревьев, стремятся создать в местах полуденного отдыха скота «зеленые зонты», изучают влияние лесных полос на различные сельскохозяйственные культуры. Они ищут пути обогащения полупустынных пастбищ — научный сотрудник станции Л. П. Сукачев, энтузиаст и прекрасный знаток своего дела, заканчивает работу по внедрению в культуру прутняка, ценного кормового и очень засухоустойчивого растения…
Но только ли в прямой экономической отдаче ценность работы Богдинской агролесомелиоративной станции?
Участвуя в экспедициях, совершая поездки по стране, не раз приходилось мне задумываться об эстетической сущности природы, о прекрасном в окружающем нас многообразном мире. Я любовался непередаваемыми по краскам зимними закатами в Хибинах и пожелтевшей за одну ночь после снегопада тайгой в Саянах, голубым при ясном лунном небе штормом на Охотском море и спокойными, одетыми в курчавые леса падями Карпат… Я мог бы детально перечислить все, что в том или ином случае восхищало меня. Но никак не удавалось мне дать определение прекрасному в природе, понять, почему и шторм и закат доставляют эстетическое наслаждение. Вероятно, это происходило потому, что нет в природе прекрасного вне человека и помимо человека.
У Тютчева есть стихотворение:
Но душа всегда раскрывается навстречу другой душе, любовь не может быть абстрактна, беспредметна, а самая возвышенно-прекрасная речь не произведет никакого эффекта, если будет обращена в пустоту… Душа природы раскрывается навстречу человеку, пробуждая в нем прекрасное, к нему обращается природа на своем языке тихих звездных ночей и рокота прибоя, синего неба и зеленых лесов, грохота ледолома и цветущей черемухи…
Значит, надо начинать с человека, надо понять, какую роль играла природа в психологической эволюции людей, в формировании их нравственного облика из поколения в поколение; надо понять, какая роль принадлежит природе в эстетическом воспитании, в изменении миропонимания, в сотворении прекрасного человека коммунистического будущего…
У Энгельса в «Диалектике природы» есть следующая мысль: «…существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является…
Мне подумалось, что мысль эта — ключ к заинтересовавшей меня проблеме.
Летом 1959 года я отправился из Москвы в дальнюю поездку, единственной целью которой был, условно говоря, поиск прекрасного, стремление уловить хотя бы некоторые штрихи его сотворения.
Я высадился из поезда в Астраханской области на станции Верхний Баскунчак, «проголосовав» на дороге, добрался до знаменитого Баскунчакского солепромысла, а оттуда на самосвале меня доставили на Богдинскую опытную станцию.
Моей ближайшей задачей было перейти от абстрактного теоретизирования к конкретному изучению результатов работы Богдинской станции, выявить те ее достижения, которые — увы! — не поддаются ни точному экономическому учету, ни строгому научному анализу; иначе говоря, мне нужно было понять, какую роль сыграли лесные полосы в полупустыне не в повышении урожайности на полях, а в освобождении человеческих душ от предрассудков, в формировании правильного миропонимания, в воспитании чувства прекрасного…
Элементарный здравый смысл подсказывал мне, что нечего и думать за одну короткую поездку охватить все аспекты морально-эстетического значения преобразования природы. Но, приехав на место, я вскоре убедился, что вообще не могу нащупать ни одной нити, которая могла бы стать для меня путеводной. Сложность положения заключалась в том, что тема моя почти исключала прямые вопросы… «Процент повышения урожайности на полях, защищенных лесом?» — пожалуйста, вы сейчас же получите точный ответ… Но влияние леса на мысли и чувства окрестных жителей, — нет, это нужно было выяснить и понять самому…
Как это часто бывает, на помощь пришла история. Конец путеводной нити мне удалось разыскать в далеком дореволюционном прошлом, когда на месте Богдинской станции не было еще ни одного дерева…
Неумеренный выпас скота на полупустынных пастбищах привел в то время, в начале нашего столетия, к широкому распространению подвижных песков в Прикаспии — они двинулись на селения, на пастбища, еще не лишенные трав. Это приняло характер народного бедствия, а социальные условия в дореволюционной России были таковы, что на борьбу с песками поднялось лишь несколько энтузиастов, среди которых был М. А. Орлов. Разумеется, ни денежных средств, ни физических возможностей не хватало им для сколько-нибудь широкого наступления на пески. И все-таки Орлов и его немногочисленные помощники действовали. Они боролись с природой — и не только с нею! Они боролись… с людьми и за людей. Последнее обстоятельство и заинтересовало меня в первую очередь.
Строго говоря, работа Орлова и его соратников была прежде всeгo работой воспитательной: на двух-трех опытных участках они стремились доказать, что посевом песчаного овса можно закрепить пески, остановить их. И они надеялись, что успешные опыты поднимут на борьбу с песками местных скотоводов, поднимут народ — только это и могло принести успех всему делу.
Но слишком долго люди чувствовали себя беспомощными перед стихией — густая сеть предрассудков опутывала ум, душу, звала к покорности, к непротивлению слепым силам… Перестал действовать колодец в полупустыне, и скотоводы решили оставить его, откочевать в другие места. М. А. Орлов, тогда еще совсем молодой человек, предложил прочистить его. Никто не согласился — что свершилось, то свершилось! Орлов сам спустился в колодец, сам выполнил всю работу, вернул кочевникам воду. Но их страх перед его поступком оказался настолько велик, что они не сразу осмелились поднять Орлова обратно. Это промедление было роковым — ноги на всю жизнь сковал паралич. Но и с парализованными ногами М. А. Орлов не оставил начатого. Он приделал к костылям приспособления, напоминающие по устройству верблюжьи копыта, и взбирался на вершины сыпучих барханов. Он продолжал странствовать по полупустыне на верблюдах и руками рассевал песчаный овес…
А когда опыты его дали первые положительные результаты, когда были остановлены первые барханы, новое неожиданное препятствие встало на пути преобразователя: местные владыки, богатеи, которым принадлежал скот, принадлежала земля, которые властвовали над своими неимущими соотечественниками, усмотрели в действиях М. А. Орлова опасность для себя. Ему предложили убраться вон, ему угрожали физической расправой… Почему?
Казалось бы, это в интересах землевладельцев — остановить и закрепить пески, создать дополнительные запасы кормов для скота… Но Орлов шел против установленного «божественным промыслом» порядка, он призывал людей к активному, смелому вмешательству в жизнь, пробуждал в человеке сознание собственной силы, доказывал, что существующее может быть изменено… Нет, он не проповедовал тогда социальных преобразований, он лишь противопоставлял разум и волю человека стихийным силам. Но местные владыки, очевидно, интуитивно уловили прямую связь между непротивлением природе и покорностью властям, почувствовали, что всякое пробуждение активности в человеке, освобождение его от предрассудков чревато опасными последствиями. Они угадали взрывную силу, таящуюся в преобразовании природы.
«Стоило ли вспоминать об этом сегодня?» — спрашивал я самого себя. Ведь после Октябрьской революции все по-новому пошло в Прикаспии. Для борьбы с подвижными песками была создана специальная краевая организация, а о местных богатеях и думать вскоре забыли… Но путеводная нить не оборвалась. Да, никто не станет в наше время угрожать расправой человеку, укрепляющему пески или сажающему в степи деревья. Но все ли поверят ему? У многих ли найдет он поддержку?
Разговор о религиозных пережитках в сознании некоторой части наших современников — это, между прочим, разговор не только о вере в бога, нечистую силу или подкову, приносящую счастье. Все поздние религии учили: человек — гость на земле; постоянная обитель его — потусторонний мир. А гость — гость не хозяин. Он ненадолго приходит в дом, «оборудованный» для него всевышним; все в доме заранее уготовано, все так, как «должно быть»; и все останется таким же, когда гость отправится в иной мир. И ничего не нужно изменять, переделывать — нельзя нарушать предопределенный свыше порядок. Если тебе плохо, если тебе даже очень плохо — потерпи, и за смирение воздастся… Мысли эти, отравляя души, вдалбливались в головы людей столетиями, они приобретали самые различные формы, варьировались и порою настолько видоизменялись, что забывалось об их религиозном происхождении.
Но вера в бога всегда имела оборотную сторону — неверие в человека, в его творческие силы, и с этой оборотной стороной всякой религии в наши дни приходится сталкиваться гораздо чаще, чем с вознесением молитв пли исполнением обрядов…
Когда неутомимый полупарализованный Орлов решил вырастить вместе со своими единомышленниками лес у горы Богдо, ему, конечно, пророчили неудачу: лес в сухих степях не растет — так уж заведено! — и расти не будет. Но разум восторжествовал, лес вырос — зеленый оазис раскинулся в полупустыне. И все-таки не сразу исчезло недоверие к свершившемуся — оно обрело своеобразную местную форму. Ф. М. Касьянов рассказывал, что окрестные жители долго называли станцию «поймой». Дело в том, что в Астраханской области лес растет только в волжской пойме, и если он теперь появился в открытой полупустыне — значит, это тоже «пойма». Первопосетители Богдинской станции, подозревая подвох, настойчиво бродили между лесными полосами в поисках реки — ведь в каждой пойме есть река!Но реки не было, а лес был… Вполне вероятно, что люди эти вовсе не верили в бога, что давно избавились они от откровенных религиозных предрассудков. Но все-таки не избавился еще их разум от представлений об извечности и неизменности сущего (лес только в пойме!), не появилось еще полного доверия к человеку…
Впрочем, ныне никто не называет Богдинскую опытную станцию «поймой»…
Еще в Москве пришлось услышать мне о странном поверье, бытующем среди некоторой части жителей Астраханской области: если человек посадит дерево, он либо умрет сам, либо потеряет близкого… Совсем немного нужно поскрести, чтобы обнаружить и в этом диком поверье «божественные уши». Но вдумайтесь, как оскорбительно оно, как принижает, давит человека: украшение жизни, радость, прекрасное — это дорога к смерти. Смирись, и еще раз смирись! Прими покорно, что дано, и пусть даже в мыслях твоих не будет стремления к лучшему…
Я спросил об этом поверье на Богдинской опытной станции у Ф. М. Касьянова.
— В молодости слышал о нем, — последовал ответ. — Лет двадцать пять назад.
Так и должно было случиться: рядом с зеленым оазисом нет места поверьям, рожденным в полумраке душных келий, они забыты здесь и таятся где-то по закоулкам, доживая последние годы.
В полупрозрачной тени белых акаций, в прохладных сумерках густых тополевых насаждений думалось на Богдинской станции о многом. Широко, стремительно протекает в нашей стране технический прогресс. Почти невыполнима задача найти где-нибудь сейчас формы труда, сохранившиеся с дореволюционного времени. Трудовая обстановка, техническое окружение советского человека изменены, перестроены коренным образом.
А эстетическое окружение? — позволим себе эту не очень привычную формулу. Идет ли эстетическое переустройство жизни вровень с техническим? Можно ли с уверенностью сказать, что рабочий, управляющий сложнейшими современными машинами, выйдя за пределы завода или фабрики, всегда попадет в городе или поселке в условия, которые вызовут у него чувство радости, незаметно освободят от усталости, возбудят в нем ощущение красоты?.. Мы часто забываем, что настроение наше, самочувствие зависят не только от взаимоотношений между сослуживцами или соседями по дому, но и от внешней природной обстановки. Эмоционально человек очень тесно связан с природой — кто не знает, как меняется настроение в солнечную или дождливую погоду, какое испытываешь душевное обновление, попадая из города в лес, и как успокаивающе действует близость реки или моря…
Но не пустяки ли это?.. Вспомним, однако, что за отдыхом всегда следует новый рабочий день; отдых не уход от труда, а подготовка к нему. Поселок соледобытчиков Нижний Баскунчак находится в 25 километрах от Богдинской станции. Он расположен на берегу странного озера — по нему не плавают пароходы, а идут поезда и машины, потому что в озере вместо воды… поваренная соль. Озеро называется Баскунчак, и добыча соли ведется там с середины XVIII века… Вплоть до двадцатых годов нашего столетия каждую весну сходились к озеру казахи-кочевники со своими семьями. Мужчины «ломали» соль пешнями, «бугровали» ее на берегу, а потом увозили на верблюдах. С наступлением холодов временные юртовые поселки исчезали — казахи откочевывали в глубь полупустыни.
До сих пор на Баскунчаке выработанные участки называют «выломы», и, пожалуй, это единственный термин, напоминающий сегодня о технологии прошлого: давно уже соль не «ломают», а добывают солекомбайнами, заменившими ручной труд тысяч рабочих. Особые рыхлители дробят соль прямо в пласте, в комбайне ее измельчают, промывают и тут же грузят в вагоны… Шесть комбайнов работают на озере, около 150 человек непосредственно занято добычей, и они дают примерно 30% соли, потребляемой всей нашей страной…
Но как ни изменились условия труда, все та же полупустыня лежит вокруг озера, что и столетие назад, так же беспощадно палит солнце и нестерпимо ярко блестит соль — отнюдь не мода заставляет солянников выходить на работу в темных очках… Да, труд на озере несравним с прежним, и все же он тяжел! Но, возвращаясь на берег, соледобытчики оказываются в зеленом поселке с прочными домами, асфальтированными улицами. Пусть еще совсем недавно обжигали на озере ветры, слепила снежно-белая поверхность соляных пластов, — здесь, в поселке, все иначе, здесь забывается об озере, о полупустыне; радует глаз зелень, легче дышится в тени. Умные заботливые люди посадили деревья вдоль улиц, разбили парки, научили садоводству местных жителей, ранее столь недоверчиво относившихся ко всему зеленому; почти из каждого двора выглядывают на улицу кроны фруктовых деревьев, тянутся кверху виноградные лозы…
Новая технология — новые эстетические условия бытия. Удивительно гармонично сочетается это на Баскунчакском солепромысле. Его старожилы — начальник цеха добычи И. Е. Яковенко, директор солепромысла В. С. Бадула, инженер В. А. Нестеренко — еще прекрасно помнят, как все начиналось, как менялась техника и изменялось эстетическое окружение на Баскунчаке. И, разумеется, они никогда не забудут человека, посадившего первые деревья в поселке — М. А. Орлова и прежнего директора В. В. Руссо, уже после войны завершившего озеленение.
Вот еще одно проявление благотворного влияния зеленых полос Богдинской станции на жизнь… Жаль, что нет способа подсчитать, сколько лишней соли добыто на озере с помощью зеленых насаждений. Да, именно с их помощью, потому что ветви их бережно, незаметно освобождали утомленных людей от усталости, улучшали их настроение, повышали работоспособность... Если бы все-таки такой расчет был произведен, я убежден — оказалось бы, что не одна тысяча тонн добыта на Баскунчаке с помощью красоты!
Но вспоминались на Богдинской станции не только радостные примеры. По дороге на Баскунчак я переехал Волгу у Сталинграда и высадился на пристани Зеленый Мыс. Из окна автобуса я увидел большой поселок — каменные дома в несколько этажей тянулись вдоль улицы, на которой не было ни травинки, ни деревца; столь же голо и пусто было во дворах. На мой вопрос мне ответили, что мы сейчас в поселке Зеленом.
— Где же тут зелень? — изумился я.
— Выбили, — с горечью ответил мой попутчик. — Все подчистую выбили строители. Раньше тут колхозные сады были…
После этих слов меня взволновали уже не только эстетические соображения: почему никто не поинтересуется, во сколько обходится государству эта почти традиционная манера строителей — сначала уничтожать всю зелень в городской черте, а потом заново озеленять город?
На Богдинской станции могучие, почти двадцатиметровые пирамидальные тополя натужно гудят, встречая суховей; вершины их упруго сгибаются под его порывами, всякий раз выпрямляясь снова, а внизу, в тени, кверху тянутся молодые деревца, подрост — смена первому поколению борцов. Рассеченные кроны белых акаций встречают ослабленный ветер легким шелестом, а вязы с филигранно отделанными небольшими листочками стоят почти не шевелясь. Рядом с ними серебрятся заросли лоха, джузгун и тамариск цепко держат взбугренные пески, а медлительные дубки не спеша отвоевывают себе место под солнцем полупустыни…
Все это последний раз промелькнуло передо мной, когда грузовик, набирая скорость, выехал на гладкую и ровную степную дорогу. Стадо сайгаков на некоторое время отвлекло меня — вскидывая задние ноги, низко опустив голову к земле, антилопы умчались в сторону невысокой горы Богдо и быстро исчезли из глаз на буром фоне полупустыни… Оглянувшись, я увидел вместо зеленых полос сомкнутый строй леса — деревья словно сдвинулись, прижались друг к другу, плечом к плечу встречая непрекращающийся натиск полупустыни… Но думалось не об извечной борьбе леса за право на жизнь, думалось о другом.
Да, полны своего неповторимого очарования и степи, и пустыни — поэтичные сказания складывают о них казахи, туркмены, арабы… Но когда человек создает в степи или пустыне постоянное жилье, он не просто огораживает под парк целинный участок, а стремится озеленить его, посадить деревья. Пусть не всегда осознанно, но понимание прекрасного связано в душе человека с полным и ярким проявлением жизненных сил, с красочностью и разнообразием. Как ни хороши степи, но именно лес, зелень деревьев отвечают прежде всего этим требованиям.
Символом прекрасного стоит Богдинская опытная станция посреди сухих полынных пространств. Мысленно прощаясь с ней, я почти физически ощущал, как нескончаемым потоком незримых волн распространяется ее благотворное влияние на окрестности. И теперь я уже знал, что это за влияние, знал, что здесь, в полупустыне, деревья борются не только с суховеем, но и ведут бой за человека, «освежая и укрепляя его дух», освобождая от предрассудков, расширяя его горизонты, пробуждая в нем чувство прекрасного.
У Фридриха Шиллера есть строки:
Да, порой человек действительно «с бедою вступает в природу». Но не слишком ли категорично это противопоставление?
С некоторых пор каждую весну прилетают на Богдинскую станцию соловьи. Наверное, там первая лирическая трель соловья прозвучала для людей победным гимном — гимном новому совершенству, внесенному в природу человеком…
«Влияние физического мира на нравственный, таинственное взаимное проникновение чувственного и внечувственного придает изучению природы — если относиться к этому изучению с возвышенной точки зрения, особую, хотя еще слишком мало оцененную прелесть».
НА СТАНЦИИ Верхний Баскунчак мне пришлось ждать обратного поезда всю ночь. Я устроился на платформе под фонарем и стал записывать свои наблюдения. Но вскоре мне пришлось прервать это занятие: вокруг фонаря вилась туча жуков и бабочек; ударяя о стекло, они непрерывным дождем сыпались вниз, попадая за ворот, на голову, на блокнот. Не выдержав этой «бомбардировки», я ушел в темноту и стал размышлять о дальнейших планах.
Теперь я уже располагал конкретными фактами, доказывающими благотворное влияние преобразования природы на психологию людей, на их миропонимание. Но то, что происходило в окрестностях Богдинской станции, происходило в известном смысле стихийно: ни основатели станции, ни нынешние ее сотрудники не стремились сознательно влиять на людей, перевоспитывать их. Так — стихийно — изменение природы и раньше формировало разум человека, медленно, но неуклонно раздвигая его пределы, очищая от шелухи. Но, думалось мне, преобразование природы могло бы стать мощным дополнительным фактором в общем целеустремленном процессе воспитания человека, особенно молодежи. Теоретически это было бесспорно, но опять-таки требовались конкретные примеры…
«Путеводная нить» вывела меня на правобережье Волги, затем к Цимлянскому водохранилищу, на берегу которого стоит хутор Генераловский…
Человек был учителем биологии. Началась война — он стал солдатом и прошел с войсками до Берлина. Потом он демобилизовался и снова стал учительствовать в станице Потемкинской, что стояла на берегу Дона. На противоположной стороне, в Задонье, был лес — рос вербинник и тополя-раины, а вокруг станицы было пусто, голо. И учитель биологии решил украсить станицу фруктовыми садами…
Эти подробности биографии В. М. Соловьева я услышал на хуторе Генераловском от него самого — он преподает там cейчас в средней школе. В степи свирепствовала пылевая буря, и по улицам носились клубы песка и пыли — редкие крупные капли дождя не могли прибить их к земле. Мы с Соловьевым сидели у него во дворе в небольшой беседке, плотно увитой диким виноградом. Под порывами ветра лозы упруго сгибались, листья шумели, но ни ветер, ни пыль не пробивались сквозь зеленый заслон.
В первые послевоенные годы В. М. Соловьеву было около сорока лет — возраст вполне зрелый. Я спросил, занимался ли он разведением садов раньше, до войны. Соловьев отрицательно покачал головой.
— Вернулся с войны и стал разводить, — повторил он.
Я ждал разъяснений, но их не последовало. Может быть, моему собеседнику показалось, что все ясно и так, а может быть, по складу характера он не склонен был анализировать психологическую сторону своих поступков и размышлять, почему именно после войны, которую он видел своими глазами, захотелось ему украшать садами землю…
В. М. Соловьев жил и работал в иных условиях, чем лесомелиоратор Орлов, и время избавило его от одиночества, от горького чувства беспомощности — начинание его было поддержано станичной комсомольской организацией, а затем и всеми местными жителями. Это не означает, что сразу все пошло как по писаному, трудности были, но иного плана… 1947 год — год восстановления разрушенного войной хозяйства — был нелегким в истории страны. Средств на разведение сада и тем более подвоз воды (станица стояла на яру) у школы не было. Начинать пришлось с выращивания тыквы — осенью урожай продали и на вырученные деньги купили бычков-водовозов и саженцы фруктовых деревьев.
А когда принялись и зазеленели первенцы сада, на вскапывание и огораживание которого в одно из воскресений вышло до трехсот станичников сразу, пришло известие, что при строительстве Волго-Донского канала станица Потемкинская будет затоплена Цимлянским водохранилищем.
И тогда школьный сад превратили в лесопитомник — учащиеся и станичные комсомольцы вырастили в нем около 200000 саженцев декоративных и фруктовых деревьев, и в 1950 году передали их Волгодонстрою для озеленения трассы канала и новых переселенческих хуторов.
Потемкинцы расселились по разным хуторам. А школа переехала в хутор Генераловский — теперь он стоит у впадения Аксая в Цимлянское водохранилище на невысоком пологом холме; на холме этом, на склоне, обращенном к Аксаю, до сих пор видны заплывшие и заросшие траншеи.
Как и большинство других степных хуторов, Генераловский не мог похвалиться озелененностью. Увы, местные жители тогда полагали, что фруктовые деревья расти у них не будут. На пришкольном участке они выросли, не без затраты труда, конечно, но выросли. В. М. Соловьев, показывая сад, обратил мое внимание на участок, по его словам, несколько отличающийся по почвенным особенностям от основного массива (но характеру насаждений разница не бросалась в глаза).
— Пришлось расширить сад, — пояснил он мне. — Колхозники уверяли, что у нас сад вырос потому, что почва у школы лучше, чем у них на участках. Мы, конечно, думали, где сад закладывать, но деревья здесь всюду могут расти…
Сейчас в саду Генераловской средней школы произрастает 33 сорта яблонь, 12 сортов груш, 9 сортов вишен, 48 сортов винограда, растут слива, крыжовник, смородина, айва — всего около 450 фруктовых деревьев и около 200 декоративных. Общая площадь сада — 2,5 гектара.
Но вовсе не этими количественными показателями — как бы интересны они ни были — следует оценивать работу, проделанную в Генераловской средней школе. Очень умно и тонко включено там преобразование природы в программу воспитания ребят.
При школе создан кружок мичуринцев — ежегодно в работе его принимает участие 40-45 учеников. Приобретают ли там ребята трудовые навыки? — в этом не приходится сомневаться. Работа на школьном участке — не простая работа, она требует и особого умения, и некоторых физических усилий. Нужно следить за чистотой сада, нужно рыхлить землю вокруг деревьев, нужно поливать их. Но дело не только в трудовых навыках.
Новичок-мичуринец К., подросток лет тринадцати-четырнадцати, несколько дней дружно трудившийся в школьном саду вместе со всеми, неожиданно осведомился, кто заплатит ему за работу. Вопрос его не застал учителя врасплох и, конечно, не удивил: очевидно, в дело вмешались практичные взрослые, решившие обучить мальчика сомнительной житейской «мудрости».
— Когда ты дома колешь дрова или носишь воду — кто тебе платит? — отвечает учитель вопросом на вопрос.
— Так то же для себя!
— А школьный сад — это не для себя? Разве ты не учишься в школе вместе с другими ребятами? И неужели, если школа — это не «мое», а «наше», нужно требовать деньги за работу в саду?
Подросток не спорит. Он немного смущен и сердит на тех, кто надоумил его задать неуместный вопрос: сам он вовсе не считал, что кто-то должен платить ему. Мальчик запомнит этот небольшой предметный урок, запомнит и почувствует, что нет такой колоссальной разницы между «моим» и «нашим», как это кажется кое-кому…
Школьный сад набирается сил, выше становятся яблони, груши, но недоверие к новому делу — серьезная это вещь, душевная инерция! — еще не преодолено, еще по-прежнему скептически посматривают старожилы на зеленеющие деревца и не видят ничего дурного в том, что в их дворах пусто и голо…
Сады — их и раньше выращивали любители за высокими заборами или плетнями собственных двориков. Строго говоря, в задачи школьного учителя вовсе не входит озеленение приусадебных участков местных жителей, и если бы посреди хутора Генераловского зеленел только школьный сад, никому не пришло бы в голову упрекать учителя биологии за то, что его соседи по улице не желают иметь у себя фруктовых деревьев…
Но события на хуторе Генераловском разворачивались не по этому устаревшему стандарту. В школе воспитывалось подрастающее поколение — хозяева завтрашнего дня, и их можно и нужно было избавить, не откладывая на будущее, от пережитков прошлого, от частнособственнического потребительского отношения к жизни. Очевидно, разные есть для этого пути, но учителя Генераловской школы нашли свой — оригинальный, интересный!
Сначала школьники получили задание высадить у себя дома по нескольку саженцев фруктовых деревьев и ягодных кустов, а потом была объявлена «неделя сада».
Все школьники были разбиты на звенья, во главе каждого звена встал мичуринец, и ребята отправились по дворам пребывающих в неверии жителей и посадили у них по пять-шесть фруктовых деревьев, крыжовник, смородину, посадили саженцы, ими же выращенные на пришкольном участке…
Хутор Генераловский сейчас весь зеленый, почти в каждом дворе без исключения — сады. И отрадно сознавать, что, украшая землю, там заботятся о красоте человеческой души, об активном, целеустремленном воспитании у людей новой социалистической морали.
…Я уезжал из хутора в районный центр Котельников на грузовом маршрутном такси. Грейдер, петляя, шел от хутора к хутору, и генераловцы, сидевшие рядом со мной в кузове, время от времени высказывались о них — сравнивали. Хутора эти действительно уступали Генераловскому — мало в них было зелени, мало садов.
— Лодыри, — заключил один из генераловцев. — Лень им сады разводить, на других надеются!
Я, конечно, помнил, что сравнительно недавно самих генераловцев приходилось уговаривать сажать деревья, но удивила меня оценка — не экономическая (выгоды своей не понимают), а моральная… Как видно, не только школьников воспитывают на хуторе Генераловском.
За каждым мичуринцем закреплено восемь плодовых деревьев, и, кроме того, каждый из них должен еще вырастить тридцать плодовые саженцев или сто дичков для прививки. Успешно справившийся с этим заданием ученик вправе участвовать во Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, и за четыре года (с 1954-го) около восьмидесяти учащихся Генераловской средней школы стали ее участниками.
Достижение? Безусловно, и значительное! Но вновь это лишь внешний показатель.
В школьном саду есть дерево, на котором привиты все 33 сорта яблонь, выращенных на участке. Это сделано не юными мичуринцами — их задача пока проще: сначала нужно научиться прививать на дички культурные сорта яблонь. И юные мичуринцы занимаются этим, и занимаются успешно! На их глазах таинственно скрещиваются свойства привоя и подвоя, но вскоре мичуринцы убеждаются, что комбинациями этих свойств можно управлять: если взять привой сильнее, крепче подвоя, то свойства первого начнут преобладать... Так ребенок — пусть он пока идет проторенной дорогой — превращается в творца, так постигает он и свои способности, и конечную подвластность природы человеку.
Да, современные люди знают, что многие явления природы им подвластны, что многое можно изменить или переделать в окружающем нас мире. Но какой мудрой и какой осторожной должна быть эта власть!
Каждый мичуринец ответствен за судьбу восьми плодовых деревьев — он растит их, поливает, окапывает, борется с вредителями, снимает с них урожай… Но мичуринец не только выращивает деревья — он растет вместе с ними, он научается понимать красоту человеческого труда, воплощенного в зелень садов, он научается ценить и беречь прекрасное.
Трудно представить себе человека, в детские или юношеские годы украшавшего школьный участок, а в зрелые бесхозяйственно оголяющего склоны гор, губящего реки отходами производства, браконьерствующего в лесах и морях…
Там, на школьном участке, начинает формироваться в ребенке чувство разумного, уважительного отношения к природе. Там начинает он понимать, что уничтожить проще, чем вырастить. Несколько лет пестует он дерево, а чтобы уничтожить труд этих лет, достаточно двух-трех взмахов топора… Да, необходимо бережное отношение к окружающей нас природе, разумное расходование ее ресурсов — они создаются несоизмеримо медленнее, чем извлекаются…
Как закономерно понимание этой непреложной истины может, если будет поддержано и развито, разрастись от масштаба школьного сада до масштаба всей страны, всего земного шара!
Тесная деловая дружба связывает Генераловскую среднюю школу с совхозом, возникшим на базе МТС и местных колхозов. Началась она с того, что школьники озеленили территорию бывшей МТС. С тех пор совхоз регулярно выделяет в помощь школе бензовозы для полива сада, трактор, дает удобрения. В 1956 году школа заложила для совхоза фруктовый сад на площади в пять гектаров и взяла над ним шефство… Весной этого года Генераловская оросительная система дала воду — она пришла и в сад, где уже растут семи-восьмилетние деревья…Теперь садоводство начнет широко развиваться в районе, а в окрестностях хутора Генераловского уже заложен сад на тридцать гектаров. И за этим совхозным садом приходят ухаживать школьники.
Можно ли после этого удивляться, что реформа школьного образования, приближение школы к производству не застало генераловских учителей врасплох?. Генераловская средняя школа вскоре станет одиннадцатилетней, она будет воспитывать мастеров сельского хозяйства — и садоводов, и земледельцев, еще крепче станет ее дружба с совхозом, еще больший размах получат хорошие передовые традиции этой школы, разумно и требовательно воспитывающей подрастающее поколение строителей коммунизма.
Вот, кажется, и все, и можно было бы поставить точку, не делая никаких заключений. Но, право же, так хочется, чтобы прекрасный опыт Генераловской школы, так умело соединившей воспитание детей с преобразованием природы, получил как можно более широкое распространение!
И, наконец, еще несколько слов. Великий немецкий естествоиспытатель Александр Гумбольдт, из сочинений которого взяты эпиграфы, посвятил свою книгу «Картины природы» удрученным душам… Уход в природу, пассивное любование ею проповедовал замечательный француз Жан-Жак Руссо… Coвершенству природы завидовал великий поэт Шиллер… Но уже Энгельс, предвидя активный, творческий характер морали социалистического общества, прямо заговорил об изменении природы. Так и будет — совершенствуя природное окружение, творя прекрасное, человек коммунистического завтра и сам станет духовно небывало красивым, умным и щедрым…
КОГДА мы проснулись и выглянули из спальных мешков, было ясное, но вовсе не раннее утро, а у входа в землянку сидел Васька и прямо со сковороды уплетал котлеты. В одну минуту мы выпрыгнули из мешков и накинулись на него:
— Отдай! Отдай! — закричал Глеб, вырывая из рук Васьки сковороду. — Это же наши котлеты. Правда, Кирилл, ведь это наши? Ты их узнал?
— Конечно, узнал! — кричал я, вцепившись в сковороду с другой стороны. — Конечно, наши котлеты! — И мы свалили Ваську, вдвоем отняли сковороду и с жадностью съели последнюю котлету. Нам досталась только одна, а по следам на сковороде было видно, что жарили их по крайней мере штук шесть. Глеб, шевеля пальцами в воздухе, подсчитал это.
— Где взял? — на этот раз тихо, с видом сообщника спросил он. — А? Где взял?
— Кто рано встает, — наставительно сказал Васька, — тому бог подает.
— Да! Да! — отвечал Глеб, — нам это известно, знаем, как бог подает. Кирилл, знаешь? Он встает чуть свет и свинчивает с соседних машин все, что ему нужно. И если рано встанет, все хорошо. А раз он, припозднившись, занялся тем же делом в Бордобо, но бог велит рано, вот за то, что встал попозже, его бог и покарал. Другие шоферы его так били заводными ручками и разводными ключами, что мы насилу его чуть живого отбили.
— Скажи, Васька, не правда? Не правда? — спросил Глеб у него.
— Да нет, зачем врать, — спокойно, улыбаясь, сказал Васька, — было.
— То-то, — сказал Глеб. — А теперь, окаянный калымщик, сообщи секрет, где взять котлеты? Как их взять?
— Секрета нет, — сказал Васька, — но котлеты полагаются окаянным калымщикам и дуракам шоферам. Честным и умным научным работникам часа через два дадут пшенной каши. — И Васька начал так улыбаться, что нам пришлось его повалить на землю и долго давить коленями в грудь и бить кулаками, пока его лицо не приняло более приличного выражения.
Затем он нам открыл секрет котлет. Котлеты ему поджарила Вера. Тогда мы сразу отпустили его и успокоились. Уж мы-то знали, что нам никаких котлет от Веры не будет. Да и вообще от Веры получить что-нибудь было трудно. Во-первых, она была искрение убеждена, что склады экспедиции в Зор-Мазаре сооружены не для того, чтобы снабжать нас, маршрутников, как можно лучше, а для того, чтобы держать все, что получше, как можно дальше от нас. Во-вторых, с Верой у нас вообще были неважные отношения, у нее был плохой характер. Характер же у нее был плохой в основном потому, что она была девушка зрелая, некрасивая, а с женихом у нее что-то не ладилось. Вот от этого у нее и был скверный характер. И все-таки она была неплохая. Но бывает же так: не повезет.
Только Васька нашел к ней довольно примитивный, но действенный подход.
— Ну, Верочка, — говорил он, — ты здесь понравишься, похорошеешь, денег накопишь, обстановку купишь и замуж выйдешь. Вот только умеешь ли ты готовить?
— Да, вроде умею, — краснея и смущаясь говорила Вера, но смеялась довольным смехом.
— Врешь ты все, ну-ка попробуй, давай изжарь котлеток, а я скажу, подойдет ли это мужу или не подойдет. А то у меня один жених есть на примете.
И Вера просила его не болтать глупости, потому что она-де замуж не собирается, но крутила мясо и жарила котлеты.
Только к одному человеку Вера относилась с обожанием. Это был некий Борис — чудак, коллекционер, энтомолог, он мог ловить насекомых где угодно и сколько угодно. Но в других отношениях Борис не блистал, так, например, в вуз попасть никак не мог, держал раза три и все проваливался. Поэтому он подвизался на ролях помощников, а самостоятельно работать не мог.
Вчера сюда на Зор-Мазар мы приехали очень поздно или, лучше сказать, рано. Это было в четыре часа утра. Ехали сюда из Оша чуть не двое суток, дорога была скверная, на перевалах было еще много снегу, в долинах плывуны, а по склонам много свежих осыпей. Дорога только открылась после зимы, и ее начали ремонтировать, поэтому весь наш путь был полон задержек. То мы ехали через реку и чуть не заливали мотор, то выталкивали машины из плывунов, то мостили дорогу в заболоченных местах. Все страшно устали, а наш шофер Васька, конечно, в особенности.
Вчера вечером он несколько раз засыпал за рулем, отчего дважды чуть не пустил машину под откос. Уже в темноте начальник, чертыхаясь, вылез из кабинки и на его место был посажен я. Мне было приказано петь, рассказывать анекдоты, говорить что угодно, но не давать Ваське спать. Я сказал, что нам лучше поспать сейчас, чтобы не свалиться куда-нибудь, а мне сказали, чтобы я делал как говорят и поменьше пререкался.
К своему поручению я отнесся честно, часа два мы вместе с Васькой пели разные песни: и «Байкал», и «Дело было во субботу», и «Из Мадрида в Лиссабон», и «Ваши пальцы пахнут ладаном». Мы спели все, что знали, но молчать было нельзя. Машина на большой скорости по расхлябанной дороге неслась вдоль рек и обрывов, над отвесами и вдоль скал. Было темно, неожиданно выскакивали пропасти и скалы, слепые повороты и ухабы чуть не в метр глубиной. Васька, едва только я переставал говорить, стукался мордой в баранку. Я спросил у Васьки, читал он «Трех мушкетеров», он сказал что нет. Я начал ему рассказывать, и д'Артаньян уже доехал до Букингема, когда Васька меня начал поправлять, отчего и выяснилось, что он «Мушкетеров» лучше меня знает. Когда я спросил его, зачем он обманул и заставил меня дурака валять, Васька ответил, что хотел проверить, на какой части я заврусь. Я обиделся и замолчал, но тут сразу за этим Васька заснул с открытыми глазами, и мы влетели в реку.
— И скажи, пожалуйста, Кирилл, — сказал, качая головой, этот сверххладнокровный водитель, когда вода хлынула к нам в кабину и я залез с ногами на сиденье. — Ну скажи, пожалуйста, и куда это мы с тобой залетели?
Кругом машины кипела река и был полный мрак, но этому сверххладнокровному водителю везло — свечи не залило, и через полчаса, разбросав в русле подводные камни и расчистив дорогу, мы въехали на тракт и опять понеслись дальше.
В четыре часа мы все-таки подъехали к Зор-Мазару; Васька был хороший шофер, хотя и жулик.
Жулики и калымщики бывают очень разные. Васька принадлежал к группе «милых жуликов». Хотя все сознавали, что действует он нехорошо, да и сам он, видимо, это чувствовал, но осуждали его не сильно. Вернее, все его осуждали, но никто не сердился. Все эти события происходили в давно прошедшие времена, когда на Памире был сухой закон: ни водка, ни вино нигде не продавались, и пограничники обыскивали все машины, чтобы шоферы не провозили запрещенных вещей.
Между тем, некоторым шоферам удавалось провозить водку, и они ее продавали за огромные деньги. По этой части у Васьки и было много грехов. Он провозил водку на Памир и баранов с Памира; хотя и то и другое категорически запрещалось. Он делал «левые» рейсы и возил за деньги посторонних людей. Но он не попадался, а наше начальство смотрело на это сквозь пальцы, потому что он был расторопный парень и хороший шофер. Кроме того, Васька отличался каким-то удивительным, можно сказать, сверхъестественным хладнокровием.
Сейчас мы сидели на землянке и ждали, покуда проснется начальство. Во главе нашей экспедиции стояли два профессора, начальником был профессор Ястребов, его заместителем профессор Кускова.
Профессор Ястребов был человек вулканической энергии и ураганных идей. Идеи кишели в его мозгу, как рыбы в рыбном садке. Он хотел переделать всю природу Памира. Он мечтал продвинуть в горы ячмень и картофель до самых снегов, организовать ловлю рыбы в высокогорных озерах, вывести новые породы животных, которые были бы неприхотливы и продуктивны, он искал новые растения, которые можно было бы ввести в культуру и разводить на высокогорьях.
Он носился по всему Памиру верхом и на машине, падал, ломал ребра, лечился и опять ехал. Он добывал деньги и вербовал ученых для экспедиции. Это он выдвинул идею о гибридизации дикого архара с домашней овцой, он привез первые лодки на Памир для изучения озер, организовал сеть опытных пунктов для стационарного изучения природы. Энтузиазм Ястребова заражал всех, и с ним с удовольствием работали и мы, молодежь, и старые профессора, и пройдоха Васька, и кто бы то ни было. Кускова была вернейшим помощником профессора, она сопровождала его всюду и стремилась помогать ему во всем. Это был также человек с исключительной работоспособностью. Кускова работала все время сама и заставляла работать всех. Но беда была только в том, что идей у нее было маловато, а энергии многовато. Поэтому профессоршу редко можно было застать учащей молодежь или размышляющей, чаще ее можно было видеть с кетменем на опытных полях или гоняющей птичек с пробных посевов, варящей какое-нибудь вкусное блюдо для Ястребова или шьющей мешочки для образцов.
Пока Ястребов направлял и корректировал деятельность Кусковой, все было прекрасно, и наука двигалась вперед. Самостоятельная же научная деятельность Кусковой была чрезвычайно интенсивным, но в большинстве своем мало полезным трудом.
Светило солнце, была тишина. Вокруг нас знакомый памирский пейзаж.
Землянка, на крыше которой мы сидели, выкопана на берегу веселой небольшой речки, которая петляла по широкой долине, обрамленная узкой полоской лугов, а дальше в обе стороны расстилалась просторная ровная долина, медленно переходящая в склоны гор. Покрытые редкой растительностью склоны были пологи, а гребни ближайших гор едва на тысячу метров возвышались над долиной. Вверх по реке горы становились все выше и выше, и на южном горизонте возвышались уже могучие покрытые снегом вершины. Вниз же по реке впадина все расширяется, входя в огромную широченную долину Чуралина. Здесь вдоль многочисленных рукавов реки тянулись оливково-зеленые луга, на них едва различимые отсюда виднелись стада, дымки над плоскими шапками юрт нескольких аулов.
У выхода нашей долины в Чуралинскую, на небольшом выступе у основания склонов, возвышался купол Зор-Мазара — могилы давно умершего хана.
Землянка, на которой мы сидели, вырыта на берегу реки, в нее ведет полого спускающийся ход, внизу двое дверей: правые ведут в жилую землянку, левые — в склад. В крышу землянки, в середине, вставлены две стеклянные рамы, расположенные под углом и составляющие потолочное окно, сквозь которое вовнутрь падает свет.
Мы долго сидели на крыше землянки и разговаривали. Время от времени, когда мы особенно раскричимся, Глеб говорит театральным шепотом:
— Тише! Тише! У профессоров научный сон!
Так начался этот экспедиционный год.
В Зор-Мазаре мы пробыли недолго. Через два дня уже получили лошадей, седла, палатки, вьючные мешки и сумки, продукты и гербарную бумагу.
Мы выслушали все инструкции начальника экспедиции о своей работе в долине Гурумды и записали их. Там, на Гурумде, мы и должны были работать с Глебом: он — изучать животный мир, я — растительность.
А через три дня караван, нагруженный всем необходимым, тронулся в путь.
Впереди, как-то чуть-чуть наклонившись на один бок, ехал наш проводник Темирбек, он держал чембур[12] первой вьючной лошади — к ее хвосту был привязан повод второй, к хвосту второй — третьей. За последней вьючной ехал Глеб, за ним я. Возле нас, то забегая, то возвращаясь назад, трепля по ветру мохнатым хвостом, носился наш пес Контрабандист.
Мерно покачивались вьюки, позванивали привязанные связки ведер и кастрюль, ветер дул в спину, ерошил шерсть на крупах лошадей, относил вбок лошадиные хвосты.
Мы шли целый день. Темирбек уныло тянул какую-то непонятную песню, заставляя все время лошадь идти юргой. Это удивительный аллюр, удобный для всадника и для лошади, представляет собой нечто вроде перехода от шага к рыси. Можно заставить лошадь идти юргой, если ее непрерывно погонять и в то же время непрерывно одергивать.
Справа пологими склонами поднимался Чуралинский хребет. Его широкие склоны снизу покрыты низкими жалкими кустарничками, выше видна более веселая зелень степей, а еще выше начинались голые скалы и снега.
Когда начал спадать солнечный накал, когда закатное солнце стало цепляться за острые пики Чуралинского хребта, когда его пикообразная тень уже закрыла половину долины Гурумды, мы вошли в нее и подыскали место для лагеря. Посредине долины шло широкое сухое русло, в одной из его глубоких промоин поблескивала вода. Вдоль этой единственной здесь заводи тянулись зеленые лужки, на такырах и по ближайшим склонам гор было много терескена и других кустарничков, то есть здесь было все, что нам нужно: трава, вода и топливо.
Опускался вечер, какие-то удивительно сиренево-синие, потом фиолетовые, потом багровые тени покрывали горы. Уже угасло все в долине, а в небе еще долго стояли, постепенно потухая, сначала ярко-белые, а потом желтые, потом красные и уже совсем перед ночью темно-багровые облака.
На фоне этого заката стояла удивительная тишина дикого безлюдного края.
После того как были кончены все лагерные работы, после того как съеден был ужин, после того как были пущены на траву лошади и мы уже лежали в спальных мешках отдыхая, а ночные сумерки поглощали окрестности, мы увидели, как в густых тенях по склону стремительно и легко двигалась на нас цепочка архаров. Они сбежали со склона и направились в долину. Ветер был от них, костер уже потух, палатка стояла внизу у самой воды, значит, ни увидеть и ни почуять они нас не могли. И вот мы с Глебом, лежа на краю берега над рекой, увидели, что архары несутся прямо на нас. Ничего не подозревая, они бежали на водопой и не знали, что место занято.
Горные бараны — архары — самые крупные из баранов. Марко Поло, первый из европейцев, увидевший и описавший архаров, вызывал своими рассказами недоверие. Ему никто не верил, что могут существовать бараны весом в 200-250 килограммов.
Но то, что мы увидели, было почти неправдоподобно. Стадо из двенадцати самцов-рогачей, или, как их называют киргизы, кульджей, возглавлял совершенно удивительный вожак. Это был гигант, и он казался только чуть-чуть ниже моей лошади. Я думал сначала, что это все искажает сумеречное освещение, но нет, когда стадо остановилось возле наших лошадей, архар оказался рядом с моей лошадью. И тут я удостоверился, что он поразительно велик.
Неподвижно, застыв на некоторое время, принюхивались они к нашим лошадям, и нам было слышно их сильное дыхание. Было очень тихо. Но вот лошади, поднявшие головы и уставившиеся на пришельцев, опустили их опять, трава захрустела у них на зубах, и тогда архары двинулись к воде. Они быстро спустились по небольшому овражку, выстроившись в ряд у воды, минуту постояли, прислушиваясь, а потом, погрузив морды в воду, стали пить. Уже некоторые, напившись, подняли головы, огляделись, пофыркали и опять опустили головы к воде. Стадо уже почти напилось, и успокоенный вожак, карауливший все это время, сам начал опускать голову, когда у Глеба под рукой хрустнул камень (он приподнимался, чтобы получше рассмотреть этих красавцев). Мгновенно архары превратились в изваяния, потом каким-то совершенно невероятным прыжком, всеми четырьмя ногами, вожак сразу оказался на краю берегового уступа, на два метра выше, чем он стоял. И через секунду все стадо совершенно бешеным аллюром уходило обратно в темноту, в горы.
Когда архары исчезли и улеглась поднятая ими пыль, я услышал голос Темирбека:
— Зор-кульджа, — сказал он.
Я оглянулся. Темирбек стоял сзади и со счастливой улыбкой смотрел вслед умчавшемуся стаду.
И вот оказалось, что все эти киргизские легенды о великане архаре, о Зор-кульдже, встреча с которым приносит счастье, оказались истиной. Оказалось, что и вправду можно встретить этого гиганта, что это не сказка, а живое великолепное животное. Очевидно, изредка среди архаров встречаются такие огромные экземпляры. Трудно говорить абсолютно точно, но, долго обсуждая, мы пришли к выводу, что Зор-кульджа имел высоту в холке 140-145 сантиметров, а от одного кончика рогов до другого 170-180 сантиметров.
Так удалось мне повидать этого таинственного, легендарного зверя и на всю жизнь запомнить гордую посадку его могучей головы, стремительную силу его прыжка. На Глеба, как я вскоре заметил, эта встреча произвела еще более сильное впечатление.
Незаметно в непрерывной работе шли дни. Коротко памирское лето, оно шло и вот приблизилось к концу. Мы обшаривали горы и долины. Горы по Гурумды были удивительно причудливы, их вершины напоминали то замки, то башни, то кремлевские стены. Встречались вершины, похожие на каких-то каменных чудовищ или гигантских древних идолов.
Мы доходили до самых вершин, обшаривали склоны, и моя ботаническая добыча была превосходна. Везде много нового, везде встречались интересные, совершенно своеобразные формы растений. Я собрал большой гербарий, составил карту.
Но боюсь, что Глебу Зор-кульджа принес не счастье, а разочарование. В первый день, встретив такой феномен, он, видимо, ждал, что и дальше каждый день будет приносить ему все новые, все более яркие и интересные открытия. Глеб проявил удивительную энергию, он собрал очень любопытные факты, но после того как увидел архара-великана, боюсь, что все казалось ему мизерным. Да и Зор-кульджа исчез, мы его больше не встречали.
Начала желтеть трава, ночные заморозки становились все более чувствительными, а однажды, когда я улегся спать без палатки, накрывшись поверх спального мешка полушубком, ночной снегопад навалил на полушубок слой снега в 20 сантиметров. Становилось холоднее, над далекими снежными вершинами часто можно было видеть голубовато-серое типично зимнее небо, повяли травы, и в широких памирских долинах стало еще просторнее для холодного жестокого ветра.
И вот в один из ясных дней наш караван опять шел по долине Чуралина. Опять качались вьюки, теперь их было гораздо больше, ведь мы собрали много материала. Опять позванивали кастрюльки, привязанные поверх вьюка, опять впереди бежал неугомонный Контрабандист.
Впереди ехал Глеб, он упорно о чем-то думал и не разговаривал.
— Видишь ли, — сказал он мне, когда мы уже подъезжала к Зор-Мазару, — я не знаю, принес или не принес мне счастье Зор-кульджа, но он может мне принести счастье, если я останусь здесь зимовать и проведу годовой цикл наблюдений над архарами и кииками, напишу хорошую работу и защищу ее как диссертацию. Как ты думаешь?
Я подумал, что это, конечно, верно. Но ему это было виднее.
На Зор-Мазаре жизнь била ключом, сюда стягивались отряды, бродившие все лето где-то далеко.
Подходили ботаники и ихтиологи, микробиологи и животноводы. Все они горели желанием рассказать о том, что с ними случилось, выслушать, что сделали другие, затем помыться, потом поесть и выпить, и только тогда ехать вниз с Памира, туда, где тепло, где шелестят листья деревьев, где не гнетет высота.
Глеб сразу пошел к начальнику и попросился остаться на зимовку. Ястребов пришел в восторг.
— Глеб, — говорил он, — это великолепно, вы соберете прекрасный материал, но нужна большая выдержка. Подумайте, выдержите ли вы восьмимесячный плен?
— Выдержу, — твердо сказал Глеб.
— Нужно только еще, чтобы Глеб Иванович провел наблюдение над домашними животными, — сказала Кускова.
— Совсем не нужно, — сказал начальник, — ему и своей работы будет выше головы.
На следующий день Глеб вышел на тракт, сел в первую попутную машину и уехал в Ташкент готовиться к зимовке, подбирать книги, оборудование, продукты.
Пока Глеба не было, Зор-Мазар жил напряженной жизнью. Приходили отряды, расформировывались, а иногда и формировались на последние осенние работы.
В один прекрасный день прикатила машина милиции. Милиционеры вертелись возле землянки, смеялись, что-то выспрашивали, но вопросы, которые они задавали, были какие-то странные. Вопросы в основном сводились к тому, где Васька и много ли у нас соли. Потом они уехали.
Буквально через час прибыл Васька. Я сразу полез в кузов, накрытый брезентом. Там, между ящиками с экспедиционным грузом, было навалено килограммов пятьсот каменной соли.
— Где ты взял соль, проклятый калымщик? — спросил я Ваську.
— Не твое дело.
— Где взял, говори, а то влипнешь, я, брат, кое-что знаю.
— Ну, на соляных разработках.
— Украл?
— Нет, по честному купил.
— Куда везешь?
— Да, знаешь, в Шугнан. Там соль не завезли, и я эту соль быстро сменяю на баранов.
— Ну так вот имей в виду, милиция что-то знает. Они уехали вперед, и если ты ее повезешь дальше, они тебя сцапают. Держу пари, они ждут тебя у моста через Чуралин.
— Ясно, — сказал Васька. Он посидел, подумал. — Ну я им сделаю.
И он сделал. На следующий день Васькина машина на полном ходу подлетела к Чуралинскому мосту и, не дойдя метров двести, остановилась. Из кабины не торопясь вылез Васька, раскинул на земле полушубок, принес кошелку с едой. Когда к нему вразвалку, не торопясь и чувствуя, что он в их руках, подошла милиция, возле него на чистом полотенце были разложены огурцы, яйца, колбаса, хлеб, лук.
— Здорово, Вася, — сказали двое дюжих милиционеров, подходя к нему, — куда путь держишь?
— Далеко, ребята, — сказал он.
— Что везешь? — осведомились они.
— Да так, всего по малости: продукты, приборы. Садись, ребята, закусим. Садитесь, только вот соли нет.
— Что? — спросили милиционеры. — Чего нет?
— Соли нет, забыл. Нет ли у вас соли?
— Откуда у нас соль?
— Ну, да ладно, — сказал Васька и побежал к шоферу другой машины, взял у него немного соли. — Садитесь, садитесь покушать, вот есть соль.
И он со смаком посолил разрезанный огурец, потер друг о друга обе его половинки, облупил крутое яйцо, опять со смаком посолил.
— Так не хотите, ребята? — спросил он еще раз милиционеров, стоявших возле него. Те помялись, помялись:
— Можно посмотреть? — спросил один из них, направляясь к машине.
— Да, пожалуйста, — не отрываясь от еды, сказал Васька.
В кузове машины, несмотря на самый тщательный обыск, милиция не нашла ни грамма соли. Милиционеры походили еще у моста, осмотрели еще одну-две машины, подъехавшие сюда, и разочарованные уехали назад.
Как только они скрылись из виду, Васька развернул машину назад. Проехав километра два обратно, он свернул с дороги и под самой скалой, раскидав камни, открыл свою спрятанную соль.
Уже повяла трава, подул холодный пронизывающий ветер и подолгу не таял замерзший на реке лед, когда Глеб вернулся из Ташкента, запася все необходимое.
К его крайнему удивлению и недовольству ему в качестве помощника оставили Веру. Мотивов было много. Во-первых, она оставалась добровольно, во-вторых, Кускова поручала ей кое-какие работы по использованию кормов в зимнее время.
А день за днем Зор-Мазар пустел, отряды один за другим расформировывались и уезжали. Люди садились в машины, махали руками, кричали, и машины скрывались за поворотом. С каждым днем становилось безлюдней. И вот в один из дней на Зор-Мазаре наступила тишина. Глеб и Вера остались только вдвоем.
Начиналась зима. Снег выпадал и в начале сентября, но таял не задерживаясь. В конце сентября он уже не таял на вершинах, а в первый октябрьский снегопад его граница спустилась еще ниже, и к концу октября северные склоны были белы почти до подножия.
Все реже по ту сторону Чуралина, где шел тракт, можно было видеть пыльный хвост проходящей машины, и поэтому она казалась еще пустынней. Только по-прежнему вились дымки над юртами аулов на далеких побуревших лугах Чуралина. Наконец в начале ноября снег выпал в долине, выпал и не растаял, началась зима.
В долине Чуралина недели две стояло оживление, утром, просыпаясь, зимовщики видели целые гектары, покрытые полузамерзшими перелетными птицами. Но всходило солнце, птицы оживали, начинали кормиться, потом стаи их перепархивали все быстрее и быстрее, а затем поднимались и уходили на запад, вниз по долине Чуралина, или на юг, вверх по долине Зор-Мазара. Они летели на юг, в теплые края, в Индию. Сурков уже давно не было, еще в начале сентября они выходили из нор только среди дня, да и то не все, и когда было особенно тепло, а сейчас их уже не было, они спали, и входы в их глубокие норы до весны замело снегом.
Снег, закрывший верхнюю часть гор, был чист, и на его белом фоне все стало гораздо виднее. Поэтому теперь на окружающих горах можно было часто и подолгу видеть пасущихся архаров, наблюдать, как киики среди дня спускаются со скал на пастбища.
Глеб все чаще и все на больший срок уходил в горы наблюдать за архарами и кииками. Кругом установилась тишина, ослепительно блестел снег. Солнце днем, особенно в закрытых от ветра местах, грело так, что было удивительно, почему снег не стаивает.
Вера три раза в день проводила метеорологические наблюдения, но будки стояли недалеко от землянки, и это много времени не отнимало. Было несколько книг, но как-то не читалось. Вера занималась языком, но тоже без особого вкуса или энтузиазма, зима вся еще впереди, и сделать было можно еще очень много. Когда Глеба не было, она подолгу стояла у входа в землянку и смотрела вдаль, на белую долину Чуралина, где едва заметно курились дымки над аулами. По склонам гор переползали стада баранов. Там была какая-то жизнь, она же здесь одна. Кругом тишина, белый снег, яркое солнце. Только один Контрабандист весел, ему нипочем был холод, так как шерсть на нем росла на редкость густая и теплая. Он спокойно спал у дверей, но когда Глеб уходил, Вера нередко пускала его в землянку.
Много времени отдавала Вера наведению порядка в землянке, и в ней было уютно, хотя и чуть темновато, так как размеры ее небольшие, а потолочное окно маленькое. Землянка была полуразгорожена на три отделения. В крайнем у двери находилась плита, служившая для приготовления пищи и обогрева жилья; в центральном помещении на топчане спал Глеб, а рядом большой стол, на котором ели и работали, вдоль стены на полках книги, приборы, фотореактивы; в последнем отделении стояла кровать Веры, ее столик с лампой и книгами.
Стены землянки обшиты фанерой, а потолок покрыт несколькими слоями хвороста. За фанерой и хворостом была земля, и в ней жила целая армия пшканов. Пшканы бегали за фанерой и хворостом. Иногда они ссорились, и тогда слышался писк и с потолка струйками сыпалась сухая земля. Нередко пшканы выбегали в землянку и вели себя как мыши. От мышей они отличались тем, что имели коротенькие задранные хвостики, симпатичные тупые толстенькие мордочки и бегали гораздо медленнее, так что ловить их было легче. Но спрятать от них что бы то ни было почти невозможно: они проделывали ходы в стенах, прогрызали дырки в ящиках, спускались с потолка по веревке на мешки, подвешенные в воздухе. Это были симпатичные, но очень ловкие воры, и бороться с ними весьма трудно.
Вера держала землянку в чистоте и много времени посвящала приготовлению обедов и ужинов; когда же Глеб возвращался домой с наблюдений, его ждал чистый и красиво накрытый стол и горячая вкусная еда.
Так как неизвестно было, когда он вернется, Вера сразу после его ухода накрывала на стол и готовила обед, и все равно, возвращался ли он через два часа, к вечеру или ночью, стол был накрыт и все готово. Сначала он протестовал против этого, говорил, что она вовсе не обязана на него готовить, пытался что-то готовить сам, но потом привык, успокоился, ведь это давало ему возможность больше работать, не думать о еде.
Говорили они между собой мало. Только уходя, он обычно говорил, куда идет и на сколько да иногда спрашивал, не нужно ли чего сделать. Вера обычно говорила, что нет, ничего не нужно.
Вначале по вечерам Глеб, отдохнув от работы, рассказывал о том, как и где держатся архары, какова их оборонительная тактика против волков, или сравнивал образ жизни кииков и архаров, но, несмотря на свое крайнее увлечение, чувствовал, что Вера бесконечно далека от этого, что ей это абсолютно не интересно и что хотя она изо всех сил и старается поддержать разговор и задавать вопросы, но это делается только для того, чтобы поговорить с ним, а суть дела ее совершенно не занимает. И он замолкал. Такие разговоры с течением времени становились реже, а потом прекратились вовсе.
Глеб с каждым днем заходил все дальше и дальше. Он обшарил все склоны вблизи от зимовки. Он знал точно, что в прилегающих отрогах гор есть два смешанных стада козлов, а по правому притоку Зор-Мазара еще одно большое стадо. Он знал, что они на ночь уходят на скалы и крутизны и только днем выходят кормиться на плоские, более пологие скаты. Он знал, что волков сейчас поблизости нет, но что две лисы вьются возле зимовки, питаясь в основном за счет отбросов. Он знал, что в скалах выше большого стада козлов вертится барс и что трижды уже, после того когда он точно установил состав стада, барс нападал и задрал трех кииков, вначале их было 37, теперь 34. Но архары, которые больше всего его интересовали, еще были где-то наверху, ближе к гребню хребта. На обширных плато, на 800 метров выше зимовки, паслось это архарье стадо, в нем насчитывалось около сотни голов. В числе их были матки и молодняк, а еще выше и где-то восточнее, туда, в сторону Гурумды, должно было пастись стадо рогачей во главе с Зор-кульджей. Но до них, по-видимому, было далеко.
Поэтому архары и оставались вне поля зрения Глеба, что очень мучило его, так как они интересовали его больше всего.
Первый раз он заночевал в горах в силу вынужденных обстоятельств. Глеб настолько далеко зашел, что почувствовал — назад ему, да еще в темноте не дойти.
Конечно, ночевать в снегу не очень приятно, ведь он совсем не готовился к этому. А мороз ночной должен был дойти до 20-25 градусов, да и высота свыше 4200 метров, но он вспомнил, что недалеко должна быть брошенная летовка; она еще выше и дальше, там, на краю архарьего плато, и где, как ему казалось, навалена куча кизяку. Если это так, тогда он переночует свободно, ибо одет он тепло и один карман набит сахаром.
Солнце склонилось близко к горизонту, когда он достиг плато, у самого края которого стояла эта летовка, просто небольшая загородка из камней. У края ажурной редкой каменной загородки действительно стояла целая пирамида кизяку. Итак, ночевка обеспечена. Глеб скинул ружье, патронташ, рюкзак, приготовил все, чтобы развести костер, и пошел наверх. Он хотел заглянуть на плато, которое располагалось непосредственно над ним. Подойдя по гребню к самому краю плато, он стал на четвереньки, а потом пополз между камней. Когда Глеб поднял голову, плато было видно как на ладони. Он оглянулся, и то, что он там заметил, заставило его еще сильнее прижаться к камням.
Перед ним, перерезанное немногочисленными каменными нагромождениями на многие километры, ровной полосой вдоль хребта шло плато, и на нем совсем рядом мирно паслось стадо архаров. Ближайшие из них находились не больше, чем метров на 50. Дальше всех, у подножия скального выступа, с высоко поднятой головой, как часовой, стоял огромный светло-коричневый рогач.
«Зор-кульджа», — замирая, подумал Глеб. И опять он должен был убедиться, что все разговоры о величине этого гиганта-рогача совершенно справедливы. Это был невероятный экземпляр. С восторженной улыбкой, не двигаясь, лежал Глеб, наблюдая, как паслось, переходя с места на место, стадо маток, как горделивой поступью обходил кругом свое стадо этот великан.
Шли минуты за минутами, архары неторопливо переходили с места на место, они ели, потом, подняв головы, оглядывали окрестности. Только Зор-кульджа не ел, изредка опуская голову и быстро щипая траву, потом опять поднимал голову и, переставляя уши и водя носом, оглядывал и обнюхивал окрестности.
Текли минуты, запад весь залило багровым светом, когда вдруг все изменилось. Танцующей рысью из снежной мглы вдруг выплыла фигура второго рогача. Он стоял, роя копытом снег и как-то странно покачивая из стороны в сторону своими рогами. И Зор-кульджа кинулся. Тут, собственно, не было боя; с громким глухим стуком ударились рога о рога, и пришелец, мощный и сильный архар, был опрокинут в сугроб. Он откатился в сторону и вскочил на ноги, а Зор-кульджа шел на него опять, наклоняя голову, но пришелец не принял второго боя, попятился, потом повернулся и пошел прочь.
Зор-кульджа не преследовал, он поднялся к скалам, оглядываясь, как вдруг серая длинная фигура метнулась ему на спину. Страшный горный хищник, снежный барс-ирбис кинулся на него со скалы. Он чуть промазал, поворачивающийся Зор-кульджа принял его на рога и скинул вниз. Не успел тот вскочить, как архар придавил, притиснул его с силой рогами к земле. Однако вывернувшийся барс откатился в сторону и бросился опять, и опять неудача; Зор-кульджа отскочил, подставляя рога. Так они постояли несколько секунд, примериваясь. И тут Зор-кульджа совершил ошибку: прыгнув вбок, он повернулся и бросился прочь. Но он не сделал еще и первого прыжка, как ирбис налетел сзади на спину и вцепился зубами в загривок.
Чуть не плача от злости, что оставил ружье на летовке, Глеб вскочил и закричал. Зор-кульджа ли, резко кинувшись в сторону, сбил его со спины, или крик Глеба его испугал, но ирбис мгновенно очутился на земле и исчез в скалах.
Великан архар одним прыжком прыгнул метров на семь вдогонку за своим стадом, бросившимся наутек, как только оно увидело барса. А через секунду все исчезло в снежной пыли — и стадо маток, и Зор-кульджа с окровавленным загривком. А потом улегся снег, поднятый умчавшимся стадом, и опять наступила тишина. Только на краю плато, в крайнем возбуждении, с дрожащими руками, стоял Глеб, вслух проклиная барса и давая клятвы, что он выручит архаров, избавит их от этого ирбиса.
Глеб и в следующие дни не раз и не два добирался до этой летовки, часами, закрывшись простыней, лежал на камнях, но близко подойти к архарам не удавалось: они паслись на совершенно открытом месте. Где они ночуют, Глеб так и не мог понять.
Барс, видно, тоже где-то здесь, следы его были многочисленны, он крутился все время возле стада, но пока, по-видимому, никого не мог взять.
«Подожди, красавец, — думал Глеб, — я тебя избавлю от той угрозы, вот подожди, я влеплю в ирбиса добрую пулю, чтобы он не мешал тебе жить». Перед глазами Глеба мысленно всплывала гордо поднятая голова Зор-кульджи. Он думал о том, что его прямая обязанность сохранить Зор-кульджу на породу. Ведь если барс сожрет его, то он не сможет никогда выяснить, случайно ли появляются такие гиганты, или их можно сохранить как породу. Чтобы они встречались часто, целыми стадами, а не появлялись раз в несколько десятков лет как единичные экземпляры, возбуждая разговоры, легенды, а затем исчезали на долгие годы.
А в ту ночь, в начале которой Глеб во второй раз увидел Зор-кульджу и его стадо, Вера не спала, она сидела у накрытого стола, на плите стоял горячий чай и борщ. Время шло, Глеб не приходил. Не раз и не два выходила она и с крыши землянки вглядывалась в даль, кричала, но ничего но было ни слышно, ни видно. В ярком лунном свете искрился, играл зыбкими переливами снег, стояли в покое горы. Ни звука, ни малейшего движения. Пусто, мертво.
Контрабандист и тот исчез, видимо, ушел куда-то в аул. Шла ночь. Луна склонилась к западу. Зло визжал снег под валенками. Вера подолгу стояла, всматриваясь в горы, не зная что ей делать. Замерзнув, она уходила в землянку, не снимая полушубка, сидела на кровати Глеба, ждала. Было тихо, только пшканы возились над головой и сухая земля изредка тоненькой струйкой сыпалась с потолка. Она бы давно ушла на поиски, но не знала, в какую сторону идти.
Уже утром, когда рассветало, она совершенно неожиданно уснула, сидя за столом. А когда проснулась, солнце светило в потолочное окно и рядом за перегородкой кто-то шевелился. Вера вскочила и заглянула в соседний отсек. У плиты на табуретке, еще не успевший раздеться, сидел Глеб; он, довольно громко чавкая, жадно хлебал холодный борщ из кастрюли, стоявшей на остывшей плите.
— Вы пришли! — сказала Вера.
— Ага, — с набитым ртом отвечал Глеб.
— Почему же так долго, — сказала Вера, и сердце билось у нее тяжело и сильно, она слегка задыхалась.
— Задержался немного, — спокойно и не оглядываясь сказал он. Ему и в голову не пришло, что она не спала ночь.
Еще несколько раз после этого ходил Глеб на плато, но Зор-кульджа так и не подпустил к себе и к своему стаду, они уходили, едва издали почуяв его.
«Да не бойся ты меня, красавец, — думал Глеб, — не бойся, я помогу тебе, дай срок, и доберусь до твоего врага, до этого хитрого бродяги».
В начале ноября перед самыми праздниками случилось чудо. Вечером уже и темноте, в шуме ветра появились какие-то странные ноты. «Вроде как машина идет», — подумал Глеб, а потом сказал:
— Как машина.
— Я тоже подумала, как машина, — поднимая голову, сказала Вера.
И оба они подумали, что вряд ли теперь услышат машину раньше, чем через 5-7 месяцев.
Но прошла минута, и бешеный рев гудка и не менее громкий лай Контрабандиста возвестили о том, что происходит что-то необычное. Глеб кинулся наверх.
У самого входа в землянку, во всю светя слепящими фарами, стояла машина. Потом фары погасли. Глеб подбежал к дверце кабинки, она медленно, неторопливо открылась.
— Ну, Глеб, — раздался оттуда спокойный голос, — как живешь, Глеб?
— Васька! Это ты, старик, эх черт! Откуда ты? Куда едешь?
— Ну, сюда приехал, — сказал Васька, растягивая слова, — кое-что к празднику привез. Тебе!
— Правда? — закричал Глеб. — Ну, молодец! Ну, молодец, старик!
Не успел Васька даже отвернуть кран, чтобы спустить воду из радиатора, как Глеб обнял его сзади и потащил на руках в землянку.
А на дворе мела метель при двадцатиградусном морозе, выл ветер. Здесь же, в землянке, на плите шипели консервы на сковороде, кипел кофе, потом варился борщ и жарились котлеты.
Вера со смеющимся лицом металась от плиты к столу, хотя от плиты до стола было всего три метра, и все не садилась за стол, как ее ни уговаривали. Она на ходу изредка выпивала рюмочку, вилкой брала что-то с тарелок. Глеб и Васька сидели друг против друга и разговаривали. Говорил главным образом Васька. Он рассказывал, как возникла мысль подбросить зимовщикам свежих овощей, продуктов, как начальник хотел отправить дополнительные приборы, а Кускова — дополнительные инструкции, чтобы они сделали дополнительно «очень важные» работы. Как начальник сказал, что «у них и так работы хватит и нечего заставлять их делать бессмысленную чепуху». Как возражала Кускова, а начальник ей сказал: «Да не болтай ты чушь, любишь сама массу бесполезной работы делать и других заставляешь ерундой заниматься», как Кускова ушла в слезах. Как спрашивали его и как он сказал, что трудно, но «раз ребятам нужно», то он «кровь из носу — проскочит». Как он ехал, копал снег на Талдыке, как нанял трактор на Катын-арте и Кзыл-арте, чтобы он его тащил, и как наконец прорвался.
— Молодец! — кричал Глеб и через стол изо всех сил бил по плечу. — Ты молодец, старик. Давай еще выпьем.
И они наливали и чокались.
Утром до света Глеб ушел за козами, он вернулся еще до обеда и отправил двух охотников с лошадьми на скалы. К вечеру они привезли шесть туш козлов.
Васька проснулся поздно, затем поел котлеточек, выпил, и когда Глеб вернулся, встретил его в самом приподнятом настроении.
— Знаешь, Глеб, — сказал он за ужином, когда шесть козлов уже лежали у него в кузове машины, — за козлов спасибо, большое спасибо. Но вот просьба, я маленько спиртишка привез, оставлю его тебе, а ты тут его помаленьку продашь.
— А как ты его провез? А? — спрашивал Глеб, — ведь, небось, обыскивали.
— А не все ли равно?
— Нет, — говорил Глеб.
— Ну в баллоне.
— Как в баллоне?
— Да очень просто, в запасном баллоне, вместо воздуха накачал.
— Ну, знаешь, Васька, ты гений! Честное слово, гений!
— Ну так я оставлю тебе, хочешь прямо с баллоном или по бутылкам разолью.
— Нет. Знаешь, Васька, за все тебе спасибо, но я таким делом заниматься не могу, сам понимаешь, я все-таки начальник и вдруг спиртом спекулирую.
— Да брось ты красивые слова говорить.
— Нет, знаешь, красивые не красивые, я этого не могу, не сердись.
— Ну Вера возьмет.
— И Вере не позволю в эти дела вмешиваться.
— Эх ты, — сказал Васька, — вижу я, из тебя научный работник, как из соплей зубило.
На этом разговор закончился. Васька сильно обиделся, ведь он считал себя благодетелем, а ему ответили неблагодарностью. Но потом он успокоился и уехал.
Как стало известно, спирт в Мургабе Васька продал благополучно и купил здорового барана. Так как баранов провозить не разрешалось, он одел барана в полушубок и посадил рядом с собой в кабину, как помощника. Варан был связан.
На последней заставе, когда он зашел погреться, часовой спросил:
— Чего помощника не зовешь?
— Да он спит, — сказал Васька, — пусть!
Но Васька очень долго грелся, и часовой, опасаясь как бы во сне не замерз «помощник» (мороз был под 40 градусов), стал его звать, а потом толкать под бок, чтобы он проснулся. «Помощник» неожиданно заблеял. Барана отобрали.
Но это не смутило Ваську. Он несколько месяцев с восторгом со всеми подробностями рассказывал, как это все получилось, что говорил часовой барану, как отвечал баран. Он, видимо, потерей барана был более доволен, чем если бы его удалось провезти. Вообще Васька был странный человек, не то стяжатель, не то спортсмен. Неизвестно, что в нем было сильнее.
Глеб стоял на землянке, пока машина не скрылась за поворотом. Затем он вошел в землянку, сел к столу и подумал, что нужно сейчас, именно сейчас, настраиваться на долгую зимовку, серьезно настраиваться. И главное — работа и режим, иначе тут с ума сойдешь.
Он ушел в угол, где стоял его стол, и написал программу работ, разделил все по дням, составил график. Прежде всего ему нужен помощник, в одиночку работать было трудно. Он поехал в дальний аул, и в результате переговоров юрта Темирбека перекочевала к самой землянке, а сам Темирбек стал его сопровождать на охоту, это было удобно, ибо кто мог быть лучшим спутником и помощником зоолога, как не охотник. А Темирбек был старый охотник, известный барсолов. Теперь Глеб мог уходить дальше и нередко исчезал с зимовки на два — на три дня.
Хотя ночью стояли жестокие морозы, днем же, при ярком свете солнца, было не так холодно. Вдвоем они теперь часто ночевали у плато, в старой летовке. Здесь был кизяк, сюда они затащили керосин и примус, здесь была натянута палатка и лежали запасные спальные мешки.
Отсюда он вел наблюдения и видел, как живут архары, как они пасутся, откапывают из-под снега траву, спят, лежа в снегу, защищаются от зверей, спасаются от волков. К этому времени гон кончился, и Зор-кульджа опять ходил, водя за собой небольшое стадо рогачей.
Невероятного напряжения стоили эти бесконечные часы наблюдений на диком морозе, который в середине января начал колебаться между тридцатью и сорока градусами, а теперь заскакивал за сорок.
Какого огромного труда и выдержки стоило Глебу опять и опять выходить на точку наблюдений, тащить по глубокому снегу тяжелый рюкзак, задыхаясь в разреженном воздухе, обливаться потом, который мгновенно замерзает на морозе.
Но это было нужно, и это он делал. Постепенно у него накапливались и наблюдения, и фотографии, и рисунки. Он возвращался измученный до предела и валился на свою кровать. Уставал настолько, что после прихода несколько часов не мог есть.
А Вера делала три раза наблюдения, варила обед, занималась языком, потом накрывала стол, чтобы он всегда был готов к приезду Глеба. Потом шла в юрту к жене Темирбека — Сарыджон. Сарыджон без Темирбека не скучала. У нее было трое детей и большое хозяйство. Правда, помогал один старший сын Пулат — пас овец и баранов; он угонял их на оголенные от снега склоны, где можно было добраться до травы, и возвращался к вечеру. Тогда скот нужно было доить, ибо и зимой можно иметь немного молока. Затем нужно было привязать животных на ночь.
Часто бывала Вера и в ауле, и везде ее принимали с радостью, потому что ее безудержно тянуло к лечению больных и вообще к людям. Поэтому жизнь Веры была довольно заполнена. Она имела большой запас лекарств и какой-то очень старинный лечебник, по которому часто справлялась.
Кроме того, у нее был Глеб, о котором она думала все время, на которого варила, стирала и штопала. И чем дальше шла зима, тем больше думала о нем, тем лучше знала, что он любит и что не любит, она очень остро замечала, что он съел все, что не доел, что вовсе не тронул.
Она волновалась, когда он задерживался, подолгу стояла, всматриваясь в даль, ждала.
А зима шла, все наступая, крепчали морозы, снегу выпадало немного, но он все больше и больше закрывал долину. Хотя в безветренные дни высокогорное солнце по дну долины и по южным склонам грело так, что снег таял, особенно вокруг каких-либо предметов, но таял потихоньку, а потом опять выпадал.
Зимний Чуралин был спокойный. Летом здесь каждый день дуют сумасшедшие ветры, но зимой стоит тишина. Небо почти все время ясное, слепяще сверкает снег.
Когда Глеба не бывало, Вера особенно часто ходила в аул, в долину Чуралина. Однажды, возвращаясь, она еще издали увидела, что кто-то приехал: у входа в землянку стояли привязанные к коновязи три коня, один вьючный, два — верховых. Вера сразу заметила, что лошади очень хорошие и очень усталые.
В землянке на ее кровати и кровати Глеба мирно спали двое военных. Один — средний командир, другой — младший. На столе навалены полушубки и сумки. Спящие прижимали своим животом к койкам маузеры в деревянных чехлах. Под столом лежали два здоровых брезентовых мешка, закрытых какими-то особыми скобами, вроде гигантской молнии, заперты замками и запечатаны печатями на специальных дощечках.
Вера сварила суп и разбудила их. Когда они подняли лица от подушек, она узнала в них фельдъегерей. Они вскочили, начали извиняться, спросили, где Глеб, сказали, что без него за стол не сядут, однако немедленно съели по две чашки супу.
Потом они еще раз осведомились:
— Где Глеб?
— Да зачем вам Глеб? — спрашивала Вера. — Придет. Зачем он вам?
— Нужен.
Глеб вернулся как раз вовремя. Он был совершенно измучен, несколько часов ходил по снегу и совсем выбился из сил. Не только рубашка, но и свитер и даже мех на полушубке были мокрыми насквозь. Он как брякнулся на стул, не обив валенок, так и не сдвинулся.
— Ну, — сказал с недовольством фельдъегерь Гулаев, — осечка.
— Что? — спросил Глеб.
— Придется отменить задуманное культурное мероприятие.
— А, небось, танцы хотел устроить, — догадался Глеб. — Нет, брат, сейчас не могу.
Он взял от Гулаева письмо и вышел на улицу. Опускался вечер с январским кровавым закатом, в ущельях начали засиниваться голубые тени. Последние желтоватые лучи лежали на верхних частях заснеженных гор. Было тихо, только похрустывали сеном лошади.
Таково было все письмо, написанное на двенадцати страницах.
Перед Глебом всплыло милое лицо жены, и ему пришло в голову, что она зря волнуется. Он еще раз оглядел гаснущие облака. Почувствовал, как закоченели обнаженные руки, в которых он держал письмо. Когда он вошел в жарко натопленную землянку, Вера бросила на него из темноты робкий взгляд.
На следующий день они уехали, захватив письма. Письмо Глеба не было особенно длинное, главное, что было там написано, «напрасно ты волнуешься».
Шли дни. Тоскливее всего было Глебу в ненастье, когда сильные морозы, обжигающий ветер и метель не давали возможности выходить на наблюдения и приходилось сидеть в землянке. Глеб читал, но без физического напряжения он плохо спал. За дверьми завывал ветер, на потолке и за стенами шуршали пшканы. Он слышал, как за перегородкой ворочалась Вера, как шелестела под ней солома в тюфяке, но он старался, чтобы она не замечала, что он тоже не спит. Глеб вспоминал Аллу, и ему становилось немного легче, потом голову закрадывалась мысль: «помнит ли она о нем». Снова начинал волноваться и ворочаться.
— Вы не спите, Глеб? — вдруг спрашивала Вера. — Мне тоже не спится. — Но он обычно делал вид, что спит, и не отвечал.
Иногда он видел, как она ночью приподнималась, подходила и смотрела на него. Он сжимался и старался дышать ровнее, чтобы видно было, что он спит. Ночью его тянуло к ней, но одновременно он ее ненавидел. И после того как ночью мысли о Вере приходили к нему во время бессонницы, он был особенно груб с нею и почти не разговаривал. Днем уходил подальше и с тоской глядел на южные склоны гор. Скоро ли, скоро ли на них начнет протаивать снег.
Поэтому его особенно злило, когда Темирбек, похлопывая Веру по животу, говорил:
— Вера, Вера, давай баранчук. — Темирбек был совершенно твердо уверен, что они с Верой муж и жена. Темирбеку и в голову не приходило, как это можно много месяцев жить в одной комнате и не быть мужем и женой.
В этих случаях Глеб со злостью хлопал дверью и уходил из землянки.
В феврале Глеб с Темирбеком ушли надолго. Глеб хотел понаблюдать архаров и кииков в самый трудный период их жизни. В феврале здесь бывали снегопады, а когда снегу становилось много, на верхней части гор архарам добираться до корма было очень трудно. Трудно добираться до травы, но еще труднее уйти от врага. Рыхлый снег не держал острые копыта кииков и архаров, но мягкая лапа волка, широкая лапа барса проходили по снегу не проваливаясь.
В этот трагический период и гибли архары и киики, гибли подчас целыми стадами. С волнением и тревогой вспоминал Глеб Зор-кульджу. «Где ты, мой красавец, где ты, великан, — думал он, — где ты?» И каждый раз он волновался, выходя на наблюдение, увидит ли великана, жив ли он, и каждый раз радовался, завидев его мощную гордую фигуру. Зор-кульджа стал теперь менее темным, его труднее было заметить.
В этот раз Глеб с Темирбеком с утра начали подъем на плато. Они взяли с собой лошадь с грузом, а сами шли налегке. Снег был не очень глубок, и Глеб несколько раз пристально разглядывал в бинокль через широкую долину противоположную сторону хребта. Но никаких проталин, никакого сокращения снега не было заметно. Зимнее солнце еще не в силах было справиться со снегом.
«Далеко, далеко еще до весны», — думал Глеб.
К вечеру они дошли до своей базы, которая по-прежнему была у самого плато, в летовке. Они разгрузили лошадь, а затем Темирбек повернул ее носом к дому и с размаху вытянул камчой. Лошадь рванулась и сначала нерешительно, а затем все быстрей пошла домой вниз.
Ночевали они хорошо, палатка была теплая и мешки пуховые, а когда горел примус, было просто жарко.
На следующий день пошли искать козлов, стадо они нашли на прежнем месте — в скалах под плато, там оно ночевало, но козлов было гораздо меньше — всего 20. Напрасно Глеб обшарил все в бинокль и облазил окружающие скалы, обошел все склоны, но козлов нигде не было, ясно, что это работа ирбиса.
«Где же наш красавец, где же наш Зор-кульджа», — думал он на следующий день, отправляясь на поиски архаров.
Все склоны и все плато были истоптаны, всюду виднелись дорожки и целью вытоптанные площадки. Снег давно не выпадал, слой его был тонок, и видно было, что и архары и киики, спускаясь со скал на пологие склоны, находят достаточно корма.
Среди дня в восточной части плато, километров за десять от их базы, с вершины небольшого увала они наконец увидели архаров, мирно пасущихся посередине пологого широкого понижения. Их было одиннадцать. «Молодец, Зор-кульджа, — подумал Глеб, — ты умеешь водить стадо, не может добраться до вас ирбис».
И тут же, как только опустил бинокль, он увидел на вершине увала рядом с собой следы барса. Петляли прерывающиеся цепочки, следы нескольких лежек барса между камней.
Зверь, видимо, плотно прилип к стаду архаров. Вероятно, большую часть зимы он жил за счет кииков, но теперь либо киики были слишком осторожны и на ночь уходили на такие недоступные кручи, куда и барс не мог попасть, либо архары стали менее осторожны, но, по-видимому, барс уже не первый день следил за архарами.
Темирбек тоже недовольно потряс головой, он хорошо знал привычки ирбиса. Ирбис, присосавшийся к стаду, не сулил ничего доброго, рано или поздно какой-нибудь архар совершит ошибку, подойдет близко к скалам, к осыпям, к россыпям, к любому месту, где может скрыться барс, — и тогда архару конец.
Вечером закат был ясен, но когда они устроились в палатке, пошел снег, в темноте начало поддувать, и скоро звезды исчезли. Через час ветер дул вовсю, а через два пришлось вылезать из палатки, подтягивать растяжки и выбрасывать из нее снег. К утру им показалось, что ветер стихает, но это только казалось. Вся каменная стенка была заметена, сугробы снега, навалившись, глубоко вдавили бока палатки, так что внутри трудно было двигаться. А ветер не прекращался ни на минуту, снег мёл, и за 15 метров ничего не было видно. Сверху и снизу, справа и слева — все было одинаково бело. Они с трудом отрыли палатку, выбрасывая снег за каменную изгородь, сварили на примусе суп, потом чай, поели. Метель продолжалась. Они еще раз отрыли палатку.
— Слушай, Темирбек, — спросил Глеб, — где сейчас ирбис?
— Сейчас он спит под снегом, сейчас Зор-кульдже нечего бояться, но вот как только затихнет, как только изголодавшиеся архары пойдут искать корм, вот тут самое опасное. Во-первых, они потеряют осторожность — они голодные, во-вторых, барс может их загнать в глубокий сугроб, где они завязнут, а он пройдет.
— Надо выручать Зор-кульджу, — сказал Глеб, — жалко такого красавца. Надо убить ирбиса, можно это? — спросил Глеб.
— Попробуем, — сказал Темирбек.
За ночь непогода улеглась, утро было яркое. С большим трудом выбирая дорогу, где снегу намело поменьше, они отправились отыскивать архарье стадо.
Преодолев сугробы, они вышли на каменистый увал, с которого рассматривали архаров позавчера, и увидели под гребнем истоптанное место и лежки, здесь бараны пережидали непогоду. Вниз вилась протоптанная дорога. Из-за глубокого снега архары не смогли добраться до корма и направились в долину. Но у небольшого поворотика долины, у группы темных камней, не занесенных снегом, было видно по следам, как вдруг все бараны, шедшие цепочкой до сих пор, кинулись врассыпную. В этом месте заметны следы борьбы, взбитый снег, кровь. Тут же из-под явно нарытой кучи снега торчал конец архарьего рога с обломанным концом, и Глеб и Темирбек прекрасно знал этот рог. Это погиб один из молодых рогачей стада Зор-кульджи. И Темирбек и Глеб поняли, что архары ушли в долину, где снегу немного меньше, и что за ними, конечно, последует барс. Но не сразу. Он несколько дней будет здесь и еще вернется сюда раз, может быть, два, чтобы доесть тушу, а уже потом тронется за архарами и пойдет он не по ущелью, а гребнем увала, опускающегося вниз. Вот здесь на гребне, километра на три ниже плато, а также возле закопанной туши они и поставили по капкану.
Этой ночью опять завывал буран, било, трясло палатку, но Темирбек и Глеб спали спокойно. Этот снег был им на руку. Он уничтожал их следы.
И на следующий день шел снег. В палатке от их дыхания все полотнище покрылось нежными кристалликами, которые таяли, когда горел примус.
— Это хорошо, хорошо, — говорил Темирбек, и они спокойно сидели в тепле. Варили обед, потом ужин, потом спали. Прошел и еще один день.
Утром затихло, и они вышли, взяв с собой все необходимое, чтобы не возвращаться. С большим трудом по глубокому снегу пробирались они туда, где были недавно. И снова петляют следы барса вокруг того места, где была закопана туша, но зверь к туше не подошел. Он покружился возле, а потом ушел вниз по увалу. Они направились по следу вниз, но и тот капкан, что был поставлен на увале, барс обошел.
А в эти дни предвесенних буранов и снегопадов Вера металась, не находя себе места. Ей все казалось, что Глеб уже погиб, и она плакала, потом шла в юрту к Сарыджон, но та была совершенно спокойна.
— Придет, — говорила она. — Придет. Ничего.
И Вера опять успокаивалась. Но когда наступала ночь, когда не было света, она слушала шум ветра и шорох пшканов за стенками, их развелось сейчас необычайное множество, и в этих шумах ей все чудились крики, скрип шагов, голоса.
Все затихало под утро. После бессонной ночи она просыпалась уже при ярком свете, и страхи ее исчезали. Она выходила из землянки, и сверкание снега слепило глаза. Было необычайно глубоко и сине небо, нетронут и свеж снег, покрывающий дно долины и склоны. Тишина царит в долине, и кажется безжизненным все вокруг. Только, как прежде, курятся дымки над юртами далеких аулов, и ни следа на нетронутой снежной целине. Лишь около землянки появились цепочки следов маленьких лапок. Это пшканы вылезали под утро поиграть и побегать на снегу.
На этот раз, когда Глеб вернулся из маршрута, на зимовке был гость. Он сидел за столом и пил чай. Глаза его искрились и блестели. Он держал блюдце в одной руке, а другой выразительным жестом помогал собеседнику понять всю красоту и сложность излагаемых им мыслей.
— Вы рассудите, Вера Григорьевна, — говорил он сидевшей возле Вере, — до чего здесь темный народ, вот, например, подохнет корова от вздутия брюха, так они считают, что это в нее вселился нечистый дух, не понимают того, что это физиология и железы внутренней секреции. Темнота.
Его лицо лоснилось от пота, заметно было, что он уже пропустил стаканчик, и не один, и что он умеет и любит это делать.
О нем говорили, что он выпивает весь казенный спирт. А казенного спирта у него бывало порядочно, так как вот уже много лет работал ветеринарным фельдшером. Анатолий Кузьмич был вообще фигурой довольно оригинальной. До революции он служил солдатом в погранотряде, исполняя обязанности кузнеца и санитара при ветфельдшере. Во время революции и после нее он не покинул избранной им специальности и долгие годы продолжал действовать в том же духе, уже являясь штатским человеком. При этом он себя первоначально повысил до ветеринарного фельдшера, а через некоторое время и до ветеринарного врача, хотя уровень знаний у него не возрос от зубрежки каких-либо книг. Когда его вызвали в милицию и спросили, почему это он уже стал ветеринарным врачом, он сказал, что быстро растет «по знаниям из опыта», а теперь уже любого ветеринарного врача может поразить своими знаниями, что пусть начальник милиции назначит комиссию и пусть эта комиссия его проэкзаменует и выдаст ему диплом врача. Начальник милиции комиссию собирать отказался, но впредь сказал, чтобы он или ехал учиться в институт, или оставался бы ветеринарным фельдшером. На этом и согласились.
И в продолжение многих лет Анатолий Кузьмич был чуть ли не главным деятелем ветеринарии огромной, правда, довольно дикой территории. Он сильно изменился с тех пор, как был солдатом, теперь он носил очки, длинные волосы, рубашку с воротничками и галстук бабочкой. Любил серьезные разговоры, сочинял стихи и исполнял их под гитару.
Но все это — и гитара, и галстук бабочкой, и серьезный разговоры бывали только тогда, когда кончался спирт. Другие дела начинал он не прежде, чем приканчивал со спиртом. Прикончить же спирт другой раз удавалось не сразу, и период запоя продолжался иногда до месяца и более. Иногда запой продолжался даже тогда, когда спирт кончался. В этом случае Анатолий Кузьмич шел на большие денежные жертвы. Так как ни водки, ни спирта на Памире не продавали, то Анатолий Кузьмич нашел еще один, правда, довольной дорогой способ получения спиртного. Он покупал целые аптечки, которые продавались в магазинах, все имеющиеся пузырьки откупоривал по очереди, их содержимое выливал в пиалу и поджигал. Если жидкость горела, он гасил ее и выливал в другую пиалу, если не горела — выплескивал. Таким образом из всех пузырьков он получал около пиалы спиртовых экстрактов, которые можно было, слегка разбавив, выпить, после чего в течение часа или двух он ощущал приятное опьянение. Больше всего его возмущал йод: «Горит ведь, проклятый, — негодовал он, — горит, но ведь ни пить его нельзя, ни извлечь из него спирт невозможно».
Анатолий Кузьмич прожил на зимовке два дня, он пел под гитару жестокие романсы и декламировал свои стихи.
В его стихах описывались «снежные вершины» и «горные долины», «кипящие потоки» и «пропасти глубоки», «чудеса природы» и «дикие народы». Кроме того, он знал наизусть и исполнял с богатой жестикуляцией апухтинского «сумасшедшего». Причем целовал Верочке ручку и снова и снова сожалел, что нечего выпить за ее драгоценное здоровье, после чего Вера снова и снова отпирала свой лабораторный сундучок, где хранились спиртовые запасы. Двое суток он наполнял своим голосом землянку: пел, рассказывал анекдоты, не протрезвляясь ни на минуту. На второй день к вечеру Глеб отобрал у Веры ключ от лабораторного ящика, и хотя Анатолий Кузьмич на утро третьего дня и говорил, что «очень поражен странным отношением» и что «я не так людей принимаю», но больше ничего не получил и через час, заседлав свою лошадь, уехал.
Видимо, на зимовке шла гостевая полоса. На следующий день приехали соседи из аула с семьями и гостили целый день, пришлось варить плов, без конца кипятить чай. Уехали они глубоким вечером, взрослые верхами, маленькие дети на руках, побольше спереди на седле, самые старшие на ишаках.
На следующий день, когда Глеб набивал патроны для нового марша, в землянке появился новый гость — фельдъегерь Гулаев. У него было совершенно серое от утомления лицо. Он кинул Глебу конверт и повалился на кровать. Глеб стянул с него полушубок, шапку, сапоги и закинул его ноги на постель.
— Покорми лошадь, — сказал он, — через два часа нужно дальше.
Глеб выстоял лошадь минут сорок, потом дал сена, потом овса. Через два часа приготовил гостю поесть и разбудил. Гулаев насилу проснулся. За сутки он проехал 160 км. Гулаев выпил стакан водки, поел, молча стиснул руку и залез в седло.
Только тут Глеб увидел, что одна рука у него не в порядке и полушубок прострелен, и понял, за что прощались Гулаеву многие проступки, то грубость, то недосмотр, он понял, куда и зачем тот едет, и от всей души пожелал ему сил и удачи на оставшиеся 100 километров пути.
— А может, подождешь немного? Отдохнешь? — спросил Глеб у него.
— Нет, брат, — отвечал Гулаев, — такая наша работа — отдыхать не положено, пока пакет не сдал.
И пока Глеб стоял и смотрел вдаль, он заметил, что по южным склонам, несмотря на только что прошедшие снегопады, вышли из-под снега скалы и части склонов и не было уже цельности в снежном покрове, а были прорывы и дыры в этом еще недавно прочном белом плаще. На северном и восточном склонах все было по-прежнему и по-прежнему жестоки были зимние морозы по ночам, но все выше поднималось солнце, все раньше оно вставало и позже садилось, отчего на южных склонах чуть-чуть начало подъедать снег.
И Глебу вдруг представились зеленые склоны холмов под Ташкентом, где уже сплошной зеленой волной вышли веселые мятлики, крошечные крестоцветные, маленькие осочки, среди которых, как вспышки, пламенели тюльпаны. Он отмахнулся и потряс головой — все это далеко и об этом не нужно думать сейчас. Нужно думать о том, чтобы провести полный комплекс работ, чтобы эта зима не прошла зря. И сейчас же подумал: «Где ты, мой красавец, где ты, мой Зор-кульджа. Нужно выручить тебя, для тебя трудное время». Потом Глеб вошел в землянку и вскрыл письмо.
Да, эти дни были трудными для многих. Темирбек по-прежнему делал Вере свои неуместные замечания. Она обижалась и плакала. Глеб злился, был груб. А где-то недалеко по нижней части склонов металось стадо кульджей. Сверху их согнали глубокие снега, там на северных склонах уже нельзя было докопаться до корма, снег был слишком глубок. Там, наверху, были так предательски глубоки скопления рыхлого снега по оврагам, что архары неизбежно бы завязли, если бы им пришлось уходить от погони.
Они спустились вниз на нижнюю часть склонов, но здесь их открытое или, вернее, малозакрытое снегом пастбище было не велико, они не могли на нем маневрировать так, как на верхнем плато. Кроме того, тут была теснота: согнанные снегопадами вниз, на нижнюю часть склонов, спустились и козлы, и архары, и здесь же человек пас свои стада. И самое опасное — появился наст. Весь снег под влиянием весенних лучей солнца днем подтаивал с поверхности, а ночью покрывался коркой, и бегство в ночное время по этой корке, сквозь которую проваливались копыта, но на которой держались мягкие лапы, означало гибель для копытных и праздник для хищных.
Ирбис присосался к стаду кульджей, он так и ходил за ними. Когда был голоден, он кидался, не скрываясь, на архаров, и они бежали до первых глубоких снегов и там начинали биться и вязнуть, а зверь спокойно и легко настигал их по насту и впивался в горло.
В первый раз, когда Глеб разыскал уже внизу стадо рогачей, их было восемь. Через четыре дня их стало семь. Опасность вплотную угрожала уже самому Зор-кульдже, он был самый сильный, но и самый тяжелый.
До весны уже не так далеко; если бы не недавний третий снегопад, снег давно бы начал сходить, и эта страшная опасность скоро бы исчезла. Но в последний раз навалило много снегу, и когда при следующем посещении Глеб увидел, что их уже всего шесть, он понял, что времени терять нельзя.
Глеб встал на самый свежий след, какой был, и пошел. Сначала не мог разобраться, как они идут, следы архаров и ирбиса мешались. Потом понял — Зор-кульджа держался следующей тактики: он кормился утром, а в течение дня стремился уйти как можно дальше и на ночь останавливался на открытом месте с широким обзором. Только к середине дня преследования Глеб вдруг сообразил, что он пустился в слишком рискованную авантюру. Ведь у него с собой только малокалиберный карабин. Правда, у него были усиленные патроны, и все же это хорошо для козла, но но для барса. Требовался точный выстрел, чтобы свалить этого хищника, слишком точный и только на очень близком расстоянии. Но Глеб все же продолжал путь по следу. День склонялся к вечеру, когда он, выйдя на широкий увал, в бинокль различил по следам все, что случилось в прошлую ночь. Широкое пространство было сильно потоптано, видимо, архары тут ночевали; затем видны были следы беспорядочного, вероятно, ночного бегства; можно было представить, как архары влетели в заполненную снегом лощину, как пять следов шли в нее, а на той стороне выходило только три. Только три следа, сначала разбившись, а затем сойдясь в одну цепочку, уходили дальше.
Глеб знал, что наевшийся ирбис днем не пойдет и сейчас где-то спит, но вечером он проснется, снова выйдет и вряд ли вернется к этим задранным и брошенным тушам; добыча для него сейчас настолько легка, что он захочет свежей крови и будет опять преследовать, тем более архары днем по рыхлому снегу далеко не смогут уйти, а он ночью по насту идет очень быстро.
И тогда Глеб прикинул, в какую сторону идет след архаров, обшарил в бинокль все видимое пространство и нашел вдалеке широкую лощину. В ней, вероятно, и должны были остановиться на ночь архары. Но он не пошел туда напрямик по следам, а резко свернул в сторону и, сделав широкую дугу, подошел к лощине со стороны. Уже в вечерних сумерках выбрался на увал над этой лощиной и залег там. Он лежал на увале в камнях, а сзади него в полутора километрах, на середине лощины, паслись последние три рогача. Они и сейчас были видны, а перед Глебом по склону вился след архаров, по этому следу должен был прийти барс. Важно только одно — не промазать. А для этого нужно, во-первых, подпустить его как можно ближе и не выдать себя.
Глеб лежал, мороз пробирал его, перед ним на снегу карабин со взведенным курком, а он, чтобы рука не замерзла, то всовывал ее за пазуху, то вынимал.
Шла ночь, сначала было темно, потом сзади на востоке начало светлеть, потом и на западе перед Глебом осветилось одно облако, потом вершины, и лунный свет стал сползать вниз по склонам и наконец дошел до дна долины.
Становилось все холоднее, одно время Глеб готов был бросить все и хоть попрыгать немного, так как даже в валенках пальцы потеряли чувствительность. Было два часа… три, а в три тридцать далеко-далеко по темному пунктиру следа он заметил тень. Глеб взглянул на вынутый нож, лежащий на камне, и взял в рот несколько патронов. Карабин был однозарядный.
А ирбис с опущенной головой неслышной скользящей тенью несся по следу. Было тихо и безветренно. Ирбис скользил, быстро приближаясь, и Глеб уже взял его на мушку, но вдруг метрах в пятидесяти резко остановился.
Почуял ли он, услышал ли что-нибудь, но остановился, поднял голову, посмотрел вперед, и тогда Глеб довел мушку и выстрелил.
Лежа здесь в течение долгой ночи, Глеб все прикидывал, куда лучше бить. Трудно было рассчитывать при таком морозе на верный выстрел в голову, ведь только попаданием в глаз можно было бы покончить с хищником наверняка. Но попробуйте попасть в глаз, пролежав шесть-семь часов в снегу, целиться усталыми глазами и негнущимися руками спускать курок. И Глеб заранее решил стрелять в грудь или лопатку. Конечно, мало радости иметь дело с раненым барсом, но во-первых, на Глебе было очень много одежды, так что сразу барс до него бы не добрался, а во-вторых, для ближнего боя у него был пистолет и нож.
Итак, Глеб выстрелил в левую половину груди, быстро перезарядил и снова прицелился, увидев, что ирбис присел, готовясь к прыжку. Глеб выстрелил, видимо, чуть раньше, чем тот прыгнул, прыжок оборвался — и барс свился в кольцо. Затем он выстрелил в третий раз и, вероятно, смазал, но четвертый и пятый выстрелы не пропали зря, в это время ирбис повернулся к нему левым боком. Так как во рту Глеба было только четыре патрона, он трясущимися руками нашел патрон в кармане, перезарядил, а когда прицелился, то стрелять не пришлось. Барс бился, дрожа всем телом. Глеб нашел в кармане несколько патронов, взял их в рот и направился к ирбису. Барс затихал. Сияла луна, мягко светился в голубом свете снег, и было светло, почти как днем. Зверь лежал мертвым. Глеб обернулся в ту сторону, где были архары, и заметил, как они, испугавшись выстрелов, один за другим уходили вверх в горы.
— Иди, иди, красавец, иди спокойно, — подумал Глеб.
Когда все кончилось, Глеба охватил вдруг такой приступ страха, что у него затряслись руки и ноги, только тут ему пришло в голову, что было бы с ним, если бы он только легко ранил барса и тот прыгнул бы на него.
Весна приближалась неторопливо. С нетерпением и тоской смотрел Глеб на южные склоны, как медленно, незаметно они освобождались от снега. Как постепенно исчез снег в долине и из-под него вышли бурые засохшие луга с вялой прошлогодней травой. Как в середине дни начали появляться маленькие лужицы возле окраин снега.
Тощий голодный скот едва ходил по этим прошлогодним лугам, чахлым и жалким. Днем стало теплее, но по-прежнему были звонки морозные ночи, когда хрустели под ногами зернистые сугробы.
Снеговая граница на склонах неуклонно ползла вверх, вверх, и, наконец, тоненькие острые, как шило, показались и зазеленели ростки, пройдя сквозь сухую прошлогоднюю ветошь, а у давно казалось бы отмерших сухих листьев злаков и осок, у самого основания зазеленели узкие полоски. Холодный ветер не раз еще приносил тучи и посыпал зеленые ростки снегом и крупой, а ночью морозы доходили до 10-15 градусов. Но вот мелкие ручейки вспучили речку Зор-Мазар, и она, проточив льды то здесь, то там, вышла из-подо льда и заиграла на солнце.
Вера была все та же, но только сильно нервничала, нередко тайком, без серьезных поводов она внезапно начиняла плакать, кидаясь головой в подушки. Она много времени проводила в ауле, занимаясь врачеванием, и там она была строгой и требовательной, за что ее не только любили, но и боялись.
Глеб сейчас занимался в основном козлами и поэтому много времени проводил в скалах, лежа с биноклем. Он заpeгистрировал появление первых облезлых, жалких и голодных сурков, вылезавших из нор после многомесячной зимней спячки, появление на болотах первых атаек. Красные атайки уже вернулись из теплых стран. Но перевалы были еще закрыты.
Кругом вскипала весна, начали зеленеть склоны, появились насекомые. Наконец, в один прекрасный день, далеко на той стороне Чуралина, он заметил черную движущуюся точку, через некоторое время показались еще три. Глеб сбегал за биноклем. Так и есть, наконец перевалы открылись, шли машины. Значит, скоро можно было ждать и своей машины со сменой. В тот же день пошел он наверх на плато. В каменной загородке все было по-старому, мешки, правда, были немного промочены, сухари попортились, заплесневели, но все остальное без изменений. Наступило тепло. Глеб без ватника, в одной штурмовке лазил кругом и нашел два стада архаров, где были и матки и молодежь, но Зор-кульджи не было.
На второй день тоже ни следа, ни слуху ни духу. «Где же ты, мой красавец, — думал Глеб, — неужели зря я тебя спасал, ты все равно погиб или, может быть, ушел далеко в снежные хребты и ледники Раханского хребта к Чон-Кулю». Зор-кульджи не было, напрасно обшаривал он биноклем все склоны.
Только утром третьего дня, когда Глеб вылез на самый гребень Чуралинского хребта, он увидел небольшое стадо рогачей, они медленно спускались от снегов вниз к ярким зеленым луговинкам, обрамлявшим звенящие серебряные нити ледниковых ручьев, а чуть в стороне, оглядывая окрестности, неподвижным часовым стояла опять уже потемневшая гигантская фигура Зор-кульджи.
Глеб долго, почти целый день наблюдал за стадом, рассматривал, где они кормятся, что едят, где отдыхают, как несут охрану. И только к вечеру, когда уже наевшееся стадо стало опять подниматься выше, он встал и помахал рукой.
— Прощай, Зор-кульджа! — закричал он, — прощай, красавец!
Зор-кульджа присел на задние ноги, гигантским пятиметровым прыжком перемахнул ручей и понесся вбок по склону, все стадо, мгновенно развернувшись, последовало за ним.
А Глеб стоял и думал, какое счастье принес ты мне, красавец великан, Зор-кульджа. Правда?
Какое счастье? — и Глеб задумался. Да, разве не счастье увидеть тебя в этих необычайных горах, дышать вместе с тобой этим хрустальным воздухом, увидеть здесь зеленую весну и холодную белую зиму, звенящие ручьи, снежные горы и голубое небо? Ведь, наверно, это и есть счастье.
Когда Глеб вернулся, экспедиционной машины все не было. Только чужая, проезжая, подбросила телеграмму, которая гласила: «Машины ходят уже десять дней, если через три дня ты не приедешь, считай наши отношения порванными».
У Глеба все кипело. Но не мог же он бросить зимовку без смены. И что еще могла выкинуть Алла от злости, он не знал, а в голове у него возникало одно предположение мрачнее другого.
В эту ночь он, несмотря на крайнюю усталость, не мог заснуть, а когда заснул, ему приснился самый странный сон.
Он видел, что пришла машина, что приехала Кускова и он радуется и собирается ехать, они сидят вот здесь, за столом, в землянке, и он говорит:
— Ну, вот, наконец и мне можно ехать.
— Глеб Иванович, — неожиданно говорит Кускова, — а мы будем просить вас еще остаться.
— Нет! Нет! — говорит он, — меня ждет Алла. Я никак не могу.
— Глеб Иванович, — говорит Кускова, — вам придется задержаться.
— Нет! Нет! Ни за что, мы договорились на зимовку, зимовка кончилась, меня ждет жена.
— Глеб Иванович, — говорит Кускова, — я вам приказываю остаться.
— Нет! Нет! Нет! — кричит он и бьет кулаком по столу. — Я еду! Еду!
— Нет! — кричит Кускова, — вы остаетесь еще на год.
— Нет! — кричит он, хватает ружье и стреляет в лицо Кусковой.
Страшный грохот все потрясает, все трещит, он выскакивает из спального мешка в чем был.
А мы собирались в Ташкенте, там давно зеленели склоны холмов и всю землю покрывали маленькие весенние травки, зеленые луки и красноватые тюльпаны. Отцвел миндаль и урюк, полопались почки у деревьев, и только когда уже давно все было готово для выезда и когда начала поспевать черешня, пролетела весть, что перевалы открываются и мы можем двинуться на Памир.
На вокзале нас провожала какая-то очень нервная женщина с припухшим заплаканным лицом, она все шепталась с нашими девушками. И только в конце, когда уже поезд трогался, она закричала:
— Если он не будет здесь через три дня, он мне не муж. Не муж! — топнула ногой, и слезы брызнули из ее глаз.
Черт возьми! — только тут я узнал ее, ведь это была жена Глеба, Алла.
А мы опять собирались целый день в Оше, потом ночь, потом опять целый день; и опять на Кара-Куле Кускова требовала, чтобы все собирали растения, и начальник опять закричал, чтобы она не сходила с ума, что у растений нет ни цветов, ни плодов и что собирать их бесполезно. И опять у Акбайтала меня посадили в кабину, и опять я пел «Все васильки, васильки», «Песнь варяжского гостя» и рассказывал Ваське «Баскервильскую собаку». Васька на этот раз не вез спирт, это стало опасно, он вез триста штук пакетов анилиновой краски, которые надеялся сменять на шерсть.
И опять он все засыпал и стукался мордой о баранку, а затем не мог найти землянку зимовщиков, и мы крутились на машине вдоль речки, пока не влетели передним колесом в потолочное окно землянки зимовщиков.
— И скажи, пожалуйста, Кирилл, — сказал, качая головой, сверххладнокровный Васька, — ну куда это мы с тобой залетели?
И не успели мы опомниться от звона и треска, как вдруг увидели в свете фар у землянки голого человека, на котором не было решительно ничего, кроме бороды. Он стоял совершенно ошарашенный, ничего не понимая и моргая глазами.
— На, Глеб, — высовываясь из кабинки с кепкой в руке, сказал Васька, — возьми, хоть моей кепкой прикройся.
А через два дня машина уходила назад вниз, в Ош. Уезжал Глеб. Мы стояли, махали руками, давали разные советы, кричали. Он чуть не полмашины загрузил своими материалами. Дольше всех стояла Вера, и как она не крепилась, но ей все время приходилось отворачиваться, чтобы смахивать слезы.
— Да, Верка, чуть не забыл, вот тебе тут квитанция и письмо, — произнес небрежно Васька.
По доверенности Веры Васька ежемесячно должен был получать за нее 300 рублей. Из них нужно было посылать ее сестре, студентке, 100 рублей, а 200 — Борису. Но Васька сделал иначе. «Вот еще, буду я этому блаженному 200 рублей посылать, — сообщил он нам, — нечего этого дурака баловать». — И он посылал ему иной раз 100, а другой раз 50 рублей, а остальные деньги сестре.
А Вера, только мельком взглянув на квитанции и даже не успев рассердиться на Васькино самоуправство, впилась в письмо. Это писал Борис, он не попал в вуз, так как провалился в четвертый раз, в армию его не взяли по близорукости, и сейчас он писал, что хотел бы на Памир, и хорошо если бы его взяли зимовать. Может быть, Вера останется, это было бы лучше всего, он бы тогда с радостью остался в качестве ее помощника.
Вера много разговаривала в этот день с начальством, вечером пришла к нам и сказала:
— Ребята, возьмите меня в маршрут месяца на два, надоела мне эта землянка, видеть не могу, нужно немного проветриться. Кускова сказала, что мне придется остаться еще на год, теперь начальником, и мне дадут помощника.
— Конечно, Бориса? — спрашивали мы.
— Не ваше дело, — отвечала она.
— А котлеты будешь жарить?
— Буду, — согласилась Вера.
— Ну тогда собирайся, — сказали мы.
ЛЕТНИЙ муссон гонит с неоглядных просторов Тихого океана тяжелые дымчатые тучи к горам Сихотэ-Алиня. Цепляясь за раскидистые вершины темно-зеленых кедров, они замедляют свой бег и проливаются обильными дождями.
Под нависшей скалой, поросшей папоротниками и зелеными мхами, куда не залетают тяжелые дождевые капли, лежит тигр. В знойный день Амба с удовольствием искупался бы в тихом заливе реки Катэн[13], но в холодную дождливую погоду он чувствовал отвращение к воде. Облизывая шершавым языком влажную шелковистую шерсть. Амба принюхивался к сырому воздуху. К скалистой круче любили прибегать изюбры. Здесь находились их отстой — каменистые выступы утесов над самой бездной.
Амба недавно пришел в урочище Катэн, и его постоянные четвероногие обитатели не знали о появлении «владыки джунглей». Он не ел четвертые сутки, а дождь все не переставал. Вскоре до его слуха донесся легкий топот копыт и шуршание кустарников. Так мог бежать только напуганный изюбр, но почему в стороне шуршали кустарники? Мучимый любопытством, Амба вышел из-под навеса и направился к тому месту, где, по его предположению, пробежал какой-то зверь. Тонкое обоняние хищника уловило свежий запах изюбриных копыт, но к ним примешивался другой запах, который всегда выводил из равновесия тигра — пахло волками. Это они гнали изюбра.
В загоревшихся глазах Амбы сверкнули зеленоватые искорки раздражения. Широко зевнув, он бесшумно заскользил по следам убежавших зверей. Волкам не пришлось долго гнать изюбра. Заскочив на обрывистый выступ скалы, соединявшийся узкой перемычкой с горой, бык повернулся головой к единственному проходу и стал ожидать своих преследователей. С трех сторон его окружала пропасть, и только с одной к нему на площадку могли проникнуть враги. Он низко опустил свои рога, угрожающе поблескивавшие восьмью острыми концами-пиками. Но самое страшное оружие для волков — передние копыта изюбра, разящие насмерть.
Вскоре к отстою подоспели два хищника. Они явно опоздали, и поэтому расселись около отстоя, облизываясь при виде жирного быка, столь близкого и недоступного для них. Волчица было сунулась к изюбру, но тут же отскочила, лязгнув зубами. Острое копыто чуть не раздробило ей голову. Голодным волкам не хотелось бросать оленя, и они улеглись под кустами, но спуская глаз с быка. Так серые разбойники не раз осаждали изюбрей на отстое, доводя их до изнеможения. Не уйти от волчьих зубов и этому быку, если бы не Амба, желтой тенью мелькавший между коричневыми стволами кедров.
Тигр издалека увидел и почуял запах разгоряченного изюбра. Он неторопливо, как опытный охотник, рассмотрел подходы к отстою. Прямо идти было нельзя: место открытое и олень увидит его. Припадая к земле, Амба стал обходить отстой кругом, скрываясь за гребнем увала. Он крался так бесшумно, что даже сам не слышал легкого шелеста своих шагов. Мягкие подушечки его широких лап с втянутыми когтями, соприкасаясь с мокрыми листьями и травой, не производили никакого шума. Ветки кустарника, задевая за бока, скользили по шелковистой шерсти без шороха. До отстоя оставалось недалеко, когда Амба заметил лежащих на земле волков, внимание которых было сосредоточено на изюбре, переминавшемся с ноги на ногу.
Олень вкуснее худого жилистого волка, но тигр без колебания решил схватить волчицу, лежащую поближе к нему. То ли предвечная вражда кошки и собаки, то ли голод толкнули Амбу на это решение. Нацелившись на волчицу, тигр осторожнее стал подползать к ней, переходя от одного прикрытия к другому, а когда до цели оставалось не более двадцати метров, он прильнул на несколько мгновений к земле, подобрал задние лапы, сжав мышцы до дрожи во всем теле, и прыгнул. Десять метров пронеслось его тело в воздухе, прежде чем коснулось земли. Волки бросились в стороны, но было поздно. Еще один прыжок — и тяжелые лапы Амбы впились в волчью спину. Не успела волчица огрызнуться, как ее позвонки хрустнули и разошлись в мощных тигровых челюстях. Воспользовавшись бегством своих врагов, изюбр спрыгнул с отстоя и опрометью бросился в спасительные заросли.
Амба нес в зубах волчицу так же легко, как кошка мышь. Ему не хотелось ужинать под дождем. Вернувшись к своему сухому логову, он не торопясь съел переднюю часть волчицы, облизал лапы и задремал. Разбудил его резкий тревожный крик сойки. Занимался солнечный день. Амба спустился к ключу, напился холодной прозрачной воды.
Позавтракав остатками волчицы, он развалился под скалой, и когда солнце стало клониться к горизонту, отправился в обход своих владений. Косогор, по которому шел Амба, был покрыт смешанным лесом. На пути попадались старые дуплистые липы, белокорые пихты. Местами деревья были обвиты лианами. Высокие перистые папоротники скрывали его с головой. Лесные поляны густо поросли колючей аралией и диким перцем, даже тигру было трудно пройти, и он обходил их. Лес оглашался птичьими голосами. Особенно резко выделялись крики желны и дрозда. Пахло перегнивающей листвой. В воздухе проносились крупные иссиня-черные бабочки-махаоны.
По морщинистому стволу тополя, подобно живой лиане, поднимался кверху узорчатый полоз. И хотя тигр питал отвращение к змеям и никогда их не трогал, полоз поспешил забраться повыше.
С наступлением сумерек жизнь в лесу не прекращалась. С дерева на дерево перепрыгивали летяги, вышли на охоту непальские куницы. Шелестел в сухих листьях еж. Амба прошел несколько километров, но нигде не встретил изюбра или кабана, к мясу которых питал особое пристрастие. Рассвет застал его на берегу горной реки. Утолив жажду, он растянулся на мягком зеленом мху и проспал весь день в тени старых елей. Вечером зверь снова отправился на охоту. Пробираясь дубняком, он чуть было не схватил молодого жирного гималайскою медведя. Пестун проворно взобрался на дерево и, устроившись в развилке высоких веток, стал наблюдать за тигром, разлегшимся у комля. Сидеть на сучьях было жестко и неудобно. Медведь отгрыз несколько веток и устроил из них некоторое подобие настила, на котором он и разместился, как в гнезде. Теперь тигру не дождаться его на земле. Прокараулив до утра медведя, Амба побрел по лесу в поисках кабанов.
Вскоре он вышел на торную изюбровую тропу, приведшую его к солнцу. Здесь на вязкой земле было много свежих следов изюбров. Пахло оленями. Тигр настороженно озирался по сторонам. Выбрав сухой бугорок, густо поросший вейником, Амба прилег в ожидании изюбров. В полночь треснула ветка: к солонцу шел какой-то зверь. Тонкое чутье тигра уловило запах изюбра раньше, чем зоркие глаза рассмотрели его неясные очертания. Изюбр подходил к ключу осторожно. Он долго принюхивался к воздуху, поводил своими большими ушами и останавливался через каждые десять шагов. Но, кроме запаха солоноватой земли, его черные ноздри не улавливали ничего. После некоторого колебания изюбр подошел к солонцу и начал жадно поедать землю. Этого только и ждал Амба. В два огромных прыжка он очутился на спине оленя. Обезумевшее животное, напрягая все силы, помчалось в чащу, неся на себе страшного седока.
Вцепившись когтями в спину изюбра, тигр в несколько хваток раздробил ему шейные позвонки — олень упал мертвым. Содрав с одного бока кожу, Амба наелся парного мяса и лег на траве невдалеке от своей жертвы. Но пользоваться сытым блаженством ему довелось недолго. Пока он нежился на прохладной земле, по его следу брел огромный бурый медведь. Под полутонной черной тушей мох проваливался глубоко, хотя у зверя были и широкие лапы. Десятисантиметровые когти зловеще постукивали о корни деревьев и камни, лежащие на тропе. Медведь был голоден. Он знал, что тигровые следы приведут его к сытному обеду, и не ошибся! Резкий запах внутренностей изюбра заставил его остановиться и принюхаться: кроме изюбрятины пахло тигром.
О своем появлении «хозяин тайги» оповестил глухим грозным ревом, от которого задрожали ветки деревьев. Поднявшаяся дыбом шерсть на его загривке увеличила и без того высокий, полутораметровый, рост медведя, стоявшего на четырех лапах. Он требовал своей доли. В случае отказа готов был на все.
Будь тигр голоден, он, может быть, и принял дерзкий вызов медведя, но сейчас, после обильной трапезы, драться не хотелось. Глухо ворча, амба уступил медведю свою добычу и ушел в сопки. За несколько дней Амба обошел свой охотничий участок. Иногда его дневные переходы превышали пятьдесят километров. За месяц охоты он поймал двух изюбров и одного крупного кабана, но полностью съесть свою добычу ему не удавалось. По его следам ходил медведь. Инстинктивно чувствуя в шатуне более сильного противника, Амба уступал ему, но злость все больше и больше наполняла сердце тигра.
Наступила осень. Начали осыпаться на землю коричневые желуди, а ягоды винограда покрылись черно-синей кожицей. Спокойствие леса стало нарушаться выстрелами охотников. Среди следов обитателей Катэна появился новый — след человека.
Амба не боялся этого следа и даже подолгу ходил по нему, но им овладела какая-то смутная тревога, которая боролась с любопытством. Однажды ночью он долго шел по следу человека. Подойдя к ключу, Амба увидел крохотную избушку. Из железной трубы летели искры и пахло дымом, как в тот год, когда горел лес. Тигр не боялся огня, этой крохотной избушки, но ему было неприятно соседство человека, и он ушел прочь.
Теперь добывать пищу стало труднее. Опавший и смерзшийся лист шуршал даже под бархатными лапами Амбы. Кабанов и изюбрей тревожили охотники и их собаки. Тигр часто ходил голодным и собирался сменить охотничий участок. Как-то, идя по гребню горы, Амба издали увидел бредущего навстречу медведя. Был он не более ста пятидесяти килограммов веса и принадлежал к той породе полудревесных медведей, которых тигр неоднократно убивал себе на обед.
Не подозревая опасности, гималайский медведь приближался к залегшему за валежину тигру. Он подбирал на ходу опавшие желуди и так увлечен был этим занятием, что, не чуя беды, подошел вплотную к своему врагу. Глухо рявкнув, Амба в один прыжок вскочил на медвежью спину и запустил в нее клыки и когти. Не ожидавший нападения медведь от страха и боли взревел, шарахнувшись под откос. С крутого склона горы звери кубарем скатились в ключ. Здесь медведю удалось вы рваться из тигровых объятий и он побежал в гору, но Амба снова настиг его и сбил с ног. Звери опять скатились в ключ. На этот раз шестисантиметровые клыки тигра вонзились в шейные позвонки медведя, и все было кончено. Немало был потрепан и Амба. Но, не обращая внимания на свои раны, он начал пожирать жирную медвежатину. Два дня подряд приходил тигр к своей добыче, и лишь когда от медведя остались только голова и лапы да крупные крепкие кости, которых не могли расколоть даже мощные челюсти тигра, Амба покинул глухой ключ. После жирной медвежатины ему несколько дней не хотелось есть, но зато пил он много, а когда выпал первый снежок, с удовольствием повалялся в нем, словно играющий котенок.
Лес теперь хорошо просматривался. Одни его обитатели откочевали в южные страны, другие впали в зимнюю спячку. Больше стало ворон, слетавшихся к тигру, как только он добывал крупного зверя. Увеличилось и число охотников. Их выстрелы тревожили сон Амбы, заставляли его настораживаться.
Как-то в середине зимы выпал глубокий снег. Местами сугробы были выше роста тигра, и ему трудно было делать длинные переходы. На снегу спать он не мог и разыскивал логова кабанов. Но даже в мягких кабаньих берлогах, в которых он любил спать днем, когда скупое на теплоту зимнее солнце освещало лес, изрядно мерз и с наступлением сумерек отправлялся бродяжничать. Он любил ходить по медвежьим следам и кабаньим тронам, а если встречал след охотника, то шел и по нему. Ходить по чужим следам было легче, да и добыча попадалась чаще.
Вот и теперь Амба шел кабаньей тропой. Словно проложенная по компасу, она вилась на запад, огибая чащевитые и полные нагроможденного валежника участки леса. Но вдруг тропа распалась на несколько цепочек отдельных следов. Пройдя по одной из них, Амба обнюхал куст бересклета. Ветки его были обломаны, но не валялись на снегу, а были унесены кабаном к берлогам, которые находились где-то поблизости. Тигр шел очень осторожно, поминутно принюхиваясь и прислушиваясь. Один неосторожный шаг мог поднять кабанов, а догнать бегущих свиней было трудно даже тигру. Покрытый скользкой жесткой щетиной, кабан, как клином, раздвигал своим телом густые заросли. Растительность не сдерживала его стремительный бег. Преодолевать переплетенную густую сеть ветвей кустарника тигру было труднее: его тело более уязвимо, а в мягкие лапы то и дело впивались острые, как шило, и крепкие, как кость, еловые сучки. Подкравшись поближе к намеченной жертве, Амба брал ее с нескольких гигантских прыжков, но если промахивался, то не преследовал.
Резкий запах секачей остановил тигра. Кабаны находились где-то близко на отдыхе. Лунный свет, отражаясь от снега, наполнял лес мягким сиянием. Деревья казались черными. Где-то невдалеке пронзительно кричала сова. Под снегом шелестели юркие полевки, сновавшие в поисках кедровых орешков. Крохотные мышиные лапки производили гораздо больше шума, чем поступь «владыки джунглей». Впереди темными пятнами на снегу обозначились две берлоги кабанов. В одной лежал секач, в другой спала свинья с четырьмя поросятами.
Мелкими крадущимися шагами Амба быстро пошел к берлоге, где лежала свинья; затем припал на передние лапы и толкнул свое тело в воздух. В один прыжок он достиг берлоги и опустился на дрогнувшую от испуга кабанью спину. Страшный крик огласил уснувший лес. В ужасе бросились в разные стороны поросята, и снова ледяное безмолвие овладело лесными дебрями. Еще не остывшую свинью терзал тигр. Теперь у него сытный ужин и теплая берлога. Утром чуть свет над Амбой пролетела черная ворона. Она сделала всего один круг, но от ее зорких глаз не ускользнула ни свинья, ни тигр, ни кровавое пятно на снегу. «Кар! Кар!» —прокричала она; не прошло и десяти минут, а над Амбой уже кружила стая ее подруг. Вскоре они уселись на макушках сухих пихт и начали утреннюю перекличку.
Потянувшись и стряхнув с себя прилипшие хвоинки, Амба приблизился к кедру, встал на задние лапы и запустил свои светлые когти в красноватую кору, словно желая убедиться в ее прочности. Затем он подошел к своей добыче и приступил к завтраку. Слабый ветерок донес до него запах медведя. Вскоре послышался шорох шагов — и черная горбатая фигура шатуна мелькнула между просветами деревьев. Обозленный медвежьей назойливостью, Амба глухо зарычал и ощетинился. Но медведь продолжал потихоньку приближаться. Тогда тигр бросился в его сторону с угрожающим ревом. На этот раз он не хотел уступать непрошеному гостю. Шатун, видимо, был очень голоден. Лохматая черная шерсть свешивалась с его впалых боков, а на загривке она стояла дыбом. Тигровый рев его не пугал, а раздражал.
Из глубины могучей груди неслось гудение, напоминающее отдаленный грохот грозы. Потоптавшись на одном месте, шатун стал обходить тигра, постепенно сближаясь с ним. Желая отпугнуть своего врага, медведь поднялся на задние лапы. Теперь его рост превышал два метра. Когти передних лап топорщились, как черные крючковатые пальцы рук великана. Для устрашения медведь загребал ими воздух, при этом когти зловеще постукивали один о другой. Но тигр не отступил. Улучив удобный момент, он извернулся и бросился на спину шатуну, вонзив свои кинжалообразные клыки в медвежий загривок. Медведь застонал и повалился на бок. Занеся широкую лапу, он стащил с себя тигра и сжал его в своих железных объятиях, вцепившись зубами в полосатый бок противника.
Отбиваясь всеми лапами, тигр не разжимал челюстей. Разрывая крепкие мышцы медвежьей шеи, он подбирался к позвонкам. Сплетаясь в пестрый клубок, звери катались по земле, ломая молодые деревца и оглашая лес громким ревом. Под ударами острых когтей шерсть с обоих летела клочьями. На вмятом снегу все шире и шире расплывались кровавые пятна. Трижды медведь подминал под себя тигра, но каждый раз ловкий хищник выскальзывал из его смертоносных объятий и запрыгивал ему на спину, пытаясь сломать медведю шею.
Олени и кабаны при таком маневре обычно бросались в бегство и тащили на себе страшного всадника до тех пор, пока не падали со сломанной шеей. Но не таков был медведь. Видя, что его заседлал тигр, он валился на бок и стаскивал своими сильными лапами Амбу. В первое время боя больше шансов на победу было у тигра. Он превосходил медведя в быстроте ударов и ловкости. Шатун, казалось, только защищался. Но скоро силы стали быстро покидать Амбу. Не сумев сразу убить шатуна, он все чаще и чаще попадал в его объятия, от которых трещали ребра. Силы медведя были неистощимы. Его рев становился свирепее. Пачкая красивую шкуру тигра пеной и кровью, он разрывал ее когтями и клыками, норовя вцепиться в горло. Вскоре Амба понял, что ему не одолеть медведя.
Он не привык ценой таких неимоверных усилий достигать победы и решил уйти, но лапы медведя, словно железные обручи, стягивали его тело. Желая избавиться от них, тигр изменил свою тактику и вонзил в медвежью лапу клыки. Треснула медвежья кость, но в то же мгновение клыки шатуна глубоко вошли в незащищенную шею тигра. Амба стал задыхаться. Он разрывал острыми когтями тело медведя, вырвал ему один глаз и разорвал ухо, но освободить шею не смог…
Медведь убил Амбу тем же способом, которым тигр убивал оленей. Быстро залечиваются раны на медведе. Шатун в течение месяца не покидал места, где проходил этот поединок. Съев остатки свиньи, он принялся за тигра, мясо которого было столь же жирным и вкусным, как и у кабана. Спал он в кабаньем логове, и когда туша Амбы переварилась в его объемистом животе, он ушел к синеющим на горизонте сопкам. На истоптанном снегу валялась голова, лапы и хвост — все, что осталось от «владыки джунглей»…
Диме Поспелову, товарищу
«Научились ли вы радоваться препятствиям?»
Я получил на выдаче гороховый суп, шницель с тушеной капустой и компот. За столиком у окна обедали трое парней и девушка. Я пожелал им приятного аппетита и сел рядом.
Девушка была красива, это я заметил сразу. Парни — рослые, широкоплечие — тоже понравились мне. Они ели и беседовали. Принимаясь за суп, я невольно прислушался.
Они говорят о Кухистане. Мне незнакомо это слово, но я начинаю улавливать, что Кухистан — страна где-то на Памире… Впрочем… это Памиро-Алай, потому что собеседники предполагают выходить из Сталинабада на север.
Первое я съел с аппетитом. И только за шницелем смог прислушаться внимательнее.
— Если отыщем Гиссарский перевал, — слышу я, — впереди останется только Гава.
— Та самая? — спрашивает девушка.
— Да. Но мы пройдем. Их поздно винить…
— Винить-то уже некого…
В переполненной столовой повеяло холодом ледяных вершин. Сплошным хребтом выстроились они за окном на противоположной стороне улицы.
— А если нет такого в природе Гиссарского перевала?
— Тогда пройдем через Мухбель. Банально — ниже четырех тысяч метров.
Мой шницель показался мне зажаренным на походном костре. Он пахнул дымом и еще чем-то. Он был овеян романтикой и звал в путь.
Я сказал:
— Гиссарский перевал? Это что-то знакомое. — И смущенно принялся за компот.
— Возможно, — дружелюбно ответили мне, — только нет на карте пока такого перевала. Вы, очевидно, имеете в виду Гиссарский хребет..
Но помню, допил ли я компот. Вероятно, да. Не это важно. Неизвестный перевал… Быть может, последний девственный перевал на старой утоптанной планете. У меня зачесались подошвы, запотели стекла очков, и сливовая косточка встала поперек горла. Я заговорил страстным шепотом. Так, вероятно, признаются в любви. Я был пылок и нетерпелив. Сгорал от желания. Таинственный перевал влек меня.
Парни смотрят с любопытством.
— Что ж, можно подумать, — замечает девушка.
Они встают и предлагают мне идти вместе с ними. В Кухистан? Пока нет. На шестнадцатый этаж, в одну из комнат студенческого общежития.
Обыкновенный кусок красного гранита величиной с кулак, но в нем заключена тысяча историй. Как он попал в эту комнату? Венчал ли он вершину горы или под ним десятилетия пролежала трагическая записка? Или об этот камень споткнулась лошадь с последним продовольствием и сорвалась в пропасть? Откуда, с какого конца тропы принесен он сюда?
Я оглядываюсь, ища ответа, но вижу лишь затылки и спины, склоненные над картой-километровкой.
Странно выглядит эта карта. Четкие линии хребтов внезапно обрываются посреди нее; тропы, нанесенные пунктиром, петляют, описывая кольца в обход вершин, и тоже вдруг исчезают; снова появляются, точно из ничего, за слепым бельмом, делают очередную петлю и пропадают опять… Судя по масштабу, каждое белое пятно занимает не более нескольких квадратных километров, и все же это настоящие белые пятна, как некогда Америка, Австралия или Антарктида. Кухистан — «Страна гор» в переводе с таджикского. Это и название, и определение.
Составив маршрут по-иному, мы прошли бы через богатейшие виноградники и хлопковые поля долины Зеравшана, через колхозные фруктовые сады южных склонов Гиссара. Это советский край, «нашенский». Но наш путь лежит через дикие, еще не возделанные человеком места. С каждым годом их становится в Кухистане все меньше.
Где-то в одном из белых пятен предполагается перевал Гиссарский, о котором еще в прошлом веке узнал от горных таджиков путешественник А. П. Федченко. Перевал — конечная цель. Конечная, и только. К нему можно выйти более коротким путем, чем тот, который наметили мои новые знакомые. Но они хотят узнать как можно больше о труднодоступном крае, потому что каждый из них молод и одержим любопытством.
— Конечно, — говорят они, — пароходы и самолеты пересекают землю в любых направлениях. Но под килем комфортабельного судна остаются таинственные глубины, менее известные, чем поверхность Луны, а за воздушными лайнерами, пересекающими в сутки целые континенты, возможно, следят расширенные первобытным ужасом белесые глаза галуб-явана, «снежного человека»…
Вот этот обыкновенный кусок гранита, загадочный, как отшлифованный алмаз, позволяет мне ощутить правоту французского писателя — авиатора де Сент-Экзюпери: «Дороги веками вводят нас в заблуждение. Они избегают бесплодных земель, скал и песков; они служат нуждам человека и тянутся от родника к роднику… Только с высоты наших прямолинейных траекторий открываем мы основу основ планеты — фундамент из скал, песка и соли, на котором, словно мох среди камней развалин, иногда отваживается цвести жизнь».
Вот и мы собираемся свернуть с привычной дороги и пойти напрямик по планете, увидеть ее изначальную основу, не потревоженную человеком.
Я говорю «мы», однако с тревогой ожидаю окончательного решения.
— Из новичков группа может взять под свою ответственность лишь кинооператора или журналиста, — говорит Сергей, руководитель группы. — Жаль, что вы не кинооператор.
Римляне говорили «божественный Случай». Богиня моего случая выглядит превосходно: в белых одеждах с беспечным лицом. Она совершенно не постарела с античных времен, и зовут ее Нина. В данную минуту она улыбнулась мне.
Волнуясь, я беру с этажерки таинственный камень, точно принесенный с других миров, и рука моя нащупывает отшлифованную грань. Древний скребок… Тотемическое изображение… Вековая работа волн…
На гладкой поверхности укреплена рыжая металлическая ящерица и бронзовая чеканная надпись: «Промартель „Возрождение“. Бобруйск».
Рюкзак достался мне в наследство от Сергея: он купил новый. Нина, кажется, задета этим.
— Помнишь? — говорит она. — Он затлел на Камчатке от костра, я еще штопала… Вот здесь. — Она трогает грубую дерюжную заплату. — А на Алтае он упал в воду, помнишь, Сережа?
— Помню. Жрать было нечего: сахар растаял.
— Мы еще в него ноги прятали, когда замерзали на Кольском.
— Да, приятное воспоминание, — соглашался Сергей.
Исторический рюкзак промаслен, закопчен и вытерт на спине и лямках. Он гнется в руках, как жесть.
Без связи с Сергеем рюкзак, видимо, не вызвал бы у Нины столько воспоминаний. Она еще долго в задумчивости мнет пальцами жесткий брезент, а Сергей в эту минуту пересчитывает консервные банки.
Вещи в рюкзаках делятся на общественные и личные. Общественные — это палатка, альпинистские веревки, продукты. Личные — все прочее, в зависимости от вкусов. Один любит одеться потеплее, другой привык ежедневно бриться.
Саша не берет с собой даже одеяла, не говоря уже о кружке с миской, зато в рюкзаке у него целая библиотечка: томик Гейне, «Теория относительности» в популярном изложении и «Приключения Чиполлино».
— Насчет миски понятно: из ведра будешь хлебать, — замечает Сергей. — Но как ты спать будешь?
— А я посередке лягу, — беспечно отвечает Саша. — По кусочку одеяла достанется.
Вообще же вид у него самый походный: штормовка с раскрытым воротом, на ногах — выпрошенные у Юрия ботинки с шипами, которыми Саша цокает по комнате, как лошадь.
Нине вручается походная аптечка; принято считать, что женщинам присуще милосердие. У Юрия — хозяйственные предметы: топор, нож и сковородка. Я запасся папиросами. Личные документы — тоже в какой-то мере общественный груз; их сдают Сергею. В каждом рюкзаке двадцать пять килограммов общественного груза и килограммов пять личного.
Остаются ведра. Они не тяжелы, но занимают много места и гремят при каждом движении. Взгляд Сергея останавливается на моей ноше, и он борется с искушением. У меня вполне безразличное лицо. Юрий молча начинает выкладывать из рюкзака свои носильные вещи.
— Погоди, — останавливает его Сергей. — Это Саше. Вместо миски.
— Идет, — легко соглашается Саша. — А фотоаппарат вместо одеяла?
Теперь, когда рюкзаки уложены, мы садимся на них посреди пустой комнаты. На полу у наших ног тикают ручные часы. Сергей еще раз оглядывается: не забыто ли что? Мое лицо он встречает с удивлением, как неучтенную второпях вещь. Затем, вспомнив, видимо, кто я и зачем здесь, советует вскользь Саше снять альпинистские ботинки: в метро в них не пустят.
Саша с неохотой подчиняется. Ботинки он прилаживает к своему рюкзаку сверху, на виду. Так он проедет через всю Москву, проедет молча, с достоинством, стараясь не глядеть по сторонам. Если кто-нибудь поинтересуется, он скажет нехотя, что собрался на Памир.
Нина сидит, обхватив колени руками. Для нее не существует уже ни стен комнаты, ни городского шума за окном. Она… в горах, вдвоем с Сергеем. Вот он подает ей руку на крутизне, улыбается ободряюще, говорит…
— Подъем! — говорит Сергей, поднимая с полу часы. — Опоздаем на поезд.
В свои собственные мысли я так и не успел заглянуть. Юрий, пока длились торжественные минуты, перекладывал рюкзак; как-то так получилось, что ведра все же достались ему.
На закруглениях железнодорожного полотна состав виден весь — от паровоза до последнего вагона. И всюду в раскрытых дверях теплушек головы и ноги — босые, смуглые, белые; ноги и головы — в косынках, русые, черные, светлые… В дверях центрального вагона между двумя плакатами на стенах появляются голова с усами и ноги в желтых ботинках. Это начальник поезда.
Из конца в конец состава передаются свежие новости и приветствия. Здесь не менее двух тысяч молодых здоровых глоток, каждая из которых стремится быть услышанной, и перепуганные гвалтом вороны валятся с телеграфных столбов, а паровоз останавливается на каждом полустанке, чтобы прийти в себя. Тогда теплушки пустеют, а окрестный ландшафт мгновенно принимает вполне обжитой вид, который, думаю, еще долго сохраняется после того, как паровозная труба скрывается за горизонтом.
В целях экономии на железнодорожных билетах мы едем до Урала в эшелоне университетских целинников.
Две тысячи глоток — это две тысячи молодых темпераментных людей, и уже к исходу первого дня поездки мы запаслись друзьями до конца жизни — лет на двести примерно. Наши записные книжки распирает от адресов, которые уже начинают располагаться слоями, по «эпохам».
— Э, друг, запишу-ка я тебя вот на этом адресе. Забыл, чей он.
Лишь у Саши на сей счет полный порядок: вымарывается одно нежное имя, вписывается следующее, причем у Саши такой вид, точно он сию минуту начинает новую жизнь.
За ужином в глубине пыльных душных нар он увлеченно распахивает перед нами свое вместительное сердце. В темноте глаза его светятся фосфорическим блеском. Следует инвентарный перечень глаз, волос, губ, имен… Такой общий портрет сам по себе не плох, но страдает, как и всякий идеальный портрет, отсутствием конкретности.
Между тем колбаса с хлебом делают нас снисходительными к человеческим слабостям и, слезая с нар, мы желаем Саше успеха в очередной любви.
Я не припомню, чтобы когда-нибудь спали в нашем эшелоне. Может быть, в это время я сам спал. Помню лес, сливающийся с черным небом, паровозные искры, гаснущие в ночи, плечо товарища, не дающее при толчках выпасть из открытых дверей, в которых мы тесно сидим, свесив наружу ноги.
Вот так, негромко — о дорогах, гудящих, как струны, немых звездах, висящих над степью, о товарищах, уснувших после тяжелого походного дня… И на душе беспокойно и хорошо, хочется счастливо влюбиться, или открыть новую звезду, или подружиться со снежным человеком и привезти его гостем в Московский зоопарк.
Песни, ветер, открытые до горизонта дали, солнце — днем, луна — ночью, смеющиеся и поэтому красивые лица и, наконец, само движение к цели, к горам, — кажется, весь мир исчерпывается этим. Но это не так.
На одном из полустанков — уже на Урале — я отошел за изгородь погуще и спохватился, когда паровоз разразился прощальным гудком. Незадолго до того мы проехали несколько туннелей, и все двери по эту сторону состава были закрыты. Я едва смог забраться на буфера между вагонами, принялся в таком неустойчивом положении отсчитывать телеграфные столбы и станции: поезд точно опомнился и шел без остановок.
Темнеет. Становится неуютно. Я соображаю, что, упираясь в стены вагонов, можно забраться на крышу. Так и делаю.
Сверху мои упражнения с интересом наблюдает костлявый человек с узким, как топор, лицом и ржавым амбарным крюком вместо левой руки.
— Живой, бродяга!.. — удивился он, когда я выбрался наверх. — Восемь лет в цирке не был…
Я поверил ему на слово. Скромно объяснил, что не имею чести принадлежать к бродягам, а занимаю крайнее левое место верхней полки семнадцатого вагона.
— Тоже поёшь? — помрачнев, спрашивает человек с железной рукой, и мы оба прислушиваемся к звукам внизу. — А я вот не пою. Восемь лет, как не пою…
— Закуришь? — предлагаю я вместо сочувствия. Он закуривает торопливо, с хрипом затягиваясь, и при свете догоравшей спички я внимательнее рассматриваю его лицо — с тяжелыми веками, обмороженным, в рубцах носом и запавшим, как у мертвеца, ртом.
Мы сидим, поджав по-турецки ноги, посреди крыши. Впереди над паровозной трубой стоит зарево. Сыплется невидимая угольная пыль. Стучат колеса…
Потом стук этот становится глуше, угольная пыль — гуще, а зарево внезапно исчезает. Мой знакомец мгновенно растянулся плашмя на железе, закрыв лицо рукой. Я едва успеваю последовать его примеру, еще не сообразив в чем дело; вагон входит в низкий туннель. Вспыхивают время от времени закопченные электрические лампочки, освещая страшно близкий пощербленный гранитный свод. Я лежу, не шевелясь, и испытываю последовательно недоумение, страх, облегчение и еще — ненависть к человеку, который ни словом не предупредил меня о смерти.
Я выкладываю ему все, что о нем думаю, когда над нами снова открывается черное небо.
— А зачем ты мне? — медленно говорит он, и я чувствую, что он улыбается в темноте. — Ну, еще я у тебя папиросу возьму, ну, две возьму… Так папиросы для здоровья даже вредны.
Меня сдерживает то, что он калека.
— Раз уж выжил, — продолжает он миролюбиво, — так я тебе случай расскажу. Для науки. В войну было взял меня немец и, как от меня половинка осталась (он стучит крюком по железу крыши), в лагерь отправил. Возле города Лейпцига, может, слышал? Скажу я тебе — порядок был в том лагере, чистота, как в аптеке. Цветочки перед бараками с дощечками: не ходить, не сорить… И за все «тод» — смерть по-ихнему. Мы, значит не сорим, не ходим — бережем себя. Только приезжает раз большой начальник, штурмбан… важный, значит, фюрер. Залез на нары, потер платком потолок — платок грязный. Ну, вывели расстреливать нас каждого десятого. Помню: дождичек, стоим мы в шеренге, с ноги на ногу переминаемся. А пока считают аккуратно: первый, второй… десятый — выходи!.. девятый, десятый — выходи! И кто его знает, не попадешь ли ты этим самым десятым. Отсчитал я потихоньку от себя пятидесятого человека в рассуждении: ежели этот в синей робе выйдет — значит, и мне то же самое. Выходит… А пока счет: первый, второй… десятый — выходи! Дождик, значит… Гляжу, рядом старичок в лужице мокнет. «Ну, папаша, — говорю, — пока до нас очередь дойдет, ты ноги промочишь и сам по себе помрешь. Ставай на мое место, посуше». Ну он и встал. И вышел… Тихонькой такой старичок, все равно бы не выжил…
Он докуривает и отбрасывает в темноту папироску.
— Чего я тебе это рассказал? Так все равно никогда мы с тобой больше не встретимся. А тебе понятней будет насчет жизни человеческой.
— А если тебя сейчас отсюда на ходу сбросить… — говорю я и чувствую, как мне перехватывает горло.
— Нет, — говорит он и улыбается в темноте. — Вас разному гуманизму обучали, а я — калека…
Он прав.
Я сижу, забившись в угол, на душных нарах — возле спорят о Бодлере — и думаю: чему-то нас все же недоучили, если рядом живет такая сволочь…
От Урала на юг мы едем с комфортом: в плацкартном вагоне, на третьей полке.
Саша пишет письма целинницам. Он скупил целый почтовый лоток и одалживает у нас на газированную воду. Каждое написанное письмо он отмечает галочкой в записной книжке, чтобы не запутаться. Я советую ему размножить текст типографским способом.
Юрий сосредоточенно заполняет дневник, каждый раз справляясь у проводницы о названиях станций. Шестым днем поездки он приканчивает толстую общую тетрадь и вынимает новую. По таким записям несколько тысячелетий спустя историки уточнят цены на кислое молоко и яйца в далекую эпоху.
Сергей почти не появляется в купе. На остановках он первым спрыгивает с подножки вагона на горячий песок, любовно пересыпает его из горсти в горсть, чуть ли не пьет. Потом долго стоит в дверях и вбирает ноздрями ветер пустыни, странствий, приключений.
Нина стоит подле Сергея и держит его руку.
…Засыпаешь — степь, просыпаешься — степь. Поблескивают вдоль дороги выброшенные из окон бутылки, взлетают и нехотя волочатся за поездом пожелтевшие газетные листы, а дальше совсем пусто.
— Что, нравится? — радостно говорит казах в малахае, останавливая на станции перед нашим окном своего верблюда. — Кругом гляди — все видно! Ездил я на танке в Германию. Тесно живут: тут угол, там забор… А у нас едешь, поёшь всю дорогу — никто не услышит, слова худого но скажет.
Эти степи — ворота Востока для нас, туристов, — были когда-то воротами Запада. Здесь скрипели войлочные кибитки, пылили узкоглазые всадники — народы переселялись в Европу. Для них Земля еще не была ни диском, ни шаром — просто земля, путь, открытый на все стороны горизонта, как птицам небо. И когда, столетия спустя, они встречали римские города, то проходили их насквозь, как прежде степи.
Если пренебречь временем, можно представить движение кочевых орд, навстречу поезду.
Солнце пухнет во мгле. Трава чернеет и втаптывается в пыль. Плач детей, блеяние овец, крики ослов, причитания старух… Припав к жестким гривам, тенями мчатся через купе дикие всадники. В одном из них я узнаю своего предка, из-за которого в школе меня дразнили японцем.
Потом, когда народы разучились кочевать, эта степь наглухо разъединила два мира, и надо было кому-то выдумать локомотив, чтобы связать их заново…
Но вот однажды утром нас ждут уже синие водоемы и живая зелень садов. Солнце остается все то же. Льющийся под ногами асфальт перронов, вокзалы, похожие на мечети, массивный куб и голубой купол. С перрона сквозь распахнутые двери видна прямая тополевая аллея с параллельными арыками — единственная улица городка.
Ночью открывается нам пустой и черный афганский берег… Но заря уже обвела бледным светом острые вершины гор и, разгораясь, обозначила между ними долины, пронизала легкий туман, поднимавшийся из ущелий.
— Специфики нету, — обижается Саша. — Такие дома я могу заснять в любом приличном городе.
Ему не везет. С фотоаппаратом в руках он охотится за ишаком — этим редкостным зверем на сталинабадских улицах. За старухой в парандже он готов идти на край света. Но старухи есть, а паранджи нет. На красочном восточном базаре со всех точек глядит плакат: «В сберкассе денег накопи — путевку на курорт купи».
Саша ищет экзотику, а город живет сегодняшней советской жизнью.
Мы поминутно останавливаемся и ожидаем Нину. Она не пропускает ни один универмаг. Сергей принципиально не выдает ей ни рубля на расходы.
— Лодочки… каблучок… — вздыхает Нина. Продавец подтверждает, что туфли уникальные — правая туфля и левая туфля. Обе — сталинабадской фабрики, высший сорт.
— Из этой ткани я бы сшила себе жакет. Здесь вырез, здесь тоже вырез и здесь…
Продавец согласен. Он предлагает также юбку из другой ткани, вот этой… Сталинабадский комбинат, первый сорт…
— Какое буйство красок, — млеет Нина.
— Еще в Сталинабаде производится нефтяное оборудование, тракторные детали, электроаппаратура, железобетонные конструкции… — любезно замечает Сергей. — Не угодно ли?..
У Сергея здесь много друзей. Он их никогда не видел, но поддерживал длительную переписку. Они помогли уточнить маршрут по Кухистану — топографы, метеорологи, археологи, искусствоведы… Некоторые из них кухистанцы.
— Когда-нибудь вы вернетесь в Кухистан, — говорят они, — возможно, найдете там город. Присмотритесь к Сталинабаду. Он тоже вырос на диком месте.
Юрий уже успел побывать в городском музее и начинен фактами. На месте столицы республики был кишлак Дюшамбе. «Дюшамбе» — это «понедельник», базарный день. В прочие дни жизнь в кишлаке замирала. Изредка пройдет укрытая с ног до макушки таджичка, пробежит облезлый пес — и опять пусто.
В 1924 году кишлак стал столицей. Специальный караван верблюдов доставил сюда пишущие машинки и секретарш, столы и стулья, линотипы и бумагу, инвентарь, пачки денег, боеприпасы… Время от времени Дюшамбе осаждали банды Ибрагим-бека, и глинобитные заборы осыпались от пуль.
Дюшамбе бесследно исчез. Близлежащие кишлаки стали окраинами Сталинабада. Многоэтажные дома теснят их.
Саша не прав. Такие здания встретишь не в каждом городе. По всем этажам они опоясаны широкими солнечными верандами, как океанский корабль палубами. Ветви деревьев забираются в открытые окна. Вечером мы пьем в гостях чай с тутовником, снимая ягоды прямо с ветки…
Грустно расставаться со Сталинабадом. В гостинице нам сочувствует уборщица.
— Бедные вы мои альпинистики, — сетует она. — Сколько вас я проводила с этого вот самого порога…
Пока что нас в горы везет машина. Асфальт сменяется щебнем, долина сужается и все круче уходит вверх, мотор задыхается, водитель поминутно выглядывает из кабины, надеясь, что мы образумимся и пойдем пешком.
Слева от нас — река, справа — скалы. Река неширока, всюду из воды проглядывают камни. Это и есть настоящая горная река? Я представлял ее как-то внушительнее. Только что грохот… О нем забываешь минутами, после чего он кажется еще оглушительнее.
Но вот я увидел, как поползла сдвинутая потоком глыба, из-под колес покатились с обрыва камни, а скалы уже нетрудно было достать из кузова рукой, и мне захотелось постучать водителю, извиниться и пойти пешком.
Наконец в маленьком расширении долины, у развесистого карагача шофер остановил машину и посоветовал нам нанять дальше ишака.
Площадка вокруг карагача вытоптана, даже подметена. Бак со свежей водой, хотя река недалеко под обрывом, кружка в дупле. Это своеобразный, освященный традицией клуб кишлака Горная Ханака. Чернобородые меднолицые патриархи с высоты своих осликов почтительно кланяются нам, прижимая руку к сердцу. Затем, хоть на несколько минут, присаживаются рядом, но не расспрашивают ни о чем, даже не глядят в нашу сторону. Таков закон гостеприимства — путник не должен чувствовать себя чужим. Гость — благословение дому. Здесь же, под карагачем, мы — «благословение» всего кишлака. Появляется деревянная, величиной с небольшое корыто миска с айраном — кислым молоком, и пока мы едим, окружающие ведут неторопливую беседу, к нам явно не относящуюся. Только когда гости собрались снова в путь и принялись навьючивать друг на друга рюкзаки, кто-то не может сдержать чисто человеческого любопытства:
— Работаете? — вопрос по-таджикски, шофер переводит.
— Нет.
— Так-так… А что же вы делаете?
— Отдыхаем.
Шофер переводит наш ответ, и таджики сочувственно цокают языками: «Так-так». Вежливость не позволяет им усомниться в нашей правдивости.
На прощание Сергей очень серьезно произносит таджикскую фразу, единственную, заученную им в Москве:
— Мы не знаем ваших обычаев, и вы извините, если мы поступали не так, как следует.
Ободряющие улыбки, взаимные поклоны и восточные рукопожатия — сразу обеими руками.
Мы недолго идем в этот день и вскоре останавливаемся — уже на ночлег — у кишлака Зираки. Утешаемся тем, что проделали сегодня километров шестьдесят (включая пятьдесят на автомашине). На этот раз наше общество составляют детишки: кишлак скотоводческий, и взрослое население выше в горах, на летовках. Юные горные таджики рассаживаются вокруг нас также с молчаливым достоинством, но угощают уже не айраном, а яблоками.
Порядок шествия таков: впереди — Сергей, за ним — Нина. Сергей соразмеряет с ее шагами свои. Саша и я можем произвольно меняться местами. Саша в шляпе и с ножом у бедра похож на пирата. Замыкает маленькую колонну Юрий, человек надежный и неувлекающийся. Он считает свои шаги и на привале записывает, сколько мы протопали километров.
До привала еще далеко. Пятьдесят минут ходьбы, десятиминутная остановка — и снова пятьдесят; Сергей точен. Эти минуты длинны, как урок в третьем классе. Пот затекает в глаза, рюкзаки со стороны спины мокры. На коротких остановках, когда мы сбрасываем их, на брезенте тотчас проступают белые кристаллики соли.
Тропа забирается почти до гребня, потом ползет вниз, и каждая сотня метров подъема одолевается нами дважды, трижды… до бесконечности. Кажется, ждем только тени, чтобы остановиться, сбросить рюкзаки. Но вот — дерево, мы поглядываем на него и проходим мимо.
Хорошо бы в такт размеренному шагу привести в порядок своим мысли, сочинить поэму или наметить план морального самоусовершенствования — но этот камень положен на дороге совсем некстати. Хочется дать ему пинка. Он возвращает мои размышления к жестокому солнцу, спекшемуся рту и рюкзаку, по-звериному повисшему у меня за плечами.
Но я твердо знаю, что и остальным не легче, потому что я не слабее других, и надо дойти до поворота, потом — вон до той скалы, потом до тени от горного пика, пересекающей реку и ложащейся углом на лужайку, покрытую бурой травой. Когда же идти становится совсем невмоготу, Сергей неожиданно объявляет:
— Привал!
Кочевье Торч-Курук, пустующее ныне, — последнее обжитое место в долине реки Ханаки. Это именно кочевье, а не пастушеская летовка, хотя таджики исконно оседлый народ. Сюда в прошлом забредали со своими стадами и юртами кочевые киргизы. Здешние жители миролюбивы, как и вообще земледельческие народы. Национальный костюм не приспособлен для ношения оружия.
Эти места почти не описаны. Мы пользуемся сведениями более чем полувековой давности, приведенными в труде «Горная Бухара» первым исследователем долины Ханаки ботаником В. И. Липским. И это в дневном переходе от автомобильной дороги. За полстолетия после Липского выше Горной Ханаки не забиралась ни одна экспедиция. За последние два года до Торч-Курука поднялись их целых три. На месте кочевья, близ пирамидального замшелого валуна, французисто обозначенного Липским как «Гран-валун», валяются обломки изоляторов, куски провода и обломки бензинового движка — следы базового лагеря геологов.
— Все горы были в огнях, — восхищенно рассказывают пастухи.
Понятно, что это преувеличение. Несколько электрических лампочек производят пока в здешних местах большее впечатление, чем празднично иллюминированный Большой театр.
Пока мы ставим палатку, мимо проезжает отряд топографов. Они на лошадях, ружья за плечами, здороваются снисходительно. Рядом с лошадью, в ее тени, аккуратно шагает палевый пес. Он бросается на нас с лаем, но, заметив сахар, на мгновение задумывается и подходит, льстиво виляя хвостом.
— Это плохой пес, — убежденно говорит Нина, — продажный.
Она кладет ему в пасть сахар и отталкивает его морду.
— Оставьте его себе, — кричат топографы. — Он у нас не в штате.
Сергей провожает их завистливым взглядом. Они поднимутся на перевал Ханака раньше нас, первыми после Липского.
Псу присваивается кличка Маразм. Он с признательностью лижет нам руки, а на ночлег устраивается в наших ногах.
Ночью во сне мне кажется, что я все еще иду. Камень, поворот, дерево… Шаг, шаг, шаг…
«Гран-валун» незыблем и простоит так до скончания веков. Но от мостика через Ханаку, также упоминаемого Липским, не осталось и следа. Мы обсуждаем этот факт не в философском, а в чисто практическом плане. С противоположной стороны в Ханаку впадает большой приток Ходжа-Мафрач, и выше слияния она менее многоводна. Кроме того, в этом месте ее русло раздваивается, омывая каменистый островок с ивой, которая беспрестанно дрожит от напора воды, точно ожидая немедленно смерти. Здесь и решаем переправляться.
Сергей раздевается, обвязывается веревкой и, нащупывая дно ледорубом, входит в поток. Со стороны он напоминает слепого, переходящего оживленный перекресток. Но мышцы его спины и плеч грубо вздуваются, а шея багровеет от натуги. На середине рука вместе с ледорубом уходит по плечо в воду. Сергей поворачивается лицом против течения, силясь сделать еще шаг. Вода заливает его по грудь, оставляя сзади открытыми спину и бедра. Он весь наклоняется вперед, сдерживая напор. Затем падает, и рывок натянувшейся веревки дает нам, стоящим на берегу, почувствовать силу течения. Мы вытаскиваем Сергея обратно на берег.
Следующую попытку готовится делать Юрий.
— Советую в одежде, — говорит Сергей, стуча зубами.
Это разумно. И падать будет безопаснее. Нина достает аптечку, чтобы залепить пластырями спину Сергея.
Юрий тоже падает, впрочем благополучно.
Остается еще испробовать таджикский способ переправы вброд. Юрий и Сергей, натянувший на ободранную спину свитер, лицом к лицу, положив один другому руки на плечи, боком входят в воду. Каждый из них похож на борца, готовящегося повалить партнера, хотя упасть можно тотчас же, отпусти лишь руки. Метр веревки, второй, третий… Для гарантии мы накинули ее в несколько колец на камень, как это делают на пристанях. Наконец веревка натянута над потоком, и, держась за нее, переходят остальные.
Маразм, внимательно наблюдавший всю операцию, скуля, просится к нам на руки, но с воспитательной целью решено пса не переправлять: пусть плывет, а мы согласны поддержать его на веревке.
Но Маразм не склонен рисковать собой. Он нюхает воду и поднимает на нас глаза, полные печали.
— Он еще молод, — сострадательно говорит Нина.
— Он может быть молодым, но он должен быть псом, — замечает Сергей.
На островке мы вынуждены стоять тесно, как в переполненном троллейбусе. Через второе русло до противоположного берега при желании можно доплюнуть, но перепрыгнуть без разбега нельзя. Один человек на таком островке почувствовал бы себя несчастнейшим из робинзонов: без Пятницы, без вкусных кроликов и, разумеется, без надежды увидеть когда-либо спасительный парус и поведать затем миру о своих злоключениях.
Маразм с берега надрывает скулежом Нинино сердце.
— Маразмик, прости, — извиняется Нина. — Ты слишком любил сахар и мясные консервы и не носил рюкзак.
Осознав непреклонную действительность, Маразм бросается в нашу сторону со злобным лаем и тотчас трусит вверх вдоль Ханаки догонять вчерашних топографов.
С островка через второе русло нам удается набросить петлю на береговой камень.
Меня постигла неудача: утонул ледоруб. Это тем более неприятно, что случилось в тот момент, когда посреди потока я горделиво огляделся по сторонам и даже в порыве бурного самоуважения сплюнул в воду. И без того на пятерых было всего три ледоруба, теперь их осталось два.
— Бывает, — добродушно утешает Юрий, заметив мой убитый вид. — В походе прощается все, кроме аморальных поступков.
Сергей смотрит так, что поневоле хочется извиниться. У него светло-серые глаза с колючими точечными зрачками.
— Горы требуют к себе вдумчивого отношения, — говорит он.
Горы… Они наклоняются к нам снежными вершинами, приглядываются и точно спрашивают:
— Ну как вам показалась первая наша встреча?
Отсюда, с развилки рек, в горы ведут два пути — вверх по Ханаке и вверх по Ходжа-Мафрачу.
— На перевале Ханака нам делать нечего, — хмуро заключает Сергей. — Там сейчас топографы.
Еще на первом ночлеге была коллективно придумана песня, с которой мы рассчитывали гордо ступить на перевал:
Сейчас эти достойные слова воспринимаются нами как сплошная издевка.
Мы решаем пройтись на перевал без рюкзаков и сегодня же возвратиться обратно. Просто прогулочка. Визит вежливости.
Идти налегке — одно удовольствие. Можно думать еще о чем-либо, кроме собственной спины.
Вершины гор выдвинуты одна из-за другой, точно карты в колоде. Сползающие с них снежные языки, как змеиные, раздваиваются серебряными ручьями. Река вскипает между камней.
С торчащей плоской скалы вода свешивается сплошным пологом в стремительных узорах пены. Радужная арка из брызг, соединяющая здесь оба берега, оформляет этот эффектный спектакль, названный Липским «водопадом Ирины».
Поддавшись общему лирическому настроению, Саше хочется назвать водопад как-нибудь иначе. Среди его знакомых, видите ли, нет ни одной Ирины. Но, перебрав несколько тоже очень милых имен, он так и не может решить, на каком остановиться, и авторитет Липского в данном вопросе остался непоколебленным.
Зато он пошатнулся в другом, более существенном.
Липский правильно определил направление перевала, но считал, что он ведет через Гиссарский хребет непосредственно к озеру Искандеркуль. И на своей карте он заставил хребет проделать неожиданный зигзаг для подтверждения этой гипотезы.
Но природе нет дела до наших гипотез. Она безразлична к ним, как портновский манекен к платьям, которые на нем примеривают. Пока платье кроится, можно считать его верхом совершенства. На манекене оно обнаруживает скрытые изъяны. В философии это называется, кажется, объективным фактом.
Перевал действительно располагается к западу, а не прямо по долине Ханаки, но Гиссарский хребет и озеро Искандеркуль здесь ни при чем. Сверившись с компасом, мы могли убедиться, что озеро лежит далеко в стороне, а открывшийся нам с перевала мрачного вида кряж впереди — это и есть сам хребет. Перевал ведет лишь через один из его отрогов. Следовательно, внизу река Пайрон, никакого отношения к Искандеркулю не имеющая, и единственный путь к озеру — по реке Ходжа-Мафрач, если в ее верховьях отыщется перевал.
Все это приятно щекочет наше исследовательское самолюбие.
— Смотрите, — закричала вдруг Нина, в нетерпении поднимаясь на носках и размахивая руками, — наши топографы!..
Они далеко внизу, по другую сторону перевала, и, разумеется, на их карте уже отмечен тот объективный факт, что Гиссарский хребет никуда не сворачивает, даже в угоду почтеннейшим из своих исследователей.
Мы почувствовали себя обворованными. Открытие буквально «увели» из-под носа.
— Пора возвращаться, — предложил Сергей и первым повернул обратно.
Вниз, вниз, вдоль Ханаки, до слияния ее с Ходжа-Мафрачем… Длинен обратный путь.
Вверх по Ходжа-Мафрачу ни тропы, ни людей. Природа и мы — нос к носу. Это тягостно. В конечном счете мы, как и все люди, привыкли жить среди небольших, удобных в обращении вещей. Горы — это как-то громоздко. Гнетущее ощущение одиночества, заброшенности на миллион лет и километров от уютного уклада жизни усиливается тем, что вслед за нами в ущелье вползают тучи. Мы движемся — движутся и они. Это напоминает преследование, причем мы в худшем положении. Тучи, хоть и вровень с нами, движутся все-таки по воздуху, тогда как нам приходится карабкаться по скалам, зачастую на четвереньках. Тучи движутся безостановочно, а мы вынуждены время от времени отдыхать. Мы давно бы остановились переждать непогоду, если бы нашли относительно ровное местечко для палатки.
Но вот белесые щупальца тумана дотягиваются до нас. Тогда мы выбираем крохотный «пятачок» возле самой реки. Дальше уже начинается ледник с гротом, откуда вытекает река.
Разбить палатку на площадке величиной с обеденный стол, не свалившись при этом в воду, — конечно, чудо, случающееся только однажды. Но мы уже в таком состоянии, что способны вершить чудеса.
Итак, спереди — ледник, сзади — каменная осыпь, слева склон ущелья, справа — река. Но вскоре мы перестаем соображать, где что находится — все скрыто тяжелым свинцовым туманом. Желаем друг другу «спокойной ночи», и это кажется большим, чем обычная вежливость.
Просыпаемся от удара грома возле самого уха. Ситуация вмиг проясняется. Гроза, да еще горная, и мы в самом центре грозовой тучи. Электрические разряды возникают совсем рядом, и за каждой вспышкой молнии мы тотчас же слышим гром, не отстающий ни на мгновение. Ущелье тесное, и видно, где молнии вонзаются в ого стены. Утром в этих местах можно будет найти черные сосульки оплавившегося камня.
Некоторое время спустя мы начинаем замечать такие подробности, как мокрые одеяла, палатка, одежда. Мы — в туче. И ливень не падает на нас, а образуется тут же. Мы, как и все прочие предметы, аккумулируем на себе влагу.
Одиночные удары переходят в сплошную канонаду. Молнии точно догоняют одна другую — каждое мгновение их можно насчитать несколько, и ущелье озарено мертвенно трепетным светом, как сварочный цех. Со стороны подобный фейерверк, вероятно, увлекателен. Вблизи же все это кажется слишком помпезным: не стоит расходовать столько энергетической мощи, чтобы испепелить пятерых человек. В старину боги были экономнее.
Наши лица выглядят призрачно-бледными, чему причиной, видимо, не только освещение. Мы стараемся распознать в этом хаосе шум реки. Каждый отлично помнит, что достаточно потоку чуть-чуть спрямить свое русло, и приютивший нас ровный «пятачок» перестанет существовать.
— Юра, ты там с края, пошарь, далеко ли вода?
— Далеко, — слышится ленивый, как бы с полусна голос. — Едва рукой достаю.
Время от времени что-то с грохотом прокатывается по руслу. Это камни, сорванные вздувшимся потоком. Один скатывается с раскисшего склона, под которым разбита наша палатка, и гулко ухает в реку. Мы определяем, где он упал, ниже палатки. Следующий… Выше. Еще один… Опять мимо. Мы инстинктивно поджимаем ноги, чтобы представлять как можно меньшую мишень.
У Саши с Юрием серьезный научный спор. Хладнокровный Юрий утверждает, что сель — грязевая лавина — движется со скоростью черепахи. Саша настаивает на скорости курьерского поезда. Оба ссылаются на солидные источники. Меня не устраивает ни то, ни другое. Я предлагаю перебраться из этой ловушки повыше, на ледник.
— Ночью? По мокрому льду? — едко спрашивает Сергей. — Мы непременно не досчитаемся там кого-нибудь.
— Может, проголосуем? — настаиваю я. — Чем бездействовать…
— Решаю я, — твердо заявляет Сергей. — В Москве обсудите, прав я или неправ.
— Ничего, мальчики, — примирительно говорит Нина. — Главное, что не мокро…
— И не холодно…
— И камни не валятся…
— И небо ясное…
— И сель не предвидится…
Тут-то и раздается такой грохот, точно целый хребет стал извиваться в корчах. Мы вмиг принимаем сидячее положение, насколько позволяет низкая палатка, готовые ежесекундно вскочить и снести ее головами. Но грохот смолкает, и мы вновь как спасение, как сладчайшие звуки, слышим небесную перепалку и шум потока.
— Не сель, — облегченно вздыхает Сергей. — Это рухнул ледниковый грот. Тот самый… — Он толкает меня в бок. — Спим.
Мы, конечно, не спим — дремлем…
— Мальчики, — тихо расталкивает нас Нина. — Огни Эльма.
Снаружи все тихо. Зубцы скал увенчаны крохотными светящимися кисточками.
— Страшно красиво, правда? Как цветы…
Ее чисто женский восторг не находит сочувствия. Но он убеждает нас в том, что мир не изменился.
Утром я вижу у Саши торчащий из нагрудного кармана нож.
— Это зачем?
— А вдруг завалило бы и палатку пришлось резать, — смущенно объясняет он.
Глубокая ледяная котловина, окруженная сплошной скальной стеной. Острые грани, венчающие ее, ощерены в фиолетовые небеса. Странное бессолнечное небо. Не сразу сообразишь, что оно скрыто плотными тучами, принявшими такой оттенок. Вокруг пусто, как на Луне. Такими я представлял себе космические пейзажи, на фоне которых репортеры будущего пишут корреспонденции в «Межпланетную жизнь». Может быть, только и отличает нас от астронавтов то, что мы находимся на Земле. И цепочка вырубленных ступеней, идущая зигзагом в обход зеленоватых трещин, напоминает, что мы попали сюда не из космоса.
Мы сидим на рюкзаках посреди котловины и обсуждаем положение. Четыре часа дня. Впереди — ничего похожего на перевал. На карте это место девственно бело. Потеряв еще часа два на поиски перевала, мы вынуждены будем заночевать здесь на льду. Для нас — без спальных мешков, без дров да еще вымокших при переходе вброд ледяного желоба — это наглый эксперимент.
Если же тотчас начать возвращение, может быть, мы успели бы еще до темноты по своим следам к развилке Ханака — Ходжа-Мафрач, к дровам, к костру. Но оттуда нам одна дорога обратно в Сталинабад. Искать обход у нас не хватит ни продуктов, ни времени: существуют контрольные сроки, после которых начинаются розыски затерявшейся группы.
Помимо того что в ряду общих судеб решается и моя судьба, вопрос, рискнем ли мы идти вперед, занимает меня и другой своей стороной. Представляется редкий случай: не разговоры, не привычные поступки, а одно рискованное действие — определит главное в этих людях.
Вокруг осыпаются лавины. Белый откос внезапно окутывается снежной пылью, слышится змеиное шуршание, затем грохот — и поднятый лавиной ветер бьет нам в лицо, спирает дыхание. Когда мгла оседает, открывается нагая черная стена, точно под шумок сменили декорации. Очень неуютно быть актером на такой сцене.
Сергей несколько минут сидит отвернувшись, молча, спрятав лицо в ладонях. Сейчас он определяет силы каждого и решает за всех. Мы стараемся не глядеть в его сторону. Затем он решительно поднимается, берет веревку, бросает другой ее конец Юрию.
Они обвязываются, чтобы идти на разведку. У них ледорубы и ботинки. Остальные экипированы явно не для таких переделок.
— В пять ждите нас.
В пять — последняя надежда на возвращение. Не к дровам, туда уже не успеть, — к месту вчерашней грозной ночевки. Там под нами был все-таки камень — не лед. Разведчики уходят в связке.
Четыре часа тридцать минут. Начинает идти снег. Саша, ежась, рассказывает, как прошлым летом в Армении он ел холодный виноград. Загорали на песке, а виноград положили в воду и отщипывали по ягодке. Надо было поехать в Армению. Там тоже есть горы…
— Саша, — перебивает его Нина. — Ты не помнишь, на какой улице жил Шерлок Холмс?
— Кто? На Бейкер-стрит.
— А номер дома?
— Не помню.
— Жаль, — вздохнув, говорит Нина. — Кстати, почему ты никогда не бреешься?
Я курю папиросу за папиросой. Предлагаю закурить остальным. Нина закашливается от первой же затяжки, но докуривает до конца.
— Думаешь, стоит терять время на розыски перевала? — спрашиваю я.
— Да. Сережка найдет перевал, хотя б его здесь и не было. Это — единственно разумное в нашем положении. В сумерках мы вряд ли прошли бы до Ханаки, и опять камнепады, вода, сель… Я горжусь Сережкой, — вдруг застенчиво добавляет она. — Можно еще папиросу?
Пять часов. Их нет. Решено выждать еще час, а затем идти на розыски. Мы безостановочно ходим вокруг полузасыпанных снегом рюкзаков и по-извозчичьи охлопываем себя руками. Оттираем мерзнущее лицо ладонями.
Как назло, когда я стараюсь ни о чем не думать, привязались какие-то назойливые строчки. Я несколько раз непроизвольно повторяю их, прежде чем доходит смысл:
С трудом вспоминаю: Данте… Затем цепью ассоциаций возвращаюсь в комнату с веселыми безделушками и объемистыми книгами, к чайным чашкам на разбросанных рукописях — в милую семью искусствоведов, заботящихся о моем эстетическом воспитании. «Перечитай это место из „Ада“, — настаивают они. — „Больше сил, чем их имел на деле“… Прочувствуй… Бери еще печенье».
— Дай еще папиросу, — просит Нина. — Они не могли провалиться в трещину?
Два шага — секунда. Еще секунда, еще… Темнеет. Темнеет, черт побери!
Позднее Юрий рассказал нам, как было дело. В половине пятого они не видели еще ни малейшей возможности перевалить. Разведчики посмотрели друг на друга.
Вероятно, в эту минуту они вспомнили злополучный «пятачок», где опять пришлось бы заночевать, и, не сговариваясь, пошли дальше.
В одном месте им показалось, что можно подняться. Они отсчитывали минуту за минутой, пока восходили на гребень, но надо было уже проверить все до конца, не оставляя сомнений. Наконец гребень…
За ним — долина, ясное небо, даже трава… Сергей спустился по крутому склону на длину веревки — Юрий страховал его, — попрыгал на снежном откосе. Нет, лавины быть не должно. Лишь тогда они повернули к нам.
…Все это мы узнали позднее. В первые минуты их возвращения понимаем одно — перевалить можно. Быстро связываемся, надеваем рюкзаки. Разведчики глотают сахар горстями. Второй день мы едим только сахар.
Шаг в шаг, след в след… Я так и запомнил этот путь — темные углубления следов, затем вырубленные на крутизне ступени, натянутая веревка, уходящая в снежную мглу… Затем скалы, возникшие перед самым лицом — значит, мы уже на краю ледника.
Над обрывом заснеженная полочка шириной в ступню, по ней пробираемся боком, цепляясь руками за выступы. Вниз лучше не глядеть — все равно идти надо. Никогда мы так не доверяли друг другу, и натянутая веревка — точно нерв, бегущий от сердца к сердцу.
Воздух разрежен — высота не менее четырех с половиной тысяч метров. Я всасываю его в легкие до отказа. А может, это не от высоты, а от страха?..
— Послушай, — кричу тогда я Нине, — все ли у тебя в порядке?
И голос мой вполне тверд и внятен, с обычной картавостью, не более.
Полочка заканчивается.
Так вот где мы перевалим!.. Узкая, еле намеченная седловина. На нее можно сесть верхом, свесив ноги по обе стороны гребня.
— Только Сережка мог найти такой перевал, — ласково говорит Нина.
Внизу в самом деле темнеет трава, поблескивает в сумерках ниточка реки. И алая полоска заката. Первое понятие об аде и рае должно было возникнуть именно здесь — при взгляде в обе стороны.
Наспех складывается каменный тур, пишется записка. Эта затея кажется мне бессмысленной: здесь никогда никто не был и вряд ли когда-нибудь будет.
— А если будет? — говорит Сергей. — Если бы мы нашли записку, разве нам не стало бы теплее? Кстати, как мы назовем этот перевал?
Я снова оглядываюсь: черное кольцо гор, точно кратер потухшего вулкана, темно-фиолетовое космическое небо…
— Перевал «Лунного цирка».
— Просто «Колизей», — предлагает Саша. — В память о гладиаторах.
— Значит, перевал «Цирк», — записывает Сергей. Спускается Нина. Зарывшись ногами в снег, я попускаю ей веревку. Затем меня страхует Саша. Вторая связка движется следом, стараясь не потерять нас в темноте. Белый снег еще хорошо виден. Соскользнув по склону, нагребаешь целые сугробы, пока натянувшаяся веревка не останавливает скольжение. Карманы, одежда, обувь набиты снегом. Нина, я, Саша… Бегущая веревка согревает ладони. Вторая связка поминутно перекликается с нами.
В кромешной тьме мы соединяемся на каменной морене.
— Раздеться догола, — приказывает Сергей. — Выкрутить одежду. Снова одеться. Надеть все, что возможно. Сахар в неограниченном количестве. Накроемся палаткой и сядем теснее. Ноги в рюкзаки. Через пять часов рассветет.
С одежды, растрескиваясь, осыпаются ледяные струпья.
На пути в рай, который открылся нам вчера с перевала, лежит скучное чистилище. Это расщелина в горах, до краев забитая скалами, между которыми продырявила себе путь река. Куда она ведет и имеет ли вообще название, мы пока не знаем. Здесь ни пастбищ, ни деревца, и вполне возможно, что мы еще не вышли из белого пятна.
Но вот запертая скалой река разлилась крохотным, как пуп, озерком. На топографический план оно нанесено. Таким образом, выясняется название реки — Казнок — «Узкое место» в переводе с таджикского. Название общее для нескольких гиблых перевалов и горных ловушек подобного типа.
Между тем наше снаряжение и одежда начинают оттаивать, затем и высыхать. А едва появляется солнце, становится жарко. Даже слишком.
Климатологи насчитывают в Кухистане семь климатических поясов: от «особо теплого» до полярного. Спустившись всего на тысячу метров, то есть пройдя вниз по долине Казнока километров десять, мы очутились в таких зарослях, которые я, никогда не бывавший в тропиках, охотно назову тропическими. Во всяком случае нам приходится прорубать зеленый туннель. Это тяжело, но нескучно. В награду на головы нам сыплются незрелые грецкие орехи. После снега чувствуется известное разнообразие.
Последний взмах топориком — и мы на берегу озера Темир-Дара. Горы столпились вокруг него, и серебристые отражения их вершин сходятся в неясной малахитовой глубине. Прибрежные ивы и орех наклоняют к воде гибкие ветви, образуя сводчатые тенистые коридоры. Ни движения, ни шороха, ни ветерка. Точно нас подслушивает кто-то. Здесь все словно пребывает в оцепенении с первого дня творения.
Но это не так. Вот правдивая история сравнительно недавних времен, уже на памяти человечества: землетрясение стряхнуло в долину несколько горных макушек и незаметный ручей разлился озером Темир-Дара, на берегу которого мы стоим.
А вот и совершенно свежее происшествие, хоть пиши его в вечернюю газету. Ожидаемый нами в позавчерашнюю грозовую ночь сель сошел-таки. Но не в долину Ходжа-Мафрача — нам на головы, а по эту сторону хребта — к озеру. Он лежит темной, уже подсохшей на поверхности полосой ила и песка, похожий на издыхающую змею. О глубине потока можно судить по изломанным, измочаленным верхушкам деревьев, торчащим из него, как руки утопленников.
Передний край грязевой лавины далеко полуостровом вдвинулся в озеро, и вода затопила прибрежные террасы. Нам придется перебираться на противоположный берег либо по воде, либо через селевую грязь. Она покрыта ломкой коркой. Ноги проваливаются, пока не упрутся в засосанный камень или корневище. Иной раз, провалившись по пояс, хватаешься за ветви, торчащие над топью, и с усилием (за спиной рюкзак) подтягиваешься, медленно высвобождаясь для нового шага, и снова проваливаешься…
Потом мы долго отмываемся в озере, нарушая его холодное спокойствие, и у всех на устах странное слово: «экзотика».
Разобраться в ощущениях мы так и не успеваем. Поесть тоже. Угли костра подергиваются пеплом, булькает в ведре каша. Я — дежурный — сонно тычу в нее ложкой. А вокруг спят товарищи, повалившись на траву, не поставив палатку, не подложив под головы рюкзаки, так, как застиг их сон. Хороводы звезд гудят у самого уха, луна сваливается в озеро и, шипя, гаснет там, на небе остается круглая дырка, — и я начинаю понимать, что сплю тоже.
«Долина то сжимается, то расширяется, оставаясь зеленой до самых верхних скал. Тропа идет то у воды, то поверху, откуда видны снежные вершины. Воздух чист и свеж, как поцелуй ребенка». Так записывает в дневнике Юрий, впервые не прибегая к цифрам и тем озадачивая будущих историков. Сравнение он заимствует у Лермонтова, но историки в этом разберутся.
Саша беспрерывно щелкает фотоаппаратом. Нина беспричинно смеется. Сергей торжествен, как пророк.
Мы проходим фруктовые леса долины Кара-Тага. Я видел много красивых мест на земле — главным образом в кино, — но таких, убежден, раз-два и обчелся. Здесь могли бок о бок сотрудничать десять киностудий, и ни один кадр не повторил бы другой. Наш Кухистан, говорят старики, аллах создал в последнюю минуту из всего, что было под рукой. Индиговое небо, серебряные с чернением пики, интенсивно красные скалы, живая зелень деревьев и от них густо-черные бархатные тени, так что в двух шагах не разглядишь человека, если ты на припеке, а он зашел под сень. Природа здесь, подобно героическому эпосу, не терпит полутонов.
Вода в Кара-Таге шоколадного цвета, но выше впадения мутного Пайрона становится ясно-голубой, а еще дальше — слепяще белой от пены. Продольные галечные косы отделяют спокойные глубокие заводи. Дно их выложено разноцветной мозаикой. Зеленые, красные, белые камешки соединены в причудливые узоры.
— Как кафельный пол, — восторженно определил Юрий.
Нина после этого часа два не разговаривала с ним.
Она подобрала камешек нежно-бирюзового оттенка и спрятала в рюкзак. Бирюза на всем Востоке — цвет счастья, удачи, сбывающихся надежд. Купола гробниц непременно бирюзовые. Очевидно, погребенные под ними беспечально проводят время на том свете. Я скромно рассчитываю, что с приобретением этого камешка нам не придется больше замерзать на перевалах.
Шум воды, оглушивший нас на Ханаке, здесь скрадывается сплошной растительностью по берегам. Каждая глыба обвита корнями. Иногда дерево раскалывает скалу, прорастая сквозь нее и поднимая обломки на своих ветвях.
Не знал, что «барбарис» — это не только конфеты, но и ягоды. Тоже кисленькие. Запускаю в гроздья пятерню и обсасываю ягоды до косточек. Несколько таких широких движений от куста ко рту — и зубы начинают ныть от оскомины.
Вокруг изобилие: ежевика, смородина, дикая яблоня, алыча — подобие сливы, огненная облепиха с резким запахом спирта и вагныч — ягода помельче вишни, но такая же сочная. Принесенное домой с базара, все это поедалось бы вмиг без разбора. Но здесь мы тягостно раздумываем над каждым новым «фруктом», разжевываем на пробу, меланхолично щупаем животы и лишь затем обворовываем весь куст. Даже издревле знакомую смородину мы долго не решаемся узнавать. А пурпурные крупные ягоды, похожие на рябину, но пахнущие почему-то яблочным компотом, никто из нас так и не рискнул попробовать.
Красота природы — первое богатство этой долины. Провести бы сюда дорогу, возить туристов, выстроить дома отдыха — опустело бы озеро Рица, вздохнуло бы с облечением Черное море…
Но, кстати сказать, на всем пути мы не встретили ни одного человеческого жилища. Поэтические красоты воспринимаются лишь на сытый желудок, и люди предпочитают селиться в прозаичнейших местах, где может развернуться плуг.
Мура — перевал известный. О нем упоминают почти все, путешествовавшие по Кухистану. Причем одни утверждают, что перевал почти непроходим, другие — что он доступен даже для вьючного транспорта.
Оба мнения справедливы. Все дело в том, в какой из летних месяцев побывал здесь путешественник. Зимой перевал непроходим вообще.
И все же он был некогда основным путем с севера, из русских владений, в Гиссарское бекство, подвассальное Бухарскому эмирату. Первыми сюда проторили дорогу санкт-петербургские подпоручики и штабс-капитаны. Русские чиновники, путешественники, купцы…
«Для науки этот край также представляет интерес чрезвычайный», — пишет в донесении офицер Лилиенталь.
Вслед за русскими экспедициями спустя год-другой движутся войска Ак-Падишаха — «Белого царя». Здесь, на Муре, под снежной лавиной погиб целый отряд — шестьдесят человек.
Горные таджики еще пашут сохой, платят налоги и беку и эмиру. Они кормят правительственных чиновников, потому что бухарская служба не предусматривает зарплаты. Кормись как хочешь. Сколько сдерешь — все твое. Отсюда и поговорка: «Грабителя встретишь даже у входа в рай».
Но с русскими появились уже такие полезные вещи, как спички, мыло, дешевые заводские гвозди. Трехгорная мануфактура оперативно специализировалась на выпуске тканей восточных расцветок. Тульские заводчики наводнили Среднюю Азию самоварами. Фарфоровые черепки «Гарднер и К°» с фальшивыми китайскими знаками археологи уже привыкли считать «верхним культурным слоем» над керамикой времен Тимура и древнего Согда.
Кладется конец вечным кровавым склокам между феодалами-беками. Прекращаются ежегодные летние наезды эмира — одного из гнуснейших правителей на земле, когда публично рубили головы не только людям, но даже ишакам, если они осмеливались реветь возле эмирской резиденции.
«Хотя но национальности и религии русские отличаются от нас, но в дружбе, искренности и человечности они выше нас», — заявляет горячий последователь русских просветителей Ахмад Дониш, оставаясь тем не менее правоверным мусульманином. А жители Фальгарского бекства сами шлют в царскую ставку в Самарканде своих гонцов, чтобы ускорить приход русских войск…
Вот так, выйдя позавчера из белого пятна, мы оказались в местах, известных как Ленинские горы.
Но… кажется, я поспешил с выводами. Известность — понятие относительное.
Все источники описывают перевал Мура как двойной. Однако мы не видим ни седловины, ни второго перевала. Впереди покрытый фирном спуск в долину, а далеко на горизонте — розовый с белым пик Красных Зорь, аппетитно прослоенный горизонтальными облаками, как торт на блюде.
Это уже Фанские горы, куда лежит наш путь.
Сергей с удовольствием наносит на план истинные очертания перевала. Саша щелкает фотоаппаратом, фиксируя и перевал и лицо Сергея.
Горные пастбища, лед, фруктовые леса, снова лед… Словно мы движемся семимильными шагами по земному меридиану. Теперь нашему вниманию предлагается степь. Совершенно половецкого разгульного типа, но поменьше — километров семь-восемь на полтора.
Долина реки Муры трогового происхождения. Это значит, что во времена оно спустился сюда ледник и выпахал широченный желоб с отлогими склонами. Затем ледник постепенно стаял, и осталось аккуратно обтесанное корыто, по дну которого тихохонько течет река, совершенно не подозревая, что она горная.
На берегах трава по колено, но уже пожелтевшая и привядшая. Лишь в котловине, где Мура вбирает в себя многочисленные притоки, трава такая густая и сочная, что мы в два счета перепачкались зеленью. Овцы пасутся без присмотра. Они теснятся по обеим сторонам нашего пути, как городские зеваки во время проезда именитых гостей.
Овцы невежественны, иначе они глазели бы не на нас, а себе под ноги. Покрытые вкусной травой чуть заметные всхолмления, которые мы даже не даем себе труда обходить, — это рухнувшие глинобитные стены; выступ на склоне, еле отличимый от прочих скал, — остатки Калай-Сангина, «Каменной крепости». Остатки незавидные, однако ж пережившие славу десятков своих завоевателей, от которых не осталось даже имени.
А дважды это затерянное междуречье, едва нанесенное на карту, включалось в орбиту большой истории.
Две личности, две эпохи, разделенные тысячелетиями, миры, навечно обозначенные как Запад и Восток, — Александр Македонский и Бабур. Они проходили здесь: один — преследуя врага, другой — уходя от погони.
Любой ясно выраженный характер интернационален в том смысле, что в каждом народе найдется подобный ему. Разделенные материками и эпохами, они принадлежат единому беспокойному человечеству.
Бабур совершил оплошку, сам написав о себе. Он мог бы, как и Александр, вызвать к жизни целую литературу. Потомок Тимура, изгнанный в юности предводителем кочевых узбеков Шейбани-ханом из родной Ферганы, он с горстью дружинников завоевал себе новое царство.
Так пишет Бабур, не уточняя здесь «желанную цель». Но в своих записках мимоходом замечает: «Ходжент — незначительное место; человек с сотней или двумя нукеров прокормится там с трудом. Как же может муж с большими притязаниями спокойно сидеть там?»
«Большие притязания» Бабура привели его в Индию, где он основал для себя и своих потомков трехсотлетнюю империю «Великих Моголов», павшую лишь от британских пушек.
Этот человек удивительно сочетал в себе свойства основных человеческих типов: созерцательного и деятельного, неистовый в жизни, он пытлив и объективен в написанном. Подобное сочетание не столь редко. Редко проявляется оно с такой брызжущей полнотой.
Мы идем по долине, где отступал Бабур, потные, тихие и смирные. Никто нас не преследует и мы не завоевываем себе царство. Мы можем только дать волю воображению, платонически ощутить горечь бегства и предчувствие новой славы.
Далее по реке Сарытаг пошло уж и вовсе привычное: березы, тополя, ивы, волнуется вполне шишкинская рожь, желтые стога наметаны в два человеческих роста. Березы здесь огромные, раскидистые, со свернувшейся лохматой корой бронзового цвета. Поэты, которым это дерево издавна дает хлеб насущный, несколько растерялись бы в поисках новых сравнений. Недостает разве лишь поселян песенного вида с есенинской голубизной в глазах.
А вот и они. Не на лошадках, правда, — на ишаках, не в лаптях — в сапогах сыромятной кожи, в халатах вместо зипунов. Но в глазах под стать березам всамделишная северная голубизна. Чтобы навсегда закрепить за собой эти земли, дальновидный завоеватель македонец оставил здесь, на зыбком рубеже свеженаграбленных владений, несколько тысяч своих воинов, «тех, — пишет историк Александра Помпей Трог, — кто в его войске обнаруживал беспокойный дух».
Восток, Запад — навечно разделенные половинки мира… Чистая мистика. Земля круглая и, главное, сплошная. И живет на ней единое человечество
Греческие колонисты давно позабыли и язык предков и своих богов. А цвет глаз, форма носа — существенно ли это?
— Салям алейкум! — приветствуют нас потомки эллинов, проезжая мимо на ишаках, и по-восточному низко кланяются, прижимая руку к сердцу.
Приятно думать, что наша палатка раскинута на том лужке, где, возможно, пасся доблестный конь Александра Македонского. Мы чувствуем себя приобщенными к большой истории.
Правда, великий грек попал в Кухистан случайно. Он даже не подозревал о существовании этого края. Горцы, жившие здесь, были равны и в свободе и в бедности. «Они соревнуются и том, чтобы ничего не иметь, — замечает историк, — ибо считают, что беднейший свободнее грабителя. Лук и стрелы — все их имущество, все, чего они добиваются в жизни и что оставляют по наследству. У охотника есть стрела — и у всех в изобилии мясо и достаточно шкур для одежды».
Но рядом простиралась богатая Согдиана с устоявшимся государственным строем, с одной из самых разработанных и естественных религий — поклонением огню, с торговлей, ремеслами и уважением к женщине, в то время, когда македонцы в звериных шкурах еще гоняли на обмен к эгейцам тощие стада, не догадываясь о своей исторической миссии. «Я — человек из благородных Согда, история которых прекрасна» — с достоинством говорит о себе поэт Аль-Хурейми.
Согдийский военачальник Спитамен собрал в горной теснине, удобной для засады, воинов, «не пускающих стрелы наудачу». «На лошадях сидят по два всадника, и быстрота коней равняется коварству людей». Спитамен велел им окружить македонский отряд и ударить со всех сторон. В битве полегло две тысячи пехотинцев, триста всадников.
«Ты мне назначаешь Согдиану, столь мятежную, — заявляет приближенный Клит Александру, — которая не только не приведена в покорность, но и вообще не может быть покорена».
Александр с основными силами бросается на Спитамена — тот отступает в родные горы. «Земля там так покрыта снегом, что только с трудом можно было проходить по ней». И берега озера, носящего доныне имя завоевателя — Искандеркуль, наблюдали финал событий; Александр велел сломать плотину и обрушить на головы мятежным кишлакам потоки воды. И теперь в сотне метров выше по склону видны зеленые линии арчи, отмечающие прежний уровень озера.
Популярность Александра распространяется даже на Буцефала, его коня. Утверждают, например, что Буцефал утонул в озере Искандеркуль.
Необузданным натурам везет в памяти потомков. Им прощается многое за это качество, без которого не был бы добыт огонь, изобретено мыло и открыта Америка. Им тесно и, расправляя плечи, они расширяют границы мира.
Мы предаемся этим размышлениям, валяясь в траве на берегу Искандеркуля, обессиленные десятидневным переходом. А ночью мне снится пенно-белый лобастый конь, похожий на быка. Он медленно, раздвигая черную воду тяжелыми бабками, выходит из озера и принимается щипать траву. Я протянул руку, чтобы погладить его, — Сергей только выругался и повернулся на другой бок.
Искандеркулю пророчат блестящее будущее.
— Это огромный природный резервуар. Весной здесь можно накопить воды вон до тех отметин (мы смотрим на линии арчи высоко над берегом) и в продолжение всего лета отпускать ее понемногу лежащим ниже богарным посевам. Вы знаете, что естественный сток Искандеркуля равен шестистам миллионам кубометров воды в год? (Мы не знали этого.) Представьте только — в двадцать шесть раз больше, чем у Севана! (Мы попытались представить.) Плюс электростанции! Плюс туризм, всесоюзный, не меньше!
Восторженность пророчицы с местной метеостанции объясняется не только ее юностью, но и любовью к своей профессии. В комнате, куда она пригласила нас, над девичьей постелькой — ружье, у изголовья — массивный сейф. Валяется нагайка, и в стакане на окне стоят лютики.
Одноэтажное здание станции почти полностью занято огромным центральным «холлом», куда выходят двери маленьких комнат. В двадцатые годы здесь помещался особый отряд по борьбе с басмачеством. В «холле» стояли лошади, а в комнатах жили бойцы. В мгновение ока здесь седлали коней, чтобы мчаться вдогонку за страшными всадниками в чалмах с новенькими английскими винтовками.
Из путешествовавших по Кухистану этого озера не минул никто. И говоря о красоте прочих мест, неизменно сравнивают их с Искандеркулем. Чтобы самим осмотреть его, мы решаем воспользоваться лодкой.
Озеро тремя заливами далеко вдается в берега. В этих местах в него впадают реки Сарытаг, Хозор-Меч и Серима. Вытекает же одна — Искандер-Дарья. Мы с трудом выгребли из засасывающей стремнины. В дельтах рек уютные тополевые рощи библейского вида с густой прохладной травой. Прочие участки берега заросли апельсиново-оранжевой облепихой, настолько вяжущей, что, наевшись ее, мы не можем раскрыть рты, и шиповником с великим разнообразием ягод — от желтых, кувшинчиками, до абсолютно круглых и черных.
Замок на берегу — башенки, сужающиеся кверху, и стены, уходящие в склон. Но к истории он отношения не имеет. Просто причуда ветра, который в разных землях нагляделся на подобные сооружения и вздумал их повторить. Карстовый источник, вытекающий прямо из скалы. В воде его растворены соли, и она вкуснее ледниковой. Но об источнике писали все и воду пили тоже.
Что еще?.. Дикая утка проносится над самой водой, задевая ее крыльями и роняя капли. Горы стоят по пояс в облаках, вершины их кажутся повисшими в воздухе. Утка, горы и т. п.
И между прочим, над нами летит самолет. Через полчаса он будет в Сталинабаде. Он кажется стремительной космической машиной, а ведь это всего лишь почтовый бипланчик. Мы, пешеходы, отстали от него на целую эпоху. Завтра с рассветом снова рюкзаки на плечи… Гиссарский перевал еще ожидает своих первооткрывателей.
Возвратясь в лагерь, мы зло пинаем рюкзаки. Мы устали.
Утром уходит из группы Саша. Говорит, что болен.
— И потом, вам же легче, — произносит он с деланной улыбкой. — Продукты на исходе.
Он выйдет тропой на Джиджик, а оттуда на попутной машине в Самарканд.
После перевала «Цирк» неожиданная близость цивилизации волнует и меня.
— Кто хочет, может уходить, — заявляет Сергей и обводит всех недобрым взглядом. — Продукты выделим. Даже если придется голодать.
— Брось эти бонапартистские штучки, — медленно говорит Нина. — Человек болен, а мы здоровы.
Саша уходит, наклонив голову, забыв попрощаться. Потом оборачивается и с дороги машет нам рукой.
Мы вскидываем на спины рюкзаки и отправляемся в сторону, противоположную Джиджику. Но пока мы движемся вверх — опять вверх! — вдоль реки Apг, мысли мои бегут вслед Саше, обгоняют его на полпути к Джиджику и, не задерживаясь там, приводят меня прямехонько в Москву. И тогда горы вокруг соответственно уменьшаются до привычной высоты зданий. Я вхожу в знакомое парадное, учащенно дыша, поднимаюсь по лестнице, — потому что нет лифта и потому еще, что как раз в эту минуту мы взбираемся на каменную осыпь, — стучу в знакомую дверь…
Осыпь кончается, тропа недолго вьется в арчовых зарослях и опять исчезает среди измельченных камней, где след затягивается, как на болоте. Осыпи начинаются у гребня и, раскрываясь веером, сбегают к самому берегу. Широкие, ровные, чуть изогнутые, они как бы ввинчиваются в небо, и сужение их кверху производит впечатление бесконечной перспективы. Склоны ущелья выложены четкими треугольниками: зелеными, вершиной к реке, — леса; лиловыми, голубыми, сиреневыми — осыпи. Вблизи они оказываются обыкновенными — серыми. Оттенки их меняются в зависимости от положения солнца, а когда оно начинает клониться к закату, осыпи становятся пурпурными, как раскаленные на очаге камни.
Облачка к вечеру собираются над каждой вершиной, точно осеняя ее, и лишь одно, овальное, с пушистыми легкими плавниками, неслышно плывет над долиной навстречу заходящему солнцу. Едва прозрачные края касаются его, как вспыхивают и сгорают, но облачко храбро продолжает путь, заслоняет солнце розовой детской ладонью, и прямые радиальные стрелы лучей направляются вверх. Мы стоим, пораженные этой величавой коронацией. Вот так из реальных наблюдений возникала, вероятно, легенда о небесном престоле, вознесении к небу, а может быть, и сама идея коронования владыки. Затем лучи гаснут один за другим, и небо на несколько минут наполняется глубокой предзвездной синью, а серебристые облачка точно источают собственный свет. Предельно просто: синее и белое, море и крылатый парусник, волна и пена на гребне…
На привале, делясь впечатлениями, мы, как Полоний в «Гамлете», единодушно решаем, что «облака похожи на паруса», и сами смеемся бедности своего воображения.
Меня одолевают воспоминания и мечты. Сердце мое нежно пульсирует. И пока длится ночь с ее удивительными звездами, я сочиняю стихи — впервые в жизни. Я чувствую себя влюбленным. Не конкретно в кого-нибудь — в очень многое: в горы, звезды, в эту юную луну, посеребрившую гребни скал, точно покрыв их снегом. Свет ее осторожно пробирается между ветвями, касается листьев, как клавишей, и я слушаю тихое начало фортепьянной сонаты, лучше которой ничего не знаю.
Мне кажется странным, что друзья спят, отдают время сну. Я полон кротости и умиления. Мне хочется немедленно творить добрые дела. Я непременно влюблюсь, приехав в Москву. И даже знаю в кого.
Колхозные угодья здесь разбросаны на площади, равной примерно небольшому европейскому государству. Но сами поля крохотные — лесенкой по склону горы. Иногда уступ расширен искусственной террасой на столбах с насыпанной землей: наверху растет рожь, а под навесом сложен очаг из камней, где можно переждать непогоду и заночевать. Отверстие над таким очагом открывается прямо среди поля, и в одном месте при виде дымка мне почудилось, что горит рожь. Сергей попытался незаметно свернуть с троны, чтобы не задерживаться, но обитатель летовки уже заметил нас.
Пока он здоровается с каждым обеими руками, Нина скромно стоит в стороне. Она не уверена, принято ли на Востоке здороваться с женщинами. Но ей оказывается тот же почет, что и остальным. Горянке всегда приходилось нести тяготы наравне с мужчиной, и унизительной паранджи здесь не знают.
Далее, вверх по Ахба-Сою, притоку Арга, наши рюкзаки тащит на себе мышиной масти ишак. Если б не великодушие хозяина, мы так и не узнали бы, что по такой тропе можно пройти с вьюками. Ишака тянут за узду, поворачивают на виражах за хвост, даже подкладывают иногда под копыто камень. У ишака жертвенные сумрачные глаза. Человек с такими глазами кончает обычно графоманией или запоем.
Нас сдают с рук на руки чабану в урочище Ахба-Сой. Владелец ишака тут же прощается и поворачивает обратно, чтобы пройти опасную тропу до темноты.
Гостеприимство, как и прочие этические устои, которые нам хотелось бы считать извечными душевными свойствами, имеет свои глубокие корни. Думается, оно — своеобразное отражение натурального обмена. В глухих местах слишком мало людей и еще меньше дорог, чтобы не встретиться однажды снова и в свою очередь не воспользоваться радушием бывшего гостя. Кроме того, с гостем проникают сюда, за перевалы, новости большого мира. Так возникает традиция — привычка народа. И вот уже мы пьем чай и едим лепешки человека, которого впервые увидели и никогда больше не встретим. Пиала неспешно ходит по кругу; мы, чтобы не обидеть хозяина, не достаем своих кружек.
У него совершенно несвойственное индоевропейцам-таджикам непроницаемое тюркское лицо с чингисхановскими вислыми усами. У пояса нож в ножнах, украшенных цветной бахромой, в руках длинная ореховая палка. Он величаво опирается на нее, держа наискосок вдоль тела. За спиной у него домбра — долбленый обрубок дерева с двумя жилами. Мы просим сыграть что-нибудь.
— Нет настроения, — отказывается он. — Плохо получится.
Над нами — небо. За спинами — валун величиной с избу. С подветренной стороны — невысокая, по колено, изгородь из камней. Очаг, связка дров, принесенных снизу, с границы леса.
Поздно вечером лохматые псы сгоняют сюда овец. Овцы стоят покорные, тупо вперившись в одну точку. Псы молчаливо лежат по сторонам с выражением сурового долга на мордах.
По примеру чабана мы расположились ночевать на горячих камнях очага. Камни остались теплыми до утра, но сверху всю ночь лил дождь. Мы кряхтели и ворочались, стесняясь перейти в палатку, и мешали спать хозяину.
Нам предоставляются на выбор три перевала — Двойной, Ахба-Сой и Пушноват, ведущие примерно в одном направлении. Мы решаем следовать тропе — куда выведет.
В отличие от дороги, сделанной человеческими руками, тропа естественна, как и сами горы. Кто-то первый прошел здесь, путаясь и сомневаясь. Не раз пытался он подняться на гребень и отступал. Но с возвышения успевал высмотреть место для новой попытки и снова шел вперед, ведомый единственно инстинктом направления. Он был оптимистом, иначе давно бы сдался и повернул вспять. Он был первооткрывателем. Достиг ли он цели? Кто знает…
Но следующий уже искал его следы, ободряясь надеждой, что они выведут правильно. Он видел, где след начинает потерянно блуждать, делать ненужные петли, и срезал их по прямой. Зачастую он повторял ошибки предшественника. Но уже не все.
Еще и еще шли люди, не зная друг друга, но чувствуя, что они не одиноки среди этих скал и фирновых полей. И тропа выпрямлялась, находила более удобный склон, минуя опасный, взбиралась все выше и выше, пока не достигала наконец места, где можно подняться на гребень и спуститься уже по другую его сторону. Тогда это место называли перевалом. И река, берущая поблизости свое начало, давала ему имя.
Один человек не торит тропу, поэтому доверьтесь ей. Следы могут ошибаться — тропа проверена поколениями. И если она вьется серпантином, где можно, казалось бы, пройти напрямик, идите по ней. Значит, так лучше сохраняются силы. Если она идет в обход камня, не ступайте на него — он неверен. Она избегает зеленого склона и избирает снежник — значит, перевал не там, где вы думаете. Она оборвалась на краю пропасти — не верьте этому. Ищите не обход, ищите тропу. У людей нет крыльев, они шли по земле. Примятая трава, камень, чуть стертый на поверхности, единственный сохранившийся след на фирне — все это приметы тропы. Случайных прохожих здесь не бывает. Если на этот камень ступала человеческая нога — значит, человек шел на перевал, либо спускался с него.
Так, следуя узкой полоске надежды, мы идем вверх по черной гнейсовой осыпи, круглой, как земной шар в миниатюре. Издалека мы видели ее край. Теперь же перед нами только бесконечная кривизна. За каждым десятком метров, которыми ограничен наш обзор, подъем может перейти в спуск, но наш путь уже исчисляется километрами. Вправо, влево, еще раз вправо, снова влево, меридианами, параллелями вьется едва приметный серпантин, и мы не уклоняемся от него ни на шаг.
Наконец в поле нашего зрения появляется гребень, отороченный поверху снежным карнизом, наклоненным в нашу сторону. Кажется, пройти сквозь него можно, лишь прокопав туннель. А тропа упрямо следует вверх, и тогда открывается острый скальный гребешок, рассекающий карниз на две половины. Возле него валяется брошенный кетмень, заржавленный, но совершенно целый.
Трудно, видать, пришлось путнику, если он решил с ним расстаться.
Да и нам последние метры даются нелегко. Ледоруб на скалах — лишь обуза, здесь должны быть свободными обе руки. «Путник, будь осторожен! Помни: ты здесь — как слеза на реснице. Возьми свечу и посмотри в глаза собственной смерти».
Но вот и широкий отлогий гребень. Кстати, слова таджикского поэта Джалолиддина Руми мы вспомнили, лишь миновав опасность. Тогда нам было не до поэзии. Несколько камней, положенных один на другой. Мы добавляем к ним свой камень. По направлению речной долины, что видна впереди, Сергей определяет — мы проходим перевал Пушноват, 4227 метров.
Навстречу из долины поднимаются синие набухшие тучи. Мгла заволакивает солнце, и оно, проглянув в разрыв одним глазком, исчезает. Ветер несет редкие хлопья снега. Чуть ниже обдуваемого гребня мы ставим на ледорубах палатку, не ожидая развития событий, заползаем в нее, застегиваем все петли входа и устраиваемся поудобнее.
Полдень. До вечера, видимо, не прояснится. Придется заночевать здесь. Но на нас сухая одежда, под головами мягкие и тоже сухие рюкзаки, от дыхания скоро становится тепло — вполне сносный уют, отделенный от неприветливого мира тонкой прорезиненной тканью. «Снежный человек» может лишь мечтать о таком.
Даже хорошо, что мы вместе, никуда не торопимся, лежим под одеялами, читаем стихи, беседуем… С самой Москвы, кажется, не предоставлялось такой возможности. Хуже, что осталась последняя папироса: я рассчитывал на две, но одна раскрошилась. Ничего, можно из нее слепить цигарку. Не мешало бы, конечно, сейчас костер, горячую еду… Но если забыть обо всем этом, получается не так уж плохо.
В нас, четверых, кроме сходства интересов и взглядов, есть нечто общее и в возрасте, и в манере держаться, в одежде, даже во внешности. Студенты, либо недавние студенты, мы еще не слишком закопались в своей профессии, чтобы утратить темпераментную студенческую эрудицию; в одних влюблены, другими любимы; и все, что с нами случается, происходит не впервые, но заведомо и не в последний раз. Мальчишеский нигилизм сменился сдержанностью, развязность — душевным равновесием.
Все мы в хорошем возрасте сбывающихся надежд и ощущаем свое здоровье, как счастливый монарх корону на голове.
Кружит за палаткой снег, заметает тропу, надолго закрывает пройденный нами перевал. А здесь безветренно, сухо и, если прижаться покрепче друг к другу, совсем не холодно. Я с наслаждением докуриваю последнюю папиросу.
Ущелье реки Пушноват выводит нас в долину Арча-Майдана. Собственно, мы прошли напрямик. От Искандеркуля через вьючный перевал Дукдон сюда же ведет кружной торный путь, на который мы теперь вышли. Это не дорога в прямом смысле слова. Трону проходят редко, и она успевает почти полностью зарасти и исчезнуть от путника до путника. Здесь же с незапамятных времен каждый летний месяц гнали гурты овец, проезжали на ишаках и лошадях. И осталась широкая, в два ишака, битая лента стершихся камней и пыли, испещренная множеством следов.
У самой дороги, где в крутое боковое ущелье ответвляется охотничья тропка, лежит гладкая черно-зеленая гранитная глыба. На ней выбито тотемическое изображение киика — горного козла с тяжелыми крутыми рогами и меньшевистской бородкой клинышком.
Ислам запрещает какие-либо изображения людей или животных. Но люди верили в земного киика не меньше, чем в аллаха на небесах. Хлеба не хватало. Урожаи измерялись здесь тюбетейками. Единственная надежда голодного кишлака — кремневое ружье, мультык, настолько тяжелое, что стрелять приходилось с упора. «Киик был хитрый, а я — хитрей. Я выследил киика, я убил киика. Какой я счастливый!» — пел удачливый охотник, спускаясь с гор на дорогу с убитым козлом на плечах,
Голова и шкура достаются охотнику, но мясо непременно делится поровну на всех едоков, хоть по кулаку. Киик — кормилец, киик — спаситель. Не хуже аллаха, который только требует, ничего не давая взамен. Это давний культ, сохранившийся с первобытных времен почти до наших дней. И дорога хранит о нем память.
Иногда дорога сворачивает по мостику с крутого берега на более отлогий. А там, где долина становится отвесным каньоном, в скальную стену вбиты колья, застланные упругими ветвями. Такой шаткий без перил карниз называется «оврингом». Верхом, видимо, я не рискнул бы проехать, пешком пройти можно. По мусульманской религии, чистилище устроено примерно так же: дорога узкая, как лезвие ножа, пройти ее суждено лишь праведнику.
Возле одного из оврингов груда камней с воткнутым тестом. На шесте — белая тряпица. Остановись, значит, путник, воздай аллаху, сохранившему тебе жизнь!Шест покосился, тряпица почти истлела. Иные заботы у путников.
Пещеры вдоль дороги — своеобразные постоялые дворы. Некоторые расширены и углублены человеческими руками. Валяется примятое сено, сложен очаг из камней. Со стен свисает бахромой сажа. Дров здесь изобилие, склоны покрыты густым арчовым лесом. Завалы ободранных стволов забивают русло. «Арча-Майдан» — «Арчовая площадь», бор.
Но не по всему течению река носит одно это имя. Ниже впадения Сарымата она называется Вору по названию кишлака; ниже Артучи — Кштут-Дарья, опять по кишлаку. Слишком разобщены были люди, несмотря на дорогу; редко проходили ее из конца в конец.
И все же дорога — благо. Едет навстречу таджик, поет, глядя на небо, а Сергей переводит с грехом пополам его слова: «Лишь утром собрался я в путь, а уже дом скоро. Крепки ноги моего ишака, редко приходится помогать ему в пути. Дорога ведет куда мне надо. Это хорошая дорога».
В ущелье Сарымата из вертикального склона прямо на тропу открываются черные дыры — штреки древних выработок. С подобными местами связывают обычно легенды о драконах. Мы же, войдя в пещеру, имеем дело с прозаичными гадюками, вполне безопасными, после того, впрочем, как снесешь им головы ледорубом.
Мы жжем одну за другой спички. Затем злой участи подвергается предисловие к Гейне. Жестокая любознательность делает нас варварами. Коридор за коридором, на головы нам сыплется невидимый песок, мы спотыкаемся о полусгнившие крепления. В местах слияния коридоров наши огромные колеблющиеся тени блуждают по стенам сводчатых залов, и мы переговариваемся шепотом. Пытаемся расковырять заложенные камнями боковые проходы. Но ледорубы трещат, а камни не поддаются.
Наконец тупик, еще хранящий следы последних ударов кирки. Мы разочарованно возвращаемся к свету.
Судя по форме штреков, выработкам не менее пятисот лет.
Позднее, высоко на склоне, мы видели еще один рудник — европейские домики, груды вываленной серебристо-серой породы, содержащей сурьму. Пока этот вполне современный уголок соединен с внешним миром крутой тропкой, по которой впору взбираться лишь скалолазам. Одно время здесь бережно сводили ишаков, груженных рудой, — перевозка, которую может оправдать лишь добыча самородного золота или алмазов. Вскоре здесь ляжет асфальт.
Это — тоже история, но уже обращенная в будущее.
Нужны дороги. На ишаке можно проехать в соседний кишлак к родственникам, руду и уголь на нем не вывезешь. Дороги приучили рынок к дешевизне. Ждут деятельных человеческих рук залежи минералов, серы, огнеупоров, лёссовидных суглинков, мрамора и строительного камня.
У подножия обветренного пика Мунара, в верховьях Сарымата, разведаны месторождения каменного угля. Сейчас там пасется отара овец. Но мне кажется, что старый пик настороженно прислушивается к далеким взрывам, доносящимся из-за перевала Тавасанг. Оттуда идет дорога, настоящая, с покрытием.
Мы сворачиваем на перевал.
Я пролетал над Маргузором в детстве на ковре-самолете. Стояла такая же тишина. Дрожали в знойном воздухе очертания гор. Дремало внизу в садах селение. В голубом сферическом озере медленно плавилось солнце. Когда по воде пробегал ветерок, возникали такие же синие тени, точно озеро отгоняло от себя сны. Очарованная страна, где природа и человек зевают в лицо друг другу!
На берегу озера мы нашли распечатанную бутылку. Возле нее валялся джинн. Он ничуть не удивился, когда мы растолкали его.
— А, геологи… — обрадовался он. — Купите ишака.
Мы объяснили, что мы не геологи и ишак нам не нужен.
— Так чего же вы голову морочите? — обиделся джинн и повалился снова на траву.
— Пустой человек, — сказали о нем колхозники. — Надо про него в районную газету написать.
Сказочный Восток мерк перед моими глазами. Упоминание о газете подействовало еще более ошеломляюще, чем джинн с его бутылкой. Тогда я оставил в покое ковер-самолет и огляделся пристальнее по сторонам.
Всего озер семь. Они располагаются цепочкой по течению реки Шинг и носят достаточно выразительные названия, чтобы их можно было не описывать: Хозор-Чашма — «Тысяча источников», Маргузор — «Переправа», Хурдак — «Маленькое», Нафин — «Пупок», то есть средина, Гушор — «Приятное место», Соя — «Тень» и самое нижнее Нежигон — «Недоступное».
Верхнее озеро Хозор-Чашма отделено от следующего — Маргузора — мореной, похожей на гигантскую железнодорожную насыпь, сквозь которую брызжет множество ключей. Словно пожарный шланг попытались прикрыть ладонью.
Повсюду на склонах гор лепятся посевы. Они желтые с зеленой оторочкой по краям, как праздничная скатерть — достархан. Вспахать, засеять и собрать урожай с такого поля нелегко: трактор не удержится на этой крутизне. Отгонные пастбища далеко — за перевалами. Плодовые посадки требуют орошения. Но и поля, и скот, и сады вместе обеспечивают безбедную жизнь немногочисленному населению Маргузора. В сладостные времена халифов, дэвов и странствующих дервишей здесь умирали от голода. Грамотных не было ни одного. Теперь в кишлаке школа. Там обычные ученические парты.
Я не склонен умиляться заурядными нормами жизни. Я просто помню, что кишлак лежит в горной чаше между двумя перевалами, каждый из которых выше трех с половиной тысяч метров. Зимой добраться сюда можно лишь на чудо-ковре; самолету приземлиться негде.
Почти изолированные от мира жители Маргузора сохранили внешний тип, отличный от таджикского. Вьющаяся бородка, окаймляющая лицо, полные семитские губы и миндалевидные глаза делают их похожими на багдадских купцов или на иудеев с картины Иванова «Явление Христа народу».
Здесь тысячелетие назад прошли арабы-завоеватели. Они несли с собой не цветистые сказки, а молодой жестокий ислам. Истребив прежних обитателей, они поселились в долине, не смешиваясь ни с кем.
В то шумное время воды озера розовели от пролитой крови. Теперь они прозрачны до дна. Все вокруг дышит миром и спокойствием.
…Из-за дальнего края озера доносятся взрывы. Оттуда идет дорога.
«Камичоррга» в переводе с таджикского — «перевал четырех дорог». За перевалом тропы сливаются в одну, выбитую по колено, как колея в глине; ночью из нее не вывалишься. Места исхоженные, известные и потому скучные. Мы сворачиваем с тропы.
В получасе хода от нее открывается отвесный каньон такой глубины, что река внизу совершенно не слышна. Мы сталкиваем туда камни, они беспрепятственно летят до самого дна, но беззвучно, как если бы падали клочки бумаги. В Америке подобный каньон непременно объявили бы национальным чудом. Мы несколько ошеломлены и первые впечатления выражаем междометиями, окружая их восклицательными знаками. Затем подбираем сравнения, определяющие меру нашего восторга. Нина нашла, что каньон «симфоничен». Сергей, подумав, заметил, что при соответствующем освещении эффект должен создаваться «чисто рериховский». Юрий и я покопались в памяти и тоже что-то сказали.
Вертикальные стены пропасти расписаны дождем и ветром. Из хаотичного сумбура разводов, трещин и рельефов наше воображение составляет причудливые лица, фигуры и целые картины. Так однажды со словарем в руках я пытался постичь восточную мозаичную вязь, пока мне не объяснили, что это просто орнамент. И тогда, перестав искать несуществующий смысл, я увидел прелесть самой композиции.
Этим каньоном любовались еще питекантропы. Мы не можем надивиться изобретательности природы. Словно здесь потрудился фантастический скульптор. Морда сфинкса, бесстрастная и небритая — щеки заросли кудрявым арчовником. Спина чудища сливается со склоном, сфинкс выглядывает из него, как пес из конуры.
Мефистофель! Совершенный Мефистофель — крючковатый нос, почти достающий до подбородка, скептически искривленные губы. Мы подошли вплотную — Мефистофель подмигнул нам левым глазом: из гнезда в выбоине скалы вылетел воробей. Юрий щелкает фотокамерой, чтобы нас потом не заподозрили во лжи.
Огромный длинный камень тяжело выгибается подобием издыхающего кита. Единственное изображение кита в натуральную величину.
Поработали здесь и абстракционисты. Вымытые водой черепа из песчаника, белые тазовые кости, раковины со сферическими полостями… Придумывай к ним любое название и помещай в нью-йоркский музей. Разве что крышу придется поднимать.
Юрий записывает в дневнике: «Работа воды и ветра…»
— Жалкий прозаик! — говорит Нина. — Здесь побывали марсиане и подшутили над художниками всех направлений.
На заре Сергей будит нас с видом серьезным и необычно торжественным; можно подумать, что он при галстуке. Сегодня нам предстоит найти Гиссарский перевал. Затем мы возвратимся боковым перевалом Мухбель к населенным местам. Идти, как предполагалось, через перевал Гава у нас не хватит продуктов.
С обувью совсем скверно. Мы печатаем следы всех десяти пальцев, окруженных изорванной полоской ранта. В дальнейшем их можно будет принять за следы «снежного человека».
— Если отыщем перевал, — говорит Нина, — назовем его «Смерть ботинкам».
— Это будет справедливо, — подтверждает Юрий и отрезает полу штормовки на портянки.
Первым узнал от горных таджиков о перевале в верховьях Карасу, на берегу которой мы стоим, путешественник прошлого века А. П. Федченко. Ему было в ту пору столько же лет, сколько Сергею сейчас — 26. Федченко пытался пробиться к перевалу кратчайшим путем — с севера, с низовий Карасу. В узкой теснине горной реки он пустил своего коня прямо по воде против течения, не найдя другой дороги. Поток опрокинул и коня и всадника. Федченко повернул обратно.
Мы же проделали долгий путь и вышли на Карасу с востока, выше опасной теснины. И теперь впереди нас обычное ущелье, похожее на многие другие, пройденные нами, с той лишь разницей, что на карте это место опять расплывается белым пятном, где перевал отмечен не точным крестиком, а неопределенной стрелкой.
В масштабе карты стрелка занимает целиком долину, а треугольный наконечник ее покрывает сразу все пять цирков, которыми долина заканчивается. Цирки соединены с ней ниточками ручьев, образующими основной стебель реки, как ягоды, повисшие на конце веточки. Сергей торжествующе стирает карандашную стрелку и набрасывает схему речных истоков.
Далее следует действие, во многом напоминающее гадание: Сергей колдует с компасом и в сомнении смотрит поочередно на каждый из цирков. Я предлагаю кинуть монетку: орел-решка — в какую сторону направиться? Но Сергей уже сделал выбор:
— Там перевал.
Пока мы поднимаемся по камням в левый цирк, нас презрительно освистывают рыжие сурки. Они стоят на карауле у своих нор и прячутся не раньше, чем рассмотрев нас вблизи. Когда мы забираемся на моренную гряду, впереди оказывается печально знакомое сплошное полукружье скал без единого разрыва. Опять извлекается компас, опять Сергей сосредоточенно почесывает карандашом за правым ухом. Потом коротко бросает Юрию:
— Пошли!
В то время, как они вдвоем бродят в разведке, мы выпекаем на благоразумно прихваченных по дороге дровах лепешки. На них идет последняя мука, остатки круп и раздробленные макароны. Туда же вытряхивается мешочек из-под сахара.
Зато очаг у нас из первоклассного мрамора, как в старорежимной адвокатской квартире. Повсюду валяются белые куски с блестящими кристаллическими изломами.
Готовые лепешки мы выразительно раскладываем на камне, чтобы Сергей, возвратясь, сразу же обратил на них внимание. Он молча пересчитывает лепешки и сумрачно кивает головой.
— Перевалить, конечно, везде можно. Но должен ведь быть настоящий перевал, раз Федченко слышал о нем от таджиков.
На карте свеженарисованный цирк перечеркивается жирным крестом. Ночью Сергей ворочается под одеялом, а мне снится студенческая столовая и длинное, как лозунг, меню.
Утром делят лепешки. Сергей отказывается в нашу пользу от своей доли.
— Товарищи, — с неожиданной кротостью в голосе говорю он. — Еще день, только день… Перевал должен быть в соседнем цирке. Перевал существует! Возвратиться через Мухбель всегда успеем.
Наверное, так Колумб уговаривал взбунтовавшихся матросов потерпеть и плыть дальше к Индиям.
— Иначе стоило ли затевать всю эту пешую одиссею, — торопливо убеждает Сергей, заметив, что мы поперхнулись лепешками. — Столько пройти — и бестолку… Я обещаю вам на сегодня хорошую погоду, а на завтра — гостеприимный кишлак с айраном и яблоками.
— Ладно, — вздохнув, соглашается Нина. — Только сперва ты съешь свою лепешку.
Мы закусываем зеленым луком, стрелки которого в изобилии торчат из земли, и вспоминаем шоколадные паровозы, подаренные нам на дни рождения.
Следующий цирк похож, как две капли воды, на предыдущий. Те же отвесные, готического вида скалы в вертикальных трещинах сверху донизу; те же моренные гряды, из которых каждая, пока взбираешься по ней, кажется последней; фирн, ледник. Посреди ледника озерко с вертикальными стенами, в котором плавают миниатюрные айсберги.
Сергей торопит нас. Я чувствую: если мы и сегодня не найдем перевал, он выпросит еще день.
За озерком тянется хаос скальных обломков, коричневых на поверхности, обращенной к солнцу. Когда-то они покоились неподвижно, вросшие в лед. Но темная поверхность днем сильно нагревается, лед из-под них вытаял, и многотонные громады шевелятся, едва ступишь ногой. Это сползшие с ледником обломки полуразрушенной впереди стены. Перевал — там!
…Мы стоим, обнявшись, на узком скальном гребне. Гиссарский перевал — вот он! Впереди — ниже нас — голубоватый козырек ледника со стекающей в долину рекой. Сзади — тоже ниже — горный цирк, пройденный нами. Любопытно, что никто не произносит сейчас ни слова, не пытается как-нибудь по-своему выразить радость, точно обычное звучание слов или несдержанный жест оскорбят товарищей. А все вместе мы можем проявить свою радость только так — положив друг другу руки на плечи. И в записке, оставленной в сложенном из камней туре, говорится не о каждом из нас, а обо всех сразу: «…группа московских студентов первой взошла на Гиссарский перевал».
Это не бог весть какое открытие — лишняя пометка на подробной карте, нужной лишь для геологов. Но мы шли, избрав его своей целью. И вот стоим здесь.
Однако с такой минутой — торжественной и несколько сентиментальной — соседствует и печальная минута. Нельзя оставаться на вершине вечно. Надо оглядеться и избрать новую цель. И начинать путь сначала.
За перевалом Мухбель все чаще встречаются люди. В основном это пастухи и паломники. Здешние места представляют отличные пастбища, но они же считаются святыми.
Древние жители этого края исповедовали зороастризм. Само название народа — таджики — происходит от слова «тадж» — корона, головной убор огнепоклонников. Сюда, в междугорье, открывающееся к западу, собирались пастухи и земледельцы проводить на покой солнце и приносили несложные жертвы, чтобы оно появилось вновь на следующее утро. И оно действительно появлялось, если, разумеется, не бывало закрыто тучами.
Священная книга огнепоклонников «Авеста» утверждает: «Тот, кто обрабатывает землю левой рукой и правой, правой рукой и левой, тот воздает земле прибыль. Это подобно тому, как любящий муж дарует сына или другое благо своей возлюбленной жене, покоящейся на мягком ложе. Кто сеет хлеб, тот сеет праведность».
И земля в полном соответствии со священным писанием (и законами биологии) рожала именно то, что на ней сеяли.
«Клянусь богом! — яростно восклицает древнетаджикский поэт Дакики. — Никогда не увидит рая тот, кто не идет путем Зороастра». Я не спешу в рай, мне будет там скучно.
В первые годы мусульманского летосчисления в страну стали проникать арабские миссионеры. Они тоже обещали рай, но настаивали на аллахе. Проповедь новых истин пришлась не по душе жителям. Одного из миссионеров, за которым легенда закрепила имя Хазрет-султан, они пытались даже побить камнями. Но холм, на котором стоял проповедник, волею аллаха поднялся недосягаемо над землей. Так повествует легенда и добавляет, что святой до сих пор живет на вершине.
Последний факт мы проверять не стали. А гору видели. Она имеет форму правильной пирамиды, точно и впрямь ее воздвигали искусные божеские руки. У подножия горы расположено кладбище для наиболее достойных мусульман. Могилы увенчаны шестами, чтобы праведнику легче было забраться на небо. Шесты шаткие.
С горы навстречу нам спускается траурный кортеж. Кавалькада живописных всадников в чалмах и ярких халатах. Посредине на носилках несут покойника, завернутого в такую же чалму. Правоверный мусульманин постоянно носит на голове скрученный жгутом саван, напоминающий о смерти и загробном мире.
Кавалькада движется быстро, чтобы поспеть к вечерней молитве, всадники не сдерживают лошадей, и пешим носильщикам приходится почти бежать. Мы сходим с дороги и сдергиваем с макушек носовые платки, которыми прикрывались от солнца. Процессия сворачивает на кладбище.
За изгородью из необтесанных камней молятся правоверные. Они часами стоят на коленях, лицом в сторону Мекки (приблизительно, потому что карты они не знают), со сложенными перед грудью руками. Уходя, поднимают в знак совершенной молитвы камешек с земли и кладут его на один из больших валунов, разбросанных повсюду. Валуны вокруг усеяны такими камешками.
На пересечении дорог стоит небольшой глинобитный домик — «ханако», харчевня для паломников. Женщинам отведена отдельная хижина в стороне. Арык с проточной водой для омовения, садик в три деревца, куда выходит возвышение, на котором пьют чай. За чаем ведут благочестивые беседы, а также обсуждают цены на колхозном рынке.
Посреди возвышения вмурован черный котел, в котором запросто можно сварить целого барана. Мы варим в нем кашу из подаренного нам ячменя. Доброхотное подаяние угодно аллаху. Мы с аппетитом едим за его здоровье.
Несколько молодых парней, сидящих здесь, оказались пастухами, пришедшими согреться чаем. Мы расспрашиваем у них о Мафусаиле, живущем на горе.
— Э, — не без иронии говорит один. — Был бы святой — давно бы спустился вниз.
Паломники же — все дряхлые старики. С их смертью святому станет совсем худо.
Вокруг «ханако» расположено несколько особо отмеченных могил. Шесты на них увенчаны козлиными рогами. В лихой спор Магомета с Зороастром не без успеха вмешался первобытный киик.
— Сколько религий… — задумчиво говорит Нина. — Тесно, должно быть, на небесах.
Горные кряжи обрываются внезапно, точно отрезанные. Далее тянутся уже холмы, из которых лишь кое-где торчат скальные острия, точно зубы дракона.
Тропа берет в лоб высокий холм, за которым почти без понижения начинается следующий — и так до горизонта.
Плоскогорье выжжено и пустынно. Небо над ним отливает песчаной желтизной. Одинокий пирамидальный осокорь посреди водоема для сбора дождевой воды. Дно водоема покрыто растрескавшейся глиняной коркой.
Очень скоро мы начинаем испытывать жажду — вначале от одного сознания того, что утолить ее невозможно. Обследуем один за другим овраги. Они сухи. Тогда Сергей прибавляет шагу. Почти бегом мы движемся с холма на холм.
Я отстал, чтобы раздеться до трусов, — товарищи скрылись за бугром. Пока я поднялся на него, их уже там не было. Я громко окликнул — ни ответа, ни эха. Троп множество, в каждой ложбинке они расползаются, как раки, — я последовал наиболее протоптанной.
Следы овечьих копытец, «орешки», отпечатки грубых сапог, сшитых рантом внутрь… Тропы опять разошлись пучком: одинокие сапоги свернули вправо, копытца — влево. Следы на глине сохраняются долго; здесь проходили в период дождей, может быть, еще в прошлом году.
Я пересек множество троп, пока на одной из них не нашел характерных отпечатков кед с вылезающими босыми пальцами и ямок от металлических шипов горных ботинок. Затем поднял кусок подошвы с истертым шипом и припустил рысцой.
У крохотного ключа меня поджидают товарищи, сидя на рюкзаках.
Вода едва сочится. Мы по очереди припадаем к ней ртом и вытираем вымазанные глиной губы. Останавливаться здесь на ночлег бессмысленно. Но впереди виден край плато, где несомненно должна течь река.
К вечеру мы совершенно теряем чувство голода и беседуем в зависимости от вкусов о нарзане, пиве и газированной воде без сиропа. Наконец в сумерках обозначаются темные купы деревьев и плоские дома, неотличимые по цвету от бугорка земли, но с черными дырами входов.
В кишлаке Динаболо мы почувствовали себя обитателями отличной планеты, где тропы сливаются в дороги, а дороги ведут к людям.
Первый же таджик, перед которым мы выразительно демонстрируем международный жест челюстями, ведет нас в дом, где мы прежде всего наливаемся зеленым чаем. Затем лапша, политая кислым молоком, и лепешки. Хозяин не курит, но вскоре находится и махорка.
Пол комнаты устлан одеялами (обувь мы оставляем у дверей); в стенах традиционные ниши со старинными, окованными жестью сундуками. Ниша в парадном углу разгорожена полочками, приспособленными для книг. Хозяин находит в одной из книг упоминание о Кухистане: «Был Кухистан — край скорби и обмана, затерянный меж каменных громад».
— Кухистан… — говорит он. — Мой Кухистан… Все, что вы видели, и то, что еще будет, — все Кухистан.
Хозяин расспрашивает нас о Москве. Он был в ней в сорок первом и прошел от ее стен до озера Балатон в Венгрии.
Москва… Огромный, полный движения город, где все сбывается, если решительно захотеть, — вплоть до поездки в Кухистан.
Чтобы разбудить нас утром, заводится будильник.
Из Динаболо уже ведет дорога. Дорога новенькая. На ее пыли отпечатался пока единственный автомобильный след. Машина привезла в кишлак части разобранного самоходного комбайна. Его соберут на месте. Мы, возможно, в первый и в последний раз в жизни видим, как молотят по старинке. По круглой площадке, устланной соломой, сбиваясь мордами, ходят быки, вышелушивая копытами зерно.
— Привет москвичам! — здоровается шофер, блестя зубами. — Вам повезло. В прошлом году здесь не было ни дороги, ни машины. Погостите еще денек: управлюсь с делами, завтра повезу вас в райцентр. А там до Москвы рукой подать.
Нет, не станем мы ждать. Каких-нибудь километров пятьдесят — сколько их осталось позади! Тем более что это последние пятьдесят километров; тем более что нам обещают виноградники вдоль дороги. Да и рюкзаки совсем опустели…
Бойкая дорога. Почти как улица. Кажется, никогда мы не видели столько людей сразу: по три, по пяти-семи человек. Уже уверенно мечтаем о том, как выспимся по приезде в Москву… Нет, отоспимся мы еще в поезде. И там же, в вагон-ресторане, закажем отбивную пожирнее. С жареным картофелем! И услышим «Последние известия». Какие новости произошли в большом мире за время нашего отсутствия? И вернемся к будничным делам, по которым уже соскучились. Встречаясь, будем говорить: «А помнишь?..» Да, надо будет послать фотографии голубоглазым таджикам с Искандеркуля, в кишлак Маргузор и гостеприимному чабану из урочища Ахба-Сой. Это на всю жизнь уже «наш Кухистан» — край гор и радушных людей. Мы оставляем здесь частичку своего сердца. Это — метафора, но она правдива.
В Москву! Я открою этот город для себя заново, как Кухистан. Я начинаю чистую страницу. В моих воспоминаниях лишь ледяные изломы гор и перевалы, пройденные нами. Дорогу осилит идущий — это я понял твердо.
Горячая пыль взрывается под ногами. Свешиваются из-за дувалов виноградные гроздья — зеленые и черные с сизым налетом. Мы едим с разбором — только черные. И губы наши приобретают сапожный глянец.
Кишлак сменяется кишлаком (даже Юрий уже не записывает их названия), виноградник — виноградником (даже меня прошибает оскомина), одни прохожие — другими (Сергей каждого приветствует «Салям алейкум», очень гордясь знанием языка).
Нина едет верхом на ишаке, держа в руках помидор. Ишака и помидор ей предоставил случайный попутчик, который никак не может сообразить, как мы попали сюда из Сталинабада.
В таком виде бодрый кортеж, сопровождаемый тучей ребятишек, вступает в кишлак Норимон, где есть все, что душе угодно: промтоварный и продовольственный магазины, чайхана, почта и попутные автомашины.
Под раскидистым карагачем в ожидании машины сидят московские студенты, едят урюк, а косточки сплевывают в арык.
— ПОСАДКА, — раздался голос в динамике.
Ракета плавно и мягко снижалась со скоростью лифта. Стоп!
— Мы на Луне, — лаконично сообщил водитель. Он вышел из своей кабины и стал в дверях, потягиваясь; желание пойти размяться или посидеть за столиком в кафе было написано на его лице. Но он терпеливо ждал.
Прежде приходилось надевать громоздкие скафандры и шагать через пустое поле к зданию космовокзала, удерживая тело от прыжков. Теперь все упростилось.
— Трап подан, — доложил автомат.
Эдвардс встал с кресла, подошел к выходной двери, она сейчас же распахнулась, он ступил на площадку, а затем на верхнюю ступеньку лестницы, которая понесла его вниз. Все это происходило внутри телескопического тамбура, который выдвинулся снизу и плотно прилип к выходному люку. Лестница опустила Эдвардса в тоннель и передала ленте, бегущей по полу куда-то вдаль.
Лента поднесла его к самым обыкновенным дверям, распахивающимся на две половинки. И Эдвардс уже сам двинулся по паркету из пластмассы, сверкающему, чистому — без единой соринки. Лунные ботинки с пластинами из мягкого железа притягивались созданным под полом электромагнитным полем ровно настолько, чтобы человек чувствовал себя совершенно так же, как на Земле.
В зданиях Лунного города все было как на Земле: температура, состав воздуха, сила притяжения. И вещами пользовались самыми обыкновенными — земными: столы, кресла, стенные шкафы, электрическая почта; вы нажимаете кнопку на стене, открывается отверстие, вы бросаете в него рубашку, она летит в прачечную-автомат и возвращается на свое место — в шкаф, которого вы даже не видите, он обнаруживается только, если нажать другую кнопку. Все остальное — в том же духе, по рецептам научных институтов, разрабатывающих основы быта человека. Остряки недаром говорили, что если хочешь ознакомиться с нормальными типовыми условиями существования человека на Земле, отправляйся на Луну.
Эдвардс пересек зал, кивнул двум-трем знакомым и подошел к стойке. Автомат налил лунный коктейль в высокий узкий бокал. Когда-то это было необходимостью — после утомительного путешествия напиток восстанавливал силы и бодрость, — а сейчас превратилось в традицию.
Неторопливо прихлебывая голубоватую искрящуюся влагу, ощущая приятное щекотание во рту и свежесть во всем теле, вдыхая тонкий, аппетитный фруктовый аромат, Эдвардс задумался над тем, как быстро течет время. Давно ли он волновался, мобилизовывал все свои умственные силы, организуя полет одной-единственной ракеты куда-нибудь на Марс, а сейчас, как истый «прораб Вселенной», — так окрестили его журналисты, любящие хлесткие прозвища, — он движением пальцев пошлет на Венеру армаду космических кораблей. «Движением пальцев» — это тоже из лексикона журналистов. Эдвардс никогда не представлялся себе героем, титаном и тому подобным. Он хорошо знал работу, которая составляла суть его профессии, и любил ее. Если уж и суждено ему носить какое-нибудь звучное прозвище, то скорее всего «борец со Случаем». Предвидеть неприятные случайности и вовремя предотвратить их— вот в чем видел он романтику своей профессии в той степени, в какой он вообще признавал романтику. По крайней мере та борьба, которая составляет интерес жизни, интерес всякой профессии, для него выражалась в борьбе со Случаем.
Эдвардс опустил бокал на стойку — механическая рука подхватила его, окунула в переплетение горячих струй в поставила на полку, тотчас же задернувшуюся прозрачной пластмассой.
Такими же коридорами с бегущими дорожками он проследовал на свой командный пункт. Это было здание обычной лунной архитектуры: прозрачный полый сталагмит, разделенный на этажи. Эдвардс поднялся на самый верх. С минуту он постоял под куполом, разглядывая звездные миры, еще не достигнутые человеком, затем перевел взгляд на зубчатые пики, блестевшие в косых лучах Солнца. Отчетливо, как огненный кинжал, выделялся обелиск — неугасимое пламя урана освещало всю его толщу. Там, на его вершине, лежит круглый вымпел с исторической датой «Сентябрь 1959 года».
Эдвардс смотрел на обелиск несколько мгновений, потом тронул рукоятку, и все исчезло.
Теперь Эдвардс находился один в башне. Он сел в кресло посредине зала и положил руки на подлокотники. Миг — и Эдвардс на Земле. Перед ним африканский космодром: ракеты нацелились в небо, поодаль башенка управления. Солнце сверкает на полированных боках ракет, заливает светом серый бетон, простирающийся почти до горизонта. Какая-то птичка летает около ближайшей ракеты, садится на бетон, клюет что-то коротким носом. Эдвардсу хочется ее отогнать.
— Птица, — говорит он машинально.
— Ладно, — отвечает с Земли голос начальника космодрома. — Сейчас мы ее прогоним.
Эдвардс спохватывается: он не должен отвлекаться. Мобилизация всех сил — вот что сейчас от него требуется.
На Земле что-то делают. Птица испуганно срывается с места, описывает круг и исчезает. Эдвардс испытывает легкое удовлетворение. Дисциплина в космической службе, как всегда, на высоте.
Австралийский космодром, куда переносится Эдвардс, тоже в полном порядке. Ракеты выстроились, как на параде. Одна в одну, серийный выпуск, все испытаны в обкатке, на соплах сохранились следы нагара, механизмы тщательно отрегулированы.
Стройные, словно устремленные ввысь тела, с синеватым отливом металла. Строгий порядок в расстановке, свидетельствующий о расчете каждого метра в будущем полете.
Эдвардс возвращается на Луну, но не к себе, в башню, а на равнину «Моря Дождей». Здесь расположен главный лунный космодром. Могучие тела, более грузные, чем у ракет, стартующих с Земли, заполняют его. В безвоздушном пространстве резче, чем на Земле, обрисовываются контуры кораблей. Сверкающие гроздья, готовые в любой момент ринуться в пространство.
Два других лунных космодрома в тени. Эдвардс просит включить прожекторы, и те выхватывают из темноты ракеты: они похожи на елочные игрушки. Фантастичность картины не устраивает Эдвардса. Он любит реальность, четкость. Но к моменту старта космодромы окажутся освещенными. Грант все хорошо рассчитал.
Грузовые ракеты в общем не внушают опасений. В конце концов тут есть возможность замены.
Эдвардс снова переносится на Землю. Пассажирский космодром раскинулся на одном из живописнейших островов Индонезии. Стартовая площадка — на плоскогорье, окруженном густыми лесами. Астрономы рассчитали, что отсюда, используя скорость движения Земли по орбите и скорость ее вращения вокруг оси, легче всего, а главное точнее, можно осуществить взлет. Ведь на этот раз люди летят не вообще на Марс или вообще на Венеру, и даже не в определенную область той или иной планеты, как бывало прежде, а по гораздо более точному адресу.
Эдвардс с удовольствием смотрит на четыре корабля, стоящие на каменистом плоскогорье Большие иллюминаторы, выдвижные ноги, маневровые двигатели, парашютные и вихревые тормоза. Каждое звено спроектировано заново — ни одна деталь не обойдена вниманием, не оставлена без попытки внести усовершенствование. Полный комфорт: новые кресла-кровати, смягчающие перегрузку, искусственное поле тяготения, бытовая автоматика, не уступающая лунной. Ничего лучшего Эдвардсу не приходилось отправлять в космос.
«Движением пальцев?» — Эдвардс усмехается. Сколько труда, нервов, обыкновенного человеческого пота затрачено прежде, чем оказалось возможным сделать это «движение пальцев».
Он откидывается в кресле, и перед ним пробегают хлопотливые, наполненные тревогой дни.
После того как Эвелина[15] сообщила результаты голосования, у Эдвардса, надо прямо сказать, здорово прибавилось хлопот. Хорошо было Карбышеву открывать вместе с другими участниками Восьмой экспедиции разумные существа на Венере. Да и люди, проголосовавшие за открытие на Венере постоянной научной станции и за весь этот план контакта с жителями Венеры, не задумывались особенно над тем, как это практически осуществить. Они просто сообщили свое мнение Эвелине при помощи обыкновенных блок-универсалов, которыми в наши дни пользуются даже дети, и через два часа с удовольствием услышали, что их мысли совпадают с соображениями подавляющего большинства населения нашей планеты.
А главные заботы свалились на плечи Эдвардса. Правда, если бы они миновали его, он, вероятно, чувствовал бы себя не лучше, но это совсем другой вопрос.
В общем, для Эдвардса наступили горячие денечки. Прежде всего никто толком не знал, сколько людей должно работать на станции. Когда Эдвардс попытался выяснить имеющиеся на этот счет мнения, со всех сторон посыпались самые разнообразные предложения: от трех человек до семи тысяч. Одни считали, что на первых порах достаточно небольшого наблюдательного поста, своеобразной миссии Земли на Венере, другие предлагали создать обширнейший научно-исследовательский институт с полным штатом и необходимым оборудованием. Сторонники наиболее решительных мер настаивали на постройке целого города с множеством воспитательных учреждений, в которых обитатели Венеры, не знающие сейчас даже одежды, должны были проходить ускоренный курс развития. Такого рода обучением авторы проекта предполагали охватить все население Венеры. Но кто знает, сколько его? Восьмая экспедиция столкнулась только с одним племенем, которое отнеслось к землянам настороженно, чтобы не сказать враждебно. С прочими племенами надо было еще встретиться, и пока не известно, каким способом можно получить их согласие на обучение.
Карбышев насчитал около двухсот пятидесяти профессий, необходимых для начала работ. Эдвардс, ознакомившись со списком Карбышева, вычеркнул двадцать профессий как совершенно, по его убеждению, излишних, зато вписал тридцать таких, о которых можно прочесть лишь в энциклопедиях.
— Вы думаете, что когда у вас испортится на Венере какой-нибудь прибор, вам тут же пришлют новый? Вы привыкли, что где бы ни находились — на дне океана или в кратере действующего вулкана, — достаточно сказать вслух, чего не хватает, и вам тотчас же доставят это и еще термос с горячим кофе в придачу. Разумеется, я постараюсь набить склады вашей станции двойным комплектом всего, что может износиться или выйти из строя, но все равно вам потребуются люди, которые могут лудить, паять, чинить и даже готовить еду из местных продуктов. Ведь жить придется без всякого сообщения с Землей три с половиной года. Раньше мы не сможем послать ракеты, что бы у вас ни случилось. Даже радиосвязь, как вы знаете, будет действовать с перерывами. Следовательно, исключена даже консультация в экстренных случаях. Мы должны все продумать заранее. Пока ведь никто еще не жил на Венере больше трех недель. Ваша знаменитая Восьмая пробыла там всего три дня. Через полгода вы хватитесь, что вам недостает дюжины специалистов в самых неожиданных областях.
Карбышев знал все это не хуже Эдвардса. Однако и он понимал кое-что в космических экспедициях. Поэтому поспорил немного, а потом они представили свои соображения в Плановое бюро. Там привлекли к этому полк консультантов и, выслушав абсолютно все мнения, все учтя и все взвесив, объявили, что на Венеру в первую смену должны отправиться 37 человек, не больше и не меньше.
Астрономы назвали свои цифры раньше. Конечно, астрономия — весьма возвышенная наука, как по крайней мере утверждают сами астрономы, и общение с нею способствует философски спокойному отношению к жизни, но попробуйте не волноваться, когда вам сообщают, что если вы упустите ближайший удобный период для полета на Венеру, следующего придется ждать три с половиной года. Причем оба эти периода — и первый и второй — очень короткие. А длинный период, самый подходящий, наступит через четырнадцать лет.
Эдвардс сразу понял, что станцию придется забрасывать одним махом. Гонять одни и те же ракеты подобно тому, как снуют грузовозы по трансконтинентальным шоссе, к сожалению, не придется. Сколько же потребуется ракет?
— Мы должны создать нашим ученым условия, не отличающиеся от земных, — сказал председатель Планового бюро академик Вильямс, решительно сдвинув свои короткие, похожие на двух ежей, брови. И далее разъяснил, что он под этим подразумевал: — Спорт, включая беговые дорожки, плавание, футбол. Вы понимаете, что это — не роскошь, а гигиена умственного труда. Людям придется работать гораздо напряженнее, чем дома, на Земле. Затрачивая огромные средства на экспедицию, мы заинтересованы в том, чтобы ни одна минута каждого из 37 не пропадала даром. По этой же причине быт не должен отвлекать их внимание. И научная работа, само собой разумеется, должна облегчаться современной техникой.
Эдвардсу пришлось основательно подумать над многими вещами. Когда-то исследователь, отправляясь в дебри неведомой Африки, шел пешком, а его багаж несли двадцать-тридцать носильщиков. Сейчас на каждого члена экспедиции потребуется, вероятно, двадцать, а может быть, тридцать грузовых ракет. На далекой планете, сияющей на небе голубоватой звездочкой, нужно организовывать все с самого начала. Склады питания на три с половиной года, аварийные запасы, транспортные средства и все прочее. Не говоря уже о зданиях самой станции в разобранном виде и ее оборудовании.
Ясно было одно: надо конструировать специальные ракеты. Ни одна из существующих систем для этой цели не годилась.
Во всяком случае цифра «37» была первой реальной величиной, которая из сферы фантазии и не всегда обдуманных проектов ставила вопрос на деловую почву. Эта цифра явилась как бы ключом, приведшим в действие огромный механизм. Ракетный институт по предложению Эдвардса приступил к предварительному проектированию грузовых ракет в разных вариантах. Австралийский космодром, самый крупный, начали расширять: ведь отсюда будет стартовать почти одновременно множество ракет, а раньше взлетали одна-две в год. Африканский космодром, считавшийся вспомогательным, решили оборудовать заново. По рекомендации Эдвардса Плановое бюро объявило конкурс на проект станции на Венере. Тысяча больших и малых дел обрушилась на Эдвардса как лавина.
Пожалуй, только создание моста на Луну могло сравниться по размаху с задуманной операцией. Тогда это действительно было грандиозное предприятие — достойное завершение большого пути, пройденного человечеством с сентября 1959 года, когда первая ракета коснулась поверхности спутника Земли. Но с тех пор минуло немало лет. Ныне ракеты ходят по освоенной трассе, на манер пригородного сообщения прошлого века, заправляясь то на лунном, то на земном космодроме. В задуманной же операции предстояло впервые выпустить залп ракет на дальнюю дистанцию без промаха и потери хотя бы одной из них.
Эдвардс-то уж хорошо знал, что значит промазать по планете. Во время второй экспедиции на Марс, когда ее участникам пришлось пробыть там восемь месяцев, горючее для обратного рейса забрасывали грузовыми ракетами. Из-за какой-то ошибки самонаводящего механизма одна проскочила мимо и превратилась в спутника Марса. Вторая врезалась в рыхлый грунт планеты где-то около полюса. И хотя впоследствии, восемь лет спустя, удалось установить, что все баллоны с горючим уцелели, несчастным «марсианам» было от этого не легче. Их спасла третья ракета, упавшая в трехстах километрах от лагеря, баллоны доставили на вездеходе. Хорошо, что Эдвардс заготовил тогда три ракеты — он всегда отличался запасливостью! Конечно, теперешние астронавигаторы работают гораздо точнее. Но ведь и точность для задуманной операции требуется совсем другая!
Как только у Эдвардса выдался денек посвободнее, он не преминул слетать в Музей Неосуществленных проектов. Кто из инженеров, конструкторов или просто туристов не побывал на обширном плато в Гоби, где на десятки километров раскинулись под открытым небом самые фантастические сооружения нашей эпохи. Одних космических ракет там выставлено около десятка. А знаменитый «механический птеродактиль», предназначавшийся для Марса? Эдвардс до сих пор не может без улыбки вспомнить, как провалилась эта в общем остроумная идея. Машина при посадке зарывалась в песок пустынь Марса, он оказался более рыхлым, чем ожидали. Он, Эдвардс, тогда приложил руку к тому, чтобы забраковать «птеродактиль» после истории с исчезновением двух членов экспедиции: их едва вытащили из рыжего праха, в который они ушли с головой.
В Музее много всяких — космических и земных — сооружений, овеществленных памятников человеческой мысли. И любую идею каждый мог черпать отсюда, как из учебника или научного труда, опубликованного к всеобщему сведению, — мысли принадлежали всем. Вот и сейчас, готовя операцию «Венера-9», Эдвардс счел нужным заглянуть в Гоби.
Он сел в обычный туристский воздушный автобус, и тот быстро домчал его. Под открытым небом пустыни, четко различимые в сухом воздухе, раскинулись здания и сооружения самого удивительного вида: словно бутафоры киностудий свезли сюда то, что накопилось за многие годы. Машины, которые никогда не использовались, мосты, переброшенные над сушей, дома, не похожие на те, в которых мы живем. Кажется, что вы попали на другую планету.
Эдвардс сразу почувствовал, что прилетел не зря. После некоторого раздумья он решил, что тот же «птеродактиль», если его переделать, пригодится на Венере. Пусть у живущих на окутанной облаками планете будет как можно больше самых разных средств сообщения. Кто знает, какое из них выручит, когда случится что-нибудь непредвиденное. Это ведь не Луна, изученная вдоль и поперек, и даже не Марс, обследовать который оказалось гораздо легче, чем Венеру, покрытую почти сплошь дремучими лесами и непролазными болотами.
Затем ему понравилась одна идея, которую в свое время запечатлели в металле ввиду ее оригинальности. Один из постоянных жителей Галапагосских островов предложил транспортное средство в виде огромной черепахи. Возможно, его натолкнули на эту идею слоновые черепахи из Галапагосского заповедника. Джемс, так звали автора проекта, предложил создать черепаховидные экипажи с движителями в виде загребающих ног: по его расчетам, они должны были хорошо передвигаться по земле и плавать по воде. Оригинальный механизм Джемса никого не заинтересовал: на Земле, в любую точку которой можно доставить все что угодно, самыми разными способами, медлительная, хотя и очень надежная, «черепаха» Джемса казалась пережитком прошлого. Другое дело — на Венере! Там бесконечные болота, озера, разбухший грунт и знаменитая синяя глина, непроходимая даже для гусениц… На Венере, пожалуй, такому экипажу самое место. Конечно, следует взять лишь принцип «черепахи», а машину сконструировать заново, учитывая все особенности планеты.
Эдвардс придирчиво разглядывал экспонаты музея. Ничего не упустить, все использовать! Дотошность и даже педантичность Эдвардса были столь же известны, как и его осторожность и расчетливость. Может быть, и правы те, кто называл Эдвардса «сухарем» и «человеком, лишенным фантазии». Но не может же человек обладать всеми талантами сразу. И конце концов Эдвардс не пишет фантастических романов о полетах на планеты, он просто организует их. И то, что его рассматривают как редкое исключение в нашем наполненном романтикой XXI веке, в известной мере даже нравилось ему.
Чего Эдвардс действительно терпеть не мог, так это лишних разговоров во время работы.
— Подумайте, — обратился к Эдвардсу один из его сотрудников, самый юный, не побывавший еще нигде дальше Луны, — а вдруг дикие обитатели планеты, с которыми столкнулась Восьмая экспедиция, не единственные ее жители. Может быть, там есть и более развитые племена и целые народы. Ведь существовали же на Земле люди, принадлежащие к разным историческим формациям. Или, может быть, венерианцы, которых сфотографировал Карбышев, в прошлом имели более высокую цивилизацию. Вдруг…
— Послушайте, — сухо оборвал его Эдвардс, — давайте условимся раз и навсегда — никакой фантастики! Мы организуем полет на Венеру — и все. Что там будет — это в конце концов выяснится в свое время. Наше дело — подготовить все так, чтобы это могло произойти, то есть чтобы наши ученые попали на Венеру, благополучно прожили там и вернулись домой и чтобы их работа там протекала успешно. Меня интересует, в частности, что вы думаете о порожняке?
— Порожняке?!
— Не думаете же вы, — начал раздражаться Эдвардс: хуже нет, когда в деловую обстановку попадет романтик. — Не думаете же вы, что мы загоним чуть не тысячу ракет на Венеру и оставим их там в качестве памятника нашего расточительства? Вам приходилось когда-нибудь иметь дело с Плановым бюро?
— Нет, — честно сознался юный помощник.
— Так вот, эта организация, которая ничего не жалеет для развития науки, с нас зато спросит за каждый израсходованный грамм материала. Там все считают. У них такие машины, что не пропустят даже атома. Современные ракеты — не для одноразового употребления, как было раньше. Их можно использовать и на других трассах. Самое разумное, пожалуй, вернуть их на Землю.
Нужно сказать, что ракеты вообще отнимали много забот. Институт, проектировавший ракеты, все допытывался от Эдвардса, откуда он собирается запускать их: с Земли или с Луны. Проще всего и выгоднее, конечно, было бы использовать Луну. Но лунные космодромы не в состоянии обеспечить почти одновременный запуск тучи космических стрел. По расчетам астрономов, старт должен продолжаться две недели — не больше. Все лунные космодромы очень маленькие — с некоторых вообще больше одной ракеты не стартовало за все время их существования. Эдвардс послал на Луну лучшего своего помощника — Гранта.
Грант сообщил, что Луна сможет обеспечить старт до трехсот ракет в те сроки, которые оставались до вылета экспедиции. Эдвардс пришел к выводу, что нужно изготовлять ракеты двух типов: большой грузоподъемности — для отправки с Луны и с более мощными двигателями — для старта с Земли.
— Ну, — спросил Эдвардс своего юного помощника на второй или третий день после предыдущей беседы, — решили вы задачу возврата порожняка?
Помощник стал излагать такой сложный план, что Эдвардс вскоре потерял желание дослушивать его до конца.
— Знаете, ваш план напоминает древнюю задачу про волка, козу и капусту, которых надо было перевезти на одной лодке. У вас люди должны пересаживаться с ракеты на ракету и лететь то к Венере, то к Земле. Вам, конечно, кажется, что такие пересадки в космосе самое простое дело. Все нужно сделать гораздо надежнее. Мы пошлем дополнительно двадцать больших грузовых ракет с запасом горючего. Участники экспедиции должны будут заменить во всех ракетах пустые баллоны на баллоны с горючим. Астронавигаторы пусть рассчитают траекторию обратных маршрутов и вложат все данные в управляющие машины. А участники экспедиции нажмут кнопки автоматического старта, отойдут на порядочное расстояние и помашут рукой отлетающим ракетам.
— Ясно! Пойду, сейчас прикину и…
— Гм, — Эдвардс недоверчиво посмотрел на собеседника. — Если вам все ясно, объясните, пожалуйста, как вы думаете обеспечить старт ракет с Венеры, ведь там нет даже самого паршивого космодрома?
— Я подумаю… — смутился «романтик».
На этот раз он ломал голову добрых три дня.
— Ваш проект, — сказал ему Эдвардс, — разработан довольно тщательно и, главное, зрело. Могу вас поздравить. В ваших рассуждениях есть только один недостаток. Вы исходите из того, что все ракеты будут садиться на Венеру нормально. Должен вам сказать, что я сам отправлял немало ракет и знаю историю всех космических полетов. Конечно, случаи нормальной посадки ракет встречаются — этого отрицать нельзя, но обычно они садятся как угодно, только не так, как рисуется в учебниках космонавтики. При обратном взлете приходится маневрировать, чтобы положить ракету на рассчитанный курс. Обычно эти дополнительные расчеты делает экипаж ракеты на портативных вычислительных машинах. Но мы не можем загружать персонал научной станции подобными расчетами. Ракет слишком много, да и люди должны приступить как можно скорее к своей прямой работе. Мы с вами обязаны позаботиться о том, чтобы у них не пропал ни один лишний час, ни одна секунда рабочего времени.
Эдвардс привык уже к тому, что некоторые элементарные истины приходится разъяснять даже своим сотрудникам — тем, разумеется, которые недавно получили это звание. Конечно, Гранту ничего не надо говорить, тот понимает все с полуслова. Но молодых приходится приучать к правильному пониманию особенностей работы, ничего не поделаешь.
Юный помощник совсем повесил нос. Ему казалось, что организация межпланетных путешествий — увлекательное дело.
— Я говорю скучные вещи, — смягчился Эдвардс. — Но что поделаешь, полет в космос не похож на то, как расписывают его журналисты. У них все получается очень просто: вы нажимаете кнопку — и события развиваются как по мановению волшебной палочки. Но чтобы события развивались как надо, до нажатия кнопки приходится проделывать большую подготовительную работу, продумывать и предусматривать каждую мелочь. Об этом почему-то почти совсем не пишут. А мы с вами и есть те люди, которые наделяют волшебную палочку ее волшебными свойствами.
Юноша не мог удержаться:
— Да вы романтик, — сказал он. — Как здорово сказали про волшебную палочку. — И он впервые за время разговора улыбнулся.
— Я — романтик? — удивился Эдвардс. — Космос не любит романтиков. Я вам расскажу как-нибудь в свободное время, как два человека с избытком фантазии сели на Марсе на «механический птеродактиль» и чем это чуть было не кончилось. И про того чудака, который вздумал приручать тавтолона — это было во время Шестой экспедиции на Венеру. Тавтолон прокусил скафандр, и, прежде чем материя сама затянулась, в открывшееся отверстие хлынули полчища микробов, против которых никто еще не знал никаких средств. Томсона охладили, чтобы затормозить биологические процессы, и в таком виде доставили на Землю. Здесь его не расхолаживали еще две недели, пока не нашли средства против бактерий, нападению которых он подвергся. Его спасли, но экспедиция сорвалась. Вот во что обходятся порывы, не проконтролированные разумом.
На юного помощника смотрел прямой, высокий человек, с лицом, похожим на алгебраический знак, как показалось юноше.
— Ну, а что касается ракет, — продолжал Эдвардс уже обычным деловым тоном, — то попросите Институт вычислительной техники подумать над машиной, которая бы автоматически делала все расчеты для вывода ракеты на маршрут из любого, повторяю, из любого положения и передавала бы все данные управляющему устройству. Давно пора сделать такую штуку. Правда, до сих пор наша организация никогда еще не отправляла такого огромного количества ракет — они летали поштучно, и вопрос, естественно, не вставал.
«Правду про него говорят, что он сухарь», — подумал юноша.
Как ни отбивался Эдвардс от энтузиастов, они, конечно, хлынули к нему, как это всегда бывало. Сотни и даже тысячи людей обращались к Эдвардсу с предложением своих услуг, хотя многие из них, кроме желания лететь на Венеру, не могли представить каких-либо других, достаточно серьезных, с точки зрения Эдвардса, аргументов.
В механизме секретаря Эдвардса было специальное устройство для таких посетителей, оно действовало независимо от основного механизма, занятого действительно важной и нужной работой. Это устройство голосом Эдвардса суховато перечисляло требования, которым должны удовлетворять участники экспедиции. Последним он называл условие, поставленное Контролем безопасности: «опыт работы в космосе или на Земле, сходной с той, что предстоит на Венере». Конечно, можно было бы сразу сказать это многим просителям и разговор отпал бы. Но Эдвардс считал полезным в чисто воспитательных целях дать представление самым горячим людям, какая это серьезная вещь — экспедиция на Венеру и какие качества они должны вырабатывать в себе, если намерены когда-нибудь туда попасть.
Эдвардс хорошо понимал, что люди — самое главное для успеха задуманного предприятия.
Половину сотрудников подбирал сам Карбышев. Известно, что ученые — люди узкого профиля: каждый из них имел 3-4, от силы 4-5, ну, максимум, 6 специальностей. Значит, уже простая арифметика говорила, что те два десятка людей, которые остались на долю Эдвардса, должны были обладать множеством знаний при выдающихся личных качествах.
Организатор межпланетных путешествий любил во всем порядок, он отдал список профессий своему секретарю, а тот, конечно, связался с Элеонорой. (Кому только пришла в голову мысль называть все эти машины на букву «Э»?)
Говорят, когда-то в старину были отделы кадров чуть ли не на каждом заводе или в учреждении. А чтобы узнать, сколько людей живет в какой-нибудь стране и что это за люди, устраивались специальные переписи раз в несколько лет. Элеонора сделала ненужным и то и другое. В любой момент она сообщит вам, сколько сегодня на Земле людей, много ли из них мужчин и женщин, а среди них, допустим, астрономов, из последних — специалистов по дальним галактикам, а уже из этих — умеющих плавать и знающих древние языки.
И вот секретарь Эдвардса вместе с Элеонорой принялись раскладывать своего рода пасьянс в двадцать карт. Без машины было бы трудно, чтобы не сказать невозможно, перебрать миллиард человек (столько примерно нужно было просмотреть за вычетом возрастных и других категорий) с гарантией, что не пропустил ни одного достойного.
Кандидат №1, подобранный секретарем, заинтересовал Эдвардса тем, что наотрез отказался лететь на Венеру. Перед Эдвардсом сидел чуть выше среднего роста человек, рыжий, в крупных веснушках, с оттопыренными ушами, похожими на приставленные к голове ручки. Жизнерадостность так и била из каждой его веснушки. Знает шесть профессий и все великолепно, может изучить еще дюжину. Данные о состоянии здоровья могут вызывать только восхищение. Он сказал, что его фамилия Лыков.
— Почему вы не хотите лететь? — спросил Эдвардс.
— А зачем? — ответил Лыков вопросом на вопрос. — Мне и на Земле отлично.
Эдвардс спросил: не боится ли?
— Боюсь? — откровенно удивился Лыков. Видимо, мысль показалась ему оригинальной. Он чистосердечно рассмеялся. — Да нет, — сказал он подкупающе просто. — Мне просто ни к чему. — Он прямо посмотрел в глаза Эдвардсу. — Разумеется, — добавил он, если будет настоятельная необходимость, то я поеду. А вообще-то мне и так хорошо.
Эдвардс посмотрел на его улыбающееся лицо и подумал, что ему, наверное, везде будет хорошо.
— Меня ведь всякая там романтика не привлекает, — пояснил его собеседник.
Эдвардс чуть не простонал: настолько этот человек соответствовал его представлениям о кандидате в члены ответственной экспедиции.
— Нет, вы должны поехать, — сказал он решительно.
— Вы поищите получше, — посоветовал Лыков. — Да не при помощи ваших машин! О, — быстро возразил он на протест, который отразился на лицо Эдвардса, и Эдвардс не мог не отметить мгновенность этой реакции, — я отдаю должное машинам. Да, да, они замечательны! Но они никогда не смогут дать действительного представления о человеке.
— Эти машины, — заметил Эдвардс, — сообщили о вас такие вещи, о которых вы не стали бы говорить — по скромности или потому, что не придаете им значения. Например, об истории со спасением трансконтинентального лайнера. Вы тогда не растерялись, а это очень важно для нас. Машина избавляет вас от необходимости систематизировать рассказ о себе, она просто расспрашивает, потом берет сведения от Элеоноры и составляет толковый и ясный доклад. Я уже не говорю о том, какую это дает экономию времени.
— А я и не отрицаю пользы машин! — возразил его собеседник. — Но только к машинам нужно обращаться после. Понимаете? Потом! После того, как вы остановились на какой-то кандидатуре. Да вот простой пример: известен вам такой Игорь Горин?
— Нет, — ответил Эдвардс, быстро заглянув в список, подготовленный секретарем.
— Вот видите. А все потому, что машины не учитывают одного важного обстоятельства.
— Какого же? — заинтересовался Эдвардс. Он сам составлял список вопросов для секретаря, и ему казалось, что он предусмотрел все.
— Потенциальных возможностей человека, — ответил Лыков. — Картотеки учитывают выявленные способности человека, а невыявленные? Ведь очень часто нужен только случай, чтобы человек раскрыл свои способности. И вот приходит случай — работа на Венере. А вы подходящего человека не берете.
— Чем же он замечателен, этот ваш Игорь Горин? — спросил Эдвардс.
— Он пилот. Рожден, чтобы летать, в смысле управлять машинами. На Земле пилотов, как вы знаете, даже на трансокеанских лайнерах заменяют автоматами. А на Венере он вам очень пригодится.
— А что он знает еще?
— Его вторая профессия — биология. Снимает фильм из жизни уссурийских тигров. Основал заповедник на сопке Остроконечной для осмотра с воздуха.
— Только-то! Мы отказывали людям, владеющим шестью профессиями.
— Вот-вот. В этом и заключается ваша ошибка. В вашем списке наверняка наберется с полсотни профессий, которых вы вообще не отыщете на Земле! А Игорь Горин сможет делать все эти пятьдесят видов работ и, если понадобится, еще десять. Таким, как он, цены не было лет двести назад, когда все делалось вручную. Он родился слишком поздно, то есть как раз в самое время для Венеры. Поэтому-то я и считаю, что вы должны идти от рекомендации знающих людей, а потом уже обращаться к электронным картотекам.
— И упустим людей, которых никто не догадался рекомендовать, — спокойно возразил Эдвардс. — Например, вас. Вероятно, лучше сочетать два способа. Но вернемся к Игорю Горину. Сам-то он захочет работать на Венере?
— Ах, он сам не знает, чего хочет. Это такой романтик! Знаете, из породы мечтателей.
— Романтик? — поразился Эдвардс.
После ухода Лыкова он некоторое время раздумывал. Первый раз в жизни он ощутил отсутствие романтики в человеке как известный недостаток: равнодушие Лыкова к поездке на Венеру почему-то задевало его.
Игорь Горин оказался худощавым человеком с длинным лицом, свободной прической — что-то от поэта или художника ощущалось в его облике. Но он не сочинял стихов и не писал картин, а разговаривать мог только о механизмах. Из тех людей, что при поломке любой машины не обращаются в Бюро замены, чтобы прислали новую, а сами с наслаждением погружаются в нее и не успокаиваются, пока не найдут причины неисправности и не устранят ее своими руками. Клад в любой экспедиции! И, разумеется, он готов лететь на Венеру или куда угодно хоть сегодня.
Расставшись с Гориным, Эдвардс с огорчением констатировал, что первый человек, зачисленный им в состав научной станции, оказался самым настоящим и неисправимым романтиком, — в этом не оставалось ни малейшего сомнения. Он говорил о машинах так, как не всякий поэт говорит о возлюбленной. Впрочем, не будь он таким, подумал в утешение Эдвардс, он не знал бы так машины. А главное, подобного склада человек, конечно, с особенной охотой будет придумывать выход из любого трудного положения, в котором могут очутиться сотрудники станции со своими многочисленными механизмами; искать выход из безвыходных обстоятельств для него — сущее удовольствие. В этом он и видит всю прелесть своей профессии. Но зато уж Эдвардс твердо решил привлечь в экспедицию Лыкова.
Приходил Барч, рекомендованный Карбышевым. Это был работник Биологической защиты, один из тех, на чьих плечах лежала огромная работа по переустройству мира микробов на нашей планете. Глядя в лицо Барча с сухой кожей, обожженной в тропиках и продубленной морским ветром, в ясные голубые глаза, спокойно взирающие на мир, Эдвардс чувствовал перед собой бойца, закаленного, бывалого, готового идти на любую опасную операцию без ненужного риска, обдуманно и расчетливо, но и без страха. На Венере, где опасности подстерегают на каждом шагу, где любая лужа полна неведомых существ и даже воздух кишит невидимыми представителями незнакомой человеку жизни, такому человеку, как Барч, есть возможность применить свои способности и навыки, ставшие для него уже чертами характера. Карбышев умеет подбирать людей, ничего не скажешь.
Следующего кандидата раскопали секретарь с Элеонорой. Все-таки удивительно остроумно устроена машина, неутомимо ведущая летопись жизни каждого обитателя Земли. Лыков ее недостаточно оценил. О многих людях мы ничего не знаем, пока не затребуем те или иные сведения о них. И тут оказывается, что скромнейший человек, никогда словом не обмолвившийся о себе, совершал когда-то чуть не геракловы подвиги. Или что известный ученый вне своей специальности — единственный на Земле человек, который владеет редчайшей профессией, даже название которой знают немногие, а изучил он ее просто так, для интереса, и оказывает услуги обществу, когда оно в них нуждается. Многое может рассказать Элеонора — бесстрастная, как судебный протокол, и точная, как всякая математическая машина.
Человек, предложенный вниманию Эдвардса Элеонорой, принадлежал к редкому в наши дни племени бродяг и непосед. То ли остатки инстинкта кочевых народов вдруг пробудились в его крови, то ли ненасытное любопытство гнало его по белу свету и не позволяло засиживаться подолгу на одном месте, — но он действительно исколесил весь земной шар. Его видели тропики, умеренные области, полярные зоны; он опускался на дно глубочайших впадин океана, работая там на бурении скважин; он дежурил на высокогорных станциях, выполняя один обязанности всего персонала, он прокладывал знаменитую Меридианную дорогу, строил Лунный город, чистил вулкан Везувий — легче перечислять, чего он не делал, чем то, кем он был. К тому же он обладал завидным характером, дружелюбие переполняло его. По виду это был щупленький, похожий на семечко одуванчика человек и так легко передвигавшийся, словно его и правда поддерживал в воздухе парашютик. Звали его чрезвычайно коротко: Ив.
Побеседовав с ним, Эдвардс быстро понял, чем будет полезен в составе экспедиции такой неугомонный человек. Он, конечно, не успокоится, пока не перепробует по крайней мере половины из двухсот пятидесяти профессий, которые нужны на Венере. Значит, в случае необходимости он сможет заменить там многих.
Каждый день являлись кандидаты. Список Эдвардса все рос.
Все участники Восьмой экспедиции попросились работать в первой смене научной станции на Венере, и с их желанием согласились. Теперь, кроме Карбышева, Эдвардс все чаще видел в своем бюро огромного Нгарробу — как уверяли журналисты, единственного представителя Земли, способного поспорить силой с обитателями Венеры, маленького изящного Гарги из Индийской академии и всегда спокойного Сун-лина, который сам про себя говорил, что в глубине души он не менее пылок, чем Нгарроба, но просто лучше владеет собой.
Закончился конкурс на лучший проект здания станции на Венере. Плановое бюро отобрало три проекта для осуществления в натуре. После испытания на полигоне одна станция будет отправлена по прямому назначению на Венеру, остальные займут место в Музее Неосуществленных проектов.
Дела шли как нельзя лучше, но Эдвардс все чаще и чаще испытывал беспокойство.
Сборка отобранных типов зданий научной станции для Венеры на полигоне двигалась полным ходом. Сто двадцать специализированных заводов изготовляли оборудование. Ракетный институт заканчивал конструирование шести образцов грузовых ракет и одной пассажирской.
Все шло явно хорошо, но беспокойство не покидало Эдвардса. Не то, чтобы у него возникло предчувствие. Он не знал таких ощущений. Но Эдвардс ждал какой-нибудь неприятности. Не могло все идти гладко. Так не бывало еще ни разу. Он знал — «что-нибудь» случится.
Конечно, коэффициент случайности на нашей планете сейчас очень низок, нет никакого сравнения с прошлыми временами. Но чем более удаляется человек от родной планеты, тем резче возрастает этот опасный коэффициент. И, вероятно, риск непредвиденных осложнений сохранится до тех пор, пока человек будет все так же неутомимо штурмовать неведомое.
И тут случилась эта история с ураганом. В наши дни, когда ураганы ходят по маршрутам, предсказываемым синоптическими машинами, она выглядела особенно нелепой. Ураган, чуть больше средней силы, шел себе спокойненько — обычный мирный ураган, явно не желавший, чтобы его расстреляли. Но потом ему словно попала вожжа под хвост. Он взял и изменил маршрут — вопреки всем вычислениям, которые сделала синоптическая машина на основе анализа его же собственного движения. Никто не успел ничего предпринять — люди отвыкли от шуток ураганов. Он направился прямо на полигон, где стояли три станции, предназначенные для отправки на Венеру. Творение необузданной природы прошло как варвар, попирая ногой продукты цивилизации технически совершенного XXI века. Ураган разрушил станцию, построенную в виде кольца, и разбросал ее части, как взбесившийся носорог. Другую станцию — в виде исполинского куба — он не мог сломать; тогда он, понатужившись, опрокинул ее. А третью станцию — целый квартал пластмассовых домов, соединенных трубами-коридорами, — поднял, как связку бубликов, и забросил за облака.
Смятение еще не улеглось, когда Карбышев объявил, что он очень рад приключению. На Венере, объяснил он, часты ураганы, по мощи они оставляют далеко позади все земные. Службы предупреждения там, естественно, нет. Таким образом, сорвавшийся с маршрута земной ураган воссоздал условия, сходные с теми, в которые попадут обитатели станции на Венере. И в согласии с ураганом Карбышев забраковал проекты станции «кольцо» и «куб», как не выдержавшие экзамена. Что касается «черепахи», как называли третий вариант, то инженеры пришли к выводу: если бы она не просто лежала на бетонном полигоне, а ее закрепили на якорях, как это и будет на Венере, никакой ураган ничего бы с ней не сделал.
Тогда Эдвардс решил, что это вовсе не тот злосчастный случай, которого он опасался. Тот еще придет.
И он действительно наступил. Конечно, «что-то» произошло с ракетами; этого следовало ожидать — слишком много их участвовало в операции и они были новых типов. Случай любит как раз такие ситуации.
Вначале все шло благополучно: ракеты выходили с конвейера и поступали в обкатку. Уже минуло три года с тех пор, как Контроль Безопасности после нескольких промахов грузовых ракет, а главное, трагической гибели «Марса-11» с людьми, запретил выпуск ракет в космос без предварительного опробования на трассе Луна — Земля.
И вот новехонькие ракеты, снятые с конвейера, устремлялись по обкаточной трассе на Луну. Далее события развивались следующим образом.
Ночью наблюдатели Пулковской обсерватории обнаружили яркую вспышку в созвездии Девы. Одновременно дальние локаторы доложили, что потеряли ракету №78, которую вели в полете от Земли к Луне. Затем пришло сообщение с Луны, что семьдесят восьмая не прибыла на космодром, где ее ожидали. Одновременно Луна запрашивала подтверждения прибытия ракеты №76 на космодром «Африка». Локаторы «Африки» донесли, что семьдесят шестая не входила в зону полей наведения. Тем временем в космос, согласно расписанию, ушли две новые ракеты — с Луны и с Земли. Все ждали: не столкнутся ли и они?
Немедленно был созван Совет по межпланетным путешествиям. Заседание открылось в пустом зале. Один за другим люди, находившиеся в самых разных местах системы Земля-Луна, появлялись на экранах, взволнованные и обдумывающие события. Председатель Совета, единственный, кто находился в зале, предоставил слово главному космонавту Дорджи. Тот назвал сто одну возможную причину столкновения: нарушение режима работы двигателей и в результате — замедление или ускорение хода ракеты, выход из строя или порча какого-либо прибора управления, отклонение ракеты от орбиты вследствие встречи с метеоритом и т. п. — причин хватало. Самое трудное было установить, почему ракеты не разминулись автоматически. Ведь они снабжены рулями, связанными с локаторами. Конечно, мог выйти из строя и какой-нибудь из этих механизмов. Но неисправность сразу в двух ракетах исключалась. Таких случаев за последние двадцать лет не было.
Разговор шел довольно беспредметный, пока инженер Главной испытательной станции Майкл не сделал сенсационного сообщения. Он заявил, что ракеты оказались жертвами чрезмерной точности полета. Удобные для обкатки трассы сходились временами в пространстве, поэтому испытываемым ракетам был дан строгий приказ — не отклоняться от заданного маршрута больше определенной величины. Но что значит дать приказ автомату? Так сблокировать механизмы и подвести такое напряжение к приборам управления, чтобы оно пересиливало все другие токи, все другие электрические мысли или ощущения, если можно так выразиться, откуда бы они ни поступали. Другими словами, от ракеты потребовали слепого выполнения приказа. И она повиновалась «не рассуждая».
Майкл нарисовал картину того, что случилось. Встреча в космосе произошла на максимальной точке отклонения семьдесят восьмой от своей орбиты. Встречная ракета просигнализировала, что берет в сторону, и изменила курс. А семьдесят восьмая, вместо того чтобы уклониться в противоположную сторону, продолжала лететь прямо. Она не могла поступить иначе, так как приказ запрещал отходить от маршрута дальше нормы. В космосе все решают секунды, часто их доли. Упущенный для начала маневра момент может означать невозможность его выполнения. Обе ракеты проскочили свои критические точки, а на близком расстоянии поворот равносилен аварии. Вероятно, были экстренно включены тормозные и поворотные двигатели — ракеты от этого закувыркались, подобно электромобилям при резком торможении на полном ходу, и уже, как камни, по инерции полетели навстречу друг другу.
Что тут поднялось! Один за другим участники совещания требовали слова. И было от чего волноваться. Впервые на Венеру отправлялось столько ракет. Конечно, ни одна ракета в полете не повторит маршрут другой. Вылетаете ли вы через день, через час или хотя бы через минуту после вашего товарища, вы идете уже совсем другой дорогой — другая длина, другая кривизна, другие скорости на отдельных участках, все другое, только место посадки то же самое. Но вблизи Венеры пучок трасс сходится, и ракеты прибывают вовсе не с теми интервалами, с которыми они стартовали. Здесь возможны столкновения, если будет допущена малейшая ошибка. И вот одно столкновение уже произошло, и главное, на трассе Земля — Луна, где существуют станции наведения и локаторы, которых нет на Венере. Весь замысел операции «Венера-9» был поставлен под сомнение.
Больше всех волновались, конечно, представители Контроля Безопасности.
— Вы хотите высадить на Венере людей, — говорили они, — а потом обрушить на их головы град грузовых ракет. Люди должны разгружать ракеты и отправлять их обратно, слыша над головой свист все новых прилетающих ракет и видя, как они шлепаются вокруг с возможными, «допустимыми» отклонениями от орбиты.
— Чтобы ракеты не столкнулись в полете, — возражали другие, — их нужно снабдить высокочувствительными и быстро реагирующими устройствами, отклоняющими их друг от друга при малейшей угрозе чрезмерного сближения.
— Такие «шарахающиеся» ракеты, — объясняли третьи, — гораздо опаснее обыкновенных, идущих себе спокойно по заданному маршруту. Нужно просто точнее рассчитать и скрупулезно соблюдать эти маршруты.
— Такая точность, — сомневались некоторые, — в настоящее время не может быть достигнута, тому доказательство — столкновение на обкатной трассе. Ведь до сих пор все космические полеты производились так, что в бескрайних просторах космоса больше одной ракеты не находилось. Возникла совершенно новая проблема, и современная техника к этому не готова.
— Что же делать?
— Отложить полет на три с половиной года или на четырнадцать лет до тех пор, пока техника не обеспечит стопроцентную безопасность.
Председательствующий уже дважды уменьшал изображение людей на огромных экранах, иначе все желающие высказаться не уместились бы. Кажется, один только Эдвардс сохранял спокойствие. Такой шум бывал и прежде, когда в игру вступали обстоятельства, не предусмотренные первоначальным планом. Эдвардс знал, что операция все равно состоится и, конечно, в назначенный срок. Он внимательно слушал всех и соображал, что же нужно сделать? Он не мог позволить себе фантастические домыслы, представлять живую картину падающих на людей ракет, столкновение в космосе и прочее; он был тем человеком, который должен сделать так, чтобы ничего этого не произошло. И все умолкли, когда он попросил слова.
— Было бы недостойно людей, — сказал он, — если бы мы отказались от полета в ближайший допустимый срок только вследствие того, что техника в данный момент не вполне готова. Техника — наша гордость, наша сила, это то, что обеспечило нам практический доступ к другим мирам, и признаваться в ее слабости нет никаких оснований. Значит, все дело во времени. Его мало, но вспомните, что каждая наша минута по заложенным в ней возможностям соответствует по крайней мере суткам сто лет назад или году полтысячи лет назад. В наших руках сделать это время еще более емким. Итак, я предлагаю…
Эдвардс сделал паузу, обвел взглядом экраны, с которых на него смотрело множество глаз (сам Эдвардс сидел в своем бюро перед экраном, против письменного стола), и продолжил:
— Первое. Послать на Венеру специальные, особо точным образом нацеленные ракеты — станции наведения. Изготовить их с тройным запасом. Те, что попадут в цель наиболее точно, послужат для работы, остальные мы выключим. Станции наведения обеспечат правильную посадку всех прибывающих рабочих ракет.
Второе. Ракеты должны прибывать по графику разгрузки и садиться на максимально удаленных друг от друга концах посадочного поля — этим мы обеспечим безопасность людей. Третье…
Эдвардс перевел дух, но совершенно твердым голосом закончил:
— Ввиду особой сложности операции я прошу руководство ею поручить мне. Я должен прибыть на Венеру первым и покинуть ее последним, когда улетят все ракеты. Но так как мне чрезвычайно важно быть и на старте — абсолютная точность всех операций на старте имеет решающее значение, — я прошу разрешить мне использование сверхскоростного полета.
На людей, подключившихся к залу своими блок-универсалами, смотрело с экранов лицо Эдвардса: плотно сжатые губы, высокий лоб, светлые, почти прозрачные глаза. Нет, его решение не было порывом романтика. Он пришел к нему на основе трезвого расчета. Смелость, грандиозность идеи, ее головокружительная фантастичность — все это не подлежало даже рассмотрению. Так исключается все конкретное при математическом абстрагировании. Остается чистая логика.
Это была уже самая настоящая сенсация. Миллионы людей следили за ходом заседания. И холодок пробегал по спинам даже самых смелых, самых закаленных. Сверхскоростной полет человека в космосе… Этого еще не бывало!
Эдвардс отгоняет воспоминания. Он поднимает голову. Гм? Перед ним индонезийский островной космодром.
Прицельные ракеты стоят здесь же, на противоположном краю плато. К ним не разрешено приближаться никому. Они укрыты чехлами. Тщательно настроенные, выверенные особым способом, они оберегаются от всяких внешних воздействий. Только приборы ведут за ними непрерывное наблюдение. В рассчитанный момент они сбросят чехлы и первыми откроют навигацию. Сорок восемь часов спустя станут стартовать пассажирские корабли. А спустя еще сутки начнет отчаливать в космос армада грузовых кораблей.
Последним Эдвардс включает в сферу своего наблюдения совсем маленький космодром на Луне. Здесь не стоит, а лежит на короткой наклонной эстакаде всего одна ракета. Она не похожа на все предыдущие. Очень длинная, напоминающая сильно увеличенную иглу. В нижней ее части — пояс из множества цилиндров. Она взлетит при помощи этих вспомогательных ракет по касательной, а затем включатся основные двигатели. Многоступенчатые ракеты когда-то проложили путь в космос, и этот принцип человек сохранил в испытательных ракетах, пытаясь достичь максимальной скорости, чтобы установить, как будет протекать такой сверхскоростной полет. Ракета, на которую смотрит Эдвардс, предназначена для рекордов. Человек в ней еще не летал. Теперь полетит Эдвардс. Его предшественниками были собаки, кролик и обезьяна. Никто из них не вернулся на Землю или на Луну. Новейшая сверхскоростная ракета еще не умеет возвращаться. Она никогда раньше не садилась на другие планеты. Эта же сделает первую попытку.
Почему Контроль Безопасности согласился? Не только потому, что доводы Эдвардса показались убедительными. Сыграло роль и другое соображение: сверхскоростной снаряд способен достичь Венеры и при наибольшем ее удалении от Земли. Значит, если расчеты инженеров оправдаются и полет Эдвардса пройдет удачно — а конструкторы убеждены в этом, — то в экстренном случае на Венеру может быть послана ракета до истечения трех с половиной лет. Соображение веское: 37 человек в случае нужды смогут получить помощь с Земли.
Эдвардс думает о том, что произойдет, если расчеты инженеров не оправдаются. Тогда это долговязое сооружение здорово его подведет. Конечно, по правилам полагается сначала испытать ракету в посадке без человека. Но нет времени. Да и не первый день человечество занимается конструированием ракет. Теперь инженеры так не ошибаются.
Эдвардс смотрит на часы. Еще много работы. Не все ракеты загружены. Некоторые заводы поставят грузы в самый последний момент. «Проклятая астрономия! Нет возможности заблаговременно, не спеша, все обстоятельно подготовить и тысячу раз проверить. Техника отстает, — думает он. — Новейшие ракеты привязаны к твердым орбитам, как и самые первые. Когда-нибудь будет же человек летать, когда захочет и куда захочет?!»
Он спускается вниз, садится за стол, вызывает заводы.
То с одного, то с другого космодрома стоявшая с краю ракета вдруг трогалась с места: не сразу набирая высоту, она висела некоторое время в пространстве, окутанная клубами дыма и пыли, потом с быстро возрастающей скоростью устремлялась ввысь. Огненный султан был виден и после того, как сама ракета исчезала. Он уменьшался, превращался в светлую точку и таял.
— Тридцать четвертая идет по курсу, — докладывала Пулковская радарообсерватория.
— Приборы показывают отклонение тридцать пятой — три десятитысячных, — сообщала станция приема радиодонесений на Луне. — Отклонение уменьшается, — добавила она. — Тридцать пятая идет по своей орбите.
Эдвардсу не приходится даже шевелить пальцами. Он сидит и смотрит. Слушает, потом вызывает ведущего инженера по космонавтике:
— Почему ракеты не сразу ложатся на маршрут? У половины из них отклонения в самом начале.
— Это предусмотрено, — успокаивает его мягкий голос. — Прицеливание прямо с места старта очень трудное дело. Тем более на такой дистанции. Мы усилили управляющие полетом устройства. Так вернее. Наши «пули» летят тем точнее, чем ближе к цели. Что вы волнуетесь? — добавляет инженер уже неофициально. — Ведь пристрелочные ракеты вышли на орбиты очень точно. Они подведут корабли к месту посадки. Лишь бы те не вышли из зоны наведения. Но этого не может случиться.
Но Эдвардс волнуется. Сейчас, когда он почти ничего не может уже предпринять, он начинает испытывать нечто вроде лихорадки. Тот самый Эдвардс, которого назначили на этот пост за несокрушимое хладнокровие и выдержку! Только работа может вернуть ему нормальное состояние. И он уходит в тысячи дел, готовя каждую ракету к отправке, как родную дочь. Конечно, это уже второстепенные заботы. Вроде: «Застегни воротник, а то простудишься!». Главное все определено. Железный график действует, и ракеты в заранее разработанном порядке то там, то здесь, с Луны или с Земли, срываются в космос. Эдвардс словно стоит у гигантского конвейера, движение которого не в силах изменить.
Первыми после прицельных ракет ушли пассажирские. Люди улетали весело, счастливо возбужденные, довольные предстоящим делом, тем, что выбор пал на них. Меньше всего они думали об опасностях в полете. А вот на Венере… Глаза их разгорались от предвкушения неизведанного, с которым они встретятся на нехоженых тропах далекой планеты. В пути же все пройдет скучно и так, как надо. Ведь тысячи людей готовили ракеты, рассчитывали и регулировали каждый винт. И во главе этих тысяч — знаменитый организатор космических полетов, ничего не забывающий, ничего не упускающий, все помнящий и все предусматривающий Эдвардс. На всем пути к Венере их будет нести не только сила двигателей, но и заботливая мысль Эдвардса.
— На Эдвардса можно положиться!
О, сколько раз он слышал эту фразу! Эдвардс чувствует, как испарина выступает у него на лбу. Слабость? Уже восьмой день не покидает он свой командный пункт. Отдых, чтение, спорт, беседы на посторонние темы — ничего этого он не знает. Только сон — три часа в сутки, строго регламентированный, контролируемый электрическим прибором. Без сновидений, без мыслей — полный отдых мозгу. Он сам словно находится сейчас в ответственнейшей экспедиции.
…Ракеты уходят в космос.
— Все в порядке! Все в порядке! Все в порядке! — радируют, сообщают, доносят со всех сторон. Это рапортуют итоги его, Эдвардса, предварительной работы.
Пустеют космодромы. Уже на них торчат лишь одинокие ракеты, как обелиски, как памятники человеческому устремлению вперед. И чем больше ракет уходит с космодромов, тем спокойнее на душе Эдвардса. Он успевает проанализировать старт первых, чтобы внести какие-то изменения в технику отправления последующих.
Последний грузовоз с трехзначным номером берет старт. Эдвардс испытывает облегчение: этот уже не сможет выкинуть никакого номера. На крайний случай в распоряжении Эдвардса есть запасные ракеты с тем же грузом горючего.
Эдвардс с минуту думает и отдает распоряжение: все запасные грузовозы с горючим послать на Венеру. Зачем держать запас на Луне? Вдруг не дойдет или совершит неудачную посадку как раз ракета с горючим. Или часть горючего подвергнется изменениям за те три с половиной года, что будет храниться на Венере. Пусть лучше запас будет там. Грант отправит эти ракеты самостоятельно.
Все. Теперь Эдвардс абсолютно спокоен. Он покидает командный пункт. Неплохо немного размяться. Он выключает механизм движущейся ленты и идет по коридору пешком. Эта забота об экономии сил людей на Луне доходит до смешного. Словно какой-нибудь другой Эдвардс постарался.
Он шагает не спеша, наслаждаясь, смакуя каждое свое движение. Не скоро ему придется так работать ногами: в сверхскоростной ракете никаких удобств по сравнению, конечно, с теми комфортабельными кораблями, на которых улетела Девятая экспедиция. Честная, рабочая ракета, только в самый последний момент приспособленная для перевозки человека. Даже маршрут ее, подготовленный давно, изменили лишь частично. В вестибюле вокзала он выпивает не торопясь бокал лунного коктейля. Ощущение радости жизни обрушивается на него, как дождь. Ему хочется танцевать. Все отлично!
Он садится в лунолет. Конечно, приходится надевать скафандр и тому подобное. Кратковременное путешествие в недалекое прошлое. Что поделаешь! Не все ново на Луне. Лунолет мчится рывками, подпрыгивая на невидимых ухабах. Взбрыкнув в последний раз, он как вкопанный остановился у эстакады.
Эдвардс вылезает и, не дожидаясь спутников, карабкается вверх по тонкой лестнице. Вот для чего экономят силы людей на Луне! Чтобы они могли потом лезть по такой лестнице, которой, кажется, не будет конца. Но вот узенькая площадка с перилами в виде решетки.
Нужно пройти по ней вдоль ракеты, уложенной на эстакаде, туда, к головной части. Провожатые догоняют Эдвардса. Они жмут ему руку, говорят что-то, последние предостережения, последние наставления. Он почти не слушает. За его полет отвечают другие — вот эти милые люди, что так беспокоятся и даже, кажется, волнуются. Это первый в его жизни полет, который его лично совершенно не беспокоит.
Уже в кабине, без скафандра, сидя в кресле сверхмощной конструкции, напоминающей лафет артиллерийского орудия, он вспоминает, что забыл сказать об одной интересной идее Карбышеву. «Впрочем, успею, — думает он тут же. — Ведь я раньше него прибуду на Венеру. Удивительная это вещь — современная техника! — приходит ему в голову. — Получается что-то вроде путешествия во времени».
— Приготовиться, — раздается спокойный механический голос.
Кресло, в котором сидит Эдвардс, начинает запрокидываться, разгибаясь в могучих шарнирах, мягкие обхваты настойчиво придают телу Эдвардса нужное положение. Он лежит на пружинном плоту, плавающем на чем-то. Залп!
Ему кажется, что ракета соскользнула с эстакады и падает в бездонную пропасть. Секунда, другая…
Страшная сила вдруг вдавливает его в пружины кресла. В глазах Эдвардса идут круги. Потом он перестает видеть. «Как же собаки»? — мелькает в его мозгу, и он теряет сознание. Он приходит в себя после того, как сработала последняя стартовая ступень. Бокал какого-то напитка оказывается около его губ. Он жадно выпивает. Эдвардс все еще лежит. «Собаки проходили тренировку, — мелькает в его мозгу окончание мысли, которая беспокоила его. — И, конечно, более основательную, чем я». Наконец он соображает, что плот так и не превратится в кресло, если не нажать какую-то кнопку. Он отдыхает еще с полчаса и нажимает ее.
Все. Он сидит в кресле. Ракета мчится со страшной скоростью, развитой в результате тройного толчка. Теперь она летит, как камень, закинутый в глубины пространства. Потом будут еще толчки, еще ускорения. Но это впереди. У ракеты необычный маршрут: она сначала удаляется от Солнца, а потом летит к Венере. Ведь это испытательная ракета, и она выполняет свою программу. Повороты в космосе и на больших скоростях — это еще предстоит испытать Эдвардсу.
…Гаснет свет. Открывается металлическая заслонка, и круглый луч проникает в ракету через иллюминатор. Он совсем маленький. Чуть меньше человеческого лица. Эдвардс приникает к окошку в мир.
Земли не видно. Она где-то позади. Солнце сбоку. Его лучи сияют на остром носу ракеты, который можно увидеть, если прижаться плотнее к иллюминатору и скосить глаз.
Но что это там впереди? Звездочка. Сверкающая, быстро приближающаяся. Эдвардс не может нагнать ракеты, отправленные им на Венеру. Они идут по другим трассам. Что же это такое?
Звездочка летит прямо на Эдвардса. Метеорит? Вот это нечто сверкает прямо перед глазами Эдвардса. И тут Эдвардс понимает сразу две вещи: это нечто вовсе не летит навстречу, он, Эдвардс, нагоняет его, и второе… Ну, конечно же. Сердце у Эдвардса подпрыгивает и начинает стучать взволнованно торжественно… Какая встреча! Первая ракета, запущенная людьми в космос, первая искусственная планета. Она продолжает свой путь вокруг Солнца, вечный памятник дерзновенной человеческой мысли. Первая и непревзойденная, какие бы ракеты ни создавали после.
В технике ли, в жизни ли людей первый шаг всегда самый трудный. Первая страна социализма послала эту планету. И она как бы вознесла над миром слово «Коммунизм».
И вот оно пришло, грядущее! Какое удачное предзнаменование для Эдвардса: его рейс совпал с приближением первой планеты, созданной людьми, к Земле. Сверкнув и исчезнув, она словно передала ему напутствие людей, чьими усилиями создан весь тот мир, в котором живут Эдвардс и миллиарды его сопланетников.
Минуту-другую Эдвардс охвачен глубокими раздумьями. Никогда еще он не осознавал так остро ход истории. Романтика? А может быть, она нужна, эта романтика!
Наконец Эдвардс словно приходит в себя. Внутри кабины полумрак. Он включает свет.
«Надо посоветоваться с Карбышевым, — соображает Эдвардс. — Может быть, часть грузовозов оставить на Венере. Ведь наверняка будут разные материалы, добытые экспедицией за три с половиной года. Надо их как-то перебрасывать. Да и вообще, пожалуй, гонять ракеты порожняком не очень-то здорово. Надо их все загрузить, — решает он, — оставить все на Венере. Но ведь тогда, — думает он тут же, — придется организовать старт с Венеры. Сделать это должен кто-то опытный в таких делах. Гм! Не остаться ли на Венере? Или прилететь снова на сверхскоростной незадолго перед стартом?»
И Эдвардс привычно погружается в тысячи забот…
ОНИ СИДЕЛИ на бревне возле самой воды. Мелкие волны с тихим шорохом ласкали песок. Стояла светлая полярная ночь. Тусклое, багровое солнце низко висело над свинцово-серой поверхностью моря. Николай прикрыл Любу полой полушубка, и девушка прижалась головой к его груди. Николай задумчиво смотрел на белую чайку, отдыхавшую на воде недалеко от берега, и медленно перебирал шелковистые тонкие волосы девушки. Ему хотелось крепко обнять ее, поцеловать щеку, покрытую чуть заметным нежным пушком, но он дал себе клятву не делать этого до возвращения из экспедиции. Ему и так было очень хорошо с этой девушкой, он мог часами любоваться ее чуть скуластым лицом с маленьким носом и белесыми, едва заметными бровями. Она была такой чистой и свежей, его маленькая, восемнадцатилетняя подруга в зеленом ватнике и грубых кирзовых сапогах, что он боялся оскорбить, обидеть ее случайным прикосновением.
Отношения Николая и Любы были такими, что товарищи-гидрографы не решались подшучивать. Даже начальник партии инженер Егоров, человек сухой и желчный, пресекавший «амурные дела», делал вид, что не замечает дружбы техника Коли Лохова и футшточницы Любы Русиновой. А между тем об этом знали не только гидрографы, но и вся экспедиция, разбросанная на сотни километров вдоль берега полярного моря. Лобастый, чубатый богатырь Лохов нравился многим девушкам. И казалось странным, что весельчак и балагур Колька увлекся ничем не примечательной робкой Любой. О ней в экспедиции знали мало. Было известно, что воспитывалась она в детском доме, окончила курсы и приехала сюда… Николай чуть повернул к себе лицо девушки.
— Ты что? — спросила она, встретив его взгляд.
— Понимаешь, Любаша, я до сих пор не знаю, какие у тебя глаза. В ясную погоду они голубые, в хмурую — серые. А вот сейчас темные и очень глубокие.
— Обыкновенные глаза, — засмеялась она, порозовев. — Просто зеленые.
— Мне видней. Они меняют цвет, это точно. Скорей всего они отражают мир… А когда ты улыбаешься — глаза блестят и в них светятся огоньки…
Девушка, коснувшись теплыми пальцами щеки Николая, спросила:
— Сколько времени? С полуночи моя вахта.
— Еще двадцать минут, отозвался Лохов, взглянув на часы.
Ему жаль было уходить отсюда. Люба сегодня дежурит. Она будет то и дело выбегать из палатки на берег, к стоявшему в воде деревянному бруску с нанесенными краской отметками. Это футшток, показывающий уровень воды. Когда отсчеты нужно будет брать часто, она возьмет большие морские часы и сядет, накрывшись полушубком, на берегу. Вокруг ни души, холодный ветер летит над тундрой.
— Скучно тебе дежурить но ночам, люба?
— Нет. Я все думаю, мечтаю. Время незаметно бежит. Только часы носить тяжело. Особенно, если ветер навстречу. Далеко футшток-то…
Лохов отвернул рукав полушубка и снял часы. Люба отодвинулась, испуганно махнула рукой.
— Что ты! Это я так сказала!
— Возьми. Идут секунда в секунду, заводи в девятнадцать.
— Но, Коля…
— Двадцать пять лет Коля. Молчи! — Лохов ласково заправил ей под платок волосы. — Дарю и баста!
— Хорошо. Я молчу, — согласилась девушка.
Взявшись за руки, они пошли вдоль берега, тяжело вытаскивая ноги из песка. Цепочка следов тянулась за ними: большие, с глубокой пяткой — Лохова и маленькие — Любы. Иногда наиболее высокие волны достигали следов, и тогда на песке оставались только заполненные водой неглубокие ямки…
Перед сном Лохов зашел в палатку начальника партии. Филимон Петрович Егоров, склонившись над столом, вымерял что-то по карте. Его пепельные волосы были всклокочены, желтое с острым подбородком и узким носом лицо хмурилось. Доставая тонкими длинными пальцами папиросу из портсигара, он сказал резким лающим голосом:
— Завтра идем на базу. Получим продукты, помоемся в бане.
— Все?
— Останется радист, футшточницы и кто-нибудь с катера. Надо обвеховывать фарватер.
Новость огорчила Лохова. Поход на базу займет двое суток. Значит, двое суток не видеть Любу.
— Я могу остаться, — равнодушным тоном сказал Николай.
— Как угодно.
Голос Егорова звучал сухо. Можно было подумать, что инженер сердится. Но Лохов привык к этому тону. Филимон Петрович разговаривал так со всеми. Старый холостяк, отдавший Северу всю жизнь, Егоров был прям, выкладывал в лицо то, что думал, и это нравилось Николаю. Требовательный до придирчивости, Филимон Петрович питал симпатию к Лохову, умевшему работать весело и быстро.
— Оставайся, — продолжал инженер. — При отливе не работай, сильное течение. У тебя все? Уходи.
В своей палатке Николай, поеживаясь от холода, быстро разделся и залез в спальный мешок. В палатке было полутемно; сквозь щели виднелось светлое небо. «Любаша на берегу, наверно», — подумал он, засовывая руку под подушку, и, почувствовав там что-то твердое, приподнялся на локте.
Под подушкой лежали его часы.
Ставить вешки на фарватере — дело довольно скучное. В другое время Лохов отказался бы от этой работы, но с ним будет Люба, и все представало совсем в другом свете.
Утром, проводив катер, Лохов собрал среди плавника целую охапку толстых палок и принес их в лагерь. К палкам Николай прикрепил веревки с привязанными к ним камнями, и вешки были готовы. Бросив вешки на дно четырехвесельного яла, Лохов разбудил Любу, отдыхавшую посте вахты.
Около полудня они начали работу. С юга дул легкий теплый ветерок, играл волосами девушки, сидевшей на носу шлюпки. Люба шалила, раскачивала ял. Щеки ее раскраснелись, глаза смеялись.
— Поиграй, поиграй, — добродушно ворчал Лохов. — Чем бы дитя ни тешилось…
С бухты был хорошо виден лагерь гидрографов, разбитый на длинной песчаной косе. Основание косы упиралось в мшистую зеленую тундру, а острый нос, загибаясь, как клюв, врезался в мутную воду залива. Коса прикрывала устье глубокой голодной речонки, удобной для стоянки шлюпок и катера.
Бухта была мелкой, сильно обсыхала при отливе. Катер ходил по извилистому фарватеру, пробитому в песчаном грунте речонкой, то и дело натыкался на мель. Нужно было отметить вешками повороты фарватера, чтобы катер мог ходить безопасно.
Серая гладь бухты подернулась легкой рябью. Прилив еще не достиг высшего уровня, и шлюпку чуть-чуть сносило к берегу. Лохов удерживал ее, упираясь в дно длинным шестом. Нащупав место поворота фарватера, он останавливал ял, торжественно командовал.
— Ор-рудие — товьсь!
Люба поднимала палку с грузом, смотрела, улыбаясь, на Николая.
— Залп!
Палка с камнем летела в воду. Камень падал на дно, а палка, покачиваясь на воде, как поплавок, указывала место очередного поворота.
Работа шла споро. За кормой шлюпки тянулась ломаная линия вешек. Ял отошел далеко от берега, люди возле футштока казались не больше спички. Шест едва доставал дно.
Южный ветер усилился. Было тепло. Люба распахнула ватник. Вырез платья открыл белую, не тронутую загаром кожу. Николаю вдруг непреодолимо захотелось поцеловать маленькую ямочку на ее шее. Чувствуя, что краснеет, он отвернулся, сердито сказал:
— Застегнись, простудишься!
— Мне тепло.
— Застегнись, говорю, — прикрикнул он и еще больше смутился от своего резкого тона.
— Какой ты грубый, — губы Любы обиженно дрогнули, белесые брови задвигались вверх и вниз. Николай знал: так бывает, когда она сердится. Нужно было сказать девушке что-нибудь ласковое, загладить свою резкость, но он не мог найти подходящих слов.
Пока они разговаривали, шлюпку потихоньку сносило в море. Лохов опустил шест, но он не достал дна.
— Черт возьми! — выругался Николай.
Начался отлив. В этом месте к отливному течению присоединялось еще течение речонки. Кроме того, ветер дул с юга, отгоняя воду от берега.
— Люба, нас сносит, надо грести, — сказал Лохов. По его тону девушка поняла, что дело серьезное, и быстро взялась за весла.
Ял развернулся носом к берегу. Люба гребла хорошо, плавно заносила весло назад, разворачивая лопасть, рывком вынимала из воды. Вдоль бортов шлюпки с легким журчанием заструилась вода. Глядя на воду, можно было подумать, что ял быстро идет вперед, но Николай видел, что шлюпка почти не приближается к берегу.
— Нажмем! — крикнул Лохов. Девушка молча кивнула. Теперь она, делая гребки, всем телом откидывалась назад, почти касаясь спиной носового сиденья. Ярко-красные губы ее были плотно сжаты, дышала она глубоко и ровно.
«Молодец!» — мелькнуло в голове Николая. Сам Лохов наваливался на весло изо всех сил. Заглядевшись на берег, он не заметил, как лопасть глубоко ушла в воду. Раздали треск, и Николай чуть не свалился с сиденья. Несколько секунд он недоумевающе смотрел на обломок весла, а потом с силой запустил его в море. Люба по инерции сделала еще несколько гребков, ял повернулся к берегу бортом, и его быстро потащило в море.
Запасного весла в шлюпке не было.
«Не выгрести, — тоскливо подумал Николай, глядя на побледневшее лицо девушки. — Попробую! Не сидеть же на месте!» — решил он и, выхватив у Любы весло, принялся отчаянно грести. Но течение и ветер оказались сильнее. Ял уходил от берега все дальше. Очертания песчаной косы подернулись легкой дымкой. Шлюпку начало покачивать на волнах.
Сердце Николая сжала тревога. Что будет? Катер ушел на базу, помочь некому. Море пустынно.
Бросив бесполезное весло на дно шлюпки. Лохов сел рядом с Любой. Она подняла голову, и Николай заметил слезинку, блеснувшую в уголке глаза.
«Растяпа! — мысленно выругал он себя. — Распустил нюни!»
— Ты не бойся, — ласково сказал Лохов, гладя руку девушки и чувствуя, что уверенность возвращается к нему, — Не пропадем, Любаша!
— Я не боюсь! — тихо ответила она, заглядывая ему в глаза. — С тобой мне совсем не страшно.
Люди на берегу видели, как понесло в море шлюпку Лохова. Едва ял скрылся из виду, радист партии принялся отстукивать сигналы, тревожная радиограмма понеслась на базу экспедиции.
К вечеру погода испортилась. Южный ветер сменился юго-западным. потом западным. Солнце скрылось за плотной пеленой туч, начался холодный мелкий дождь. На море появились волны. Ночью дождь усилился, ветер достиг четырех баллов. Море шумело глухо и тяжело.
Радио быстро разнесло по побережью весть о происшествии. На поиски шлюпки с базы вышли два катера. Из ближайшего рыболовецкого колхоза отправились в море четыре шхуны. На аэродроме районного центра стояли в ожидании летной погоды самолеты.
Три дня море штормило. Дождь сменился туманом. На четвертый день ветер утих, в разрывах туч появились кусочки белесо-синего неба. В воздух поднялись самолеты. Летчики обследовали побережье, ближайшие островки, долго кружили над морем. Шлюпки не было.
Ничего нового не дали пятые и шестые сутки. Всем стало ясно, что Лохов и Русинова погибли. Поиски были прекращены. И только инженер Егоров с непонятным упорством целые дни проводил в море, обследуя квадрат за квадратом. Когда катер возвращался на базу, Филимон Петрович, раздражительный и злой, молча уходил в палатку и валился на койку.
Они не смыкали глаз двое суток. Николай сидел у руля, направляя шлюпку так, чтобы волны били в корму. Руки его одеревенели. Но едва он оставлял руль, ял разворачивался, пенистые мутные гребни волн перехлестывали через борт шлюпки, грозя опрокинуть ее.
Люба вычерпывала консервной банкой воду. Николай не мог без содрогания смотреть на девушку. Лицо ее почернело, глаза ввалились и лихорадочно блестели.
И Люба и Николай были мокры с головы до ног, оба дрожали от холода. Водяная пыль разъедала роговицу глаз. Страшно хотелось спать.
Отправляясь на работу, Николай захватил буханку хлеба и плитку шоколада — хотел побаловать Любу. Теперь он был очень рад, что сделал это.
Трудно было разобрать в тумане, день сейчас или ночь. Шлюпку окружал сырой полумрак, почти непрерывно лил дождь: Николай даже приблизительно не мог определить, куда и с какой скоростью гонит шлюпку ветер.
Иногда Лохова охватывало безразличие: «Не все ли равно, — думал он, — часом раньше, часом позже придет смерть. Зачем оттягивать ее?» Но он тут же гнал прочь ненужные, расслабляющие мысли. «Драться до конца! Сдаются только трусы», — стиснув зубы убеждал он себя.
Люба заснула, сжавшись в комочек, всякий раз при взгляде на нее сердце Николая болезненно сжималось. Порой ему казалось, что Люба умерла. Он вскакивал, бросался к ней, щупал пульс на тонкой холодной руке и успокаивался, почувствовав слабое биение крови.
Лохов не сразу заметил, как изменилось направление волн. Ветер дул по-прежнему, не ослабевая, но волны становились все мельче. Это были уже не пологие валы, гулявшие в открытом море; теперь волны шли длинными цепями с острыми пенистыми гребнями. Вершины волн подламывались, загибались вперед.
«Отмель, — понял Николай, и у него появилась надежда. — Если отмель, значит, близко земля. Только не пронесло бы мимо!»
Прошло еще несколько минут — и Лохов увидел низкую и длинную полоску суши.
— Земля! Любаша, земля! — во весь голос закричал он, тряся девушку за плечи. — Любаша, земля!
Вскоре ял мягко ткнулся носом в песок. Люба и Николай выпрыгнули в воду, доходившую до колен, и побрели к берегу, таща за собой шлюпку. Волны, набегавшие сзади, несколько раз накрывали их с головой, но они не обращали на это внимании.
Перед ними была суша, было спасение…
Могучие русские реки, текущие на север, пробивают свой путь сквозь таежные дебри. Много древесных стволов выносят эти реки в северные моря. На низких берегах материка и прибрежных островов часто попадаются бревна, стволы, сучья, полузасыпанные песком. И те, кому приходилось бывать в безлесных северных краях, не раз, греясь у костра, благодарили реки за их чудесные дары.
Николай и Люба, положив шлюпку на борт и подперев ее палками, устроили защиту от ветра и дождя. Плавник, собранный на берегу, разгорался долго, но когда подсох — вспыхнул жарким пламенем.
Лохов разыскал небольшое болотце. Вода в нем была солоноватая, но все же пригодная для питья. Напившись вдоволь и согревшись у костра, Николай решил просушить одежду. Он остался в одних трусах, подвинулся ближе к костру, чувствуя, как разливается тепло по его иззябшему телу. От развешанной на палках одежды густо шел пар. Глаза смыкались. Заметив, что Люба сияла только ватник, он подумал, борясь со сном: «Меня стесняется… Заснет в мокром…»
— Сушись… Считай, что меня здесь нет, — промолвил он и уже сквозь сон добавил чуть слышно: — Разбуди, когда огонь…
Проснулся Николай от холода. Костер догорел, угли подернулись пеплом. Люба в одном платье спала сидя, прислонившись спиной к шлюпке и улыбаясь во сне. Лохов подбросил дров и пощупал одежду — она просохла. Сапоги сжались, затвердели. Николай с трудом натянул их.
Дождь перестал. По небу медленно плыли грязные, клочковатые облака, кое-где виднелись голубые просветы. Туман рассеялся. Серое море было пустынно. Решив осмотреть местность, Николай направился к ближайшему холму. Под ногами чавкала болотистая тундра.
На холме высился видимый издалека знак государственной топографической сети — треногое сооружение из крупных, грубо отесанных бревен, скрепленных успевшими заржаветь железными болтами. Наверх вела крутая лесенка. Лохов поднялся по ней. То, что он увидел, не обрадовало его. Со всех сторон расстилалось море. С вышки был виден весь небольшой продолговатый островок. Вдоль берега тянулись песчаные отмели, островок порос коричневатым мхом, кое-где блестели, как зеркала в темной оправе, небольшие озера.
Лохов знал, что здесь сотни таких островков, люди редко заглядывают на них. С тяжелым сердцем спустился он вниз. Воды на острове много. Но еда? Хлеба и шоколада им хватит лишь на два-три дня.
Шагая к шлюпке, Николай смотрел по сторонам, разыскивая что-либо съедобное. Но в тундре не было ни ягод, ни грибов — не наступило время.
Люба еще спала. Прикрыв ее ватником. Лохов разрезал на маленькие ломтики оставшийся хлеб, долго смотрел, задумавшись, на плитку шоколада. Вспомнив, что Люба не знает о шоколаде, он засунул плитку в карман. В пустом желудке остро сосало от голода. Чтобы заглушить его, Николай напился воды.
Девушка проснулась. Почувствовав на себе ее взгляд, Николай улыбнулся ей:
— Тепло тебе?
— Ага… Как на печке.
— Одевайся, Любаша. Все сухое… Глаза у тебя блестят. От огня, что ли?
— От радости! — засмеялась она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Правда, от радости! Вот сейчас знаешь, что мне в голову пришло? Я до двенадцати лет с отчимом жила. Бил он меня, Коленька, и как бил! Сапожной колодкой по щеке, — Люба нахмурилась, ее острые плечики нервно дернулись. — Хлебом каждый день попрекал. Плакала я много. А потом убежала в другой город. Зайцем в поезде ехала… Когда меня в детский дом взяли, такая радость была, будто из мрачного подземелья на свет вышла. И теперь такое же чувство у меня. Берег, сухо, тепло…
Лохов легонько погладил ее тонкие волосы, притянул к себе. Она засмеялась тихим, счастливым смехом.
— А я ведь смелая? Да, Коля?
— Смелая, смелая, — ласково проворчал он, касаясь губами завитков ее волос. Ему так хотелось сейчас, чтобы его маленькая подруга не знала ни огорчений, ни страданий, так хотелось сделать ее жизнь безоблачной, ясной! И хотя на душе у него было тяжело, он не торопился сообщить, что они находится на острове, не хотел омрачать ее радость.
Николай считал себя «тертым калачом». Он окончил ремесленное училище, работал на заводе, служил в армии. Потом демобилизованный сержант с русым чубом снова пришел на завод, по вечерам занимался в техникуме. За спиной остались уже два года скитаний на дальнем Севере. О себе Лохов не беспокоился. Он был здоров и полон сил. Совсем другое — эта хрупкая девочка. Ей довелось уже увидеть много горя. И он, готовый отдать все для ее счастья, ничем не мог помочь ей.
— О чем задумался? — спросила она.
— Часы вспомнил, — сказал Николай первое, что пришло на ум.
— Ведь ты не обиделся тогда? Правда?
Люба с тревогой заглянула ему в лицо. Она всегда следила за выражением глаз, когда спрашивала о чем-нибудь.
— Нет. Только зачем ты свой характер показывала?
— Не характер, Коля. Ну, понимаешь, ведь я никто для тебя. И вдруг — такой подарок!
— Как это никто? — изумился Лохов. — Ведь ты будешь моей женой? —вырвалось у него. — Будешь, Любаша?
— Буду, — тихо сказала она.
Николай легко приподнял ее, поцеловал белесые, чуть заметные брови. Люба крепко закрыла глаза.
— Ты такой строгий, — едва слышно сказала она. — Я давно люблю тебя. А сказать боялась…
В этот день Николай забыл обо всем. Он радовался тому, что они одни, что никто не мешает их счастью. Если иногда в голову его и закрадывались тревожные думы, он отмахивался от них. Этот день был одним из самых чудесных дней в его жизни, и он не замечал ничего, кроме блестящих глаз Любы, ставшей ему самым родным человеком.
— Жена! — вслух повторял Лохов с удивлением вслушиваясь в это слово, звучавшее теперь как-то особенно, будто наполнилось новым, не известным ему доселе смыслом. — Жена. Ты понимаешь, Любаша?!
Люба, улыбаясь, закрывала ему ладошкой рот, приподнявшись на локте, подолгу смотрела на него.
— Тебе неловко так, Люба.
— Не мешай. Дай насмотреться. Вот родинка возле уха. А я не видела раньше…
— Ну смотри, смотри! Только не торопись. Успеешь наглядеться. Надоем еще…
— Не надоешь. Ведь ты у меня один на всем свете. И вся любовь моя — тебе одному.
Вечером Николай все-таки решился сказать Любе о том, что они на острове. К его удивлению, Люба восприняла это очень спокойно. Мысли и чувства ее были сейчас заняты другим
— Ну что же, — сказала она. — Ведь нас искать будут.
— Будут, — подтвердил Николай, пытаясь понять, действительно ли она не волнуется или просто скрывает свою тревогу, чтобы не огорчать его.
Лохов вскипятил воду в консервной банке, положил перед Любой кусочек хлеба и совсем маленький кусочек шоколада.
— Видишь, какая у нас свадьба, — пошутил он. — Даже шоколад к чаю…
— Замечательно! — засмеялась Люба. — Когда у нас будут дети, мы расскажем им. Мы с тобой вроде Робинзонов.
— С небольшой разницей, — грустно усмехнулся Лохов. — У Робинзона было ружье, на острове водилась дичь. А у нас, — он сделал жест рукой, — у нас хоть шаром покати.
— Но нас двое и о нас помнят там, на берегу, — возразила Люба, откусывая крохотную дольку шоколада. — На, возьми, — протянула она половину кусочка. — Это твое.
— Что, шоколад? Я уже съел.
— Правда? — серьезно спросила она. — Честное слово?
— Честное слово! — без колебаний ответил Николай.
Это совместное чаепитие было у них первым и последним. Наутро Лохов, проснувшись раньше Любы, ел в одиночку, чтобы она не заметила его хитрость. К шоколаду он не притронулся, а крошечный кусочек хлеба — свою долю — разрезал пополам. Одну половинку съел, а вторую спрятал в брезентовый мешок. Только после этого Николай разбудил Любу.
— Я уже позавтракал, — сказал он. — Ты пей чай, а я поброжу по берегу.
Вечером он снова разломил пополам свой кусочек и половину спрятал в мешок, который засунул под кучу плавника, припасенного для костра.
Лохов долго не мог заснуть. Беспокоило тянущее, сосущее ощущение пустоты в желудке. Гладя волосы тихо посапывающей Любы, Николай размышлял о том, что делать дальше. Нужно было готовиться к худшему. Может быть, оба они не доживут до той поры, когда придет помощь. Николай слышал, что женщины более выносливы, чем мужчины, и могут дольше обходиться без еды. «Люба должна выжить!» — решил он. Она доверила ему свою жизнь, надеялась на него. И разве не обязан он сделать все, чтобы спасти свою Любу, даже ценой собственной жизни? Девушка беззаботно спала рядом, свернувшись в комочек и совсем по-детски упершись кулачком в подбородок. Николай поцеловал ее, и она, приоткрыв глаза, сонно улыбнулась, положила на его плечо исхудавшую руку.
Силы слабели с каждым днем. Первое время Николай довольно далеко отходил от шлюпки. Но постепенно походы его становились все короче. Ноги сделались мягкими, непослушными, дрожали колени. Часто кружилась голова. Тупая, ноющая боль в животе утихала на несколько минут только во время скудных завтраков и ужинов.
Любе Николай не разрешал отходить от костра, советовал больше лежать. Девушка много спала. А Лохов стаскивал в кучу большие бревна и сучья. Нужно было запасти как можно больше дров, пока он еще способен двигаться.
На островке жили птицы. Но они не подпускали Николая на близкое расстояние. Только однажды ему удалось подбить палкой молодую чайку. Лохов долго обдумывал, что делать с ней. Его организм страстно требовал еды, пищи. Николай готов был вцепиться в чайку зубами, рвать и глотать еще теплое мясо. Спазмы сжимали его горло, он судорожно и часто глотал слюну. Справившись с искушением, Николай принес птицу Любе, сказав, чтобы она зажарила и съела ее.
— А ты?
— Я? — через силу улыбнулся Лохов. — Я съел сырую. Убил две и не выдержал. — Он сам удивился тому, как убедительно сумел произнести эти слова.
Запаха жареного мяса Николай вынести не смог. У него потемнело в глазах, еще секунда — и он бросился бы к костру, схватил бы чайку… Стиснув кулаки так, что ногти впились в ладони, он побрел прочь от костра. Возвратившись с охапкой сучьев, он увидел несколько косточек, валявшихся на земле. Отправив Любу за водой, Лохов подобрал эти белые, начисто обглоданные косточки, разгрыз их и проглотил.
Николай за эти дни оброс густой бородой. Кожа стала дряблой, резко выпирали кости. У Любы заострились скулы, одежда висела мешком, она стала похожа на десятилетнюю девочку.
В тот день, когда Николай отдал Любе последний кусочек хлеба, он решил еще раз пройти по берегу, хотя и чувствовал неимоверную слабость во всем теле. Его гнал голод, смутная надежда найти что-нибудь съедобное. Опираясь на палку, он с трудом переставлял ватные, непослушные ноги, то и дело садился отдыхать. Хотелось растянуться на песке и лежать, не шевелясь, не двигая ни единым мускулом. Но он вставал. Вставал грузно, тяжело, чувствуя, что того и гляди потеряет сознание от напряжения.
Николай едва дотащился до костра. Люба спала. Лохов прижался к ней, накрылся сверху ватником.
Его лихорадило. Глядя на землистое лицо Любы, он пытался представить себе, как будут они жить потом, в городе. Воображение рисовало Любу в пестром платьице, в белом фартуке. Она входит в комнату с подносом в руках. На подносе маленькие румяные пирожки с капустой…
В желудке появилась резь, настолько сильная, что Николай застонал. Он отодвинулся от Любы, чтобы не разбудить ее. Резь все усиливалась. Закружилась голова. Лохов боялся, что потеряет сознание. Некому будет поддерживать огонь. И тогда их могут не заметить, даже если катер пройдет близко от островка. Надо было что-то предпринять.
Николай снял рубашку, натянул на себя ватник и, пошатываясь, побрел к вышке. Очередной приступ боли застал его на полпути. Лохов, скорчившись, долго лежал на земле, кусая губы. Встать не хватило сил, и Николай пополз по хлюпающему болоту.
Два раза Лохов срывался с крутой лесенки вышки и падал на землю. В третий раз, чувствуя, что силы оставляют его, Николай сел на ступеньку и всем телом прильнул к столбу. Отдохнув, он добрался до вершины и привязал рукава рубашки к столбу. Ветер сразу надул ее, и она затрепетала, заполоскалась, как флаг. Узлы Николай затянул зубами.
Обратно Лохов полз очень долго. Боль в желудке не утихала. Внутренности горели, будто он проглотил расплавленный свинец. Порой боль была настолько сильная, что он кричал.
Ему надо было доползти во что бы то ни стало. Там у костра, в брезентовом мешочке под плавником лежит хлеб. Восемь кусочков хлеба — те кусочки, которые отрезал он от своей доли. Их хватит Любе еще на несколько дней. Ему надо доползти. Надо!
Метрах в двадцати от костра Николай потерял сознание. Когда Лохов очнулся и открыл глаза, он увидел Любу, сидящую возле него. Голова его покоилась на коленях девушки.
Люба плакала. Крупные слезы катились по щеке, горячими каплями падали на лоб Николаи.
«Что я хотел сказать ей? — мучительно вспоминал он. — Да, хлеб! Сказать про хлеб!»
— Люба, — позвал он, с трудом шевеля губами.
— Я здесь, родной, здесь! — голос ее, казалось, доносился откуда-то издалека.
— Под дровами мешок. С хлебом, — раздельно прошептал он, — поняла?
— Коля! Коленька! — крикнула Люба, обхватив руками его голову и заглядывая ему в глаза. — Это пройдет, Коленька! Это пройдет!
— Пить, — попросил он. Холодная вода на минуту успокоила боль, прекратилось жжение в желудке.
«Хлеб. Флаг на вышке. Хорошо», — подумал Николай. Новая вспышка боли заставила его содрогнуться. Последним усилием он подтянул к животу согнутые ноги. Перед глазами метнулось яркое желтое пламя. «Костер», — решил он. Пламя превратилось в шар, этот шар лопнул, разлетелся на тысячи фиолетовых брызг, и все погрузилось в темноту.
Прошел год. Экспедиция снова работала в тех же краях. Партия инженера Егорова, как передовой разведывательный отряд, ушла дальше на восток. А на песчаной косе, возле которой обвеховывали фарватер Лохов и Люба, разместилась главная база экспедиции. За год Филимон Петрович постарел. В волосах резко выделялась седина. Начальник партии стал еще более придирчив и строг. Из тех, кто работал с Егоровым год назад, остался только рыжий, неповоротливый толстяк, старшина катера. О Лохове вспоминали редко — Филимон Петрович хмурился, когда говорили о нем.
Почта в партию доставлялась раз в неделю. Ее ждали с нетерпением, с утра поглядывали на море — не идет ли катер. Равнодушным оставался только Егоров. Одинокий человек, он никому не писал и ни от кого не ждал писем.
Но вот однажды на базу пришло письмо с архангельским штемпелем, адресованное Филимону Петровичу. Не меньше других письму удивился и сам Егоров.
Конверт Филимон Петрович вскрыл неумело, разорвав его с двух сторон. На стол выпала фотокарточка. Молодая женщина с большими печальными глазами держала на руках ребенка в коротенькой белой распашонке. Ребенок смеялся, подняв кверху полные, крепкие ножки. В памяти Егорова отчетливо всплыл тот хмурый дождливый вечер, когда на двадцать первый день поисков он заметил с катера флаг на топографической вышке маленького островка. Люба, высохшая как мумия, лежала возле давно потухшего костра. Она была без сознания. Возле нее валялся пустой брезентовый мешочек. Тело Лохова нашли не сразу, оно оказалось под кучей дров. Люба рассказала потом, что хотела уберечь его от птиц…
В палатку неуклюже влез старшина катера и засопел за спиной Егорова, разглядывая фотографию.
— Люба?!
— Да. И ребенок — вылитый отец.
Старшина покачал головой. Курносое, смеющееся личико ребенка с реденькими волосиками никого не напоминало ему.
— Имя какое дала?
— Коля. Николаем назвала.
— Это добре. Даст бог — в отца пойдет. Крепкий человек будет.
— Люба хочет в экспедицию вернуться, — сказал Егоров. — На следующий сезон.
— Правильно. Ребенка в яслях оставит.
— Хочет возвратиться сюда, — задумчиво продолжал Филимон Петрович. — А мы вот в этом районе работать будем, — Егоров провел по карте ногтем.
Склонив над картой рыжую голову, старшина с трудом различил маленькую точку, возле которой крупными четкими буквами было написано: «Остров Лохова».
ДЕВЯТЫЙ вал надвигается неумолимо. Вот он, как щепку, подхватывает беспомощную шлюпку и швыряет с размаху на скалы, зловеще выглядывающие из кипящей воды. Теперь — конец. Крик замирает в горле. Удар!.. — и вдруг наступает тишина, нарушаемая только странным звуком — тик-так, тик-как, тик-так. Открываю глаза. Сонный мозг с трудом воспринимает окружающее. Где я нахожусь? Что со мной? Буря, гибель лодки? Тик-так, тик-так — это часы отсчитывают костяшки секунд на счетах времени. Два светляка мерцают у самого изголовья — стрелки на циферблате. Во мраке каюты едва бледнеет прямоугольник окна. Тихо. Корабль замер в неподвижности. Что случилось? Очередная гидрологическая станция? Или, может быть, авария машины?
Я зажигаю свет. На часах — четыре утра. Невольно взгляд останавливается на карте, приколотой к боковой стойке вещевого шкафчика. Жирная цветная линия пересекает ее поперек. Это маршрут нашего экспедиционного судна «Михаил Ломоносов». Она начинается в Рижском заливе у черной точки с надписью Рига, проскальзывает в узкую щелку между Данией и Швецией, тянется вдоль берегов Норвегии, заворачивает к Гренландии и, наконец, устремляется на юг, сливаясь с тридцатым меридианом.
Унизанная красными кружочками, она похожа на нитку кораллов. Каждая бусина, их число уже перевалило через пятьдесят, гидрологическая станция — остановка корабля посреди океана, очередная атака исследователей на океанские тайны.
Линия маршрута, перерезав экватор, круто сворачивает к западу на двадцать второй параллели и обрывается, почти упершись в берег Бразилии.
Неужели приплыли? Эта мысль заставляет меня вскочить с постели. Через минуту я оказываюсь на палубе. Здесь холодно и неуютно. Густой утренний туман делает все вокруг каким-то нереальным: фигуры людей, палубные надстройки, зачехленный приборы. С кормы доносится приглушенный говор. И вдруг в мутно-серой мгле я различаю тускло-желтые пятна береговых огней. Они вытянулись в длинную цепочку, конец которой, становясь все бледнее, исчезает, словно растворившись в тумане.
Так вот они, долгожданные берега Южной Америки, манящие нас с детства романтикой дальних странствий. Это по их непроходимым джунглям многие из нас мысленно следовали за бесстрашными охотниками за каучуком, сплавляли бальзовые деревья по стремнинам тропических рек вместе с героями «Кон-Тики», прорубали дороги в чаще в поисках анаконды, сидели за рулем «Татры» энергичных чехов.
И хотя я знаю, не будет ни джунглей, ни амазонских крокодилов, ни диких индейцев, размахивающих томагавками, сердце начинает частить, и странное волнение охватывает душу при взгляде на тускло-золотистую цепь огоньков, мерцающих сквозь туманную пелену.
Может быть, в такое же туманное утро почти пять веков назад моряки португальских каравелл Кабрала смотрели, затаив дыхание, на берег неизвестной земли, полной неведомых тайн и сказочных богатств.
Океан дремлет. Ни единая морщина не бороздит его почти всегда нахмуренное чело.
Тишина. Ни всплеска, ни шороха.
Только откуда-то из самых недр судна едва слышится глухое дыхание машины.
Быстро светает. Солнце продергивает первые цветные нити в темных облаках, столпившихся на горизонте. И, впитывая солнечные лучи, они распускаются пушистыми розовыми одуванчиками.
Зазвенел машинный телеграф. В стекле рубки показалось узкое лицо старпома. Он тщательно выбрит, в белой накрахмаленной сорочке с черным галстуком.
На корму со шлангами в руках поднимаются матросы палубной команды. Боцман, чем-то напоминающий персонаж из пиратских романов капитана Мариета[17], торопит с уборкой. До прихода в порт остаются считанные часы. Тугие струи воды обрушиваются на палубу, растекаясь тысячью ручьев по блестящим, словно полированным, доскам.
Вздохи машины становятся все глубже, чаще. Корабль чуть вздрагивает и, бесшумно раздвигая воду, движется вперед, навстречу земле.
Утро поднимает туманный занавес, и вдруг впереди возникают очертания громадных зданий, словно поднявшихся из морской бездны. Туманные и расплывчатые, они кажутся призрачным видением, порождением возбужденного ожиданием мозга. Но нет, это не видение. С каждой секундой они становятся все отчетливее, и, наконец, озаренный солнцем, перед нами открывается океанский берег, окаймленный цепью белоснежных небоскребов, устремившихся ввысь к голубой эмали тропического неба, расцвеченного кармином. Это знаменитая Копакабана — гордость Рио, царство тех, в чьи сейфы непрерывной струей льется золото, нажитое на крови и поте миллионов простых тружеников сказочно плодородной страны.
Мы приближаемся к устью бухты Гуанабара. Слева от нас проплывает островок Котундуба, крохотный кусочек тропических джунглей. Непроницаемые заросли кустарников, сплетенные ветви деревьев. Лианы, тесно прильнувшие к стройным стволам пальм. И кажется непривычным, что здесь растут пальмы так же запросто, как у нас клены или березы. Легкий бриз шелестит листвой, зеленые ветви тихо колышутся, словно приветствуя гостей из далекой Советской страны. Неутомимый прибой плетет бесконечное кружево на остриях прибрежных скал. Высоко над нами, как на воздушном параде, плывет серебристый треугольник незнакомых птиц, чем-то так напоминающих наших родных журавлей.
А вот и устье, стиснутое обрывистыми стенами мыса Сан-Жуан и Санта-Крус, с развалинами древних фортов, когда-то надежно закрывавших вход в Гуанабару огнем своих пушек. Впрочем, и сегодня в граните скал видны серые купола стальных башен, угрожающе уставивших в небо стволы скорострельных орудий. Одинокая фигурка часового, словно каменное изваяние, замерла на краю островка.
Большие плоские манты — «морские дьяволы» — выскакивают из воды у самого борта, чтобы тотчас же в туче брызг вновь исчезнуть в глубине. Словно листья виктории-регии зеленеют на глади бухты рыбачьи лодчонки. Невозмутимые рыболовы замерли, завороженные нервной точкой поплавка. Только некоторые из них поднимают голову и приветственно машут рукой кораблю, на мачте которого ветер развевает алый стяг Страны Советов и зеленый с синим звездным кругом посредине — национальный флаг Бразилии.
Перед нами расстилается изумрудная гладь Гуанабары, усеянная бесчисленными островами, похожими на драгоценные камни, увитая дымками кораблей. Минули тысячелетия со времени гигантской катастрофы, взломавшей гранитный массив Сьерра-до-Литорал. Океанские воды хлынули в пролом, образовав великолепную бухту, скрытую от мира горными цепями. Недаром индейцы назвали ее Гуанабара, то есть спрятанная. Здесь на ее берегах почти пять веков назад высадились первые португальские поселенцы.
Ранняя история Рио — это история упорной борьбы между португальцами и французами. После окончательной победы португальцев в 1565 году, у подножия Пан-д'Асукар возникли первые строения городка Сан-Себастьян. Проходили годы. Редел под ударами топора тропический лес, исчезали болота, рассадник страшной лихорадки, уносившей тысячи жертв. Голубая гладь лагун превращалась в ровные строительные площадки, на которых, как грибы после дождя, вырастали дома новых жителей. Маленькое поселение превратилось в огромный город, занимающий сейчас почти 162 квадратных километра морского берега.
Великолепное творение цивилизации гармонично слилось с роскошью тропического края, где призма природы и человеческого разума образовала волшебный спектр. Здесь стихия красок, праздник цвета, где зеленое торжествует над красным, голубое над коричневым, сливаясь с золотом расплавленного солнцем стекла и металла.
Город залит солнцем; оно отражается в окнах здании, в иллюминаторах пароходов, рассыпается мириадами брызг, разбиваясь о зеркальные воды бухты. Величественная горная цепь гигантской темно-зеленой рамой окаймляет город, прижав его к берегу. Это Сьерра-до-Мар. Там, к северу, линия ее становится все резче и наконец круто обрывается, образуя неправильной формы уступы. Отрога гор стремятся вниз, к океану, огромным коричневым гребешком расчесывая город на волнистые пряди.
Я стараюсь узнать места, знакомые по книгам о Бразилии. В самом центре города горделиво возвышается вершина Корковаду, увенчанная бетонной статуей Христа, распростершего руки над бразильской столицей. А вон глыба гранита, напоминающая огромную головку сахара. Это, наверное, и есть знаменитая «Сахарная Голова» — Пан-д'Асукар, Мекка туристов, составляющих не последнюю статью доходов Рио. К вершине ее протянулись паутинки проводов, по которым черными паучками ползут вагончики подвесной канатной дороги.
Ангары, ангары, ангары и самолеты — взлетающие, садящиеся, ожидающие очереди. Заставив расступиться океан, далеко в бухту врезалось просторное поле аэродрома Сантос-Дюмон — аэродрома внутренних авиационных линии Бразилии — памятника неиссякаемой энергии человека, сбросившего в морские волны миллионы тонн камня и земли, еще совсем недавно, всего тридцать лет назад, называвшейся горой Кастелло. В сутки сюда прибывает до трехсот «местных» самолетов. Среброкрылые многомоторные воздушные гиганты из Европы и Африки находит себе пристанище на острове Говернадор, в самом северном углу бухты, на международном аэродроме Галеан, связанном с материком стальными пролетами двух мостов. Мы минуем белый ажур дворца на островке Эншадас и движемся вдоль бесконечной линии причалов, приютившей сотни кораблей под флагами стран пяти континентов: темно-зеленые «грузовики» из Польши, белоснежные рефрижераторы из ФРГ, стройные красавцы лайнеры под трехцветным вымпелом Италии. Бесчисленные танкеры всех цветов радуги — желтые, бирюзовые, зеленые и темно-серые, новые, сверкающие свежей краской, и совсем дряхлые, видавшие виды посудины с облупившимися бортами, закопченными мачтами дремлют на рейде в ожидании своей очереди.
Впрочем, если бы их было во много раз больше — всем бы хватило места. Недаром Гуанабару называют величайшей природной гаванью, в которой свободно могли бы разместиться флоты всего земного шара.
Плоский, похожий на блин паром, едва возвышаясь над водой, важно пыхтя, проходит недалеко от кормы. Палуба его тесно уставлена прижавшимися друг к другу автомобилями. Головы водителей с любопытством выглядывают из кабин лимузинов, из окошек «салона», напоминающего фургон, снятый с колес.
Одна за другой к нашему борту подплывают моторные лодочки. Брезентовый тент, растянутый на четырех стойках, надежно укрывает седоков от лучей зимнего, но весьма жаркого бразильского солнца. Впрочем, большинство этих «морских такси» без пассажиров, и хозяева их всеми доступными средствами — криками, мимикой, бурными жестами — пытаются склонить нас к маленькому морскому путешествию. Изящные яхты, замедлив свой бег, начинают неторопливо кружить вокруг нашего городка на воде, все жители которого сейчас высыпали на палубу.
Вот он, Рио, Сан-Себастьян-ду-Риу-ди-Жанейру, город Январской реки, на который бог, как любят говорить бразильцы, из семи отведенных на сотворение мира дней затратил целые сутки.
Четыре с половиной века назад Гонсалес Гоэльо[18] совершил ошибку, приняв узкое горло бухты Гуанабара за устье реки, названной рекой Января — Рио-де-Жанейро. Много лет спустя Альфред Уоллес[19] и Генри Бейтс[20] славно потрудились, раскрывая тайны бразильской природы. Сейчас, в разгар бразильской зимы мы изнываем от жары и кроны роскошных королевских пальм отражаются в зеркале вод, а смуглолицые сеньориты с осиными талиями и миндалевидными знойными глазами протягивают нам альбомы для автографов.
Отбив атаку журналистов, открывших ураганный огонь из десятков фото-, киноаппаратов, мы, немного растерянные, стоим на бразильской земле.
Но не прошло и минуты, как корреспондентский фронт оказывается сметенным толпой портовых рабочих, шоферов, чиновников и продавцов — простых людей Рио, пришедших сюда в порт, чтобы встретить посланцев далекой страны, о которой они слышали столько противоречивого, страны, построившей социализм и запустившей первый в мире искусственный спутник Земли. Черные, белые, коричневые лица улыбаются нам со всех сторон. Натруженные рабочие ладони протягиваются с крепким, дружеским рукопожатием.
— Русс, амигос, Москва, карашо! — И снова улыбки, и снова рукопожатия. Все, что только содержится в наших карманах, превращается в сувениры: мелкие монеты, значки, фотографии и спичечные коробки. Появление сигарет «Друг» с собачьей мордой на пачке встречается восторженным: «О! Лайка! Спутник!» — и в мгновение ока не остается не только ни одной сигареты, но и самой коробки.
Катер то и дело подвозит новые группы участников экспедиции. Вскоре в порту появляются наши друзья из чехословацкого посольства. Они уже обо всем побеспокоились, и вместительные автобусы туристской фирмы «Satnrin» ждут нас на площади Maya. Отсюда начинается наше путешествие.
Однако католическая церковь не очень-то довольна нашим появлением в Рио. Из толпы выныривают две кривоногие фигуры в истрепанных синих костюмах — и туча листовок, как белые голуби, закружилась в воздухе. Но содержание их совсем не голубиное: отцы церкви призывают свою паству игнорировать русских.
Однако авторы этой провокационной затеи явно просчитались. Стоящие вокруг нас кариоки наступают на листовки ногами, а некоторые, подняв их с земли, читают несколько строк и демонстративно рвут на мелкие клочки. Не то нынче время, госпожа церковь!
Автобусы трогаются. Переливаясь через край тротуаров, словно в огромном калейдоскопе, течет по обеим сторонам авениды Риу Бранку красочная южная толпа. Витрины магазинов с манекенами, обвитыми пестрыми тканями всех расцветок; журнальные киоски, напоминающие палитры художников; и рекламы, рекламы, убеждающие, настаивающие, требующие курить сигареты «Голливуд», впрочем, в наших карманах ужи лежат эти красные с синей полосой пачки (реклама подействовала), пить водку Орлова и писать лучшими в мире автоматическими ручками Паркер. Нарисованный во всю стену десятиэтажного дома угрюмый бородатый мужчина в красной черкеске с газырями рекомендует водку «Князь Игорь». Далеко пошел бывший русский князь!
И снова пальмы, и снова тропическая растительность, которая даже здесь, на городских улицах, пропитанных пылью, пропахших бензиновым перегаром, составляет неотъемлемую часть городского пейзажа.
Авениду Акрэ — коммерческий центр, где меняльные конторы и банки открывают зеркала окон, сквозь которые виднеются сотни клерков в белых рубашках, склонившихся за столами, сменяет торговая авенида Уругвайана; здесь вы можете приобрести все, начиная от зубочистки и жевательной резинки и кончая гарнитуром для особняка и автомобилями последних марок.
Приказчики, стоящие у входа в магазины, засматривают в глаза каждому проходящему в надежде превратить его и покупателя. Но в магазинах пустынно. Цены непрерывно растут, обгоняя жизненный уровень, и без того не укладывающийся в рамки заработков.
Полицейский в круглой песочной каске с буквами РМ поднимает жезл. Яростно звеня, мимо нас проносятся трамвайные вагоны, словно только что выпущенные из музея древностей, — это бонде, железный ящик на колесах, открытый со всех сторон, с двумя длинными ступеньками вдоль обеих сторон вагона, на которые с ловкостью акробатов цепляются многочисленные пассажиры.
Бонде весьма популярен в Рио и считается наиболее дешевым средством передвижения. Но цены на трамвай с 1940 по 1957 год поднялись в двадцать раз. Старые рельсы, старые шпалы, старые вагоны. Англо-канадскую фирму «Тракшн лайт энд пауэр» это обстоятельство мало заботит: в 1958 году началась национализация трамвайной сети города. Какой же деловой человек будет ремонтировать хозяйство, подлежащее национализации?
Шумные городские улицы остаются позади. Автобусы замедляют ход и наконец останавливаются у небольшого строения, чем-то напоминающего пригородную остановку «электрички». Отсюда, от этой станции, начинается дорога на гору Корковаду, семисотметровую скалистую башню, словно специально, в угоду туристам, воздвигнутую природой в самом центре Рио.
Ожидающие коротают время кто как может. Одни углубились в чтение утренних газет, другие рассматривают сувениры в магазинчиках у бетонной платформы, третьи бесцельно бродят взад и вперед, с нетерпением поглядывая в сумрак туннеля из зелени, в котором скрываются уходящие вверх рельсы фуникулера.
Наконец из туннеля, весело урча, выползает вагончик, родной брат трамваям, встречавшимся нам на пути к Корковаду. Важный усатый кондуктор, проверив, все ли заняли места на законном основании, пронзительно свистит. Перебирая зубчатыми ножками, вагончик карабкается по склону горы. Над нами непроницаемый шатер из листьев. Солнечные лучи с трудом проникают сквозь плотную завесу, отчего в воздухе царит легкий полумрак, придающий обстановке какую-то загадочную торжественность. Временами зеленые стены туннеля расступаются, и тогда глазам открываются разноцветные коттеджи в орнаменте садов, где склоняются ветви деревьев, отягощенные золотом неизвестных плодов.
Вместе с нами в вагоне веселая стайка школьниц. Строгая форма — черные шелковые юбочки, снежно-белые блузки с атласными черными галстуками — очень нарядна. Они что-то щебечут в углу вагона, прыскают со смеху, в общем ведут себя так же, как миллионы их сверстниц во всех уголках земного тара. Неожиданно они умолкают и, сбившись в кружок, начинают шептаться, с любопытством поглядывая на нас. Наконец одна из них набирается смелости: «Бом диа[21], сеньоры». Она смущенно опускает глаза, видимо, не зная, как объяснить свое желание. Но кому останется непонятным ребячий взгляд, украдкой брошенный на значок с миниатюрной башней Кремля. Сувенир вручается немедленно, и девочка, пунцовая от смущения и радости, возвращается к притихшим подружкам. Почин сделан. Скоро вся юная компания рассаживается между нами. Но знакомство, увы! — недолго. Вагончик останавливается, и девочки одна за другой спрыгивают на платформу.
Где-то здесь, скрытый в чаще бананов и бамбука, находится их колледж. Свисток — и мы снова трогаемся в путь. Но еще долго, пока платформа не скрывается из глаз, мы видим черно-белые фигурки, приветливо машущие нам вслед. Адиос! Адиос!
Внизу, под виадуком, вьется серая лента асфальта. Оказывается, на вершину можно попасть также и на автомобиле. Снова станция и это, кажется, последняя. Крохотный, словно, игрушечный, негритенок протягивает аккуратные розовые кулечки с жареными фисташками: «Купите, сеньоры, всего два крузейро! Ну что для вас, богатых туристов, два крузейро!» Он очень трогателен, этот маленький торговец, в коротких рваных штанишках и старой выцветшей рубашонке. «Купите, сеньоры, всего два крузейро! Это ведь не дорого!»
А вот и вершина. Сюда не долетает городской шум. В величавом спокойствии широко распростер свои руки над солнечным городом молчаливый Христос. 1150 тонн цемента подняли на Корковаду, чтобы создать это тридцатипятиметровое изваяние. Внизу, под ногами, Рио — как огромный цветок, распустивший разноцветные лепестки улиц: ярко-зеленая ткань бухты с черными стежками кораблей; голубое пятно озера Родригу-ди-Фрейтас; зеленоватая лысина бегов, окантованная белой полосой скаковой дорожки, словно тонзура католического патера; светлые обелиски небоскребов, выстроившиеся вдоль океанского берега; темные кущи деревьев, синеватый картон хребтов, врезавшийся в лазурь неба, над которым, как исполинский страж, подняла свою двухкилометровую голову дремлющая Кариока.
Их шестеро. Коротко подстриженные волосы, бледные замкнутые лица. Каждому из них на вид не более тридцати пяти. На них длинные до пола черные сутаны с короткими стоячими воротничками. Окружающие называют их падре. Они неторопливо проходят в вагон фуникулера, садятся, независимые, спокойные, равнодушные. Время от времени они обмениваются короткими фразами и снова замолкают.
Впрочем, скоро становится заметным, что равнодушие их наигранно. Все чаще и чаще они с любопытством поглядывают на нас сквозь стекла очков и тут же отворачиваются, встретясь с нами взглядом. Без сомнения, падре узнали в нас тех самых русских, о которых так много в последние дни писали бразильские газеты.
— Кто-нибудь говорит по-польски? — смущенно улыбаясь, спрашивает один из священников. Видимо, ему неловко от своего любопытства, и он, сняв очки в тонкой золотой оправе, начинает сосредоточенно протирать незапотевшие стекла. Неожиданно выясняется, что один из наших гидрологов немного владеет польским и знаний его вполне достаточно, чтобы завязать беседу. Все шестеро падре — священники-доминиканцы — приехали в Рио на большой католический праздник, посвященный приходу первых основателей Бразилии. Сейчас они такие же туристы, как и мы.
Скоро от равнодушия падре не остается и следа. Падре Игнасио Урланский забрасывает нас вопросами. Впрочем, он предупреждает, что мы не должны говорить ни о боге, ни о политике: «Так беседа будет спокойнее». Но разве можно избегнуть тем, с которыми тесно связана жизнь наших собеседников. Каждый ответ звучит для них откровением.
— Значит, если я правильно вас понял, в России церковь не преследуется? А вот мой друг падре Герардо дос Сантос уверял меня, что русские коммунисты запретили церковь и верующих сажают в тюрьмы, — это было сказано с такой наивной убежденностью, что мы не могли удержаться от улыбок.
— Вы улыбаетесь, — продолжал падре Игнасио, — но скажите, могли бы вы стать католиками, если бы захотели?
— Если бы захотели, то не только католиками, но даже буддистами или язычниками. Ведь у нас в России полная свобода вероисповедания.
— Непостижимо! — Падре Игнасио изумленно разводит руками. — Вы простите наше любопытство, но ведь никто из нас еще никогда не встречался с русскими, и все, что вы рассказываете, поистине удивительно.
Сидевший на самом краю скамьи высокий сухощавый доминиканец с аскетическим лицом библейского святого что-то сказал по-латыни, и все остальные весело закивали головами.
— Падре Костантино говорит, — перевел Урланский, — что он никогда не подозревал, что коммунисты такие симпатичные, и я с ним вполне согласен.
Когда фуникулер добирается до вершины, «контакт с церковью» установлен полностью. Мы вместе подходим к невысокой каменной балюстраде. Отсюда открывается великолепная панорама Рио.
— Это знаменательно, — говорит падре Игнасио, торжественно указывая пальцем на фигуру Христа, — что здесь, у ног Спасителя, мы стоим вместе: коммунисты и священники. Люди должны жить в мире. Разве не одно и то же солнце светит и на верующих и на атеистов.
Мы предлагаем сфотографироваться на память, и падре с живостью, столь несвойственной их строгому виду и одеянию, занимают места рядом с нами.
Мы тепло расстаемся с нашими новыми знакомыми, хотя втайне опасаемся, что их улыбки и дружеские речи всего лишь дань лицемерию, привитому католической церковью своим сынам, и любопытству, свойственному человеку.
Мы были приятно удивлены, когда на первых страницах доброй половины газет были опубликованы под громкими заголовками интервью падре с корреспондентами, следовавшими за нами по пятам: «Русские под сенью Христа». «Братство между русскими и падре у ног Спасителя». «Падре Игнасио Урланский говорит:„Русские — хорошие люди“».
А газета «Ультима Ора» («В последний час») сообщила своим читателям: «В беседе с нашим корреспондентом падре Герардо дос Сантос рассказал: „Я долго говорил с ними. Я заглянул им в глаза, а глаза — это зеркало души. Душа же, как учит святой Августин, — есть Христос. Я могу сказать: русские — хорошие люди“».
— Если Рио — корона Бразилии, то Копакабана — жемчужина в этой короне, — сказал, перефразируя известное высказывание об Индии, хозяин магазинчика, в который мы зашли, чтобы купить сувениры на память о Рио-де-Жанейро. Он вытащил из-под прилавка целую кипу фотографий с видами Копакабаны. Пляж, океан, небоскребы во всех проекциях и ракурсах, полуголая толпа, мозаика набережной — в общем полный набор экзотики.
И вот мы едем на Копакабану. В окнах автобуса, как на экране цветного кино, меняются красочные кадры. Пышная, торжественная архитектура зданий, монументы полководцев, президентов, выдающихся деятелей Бразилии, с которыми связана ее четырехсотлетняя история, мрамор, бронза, великолепные цветники, газоны площадей и скверов придают городу какую-то особую парадность. Мы минуем аллею королевских пальм, поднявших на тридцатиметровую высоту живой мрамор стволов, и автобус, набирая скорость, с разгона влетает в черную пасть туннеля, одного из двух туннелей, пробитых в скалистом кряже Сьерра-до-Литорал. После яркого дневного света кажется, что мы очутились в подземном царстве. Светлое пятно выхода, и снова под колесами залитый солнцем бетон автострады. Дорога резко сворачивает вправо, и навстречу нам встает прозрачно-зеленая стена воды. Она медленно клонится вперед и обрушивается с грохотом, далеко разбрасывая веселые брызги. На мгновение затихшие волны стелются по песку и, мягко шурша, сползают назад, в океан. И снова, и снова дни, месяцы, годы, века звучит эта неумолчная песня волн. Это она отдавалась эхом в пустынных скалах, это она внушала священный трепет бесстрашным индейцам, выходившим на берег из тропических джунглей, это ей внимали первые колонисты, вглядываясь в туманный горизонт, за которым лежала их далекая родина. И сейчас такой же, как много веков назад, звучит этот извечный мотив. Давно уже нет седых кациков. И не скалы, не прибрежный лес, а гиганты-небоскребы равнодушно внимают ей, горделиво взирая на океан с высоты своих двадцати пяти этажей. Озаренные солнцем, они кажутся сотканными из стекла и воздуха, в которых растворяется грубая оболочка стен. Их легкие стройные формы кажутся естественной частью пейзажа. А под ногами струится загадочная мозаика набережной, словно граница, отделяющая природу от цивилизации.
Копакабана, Инанема, Леблон оторочены золотой парчой пляжей. Сейчас здесь пустынно, и редкие фигуры, растянувшиеся на песке, подставляют свои и без того смуглые тела лучам зимнего солнца. Впрочем, слово пустынно не совсем точно.
Шумную орду пловцов сменила малочисленная, но не менее шумная ватага футболистов. Поднимая тучи песка, они носятся по пляжу, ускользая от наката. Упругий мяч взмывает в воздух, стремительно катится вдоль самой кромки воды, приближаясь к импровизированным воротам из двух жердей, в которых, приготовившись к прыжку, согнулся вратарь. Там, дальше, видны еще ворота. Футболисты всех возрастов отдают дань самому увлекательному и любимому в Бразилии спорту.
Негр, продавец воздушных змеев, раскачиваясь в такт прибою, дремлет на складном стуле. Бумажные драконы расселись вокруг, привлекая покупателей пестрыми красками своего оперения. Мальчуганы, белые, кофейные, черные, улеглись рядом на песке и не сводят с них зачарованных глаз. Они согласны на любую жертву за счастье хотя бы раз отправить в полет любого, самого маленького, самого невзрачного из этих драконов. Но 500 крузейро! Об этом невозможно даже мечтать.
Двое молодых бразильцев, подняв руки, приветствуют нас. Они в темных трусах, белых майках и жокейских шапочках с большими квадратными козырьками. На майке и на шапочке красный крест. Это «местный ОСВОД». Хотя купальный сезон давно закрыт, они продолжают дежурить на пляже: мало ли что может случиться с сумасбродом иностранцем-туристом, надумавшим «зимой» окунуться в соблазнительную океанскую воду.
Впрочем, здесь, на Копакабане, сделано все в угоду тремстам тысячам его жителей и многочисленным иностранным гостям. Все, даже уступка строгим рио-де-жанейрским нравам, запрещающим появляться на улицах в коротких штанах-шортах, без галстука или босиком. Здесь вы спокойно можете расхаживать по набережной в купальном костюме, полуголым сидеть в кафе за бокалом ледяного коктейля. К вашим услугам в гостиницах даже специальный лифт «для мокрых». Лишь бы только вы были довольны и платили свои фунты, доллары и крузейро. Надо сказать, что подобная снисходительность к плавающим и загорающим не так уж бессмысленна. С каких пор открытый сарафан и короткие брюки — легкая гигиеничная одежда, придуманная человеком специально для отдыха, юга, — превратились на наших курортах чуть ли не в воплощение безнравственности. А не ханжество ли это?
Перед носом автобуса, как из-под земли, вырастает фигура полицейского. У него очень грозный вид, и по тому, как вдруг погрустнел наш веселый шофер, вытаскивая из кармана «права», ясно, что допущено какое-то серьезное нарушение. Против отеля «Копакабана» стоянка категорически запрещена. Назревает неприятность. Регулировщики всего мира непреклонны к нарушителям. И опять слово «русс» оказывает магическое действие. Тучи проясняются, и через секунду грозный полисмен фотографируется вместе с нами на фоне знака «стоянка запрещена».
Небоскребы кончились. Им на смену пришли виллы с портиками, колоннами, мавританскими башенками и лепными карнизами.
Дорога устремляется в щель, пробитую меж скал, вьется среди садов и, наконец, делает петлю возле круглого ресторанчика с купой финиковых пальм у входа. Здесь мы угощаемся аппетитным бразильским шашлыком — чураско, маленькими кусочками баранины, нанизанными на деревянные палочки. Они жарятся тут же над синим пламенем древесного угля, распространяя в воздухе щекочущий ноздри аромат. Утолив жажду светло-золотистым бразильским пивом, мы покидаем просторный светлый зал, в дальнем углу которого веселится уже немолодой американец, шумно угощая трех юных красавиц.
Пригород Сан-Гонсалу остается позади. Мы возвращаемся тем же путем в город. Стрелка бензомера опускается к пулю. Но водителю на улицах Рио нечего беспокоиться о бензине: почти на каждом перекрестке белые застекленные кубики бензозаправочных станции с ярко-красными столбиками колонок и щитами реклам американских компаний «ЭССО»[22] и «Техас». Здесь вы можете в несколько минут заправиться высококачественным автомобильным топливом, сделать машине «профилактику», выпить кока-колы и приобрести жевательную резинку.
Автобус замедляет ход. Дорога становится узкой, и едва хватает места для двух встречных машин. В узорчатой тени пальм неторопливо идет смуглолицый человек в форменной одежде. Широкая кожаная сумка на ремне, из которой торчат газеты, обложки журналов, не вызывает сомнения в его профессии.
Непроизвольно в памяти возникают знакомые строчки стихотворения С. Маршака.
Но донам Базилио нелегко живется в Бразилии. На деньги, которые выплачивает им муниципалитет, не прокормишь семью. Протест «почтовиков» принимает весьма своеобразные формы.
— Дон Гомес, какими судьбами? Вот не ждал вас!
— Дорогой Диего, разве вы не получили моей экспресс-телеграммы? Я послал ее вам две недели назад!
— Каррамба! Ну и почта у нас в Рио!
Впрочем, кариоки уже свыклись с тем, что газеты, письма, телеграммы запаздывают.
Между озером Родригу-ди-Фрейтас и Сьерра-до-Литорал многочисленные островки садов и парков сливаются в сплошной темно-зеленый массив, сбегающий вниз по склонам Сьерры. Здесь на площади в полмиллиона квадратных метров раскинулся ботанический сад Рио-де-Жанейро. Цивилизация пощадила этот уголок природы, оставив его в своей первозданной девственной красоте.
Начало сада, ровно срезанное асфальтом авениды, отделяющим этот массив от просторного поля ипподрома, хранит отпечаток тщательной заботы, но чем ближе к горам, тем меньше следов человека, тем гуще заросли, переходящие в настоящие тропические джунгли, полные скрытой напряженной жизни.
Невысокий живой забор отгораживает сад от города. Два белых двухэтажных кубика, покрытые красной шапкой черепицы, как две сторожевые башни, охраняют вход в это царство тропиков. А над ними перистые опахала пальм, словно нарисованные на голубом холсте неба.
Можно пойти по любой из аллей, веером расходящихся от пятачка площадки, посыпанной розовым ракушечником. Но повсюду, где бы вы ни бродили, нельзя не восхищаться яркостью красок, пышностью растительности, которую солнце круглый год питает своими живительными лучами. И все-таки, до тех пор пока вы не оставили позади себя ровные дорожки со скамейками, притаившимися в тени бамбуковых чащ и пугливых мимоз, пруды, затянутые пленкой водорослей с похожими на круглые плотики листьями виктории-регии, и таинственные беседки, увитые плющом и папоротником, вас не оставляет ощущение чего-то очень знакомого. Вы на минуту забываете, что это Рио, Бразилия, Южная Америка, вам кажется, что вы где-то дома — в Сочи, в Батуми, в Гаграх. И, быть может, специалисту-ботанику, легко отличающему друг от друга все девятьсот видов пальм, населяющих этот сад, не пришла бы в голову подобная мысль, для нас, простых смертных, она кажется вполне естественной. Но чем больше удаляешься от входа, тем быстрей охватывает тебя очарование первобытного леса. Золото и багрянец осени переплетаются с нежной зеленью весны и немеркнущим изумрудом олеандров и магнолий.
Тропический сад перелистывает одну за другой ожившие страницы ботанического справочника. Причудливые араукарии подняли свои колючие зонтики над стеной кустарников с алыми, как кровавые пятна, цветами. Шелестит пышной кроной знаменитая гевея, в жилах которой течет холодная молочно-белая кровь, в охоте за которой столетиями лились потоки горячей человеческой крови.
А вот и хлебное дерево — дерево из сказки, с булками на ветвях. Его тяжелые мясистые плоды растут прямо на стволе желтоватыми пупырчатыми шарами. Неподалеку развесистая папайя с гроздьями водянистых, сладковатых дынь, которыми только вчера мы угощались за обедом.
Нельзя не остановиться у величественной равеналы, не случайно названной деревом путешественников; ее родина Африка. И, может быть, не раз изнывавшие от зноя и жажды путники находили спасение под сенью ее листьев-вееров, хранящих в толстых своих черенках запасы прозрачной освежающей влаги.
Но можно пройти мимо, не заметив скромного деревца, которое оказывается не чем иным, как праматерью популярной кока-колы, аккуратные бутылочки которой продаются на каждом шагу: в кафе, аптеках, магазинах сувениров и у автомобильных бензиновых колонок.
И сколько еще вокруг неприметных глазу растений, наделенных чудодейственными свойствами, целебных и загадочных. Немного знаний — и ты никогда не погибнешь ни от голода, ни от жажды в тропическом лесу.
Однако каждый раз наше внимание привлекают лишь знаменитые или яркие представители тропической флоры. Увы, даже деревья мы встречаем по «одежке» и громкому имени.
Дорожки становятся уже и наконец исчезают в густой траве. Заросли бамбука густеют, и вот уже перед нами непроходимая чаща. Смыкается над головой колеблющийся полог, и сырая прохлада девственного леса заставляет учащенно биться сердце. Здесь надо быть осторожным. Здесь человек уже утрачивает свою власть. Широкие лепестки тропического цветка могут скрывать неожиданную опасность. Только легкое покачивание травы да едва слышный шорох напоминают о змеях — некоронованных царицах джунглей. Ухо улавливает какие-то таинственные звуки, треск веток и загадочный шепот листьев, отчего все тело напрягается в ожидании чего-то неизведанного, непонятного. Хочется закрыть глаза и долго стоять, затаив дыхание, на мгновение забыв обо всем на свете. Шелестит ветер, и солнечный луч, проскользнув сквозь листья, золотым слитком пылает у корней папируса.
Десяток шагов назад — и мы снова возвращаемся к цивилизации. Но теперь хочется идти как можно скорей. И каменный рыболов, задумчиво опустивший удочку на берегу пруда, и тенистые беседки, к которым ведут широкие ступени из серого песчаника, стертые подошвами тысяч людей, и великолепные фонтаны сейчас уже но привлекают внимания.
Нас ждет автобус. Мы покидаем ботанический сад, оставив где-то в глубине его, в чаще тропического леса, кусочек своего сердца.
Может быть, мы никогда не узнали об этом, если бы не Монис Бендейра. Он появился в первый же день нашего пребывания в Рио, совмещая обязанности корреспондента утренней газеты с ролью внимательного гида и тайного поклонника одной из молодых сотрудниц экспедиции. Монис худощав, черноволос, с живым подвижным лицом, на котором южный загар тщетно борется с румянцем молодости. Потомственный кариока, он влюблен в Рио и готов часами говорить о родном городе. Монис — студент и мечтает о дне, когда наконец в руках его очутится долгожданный университетский диплом. А пока… пока в ожидании этого часа надо работать, чтобы своевременно внести плату за обучение. Впрочем, Бендейра не унывает. Веселый, общительный нрав и знание двух языков — английского и немецкого — способствуют его корреспондентской деятельности. Мы стояли на набережной, любуясь уходящей вдаль панорамой Копакабаны, как вдруг Бендейра сердито хлопнул себя по лбу. «Каррамба — ах, простите, сеньорита, но я так зол на свою рассеянность. Как же я мог забыть о самом интересном. Вы ведь не знаете, что в честь прихода „Ломоносова“ в Рио над одним из домов подняли красный флаг. Понимаете, красный флаг над Рио. Не всякий в наше время решится на такой открытый вызов полиции».
На берегу живописной бухты Ботафогу раскинулась просторная строительная площадка — 40 тысяч квадратных метров, занятых строительными лесами, прямоугольниками бетонных плит, переплетами стальных конструкций, золотистыми штабелями теса. Здесь по проекту архитектора Аффонзо Эдуардо Рейди из бетона, стали и стекла будет сооружен грандиозный Институт культуры. Восемь с половиной миллионов долларов — средства, в основном пожертвованные частными лицами, — должны вскоре превратиться в сверкающие облицовкой холлы, просторные аудитории, светлые выставочные залы. В нем будет сосредоточена культурная жизнь Рио. Здесь будет театр с собственной труппой, оркестром и балетом, библиотека, в которую будут собраны лучшие произведения национальной и мировой классики, кинотеатр и даже свое издательство. Здесь предполагается организовывать выставки лучших творений бразильских и зарубежных скульпторов и художников.
Важнейшим отделом Института будет школа искусств. Необычно широка ее программа. Лекции по истории мировой культуры, философии и языкознанию будут чередоваться с занятиями по физиологии и фотографии, антропологии и статистике. Точные науки будут представлены физикой, математикой и электроникой. Слушателям школы предстоит ознакомиться с историей и социологией.
Виднейшие ученые Америки и Европы разрабатывают устав и программу этого необычного в рамках капиталистического общества просветительного центра. Но это все в будущем. А сегодня из всего предполагаемого комплекса строения готово только одно: музей нового искусства (Museu de arte moderna do Rio de Janeiro). To самое здание, над которым поднялся красный флаг в честь Советской России.
Прямоугольный фасад украшен колоннами из дюралюминия. Вернее, это даже не колонны. Они скорее напоминают поставленные вертикально крылья самолета, образуя своеобразные жалюзи. Колонны-крылья вращаются на своих основаниях, и при желании их можно повернуть под любым углом к фасаду. Широкий вход без дверей ведет в просторный вестибюль, отделанный под светлый дуб, с полом из серого кафеля. У входа на постаменте из красного гранита, символизируя вселенную, два узких бронзовых кольца образуют перпендикулярные друг другу плоскости, в центре которых укреплен золотистый шар.
Девушка, сидевшая за столом, на мгновение подняла голову и, коротко ответив «музей закрыт», вновь углубилась в чтение. Но пылкая тирада Мониса, из которой можно было разобрать лишь два слова: «Руссос» и «Ломоносов», и на этот раз произвела волшебный эффект. Лицо девушки осветила улыбка, и она, вспорхнув, исчезла за дверью. Не прошло и минуты, как мы уже знакомились с очаровательной хозяйкой музея, сеньорой Кордес Баско. Следом за ней мы прошли в выставочные залы. Соединенные широкими коридорами, они образуют анфиладу. Потоки света льются через сплошное стекло окон, прикрытое лишь специальными жалюзи, с помощью которых в любое время дня можно по желанию получить нужное освещение любого участка зала. На стенах, выкрашенных масляной краской, в скромных рамках висят многочисленные полотна, отличающиеся крайним разнообразием как по замыслу, так и по мастерству. Сумбур абстракционистов и конструктивистов перемежается с истинными шедеврами живописи. Странно было видеть рядом с оригинальной, выдержанной в необычайных желто-зеленых и синих тонах «Женщиной с яблоками» Пикассо или ярким жизнерадостным «Утром» черный квадрат на трехцветном фоне, изображающий «Размышление». Еще менее понятными оказались гравюры Эдит Беринг, кстати говоря, удостоенной национальной премии, Генриха Освальда, Островера. Нашего воображения не хватает, чтобы воссоздать какой-либо образ из бесчисленных черных штрихов, разбегающихся во всех направлениях, причудливых переплетений и геометрических сумбуров.
Так же разнообразен и по тематике и по исполнению зал скульптуры. Однако здесь абстракция подавила все «живое». Как шедевр ваяния посетителям демонстрируется «Персей» — нелепое сооружение из проволоки, отдаленно напоминающее скелет человека. Бесстрашный победитель Медузы Горгоны ужаснулся бы, увидев, во что его превратило лихорадочное воображение скульптора-конструктивиста. Нам трудно согласиться со столь уродливым восприятием действительности, а великолепие творения Бенвенуто Челлини[23] не смогут заслонить никакие модные «исты».
Но различие взглядов на искусство нисколько не ослабило обаяния хозяйки и теплоты оказанного нам приема. И мы покинули музей с надеждой, чтобы горячее желание сеньоры Кордес посетить Советский Союз исполнилось как можно скорее.
Вы не видели Маракана? О, значит вы еще ничего не видели. Маракана — это грандиозно. Это величайший в мире стадион. Быть в Рио и не посетить Маракана — это непостижимо! Наш новый знакомый — сеньор Альварес Оливейра страшно экспансивен. Он бурно жестикулирует и, мешая английские и немецкие слова с португальскими, после каждого «О, самое большое. О, самое замечательное» хватается большим и указательным пальцем за мочку правого уха. Этот жест у бразильцев обозначает что-то вроде нашего «на большой палец».
А знаете ли вы Диди?
Его восторгам нет конца, когда мы начинаем перечислять фамилии бразильских футбольных звезд. Но когда один из нас говорит, что видел футбольный матч «Динамо» — «Васко да Гама», сеньор Оливейра не выдерживает и, повернувшись к тесно обступившим жителям Рио, начинает быстро говорить по-португальски. Мы не понимаем ни слова из его рассказа, но судя по тому, что улыбки слушателей становятся еще шире, а похлопывания по нашим плечам еще энергичнее, кариоки очень довольны нашими футбольными познаниями.
Сеньор Оливейра снова переходит на англо-немецкий:
— Я очень сожалею, сеньоры, что сейчас зима и футбольный сезон еще не начался, но право, вы должны приехать к нам в январе, когда борьба разгорится. Вы не пожалеете об этом. Нигде в мире так не любят футбол, как в Бразилии. Я вам скажу по секрету, если бы началась война и в этот же день назначили интересный футбольный матч, армия осталась без солдат: все бы ушли на стадион, — Оливейра заразительно хохочет. — Вы понимаете, амигос?! Нет, вы обязательно должны посетить Maракана!
— Но ведь сейчас стадион закрыт для посетителей.
— Для вас, амигос, откроют любые ворота. Кариоки знают, что такое гостеприимство.
Мы осторожно намекаем, что трехдневный плен на рейде мало чем напоминает гостеприимство.
— О амигос, это же политика! Не обращайте внимания, вы знаете, что сказал наш президент Кубичек?
Оливейра извлекает из внутреннего кармана пиджака сложенную вчетверо газету. Это «Диарио Кариока» (Ежедневная газета Рио) от третьего июня. Он открывает первую страницу и, быстро отыскав нужную статью, тычет в нее пальцем.
— Я вам сейчас переведу: «Никому не дано права запрещать знакомиться с прекраснейшим в мире городом. Было бы серьезной ошибкой нашего христианского и демократического порядка, отличающегося также большим гостеприимством, запретить русским морякам и ученым познакомиться с красотами Рио и познать либеральную душу бразильского народа».
Он прервал чтение и, бросив взгляд на часы, заторопился.
— Мне очень жаль, сеньоры, что я не могу проводить вас на стадион, но, что поделаешь, пора на службу.
Он огорченно вздохнул.
— Желаю вам посмотреть как можно больше! Но, главное, не забудьте про Маракана!
Мы благодарим за внимание и, разыскав в карманах значок с красным флажком и надписью Москва, чудом уцелевший после вчерашнего налета на сувениры в порту, торжественно вручаем сеньору Альваресу. Он прикалывает его к лацкану пиджака, но затем, покачав головой, осторожно отстегивает и, бережно завернув в носовой платок, прячет в карман.
— Запрещено? Политика?
— Нет, что вы, амигос, это не политика, это предосторожность. Если мои друзья увидят этот замечательный сувенир, я потеряю его вместе с лацканом пиджака. Адиос, сеньоры, — он машет на прощание рукой и скрывается в толпе.
Большой шестиколесный автобус, поблескивая ярко-оранжевыми боками, дает протяжный гудок. Толпа расступается. Мы покидаем портовую площадь, провожаемые несущимися нам вслед «Русс, амигос, Москва, карашо!»
Автобус, глухо урча могучим дизелем, быстро набирает скорость. Конструктора, предусмотрев туристскую страсть к фотографии, постарались сделать его прозрачным со всех сторон. Кажется, что только пол у него остался не стеклянным. Каждое новое здание — щелк-щелк-щелк, каждый новый памятник — щелк-щелк, каждая оригинальная фигура — снова щелканье фотоаппаратов, затворы которых работают как пулеметы.
Еще один поворот — и автобус врезается в сумасшедшее стадо автомобилей, заполнившее стометровую автостраду, самую широкую авениду Рио — авениду президента Варгаса. Еще не так давно на этом месте, где расстилается нынче река из бетона и двенадцать рядов автомобилей мчатся навстречу друг другу, стояли сотни старинных зданий, небогатых магазинчиков и дешевых публичных домов. Сломив отчаянное сопротивление хозяев, Варгас, занимавший в то время пост президента, провел в жизнь закон, разоривший тысячи семейств, в результате которого все строения были переданы муниципалитету, снесены с лица земли и просторная автомагистраль соединила восточные районы Рио с западными, разрешив сложнейшую транспортную проблему.
Солнце превратило в огненную реку бетон, отполированный миллионами автомобильных шин. Нескончаемая лавина автомобилей несется, презирая всякие понятия об осторожности и ограничениях. Впрочем, ограничения скорости, если они и встречаются в Рио, относятся скорее к медленной езде, чем к быстрой. То и дело на улицах попадается предупредительная надпись — минимальная скорость шестьдесят миль. Не пытайтесь нарушить правило, иначе вы рискуете быть оштрафованным за… снижение скорости. Наши автомобилисты, в прошлом «осчастливленные» автоинспектором, проколовшим отверстие в талоне за езду с повышенной скоростью, сокрушенно вздыхают: «Вот бы наших орудовцев сюда!»
Но скоро даже любители быстрой езды убеждаются, что шестьдесят миль, то есть почти сто километров в час, — удовольствие весьма сомнительное. Надо обладать железными нервами тореадора, реакцией летчика-истребителя и техникой циркового автомобилиста, чтобы вести с такой скоростью машину в центре Рио. Впрочем, наш шофер Осмар да Сильва располагает в достатке и первым, и вторым, и третьим. Он настоящий виртуоз своего дела. Автобус то проскальзывает между двумя новенькими «с иголочки» виллисами, то уходит из-под носа гигантского грузовика, то, едва не врезавшись в неожиданно затормозивший голубой кадиллак, останавливается так резко, что кажется, он вот-вот поднимется на дыбы.
И все это Осмар проделывает с совершенно невозмутимым видом, мурлыча себе под нос популярную бразильскую самбу «Я не могу смотреть на женщин, ох, ох, ох!». Только время от времени он чуть поворачивает к нам голову и весело щурит глаза — ну как, мол? В ответ мы беремся за мочку уха, и стрелка спидометра тут же заползает за семьдесят.
Справа и слева от нас извивается непрерывная пестрая лента сверкающих лаком лимузинов. Большинство автомобилей американские — шевроле, файерланды, доджи, бьюики. Однако довольно часто попадаются западногерманские — оппели и мерседесы. ФРГ быстрыми темпами протягивает лапы к бразильской экономике.
Автобус покидает авениду. После ее шири и простора улочки кажутся необычайно тесными. Но зато на смену раскаленному бетону, адскому гудению моторов приходит тихая прохлада полных задумчивости садиков за решетчатыми стенками заборов, шорох вечнозеленой листвы. Покачивают своими листьями-опахалами нежные бананы. И снова ряды пальм, вид которых так не вяжется с запыленными грязными тротуарами, автомобилями и зеркальными окнами магазинов. Бесчисленные лавки и лавчонки, скрывающие в своих недрах груды тропических фруктов и овощей, чудо-холодильники фирмы «Дженерал электрик» и антикварные редкости времен Гонсалеса Гоэльо, заржавленные шлемы, старинные медальоны, шедевры художников Возрождения и непонятные творения абстракционистов. Иногда за узором забора виднеются белые очертания ультрасовременного коттеджа, но чаще — старые обветшалые трехэтажные домики с покосившимися стенами, с окнами, прикрытыми полинявшими жалюзи. Стройные сеньориты с громадными плетеными корзинами, из которых торчат хвостики лука, чешуйчатые бока ананасов, рдеющие шары томатов, и полногрудые негритянки, лениво беседующие у дверей домов, удивленно смотрят на красный флажок, развевающийся над автобусом.
Наконец мы снова выбираемся на шоссе. Слева от нас на обрывистых склонах высокого холма странные сооружения, напоминающие не то курятники, не то дровяные сараи. Это одни из многих «моррос»[24] — прибежище нищеты, голода и порока. Сифилитическая язва, скрытая под роскошным платьем богача. Фантастическая нищета среди роскоши тропической растительности, сказочного плодородия и несметных богатств. В Рио-де-Жанейро числится шестьдесят четыре таких пригорода. В этом подобии жилищ, построенных из старых ящиков из-под мяса, бензиновых бочек, обломков рекламных щитов, кусков кровельного железа и ржавой жести, нашли себе кров около шестисот пятидесяти тысяч человек — четвертая часть населения города. Но даже за этот жалкий кров надо платить. Землевладельцы не считаются ни с чем. За каждый квадратный метр земли они сдирают огромную арендную плату. Здесь не знают, что такое водопровод и канализация. Груды мусора и нечистот свалены тут же, по соседству с жильем, и грязные рахитичные дети копаются на свалке в поисках остатков пищи. И не удивительно, что самая большая детская смертность в Бразилии приходится на эти районы фавел — кварталов «цветной» бедноты. Только три процента их населения доживает до шестидесяти лет. Голод и болезни сводят в могилу многих еще в юношеском возрасте.
Но на смену им каждый месяц прибывают все новые и новые из близлежащих сельских районов. В 1957 году ежемесячно население фавел возрастало на три тысячи восемьсот человек, перебиравшихся в город с надеждой на счастье и удачу.
А вплотную к этим кварталам примыкают утопающие в роскоши люксы Копакабаны и Фламенго, где стон саксофонов сливается с журчанием фонтанов, где у подъездов фешенебельных ресторанов теснятся великолепные лимузины последних марок и богатые иностранцы восторгаются красотами города Январской реки. Впрочем, бразильская буржуазия не прочь поиграть в благотворительность. То и дело в газетах появляются статьи и фотографии — чай для незаконнорожденных детей, благотворительный ужин для «падших женщин», благотворительная лотерея для матерей-одиночек. А в городе с ужасающей быстротой растет преступность, с которой полиция не в силах справиться, в городе, гордящемся своей культурой, 290 тысяч человек неграмотных, то есть почти каждый десятый кариока не умеет читать.
Трудно поверить, что на свете существует такая нищета. Надо увидеть это собственными глазами. Это не заграница, знакомая многим по ярким обложкам иллюстрированных журналов, шикарным автомобилям, стоящим у ворот посольств, сигаретам «Кэмел» и кинокадрам с пленительными кинозвездами. Это заграница такая, как она есть — в рубищах, не прикрытых ни вуалью, ни позолотой.
Так, в первые годы войны находилось немало людей, скептически относившихся к сообщениям о зверствах фашистов. «Не может быть, — говорили они, — страна, давшая миру Гёте и Шиллера, Канта и Лейбница, Гейне и Гегеля, не может допустить бесчеловечных жестокостей». Они продолжали говорить это, забывая о том, что первые снаряды, направленные в госпитали, переполненные ранеными, были германскими, и что впервые появившиеся на берегах Ипра удушливые газы были выпущены германскими «гуманистами». Потребовалось время, чтобы все люди узнали истинное лицо фашизма.
Да, чтобы знать и понять, люди должны больше видеть, ездить, смотреть и общаться. Этого не заменят ни книги, ни кино, ни журналы, ни газеты, ни фотографии.
Автобус несется дальше. К нашему гиду, сеньору Александро Бокти, снова возвращается красноречие: «Слева от вас, сеньоры, городской зоопарк». Но, к сожалению, наше время так ограничено, что остановка здесь исключена. Невдалеке за купой деревьев показывается большое спортивное сооружение — это малый стадион. Наконец автобус замедляет ход и плавно тормозит у массивных решетчатых ворот. Приехали. Маракана.
У входа полицейский. На нем песочного цвета шлем, песочная двубортная куртка, перехваченная широким белым поясом, на котором болтается пистолет в белой кобуре, песочные брюки, стянутые у лодыжек, и ярко-желтые ботинки на толстой кожаной подошве.
Он окинул нас довольно неприветливым взглядом и процедил сквозь зубы: «Сеньоры, стадион закрыт!» В этот момент сеньор Александро решительными шагами подошел к полисмену и, показав на нас рукой, принялся что-то объяснять по-португальски. Первые же его слова действуют подобно знаменитому «Сезам, отворись». Мрачный полисмен вдруг оживился, на лице его появилась приветливая улыбка. «Рус, рус, карашо», — весело произносит он и с неожиданной прытью бежит открывать ворота. Через несколько минут мы уже идем под сводами самого большого в мире стадиона, вмещающего двести с лишним тысяч человек. Колоссальное сооружение из тяжелого бетона, напоминающее сверху гигантскую подставку для чайника. Здесь все поставлено на службу голому практицизму: ни одного украшения, лепки, статуи. Впрочем, в этом царстве серого бетона и спортивного бизнеса отдана дань победителям мирового футбольного первенства 1958 года.
На одной из стен в проходе под трибунами цветная мозаика, изображающая в полный рост игроков бразильской команды-победительницы — знакомые по портретам Гарринча, Вава, Диди, Пеле. На противоположной стене выложены из красноватых пластинок мрамора пять олимпийских колец. Пожалуй, сеньор Оливейро не ошибался, говоря, что болельщик в Бразилии особенный. Если любовь бразильских футбольных болельщиков перемножить на их южный темперамент, то получится… Впрочем, о том, что получится, свидетельствуют глубокий бетонный ров, отделяющий трибуны от футбольного поля и специальный выход на поле для полицейских отрядов, ибо почти ни один матч не обходится без вмешательства полиции. Один из служащих стадиона рассказывает, что во время некоторых ответственных футбольных состязаний при входе на стадион полиция отбирает у болельщиков тысячи пистолетов. Ох, эти болельщики!
В прошлом году один из не в меру разгорячившихся сторонников проигрывавшей команды выстрелил в мяч, поставленный для «одиннадцатиметрового удара» в ворота команды, пользовавшейся его благосклонностью.
— Жаль, что вам не пришлось присутствовать в Рио в ту ночь, когда сборная Бразилии вернулась домой из Швеции после победы на мировом чемпионате по футболу. Это было настоящее национальное торжество. Люди запрудили улицы. Транспорт остановился. Пылали факелы, звучали песни. Восторженная толпа болельщиков пронесла победителей на руках через весь город.
Сейчас в футбольной жизни города царит затишье. Большинство команд улетело на гастроли в разные страны. Футбольные чемпионы демонстрируют свой высокий класс в США.
Служащие стадиона, строительные рабочие обступили нас со всех сторон. И по дружеским улыбкам и крепким рукопожатиям каждый из нас чувствует, что воротам холодной войны не устоять против мячей мира и дружбы.
«Вдали Карамай вырастает во взоре.
Нефти Китая великое море.
Я вижу застыли в строю чеканном
вышки разведанного
Синьцзяца…»
НЕ ИЩИТЕ на карте города Карамая — его ни на одной нет.
Карамай — самый юный из молодых городов Синьцзян-Уйгурского автономного района, но в нем живет и трудится около 40 тысяч человек, людей разных национальностей — уйгуров, китайцев, казахов, русских.
Большая часть жителей Карамая — молодежь. Юноши и девушки, как наши комсомольцы, осваивающие целинные земли и работающие на новостройках, съехались сюда из разных провинций Китая.
Еще в 1953 году, вблизи хребта Чингисхана, на севере Джунгарии, была пустыня, и вот вырос город Карамай. Что привело в эти пустынные места людей? Черное золото… Нефть.
В Синьцзяне давно знали о наличии нефти в этом районе. Здесь нефть, подобно ключам, выходила из-под земли.
Много троп проложено к этим черным ключам верблюжьими караванами. Люди приходили к ним, чтобы запастись для светильников «карамаем» — «черным маслом», так они называли нефть.
Неизвестно, сколько бы эти маленькие черные фонтанчики, истощая подземные клады, продолжали фонтанировать, но приехали люди нового Китая. С помощью советских специалистов-нефтяников они на большой территории пустыни исследовали глубокие недра земли и нашли значительные запасы нефти.
В настоящее время этот район превращается в один из крупнейших нефтепромыслов Китайской Народной Республики. Здесь вырос город нефтяников — Карамай.
Наши машины свернули с главной автомагистрали около указателя с надписью: «Карамай, 14 километров».
Поднявшись на возвышенность, мы въехали в царство буровых вышек, действующих скважин, цилиндрических резервуаров — баков, которые наполняются черной кровью земли.
Нам навстречу неслись в тучах пыли рычащие десятитонные грузовики-нефтевозы. Пересекая Джунгарскую пустыню с севера на юг, они в своих емких цистернах вывозят из Карамая нефть на крекинг-завод в Душаньцзы. С постройкой железной дороги «Дружба», крекинг-завода в самом Карамае и нефтепровода до Душаньцзы отпадет необходимость такой транспортировки нефти.
На полпути к городу нефтяников дорога отошла от промысла к северо-западу и потянулась вдоль телефонных проводов, сливаясь с однотонной равниной, усыпанной темно-серой и буроватой галькой. В дрожащем мареве перегретого воздуха, затуманенного пылью, на фоне зубчатой гряды темнеющего хребта Чингисхана город Карамай открывался далеким, неясным.
Растягивая за собой длинные хвосты неоседающей пыли, мы приближались к городу. Скоро одноэтажный, приземистый Карамай был виден как на ладони. Наши машины подъехали к юго-восточной части Карамая, где под открытым небом на большой территории раскинулся склад.
Рядом строились корпуса завода но ремонту энергосилового оборудования нефтепромыслов и тепловая электростанция.
Обогнув город с востока, дорога вывела нас на центральный проспект, рассекающий своим широким лучом город на северную и южную части.
В Карамае прямые, как стрелы, улицы. Они делят его на квадраты, застроенные стандартными, одноэтажными, прямоугольными каменными домами. Стены домов окрашены в белый, розовый, салатный цвета. При полном отсутствии зелени такая окраска домов оживляет город.
На широкой центральной площади в строительных лесах из толстого бамбука, связанного веревками, мы увидели Дом культуры. Строители готовили подарок нефтяникам к Новому году.
Недалеко от Дома культуры расположена спортивная площадка. На ее границах врыты высокие столбы-мачты. Между столбами, как струна, натянута толстая проволока. К проволоке прикреплены провода с многочисленными электрическими лампами, заключенными в абажуры. При наступлении темноты лампы зажигают, и их свет, почти не дающий теней, ровно заливает всю площадку.
Спортсменам Карамая ночь не помеха. Играя в волейбол, баскетбол, работая на различных гимнастических снарядах, молодежь допоздна не покидает спортплощадку.
Мы остановились в гостинице с уютными чистыми номерами и удобной красивой мебелью.
В гостинице, как и во всех домах города, электрическое освещение, радиотрансляционная сеть, водопровод и даже ванная с душем. Для нас, пропыленных, такая гостиница была особенно приятным сюрпризом.
После чистки и мытья нас пригласили на ужин в рабочую столовую. Таких столовых в Карамае несколько. Они небольшие, отличаются чистотой и работают по методу самообслуживания. В столовой пища готовится с учетом национальных традиции. Неизменное блюдо китайцев — пшеничные пампушки из пресного теста или вареный рис. Способ варки пампушек и риса один. Куски теста раскладывают на сетку решет большого диаметра. В такие же решета ставят и пиалы с рисом и небольшим количеством воды. Заполненные решета устанавливают одно над другим — «этажами» — над большим чугунным котлом с кипящей водой. Верхнее решето закрывается деревянной крышкой.
Сваренный на пару рис подается с различными соусами, крепко приправленными острыми специями. Особенно любимы китайцами соевые соуса с пахучими травами, с мелкорублеными кусочками свинины или курятины и многочисленные блюда из овощей. Среди них на первом месте лиственная китайская капуста, похожая на салат, и сладкая красная редька. Зеленый чай пьют без сахара в большом количестве. Китайцы считают, что в зеленом чае есть особые тонизирующие лечебные свойства, благотворно влияющие на организм.
Уйгуры очень любят свои праздничные блюда: пельмени с обильно приправленным луком фаршем из баранины и шашлык. Шашлык делается из баранины. Маленькие кусочки мяса нанизывают на короткие металлические шпильки и жарят над тлеющими углями, засыпанными в специальную продолговатую железную жаровню.
Едят этот вкусный шашлык прямо со шпилек. Не безразличны уйгуры и к зеленому чаю. Пьют они его «чистым» и с топлеными сливками.
В столовой к нам подошла красивая темноглазая смуглянка в цветном хлопчатобумажном костюме с длинной темно-русой косой.
Ласково улыбнувшись, она сказала по-русски:
— Здравствуйте, товарищи.
— Здравствуйте…
— Вы приехали из Москвы?
— Да, из Москвы…
— Вы там живете?
— Да…
— Ой! Какие вы счастливые! — обрадованно произнесла она. — Мне так хочется посмотреть на Москву… Я много слышала о ней.
— От кого вы слышали?
— Мне рассказывали ваши товарищи, советские специалисты, когда они работали в Урумчи.
Мы познакомились с девушкой. Она сказала:
— Меня зовут Ася.
— У вас красивое имя. Русское…
Чуть смутившись, Ася ответила:
— Когда я жила в Урумчи, ваши товарищи научили меня говорить и читать по-русски. Они давали мне интересные книги. Я читала их… Однажды они дали мне книгу писателя Ивана Сергеевича Тургенева… Мне понравилась книга. Она называлась «Ася». Я рассказала им, что мне очень понравилась Ася, и ваши товарищи после этого стали меня звать Асей. Это имя хорошей русской девушки полюбилось мне, и я привыкла к нему. Советские специалисты уехали из Урумчи к себе домой, а я — работать в Карамай, а имя Ася так и осталось за мной.
На следующий день мы ознакомились с окрестностями города и с работой большого, дружного, молодого коллектива на нефтепромыслах.
К северо-востоку от города, километрах в пяти, на фоне палевой пустыни выделяется небольшая серо-черная каменистая возвышенность. Мы подъехали к ней. Возвышенность была похожа на затерявшийся в океане коралловый островок. Причудливые «кораллы» — это смешанная с песком застывшая нефть.
Здесь с незапамятных времен из недр земли бьют черные ключи. Они то смолкают, то вдруг оживают и бурлящими пузырьками метана покрывают черную маслянистую поверхность, переливающуюся цветными бликами в небольших ямах.
Выходящая наружу с водой и метаном нефть не пропадает. Карамайцы, как хорошие хозяева, на местах ключей вырыли котлованы, нефть их заполняет, а затем ее вычерпывают, используя для нужд города.
Восточнее «черных ключей» тянется невысокая гряда гор. Обогнув одну из гор, мы оказались будто у склада готовых минеральных красок. Здесь горы от вершин до оснований расколоты и обнажилась радужная расцветка глин. Это карьер. Горы раскололи люди, они ведут добычу цветных глин, которыми в Карамае окрашены стены домов и зданий.
Из карьера цветных глин мы отправились на промыслы. Стальные конусные гиганты-вышки оживили однообразный пустынный пейзаж, и будто выровненные по линейке, они уходят вдаль, к горизонту.
Разведчики-нефтяники обнаружили под землей мощный нефтеносный слой. Он рекой протянулся с севера на юг. Подземную нефтеносную реку карамайцы решили заставить выйти наверх, используя новый метод расположения скважин. А чтобы нефть вся до капли поднялась на поверхность земли, в нефтеносный слой будут накачивать воду. Вода, как поршень, вытеснит из глубоких недр имеющуюся там нефть.
Встреча с нефтяниками состоялась у одной из вышек, бур которой уже ушел на глубину шестисот метров. В белых алюминиевых касках, в черных комбинезонах, с бронзовыми от загара лицами нефтяники слаженно управляли всем большим буровым хозяйством. Управляющий нефтепромыслом товарищ Чэнь Фын рассказывал:
— Нефть есть… Воды нет. А ее нам нужно очень много. Воду привозят на буровые грузовики в цистернах с реки Манас.
— Но мы слышали, у вас есть водопровод, — сказал я.
— Водопровод есть, — продолжал Чэнь Фын. — Он подает воду из Манаса, а река от города в сорока пяти километрах. Не хватает этой воды. Мы ищем воду глубоко под землей. Не найдем — будем рыть канал, чтобы заставить Манас течь к нам. А с водой все изменится. Скважины станем бурить быстрее. Нефти Карамай будет давать много. На улицах и площадях города вырастут деревья, зацветут сады, зазеленеют поля. Красивым станет Карамай. Очень хорошо будем жить. Приезжайте года через три-четыре, Карамай не узнаете…
Поблагодарив товарища Чэнь Фына за приглашение, я ответил:
— Не знаю, когда еще приеду к вам, но я верю, трудолюбивые руки карамайцев оживят мертвую древнюю пустыню. Украсят, благоустроят юный город, а жизнь свою сделают счастливой и красивой.
Возвращаясь в город, я обнаружил в своей машине поломку: лопнул кронштейн, крепящий динамо.
Сопровождающий нас товарищ сказал:
— Недалеко бурильно-ремонтная мастерская, поедемте туда. Там есть автоген и электросварка.
В мастерской нас сразу окружила группа молодых рабочих уйгур и китайцев, нашелся и переводчик. Это был русский, слесарь Югославский, свободно говоривший по-уйгурски и по-китайски.
Узнав, что меня привело в их мастерскую, он обратился к мастеру цеха товарищу Цай Чжу-линю.
— Товарищ Цай Чжу-линь рад помочь русскому товарищу, — передал мне слесарь Югославский.
Я достал инструменты. Хотел снять динамо, но мне ничего не дали сделать.
Мастер Цай Чжу-линь, предлагая сигареты, сказал:
— Сулянь тунчжи[26]. Это очень хорошо! Сулянь тунчжи — наш брат. Сулянь тунчжи, отдыхай! Кури сигареты… Мы исправляй цичэ[27].
Андрей Югославский, Мамед Исамов и Оман Марсалимов под руководством мастера Цай Чжулиня сняли динамо, кронштейн, осмотрели и решили: сварить электросваркой.
Через полчаса все было готово. Закончив работу, рабочие осмотрели и всю машину. Где нужно было, подтянули, подкрепили, смазали.
Пожав всем крепко руку, я покинул мастерскую с особенным чувством: хорошо, когда вокруг друзья!
Вечером ужинали в рабочей столовой. Ели достойные похвалы китайские блюда. Подавала их нам обаятельная Ася.
На следующий день продолжали знакомиться с городом.
Там, где недавно стояли брезентовые палатки, о которых рассказывал нам геолог Александр Михайлович, выросли добротные каменные корпуса поликлиники и больницы. В городе работают хлебозавод, магазины, столовая, открыты школы, детские сады, ясли, демонстрируются кинофильмы, выступают кружки художественной самодеятельности, проводятся спортивные соревнования.
Я побывал в молодежных общежитиях. Познакомился с карамайцами. Все они комсомольцы. Приехали сюда добровольно. Живут скромно, в комнатах чистота, порядок, обилие книг, газет, журналов. Молодежь любознательна, стремится к знаниям. Работают они старательно, всегда и во всем помогая друг другу. Бросилось в глаза особое отношение к девушкам. Их оберегают, не позволяя им выполнять тяжелой физической работы, а о какой-либо обиде и речи быть не может.
Разговаривая с лаборантками Су Се-ю, Пей Ю-син, Кан Пин, техником Туп Шан, экономистом Ли Кай-ши и с секретарем комсомольской организации Лю Пэй-цзюнем, я видел жизнерадостных молодых людей с непременными улыбками на лицах и не услышал даже намека, что в их жизни есть большие трудности. Карамайцы с теплотой вспоминали советских специалистов-нефтяников Романа Васильевича Бурханова из Баку, Александра Ивановича Малышева из Москвы, Василия Петровича Васильева из Ленинграда, Антонину Степановну Кузнецову из Саратова.
…Наши ярко раскрашенные автомашины с алыми флагами Родины привлекали все взоры, особенно детские.
Карапузы, одетые в цветные курточки и штанишки, проявляли особый интерес к машинам, по-деловому осматривали их и «на полном серьезе» вели свой детский разговор.
Я с переводчиком сидел в машине, готовясь к отъезду.
Три загорелых малыша с подстриженными челочками подбежали к нам. Их темные глазенки блестели любопытством. Обойдя машину, малыши остановились и заговорили:
— Лю, цичэ хао?[28] — сказал малыш в кепочке.
— Хао, — ответил малыш с куском дыни в руке.
— А она, Лю, не такая, как наша цичэ.
— Нет, такая…
— Нет, не такая, Лю… Наша цичэ — зеленая.
— Теперь все цичэ у нас будут такие красивые…
— Нет, Лю, — с сожалением произнес малыш, — цичэ не наша… Она другого города.
— Нет не другого, а нашего… Когда я буду большой, как папа, у меня будет своя цичэ.
Сомневающийся малыш в кепочке вздохнул, покачал головой и спросил Лю:
— А кто будет тебе заводить цичэ? Ты не умеешь заводить цичэ.
— Я буду заводить цичэ… Сам буду ездить на цичэ, — уверенно произнес Лю.
Без улыбки нельзя было смотреть на маленьких граждан большой страны. Растут смелые, любознательные дети. Их будущее — большое, светлое. Они будут иметь свои цичэ…
Ранним солнечным утром следующего дня нас провожали первый секретарь городского комитета партии товарищ Чжи Цзен-яо, заместитель секретаря товарищ Садых Хаса и управляющий нефтепромыслами Карамая товарищ Чэнь Фын. Они тепло попрощались, пожелав нам счастливого путешествия.
Из Карамая наш путь лежал через Джунгарскую пустыню на юг и дальше в Урумчи. Ехали медленно. Дорога, пересекающая Джунгарскую пустыню, шла на подъем. Вдруг погода стала резко портиться. Безоблачное небо помутнело, быстро затягиваясь серыми слоистыми облаками. Подул ветер. Сила его заметно нарастала. В районе песчаных барханов ветер привел в движение золотистые потоки песка, срывавшегося с гребней тонкими струями. За барханными песками, после того как мы миновали небольшую возвышенность, с которой открылась бесконечная даль равнинной пустыни Джунгарии, ветер уже бушевал вовсю. Его порывистый свист заглушал шум бегущих машин. Это летел но пустыне рожденный в горах неистовый Эвгей. Ветер с ожесточением гнал в тучах песка и лёсса вырванную с корнем полынь и перекати-поле. Теперь Эвгей злобно бил в туго натянутые тенты машин, словно хотел сбросить их с дороги и угнать в глубь раскаленных песков. Но это не под силу даже ураганному Эвгею. Машины, увеличив скорость, мчались, уходя от непроглядной, как ночь, пыльной толщи, затмившей позади нас пустыню.
Раньше я знал о бурях в пустыне только понаслышке и вот довелось испытать ее на себе, правда, не так, как приходилось переносить путешественникам прошлого, проходившим по этим местам с караванами, верхом на лошадях или верблюдах.
Плотные тенты защищали нас от ураганного, холодного Эвгея, но не могли защитить от тонкой, как пудра, пыли. Она проникала всюду, но это не беда. Мы закрывали лица специальными марлевыми повязками.
Пыльный буран, ранее заставлявший останавливаться караваны, не смог остановить наши машины. Отсчитывая километры, под звуки неистово ревущего на разные голоса ветра, они уходили из зоны бушующего урагана. К вечеру, пропыленные насквозь, мы добрались до многокилометровой лесозащитной полосы на автостраде Хоргос-Урумчи. Ее плотная зеленая стена из пирамидальных тополей вытянулась вдоль главного шоссе, защищая дорогу от палящих лучей солнца и пыльных бурь пустыни.
Миновав тополевую аллею, мы свернули вправо, к Тянь-Шаньским горам, и сразу попали в настоящий молодой лес, рассеченный на квадраты широкими проспектами строящегося города Шихэцзы.
В ноной уютной гостинице Шихэцзы нас приветливо встретила стройная девятнадцатилетняя Цань Шу-тинь. В Шихэцзы еще не хватает рабочих рук, и Цань Шу-тинь совмещает обязанности директора гостиницы, администратора, уборщицы. И нужно отдать ей должное — гостиница содержится в образцовом порядке.
Пока мы чистились от пыли, мылись, на город Шихэцзы опустилась ночь. На улицах вспыхнули электрические фонари, раскачиваемые порывами налетавшего из пустыни ветра. Ветер выл злобно, шумно шелестел листвой деревьев. В полночь пошел проливной дождь. Струи воды звонко хлестали по стеклам больших гостиничных окон. Под вой ветра и шум дождя мы спали в прекрасных постелях под теплыми шелковыми одеялами, расшитыми причудливыми драконами.
К утру ветер стих. Сильно похолодало. С вершин Тянь-Шаньских гор, побеленных снегом, ползла на север рваная муть облаков, посыпая землю моросью. В такую погоду мы оставили гостиницу Шихэцзы. Разбрызгивая колесами липкую грязь, «Газики» вышли на главную автотрассу и пошли на восток. И снова бежали без конца встречные и обгоняющие нас автомобили Синьцзяна с людьми и грузом.
Редкий в этих местах ночной ливень щедро напоил истосковавшуюся по воде пересохшую землю, обильно смочил и дорогу. Дорога раскисла и из пыльной превратилась в скользкую и опасную. Местами она сильно суживалась, возвышаясь над глубокими кюветами. Ехать пришлось на пониженной скорости. Мера предосторожности оказалась не напрасной. Километрах в десяти от Шихэцзы мы увидели первую жертву скользкой дороги. Груженный чугунными слитками трехтонный грузовик сполз в кювет, а на обочине стоял расстроенный шофер, перепачканный грязью. Разве можно оставить в беде товарища? Наш мощный ГАЗ-63А сполз в кювет на противоположную сторону дороги. Его шофер Данилыч перекинул через дорогу стальной трос лебедки, зацепил крюком за заднюю раму китайский грузовик, включил лебедку и, на радость китайскому шоферу, с удивительной легкостью вытянул трехтонку на дорогу. Сделав доброе дело, мы поехали дальше. И еще раз наша сильная машина вытащила из кювета грузовик, и снова благодарность шофера, крепкие рукопожатия за товарищескую помощь.
Моросящий дождь перестал. В холодном и неприветливом небе проносились грязно-серые хлопья облаков. Было холодно. В горах выпал снег. Сильно понизилась температура воздуха. Из-за скользкой дороги только к вечеру добрались до Урумчи — столицы Синьцзян-Уйгурского автономного района. Снег щедро засыпал улицы, площади и плоские крыши домов. Мы не рассчитывали, что так быстро наступит зима.
В Урумчи мы прожили несколько дней, готовясь к поездке в одно из удивительных мест земного шара — Турфанскую впадину.
Турфанская впадина на 154 метра ниже уровня моря. Она окружена каменистой покатой безжизненной пустыней и восточными отрогами Тянь-Шаньских гор.
«Огненная земля» — так называют Турфан, одно из самых жарких мест Синьцзяна. В летние месяцы здесь галька нагревается настолько, что лопается от жары. Летом по камням без обуви не пройдешь, и турфанцы в шутку говорят:
— У нас в Турфане очень трудно приобрести свежее куриное яйцо. Не успеет его курица снести, как оно уже вареное.
В центре Турфанской впадины расположился древнейший город Турфан — в прошлом центр государства Гаочан. Он стоял на «Великом Шелковом пути» в Индию, на Ближний Восток и европейские государства.
От Урумчи до Турфана около двухсот километров. Дорога идет на восток по долинам, через хребет Джаргес высотой около 1500 метров.
Пока мы жили в Урумчи, стояла холодная погода. По ночам лениво падал снег. Днем пригревало солнце и не переставая дули пронизывающие ветры. Перемешанный с лёссом снег таял, образуя мутные ручейки и лужи. К вечеру талая вода застывала и за ночь покрывалась льдом, припорошенным пылью.
В эти дни не хотелось покидать теплых номеров гостиниц.
Похолодание заставило нас облачиться в зимнюю одежду. Одевшись в темно-синие хлопчатобумажные китайские пальто, шапки-ушанки, обув ноги в меховые ботинки с длинными голенищами, мы стали похожи на китайских граждан.
20 октября в девять часов утра наши автомашины с трепещущими алыми флагами были выстроены в походную колонну на асфальтированных дорожках гостиничного двора.
Сквозь толщу быстро проносящихся темно-серых облаков прорывались слепящие лучи солнца. Шумно свистел ветер, расстилая над землей тонкую пыль, перемешанную с сухим крупообразным снегом. Было холодно и неприветливо. Мы расселись по машинам и, провожаемые сотрудниками гостиницы, тронулись в путь…
Центральная улица Урумчи привела нас к восточной окраине города, где дорога круто полезла в гору. За перевалом она метнулась вправо, влево. Петляя, спустилась в широкую долину и, выпрямившись наконец, побежала у подножия почти отвесных гор на восток.
С их побеленных вершин порывистый ветер сметал снег. Похожий на пар, он, клубясь, падал вниз и оседал в темных скалистых расселинах.
Справа от дороги тянулась широкая долина с рощей, будто одевшейся в траур. Ни одни лист не опал с ветвей деревьев, и преждевременный мороз убил в них жизнь. Листья замерзли, пожухли. Из зеленых они превратились в темно-коричневые и стали похожи на металлические. Вскоре мы проехали Урумчинскую ГЭС, прилепившуюся ласточкиным гнездом к гранитному основанию горы над небольшим котлованом с удивительно прозрачной голубой водой. Длинные черные трубы, питающие водой турбины, были густо покрыты инеем.
За ГЭС дорога нырнула под высокий акведук. Его широкий сбитый из досок желоб покоится на деревянных сваях. По желобу студеная вода горных источников течет в город Урумчи. Акведук выглядел ледяной аркой. Просачивающаяся вода обледенила весь желоб, сваи и хрусталем длинных сверкающих сосулек украсила акведук.
Еще несколько раз дорога попетляла среди невысоких гор и затем спустилась в широкую холмистую, усыпанную галькой долину со скудной, иссушенной зноем травой и одинокими кряжистыми карагачами. Зажатая двумя высокими горными грядами с белыми шапками снеговиков, стокилометровая долина протянулась с запада на восток. По-прежнему летел нам навстречу сильный холодный ветер, бросая в машины тучи песчано-лёссовой пыли. Так мы проехали километров тридцать. Вскоре стали заметны признаки воды: соломенного цвета узкая полоса зарослей высокого тростника. Вода тоже скоро открылась. Это были озера, растянувшиеся на несколько километров и связанные между собой узкими протоками.
Нам было известно: вода озер до такой степени насыщена солью, что человек, не умеющий плавать, не утонет. Он, как пробка, будет всегда на поверхности. В районе озер добывается соль. Ее на верблюдах мешками вывозят в Урумчи и Турфан.
Проехав еще пятьдесят километров по мрачной долине, мы приблизились к населенному пункту Дабань, расположенному на берегу одного из соленых озер.
Первыми встретили нас приземистые, сбросившие листву обрубки-карагачи самых причудливых форм. Их сучья были отпилены и, подобно культям, торчали в разные стороны.
Эти карагачи на фоне пустыни напоминали уродливых сказочных богатырей. Они, будто вздернув в холодное серое небо обрубки, как бы жаловались на свою жестокую судьбу, замерзая под леденящим ветром.
За карагачами скоро начался ивняк. Деревья близко подступали к дороге, низко склоняясь над ней. За аллеей ивняка неожиданно для нас открылась высокая зубчатая с бойницами и башнями на углах глинобитная крепостная стена; за ней находился поселок Дабань.
От страшных песчаных бурь, от раскаленных жарой ветров, от налетов кочевников, грабивших караваны в далеком прошлом, служила защитой эта крепостная стена. За ней показался небольшой населенный пункт с глинобитными домами и узкими кривыми улицами, где с трудом расходятся встречные машины. Живут в поселке китайцы, уйгуры. Занимаются они скотоводством и добычей соли. В Дабане мы сделали остановку около придорожной столовой.
За широкими, окрашенными в ярко-красный цвет столами пили знаменитый китайский зеленый чай. Ели мясное блюдо, напоминающее беф-строганов, сильно приправленное перцем. Потом второе блюдо, вроде лапши, сваренной на пару с мясным соусом.
В этой столовой встретили ленинградца, геофизика Никонова. Как-то особенно радостно было увидеть здесь своего соотечественника.
Сытно пообедав, мы поехали дальше… Ветер стих. Небо очистилось от туч. Километрах в пяти от Дабаня дорога свернула вправо, к горному хребту Джаргес, где сразу начался подъем. Дорога шла в сторону большого ущелья, через которое пройдет из Турфана в Урумчи участок железной дороги «Дружба». Для этой дороги строителям придется пробить здесь двадцать шесть туннелей.
Слева, в стороне от дороги, на темно-зеленом выступе скалы мы увидели серые каменные руины бывшего сторожевого поста-крепости.
В далекие времена тут проходил «Великий Шелковый путь» и крепость охраняла выход из ущелья в долину.
Мы проехали мост, перекинутый одним пролетом через неширокую порожистую речку с голубоватой пенистой водой. Затем дорога, наподобие карниза, вырубленного на обрывистых склонах гор, пошла под уклон. Мы взяли перевал Деванчи высотой в 1412 метров. Пришлось притормаживать машины, особенно перед крутыми поворотами, из-за которых навстречу часто вырывались гулко грохочущие автомашины с различными грузами. Мы ехали осторожно, с интересом рассматривая суровую красоту глубокого ущелья, окруженного высокими скалистыми горами. Внизу бежала говорливая речушка с бирюзовой водой, серебрясь белыми бурунчиками на каменистых перекатах. Берега речушки местами были в густых кустарниковых зарослях, сохранивших зеленую листву.
Когда закончился спуск и машины с надсадно рычащими моторами пошли на подъем, пейзаж заметно изменился. Мы проезжали невысокие куполообразные без всякой растительности желто-бурые горы. После перевала последовал небольшой спуск, подъем и снова длинный пологий спуск в широкую темно-серую долину.
Долина, куда стрелой пролегла новая щебеночная дорога, была совершенно пустынной и однообразной, без всяких признаков жизни. Ее холмистая поверхность, взборожденная глубокими размывами бурных весенних вод, усеяна темно-серым и бурым галечником.
Справа и слева маячили, как в тумане, далекие хребты гор. Нетрудно представить, каково в этой долине летом, когда жаркое солнце раскалит ее камни. Вот и сейчас, несмотря на конец октября, нам навстречу дул теплый ветер. Это встречал нас Турфан своей «Огненной землей», и наша зимняя одежда здесь оказалась не по сезону.
Приближался вечер. Солнце пряталось за вершины гор, где пламенели в заре заката искристые снеговики.
Дорога шла под уклон в Турфанскую впадину, над которой туманом стелилась поднятая грузовиками пыль. Наши машины бежали быстро, отбрасывая длинные колеблющиеся тени. Скоро замелькали бесчисленные холмы, покрывшие всю покатую поверхность каменистой долины. Казалось, здесь потрудились гигантские кроты. Но это не слепые землеройки подняли из недр пустыни лёсс и галечник, насыпав их холмами. Это сделали люди — жители Турфана, чтобы вывести из глубины земли драгоценный источник жизни — воду. Перед нами были знаменитые турфанские кяризы, история создания которых уходит в седую старину.
У людей Востока много тяжелого связано с борьбой за воду, но здесь, в Турфане, люди веками вели такую борьбу, которая заслуживает удивления и восхищения.
Титаническим трудом турфанцы соорудили глубоко под землей разветвленную сеть каналов. Они начинаются у подножия гор на глубине 154 метров и тянутся в сторону впадины на многие десятки километров. Отверстия подземных каналов высотой в рост человека турфанцы называют «пастью дракона».
Отсюда вытекает хорошо профильтрованная прозрачная, как хрусталь, вода с постоянной температурой плюс 11°. Теплая вода при поливе полей в холодное время благоприятно влияет на будущий урожай.
Кяриз — это система вертикальных многочисленных колодцев, соединенных под землей одним каналом. Таких колодцев на каждом километре 40-50.
Кяризы роют примитивными орудиями. Землекоп в засученных выше колен полотняных штанах, вооруженный кетменем и сплетенной из прутьев корзинкой, сантиметр за сантиметром вгрызается в тяжелый грунт, перемешанный с галечником, углубляя колодец. Отрытым грунтом землекоп наполняет корзину, которую канатом, пропущенным через ворот, поднимает наверх воловья упряжка, управляемая мальчиком-погонщиком. Вытянув корзину на поверхность, по команде второго землекопа мальчик останавливает вола. Второй землекоп снимает корзину с крюка, относит в сторону, вытряхивает грунт, вешает корзину на крюк, подает команду, и мальчик-погонщик начинает пятить вола назад. Канат с корзиной медленно опускается в колодец.
Так от зари до зари ходит вперед-назад ленивый вол, подгоняемый погонщиком, то поднимая, то опуская корзину в колодец. Таким же способом, бесстрашно сидя верхом на крюке из карагача, привязанном к концу каната, землекоп опускается в колодец и поднимается на поверхность.
Достигнув водоносного слоя, землекоп начинает рыть главный горизонтальный канал и роет до тех пор, пока не соединит с другим вертикальным колодцем, находящимся на расстоянии 20-25 метров. Так от колодца к колодцу роется подземный канал.
Колоссальный труд затрачивается, чтобы вырыть только один кяриз. А их в Турфане несколько сот.
Миновав кяризы, мы подъехали к развилке двух дорог. Одна — главная — шла дальше на восток, другая сворачивала на юг, к древнему Турфану. У развилки выстроены новые прямоугольные одноэтажные с плоскими крышами дома, выкрашенные в ярко-желтый, наличники в белый, а ставни, которыми в жару закрываются окна, в синий цвета. Это новая автомобильная станция для транзитных автомашин.
Мы свернули на южную дорогу, вдоль которой за невысокими земляными валиками тянулись квадраты поливных полей с золотистой стерней уже убранной пшеницы, ярко-зеленой озимью и большими белыми массивами созревшего хлопчатника.
В наступивших сумерках дорога привела нас к высокой глинобитной крепостной стене, за которой находился древний экзотический город Турфан.
Высота крепостной стены Турфана более десяти метров, а толщина у основания ненамного меньше.
Южнее крепостной стены, где пробиты в ее толще арочные проезды, на восток и запад тянутся одной узкой улицей жилища турфанцев с крытыми небольшими дворами. Дома, выходящие фасадами на улицы, — либо лавочки, магазины, либо всевозможные кустарные мастерские.
Проехав центр города, мы остановились в усадьбе недавно созданной МТС. Огороженная высокой глинобитной стеной, она занимает небольшую территорию.
Два дома пристроены прямо к стене. В них живут работники МТС. В центре дом с верандой — контора и столовая. Рядом небольшая кухня. Каменный дом, недавно выстроенный напротив, служит гостиницей.
Внутри усадьбы, как свечи, вытянулись пирамидальные тополя. Над крышами домов раскрыли широкие зеленые шатры вековые ивы со стволами в несколько обхватов.
В центре двора разбросали пышные кроны яблони, груши. Между деревьями клумбы с яркими красивыми цветами. Всему этому обилию зелени дает жизнь вода, текущая в нешироком арыке. Вот в этой чудесной кяризной воде мы наскоро умылись, приятно освежившись. После купания при свете трех свечей последовал чифан — ужин по-китайски. Его, как всегда, на славу приготовил наш общий друг — путешествующий с нами старательный повар Се Чи-цан, прозванный нами Васей.
Под лай многочисленных собак и неутомимую трескучую симфонию цикад мы провели свою первую ночь в экзотическом Турфане.
Нам казалось, что знойное небо Турфана никогда не омрачается облаками, что оно всегда чистое, голубое, и только палящее солнце стоит в нем от восхода до заката. Но турфанское небо иногда затягивается облаками, и таким оно было в первое наше утро в этом городе. Пасмурная погода не принесла прохлады. Любители утренней физзарядки под шум говорливой воды в арыке занимались в одних трусах.
До завтрака я познакомился с работниками МТС. Это комсомольцы. Они приехали сюда из Центрального Китая, чтобы всколыхнуть патриархальную вековую старину и повернуть жизнь людей турфанского оазиса на новый, светлый, социалистический путь.
Парни и девушки турфанской МТС обслуживают сельскохозяйственные кооперативы. Они выращивают на поливных полях бахчевые, пшеницу и новую для них культуру — хлопок.
Если в недалеком прошлом Турфан был известен миру вяленым виноградом, бледно-зеленой сахарной коринкой и чудесными ананасными дынями, то сегодня его слава — хлопок. Длинноволокнистый, дающий хорошие устойчивые урожаи. Хлопок теперь главная доходная отрасль хозяйства Турфана.
Осматривая двор станции, я обратил внимание на поразительную чистоту. Все дорожки были подметены и побрызганы водой. К каждому дереву и кустику прорыты канавки. В нужное время по ним подается вода из главного арыка. Довольно быстрый поток арычной воды тоже используется. За стеной двора МТС, над небольшим котлованом, арык обрывается широким деревянным желобом. В котловане на особом станке-раме находится деревянное колесо с лопастями, напоминающее мельничное. Вода, падающая из желоба, приводит колесо в движение. Но оно крутит не мельничные жернова, а хлопкоочистительную машину. Так изобретательные турфанцы заставили кяризную воду не только орошать поля, но и приводить в движение хлопкоочистительную машину.
После завтрака к нам приехало несколько человек из местного городского комитета. Мы познакомились, поговорили с ними и поехали осматривать город. Нашим проводником и гидом оказался заведующий Домом культуры, местный житель, уйгур лет тридцати, по имени Исмаил.
Мы проехали через весь Турфан по немощеным улицам, которые часто поливают водой, чтобы не поднималась пыль.
Узкие городские улицы тесны от скопления людей, грузовых автомашин, большеколесных арб с впряженными в них мулами. Одни арбы везут груз, другие — людей. Те, что возят людей, турфанцы называют «наше такси». Десятиместная арба-такси на автомобильных колесах не отличается скоростью, но не лишена комфорта. Она застелена ковром. Сверху затянута цветным тентом, защищающим от солнца. Пассажиры сидят на ковре, по-восточному поджав под себя ноги.
Много на улицах города разномастных ишаков. Неприхотливый, с крепкой спиной, выносливый ишак продолжает еще оставаться здесь одним из главных транспортных средств.
В Западной части города улицы — почти сплошь торговые ряды и кустарные мастерские. Торгуют всем: горячими пшеничными лепешками, которые выпекаются на виду у покупателей, аппетитным шашлыком из баранины, горячим чаем, светло-зеленым виноградом, яблоками, грушами, гранатами.
Очень много продается овощей: китайской капусты, редьки, лука, чеснока, зеленого и красного перца, помидоров, арбузов и знаменитых турфанских дынь. Все это яркое, красочное большим восточным ковром лежит на прилавках, лотках и стеллажах. Здесь же на виду у всех работают кустари-ремесленники. Одни стегают ватные цветастые одеяла, другие шьют костюмы, халаты, шапки, кепи, расшивают узорами тюбетейки. Сапожники тачают сапоги и другую обувь. Жестянщики лудят, паяют, чинят нехитрую домашнюю утварь. Шорники шьют сбрую для мулов и ишаков, украшая ее цветной шерстью и медными бляшками, надраенными до блеска. Куют на звонких наковальнях раскаленный металл кузнецы, прокопченные до черноты у своих полыхающих пламенем горнов.
Издали мы увидели висящий на шесте большой ярко-синий графин с алой шелковой косынкой, прикрепленной ко дну. Подумали, что ресторан. Подъехали… Заглянули… Оказалась парикмахерская. На шесте висел не графин, а выкрашенная тыква-горлянка особого сорта, из которой турфанцы делают кувшины и черпаки.
К полудню затянутое облаками небо быстро очистилось, поголубело, солнце стало сильно припекать. Наши автомашины медленно пробирались сквозь пеструю разноязыкую и шумную городскую толпу. Иногда мы останавливались, пропуская бредущих с поклажей ишаков, и тогда вмиг оказывались в окружении любопытных уйгуров, узбеков, казахов, китайцев. Узнав, что мы из Москвы, все они старались пожать нам руки, угощали сигаретами, фруктами.
…Мы видели несколько мусульманских мечетей с традиционными посеребренными полумесяцами. К мечетям стекались верхом на ишаках степенные седобородые старцы в белых чалмах и длинных черных халатах, перетянутых широкими кушаками. Характерно, что среди них не было не только молодых, но даже мужчин среднего возраста. Новое берет свое. Аллах, мечеть, мулла теряют вековую силу и власть в Турфане.
На нашем пути встретилась обветшалая, заброшенная пагода из резного почерневшего от времени дерева с побитой глазурной черепицей, поломанными фигурками причудливых животных на загнутых скатах крыши. Постоянными обитателями пагоды стали лишь голуби-сизари, и божественный Шакья-Муни прозябает в одиночестве… Не идут сюда люди с курильными ароматическими палочками просить для себя счастливой жизни. Они ее строят сами и предпочитают мечетям и пагодам Дом культуры.
По сохранившимся афишам узнали, что в Турфане недавно демонстрировались советские художественные кинофильмы: «Овод», «Двенадцатая ночь», а в день нашего приезда шла кинокартина «Солдат Иван Бровкин».
В Доме культуры можно отдохнуть, поиграть в шашки, шахматы, бильярд, почитать газеты, журналы, взять интересные книги. Они изданы на двух языках: уйгурском и китайском.
Работник Дома культуры молодая черноглазая девушка уйгурка Алишен Алимова любезно показала нам библиотеку.
По художественным иллюстрациям, имеющим для всех один язык, я узнал пушкинских «Цыган», «Полтаву», «Бахчисарайский фонтан», «Петербургские повести» Н. В. Гоголя, рассказы Л. Н. Толстого, «Буревестника» и «Мать» А. М. Горького, «Разгром» А. Фадеева, «Бронепоезд 14-09» В. Иванова и даже нашел книгу своего товарища по литературному институту — молодого писателя Андрея Дугинца («Золотая чаша Байтемира»).
Работники Дома культуры старательно оформляли художественные стенды в честь нашего всенародного праздника — годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. В этом отразилась большая и искренняя любовь турфанских жителей к нашей Родине, достигшей всемирно-исторических успехов.
Покинув город, мы выехали на северо-восток по извилистой дороге, огражденной глинобитными дувалами… За дувалами начинались поля созревшего хлопка и гаоляна.
За полями на возвышенности, уходя в небо, стоит, словно кружевная башня, редчайший памятник народного зодчества — минарет Сулеймана.
Он стоит вблизи лежащего в руинах дворца. Сорокапятиметровой башне, выложенной узорной кладкой из необожженного кирпича, около двухсот лет, выстроили ее местные жители-умельцы в 1762 году, в период царствования династии Цин, в честь умершего наместника Турфана Сулеймана.
С разрешения муллы мы начали осмотр мечети, в которой по пятницам собираются немногочисленные седобородые «правоверные» воздать славу аллаху.
Сводчатый вход ведет в небольшой коридор с куполообразным потолком, опирающимся на очень толстые стены. За коридором прямоугольный зал с квадратным проемом в потолке, через который проглядывает кусок голубого неба и льется широким потоком дневной свет.
Потолок из тростниковых циновок. Они положены поперек бревенчатых балок, подпертых деревянными столбами.
В зале пусто. Слева у стены прилепилось глиняное кресло. На полу из каменных плит тростниковые циновки. На них по-восточному сидят молящиеся.
В мечети царила тишина, и только легкий свист крыльев летающих под потолком голубей нарушал ее, да наши шаги гулким эхом наполняли храм.
Перед входом в башню-минарет стоит каменная плита с выбитыми на ней иероглифами. Наши переводчики с трудом разобрали лишь начальные истертые иероглифы. Они говорили о династии Цин и императоре Чен-Ло.
Поднимаясь на башню-минарет по крутой спиральной каменной лестнице и отсчитав 72 очень высокие ступени, мы не позавидовали муэдзину, которому по «долгу службы» нужно ежедневно подниматься по ним, чтобы призывать на моление «правоверных».
С высоты башни открылась необозримая даль серо-палевой пустыни, покрытой холмами кяризов и галькой, с зеленым островком турфанского оазиса в центре.
Город Турфан на несколько километров протянулся с востока на запад, а у восточной окраины, где высится башня Сулеймана, отходит на север к невысокой горной гряде Булуюк-Таг зеленая долина с редкими постройками.
Словно раздвинув горы, простирается «долина винограда», где зреет знаменитый турфанский виноград.
Справа от долины горный хребет уходил на восток. Одна из его многочисленных гор выделялась радужной окраской,
в лучах ослепительного солнца она, казалось, пылала разноцветным огнем. Это Хояньшань — «Пылающая гора», как ее называют турфанцы… Хояньшань — гора сокровищ. В ее недрах каменный уголь, железо, фосфор. Недалеко то время, когда дойдет очередь и до Хояньшани, и тогда свои ценные сокровища она отдаст людям.
— За горой Хояньшань, — рассказал наш гид Исмаил, — находится древнейший памятник — пещерный «Монастырь тысячи будд», охраняемый законом.
Переполненные впечатлениями, усталые и довольные, мы возвращались на усадьбу МТС.
В дороге нас застала ночь, на быстро потемневшем небо сразу замерцала яркая россыпь звезд и на остроконечном частоколе тополей повис серпастый месяц.
Под молодым месяцем, залившим окрестности своим холодным светом, мы въехали в ночной Турфан.
Город продолжал шумную жизнь. Его узкие улицы были полны людей. Над головами, помогая месяцу, светили дрожащим лимонно-голубым огнем калильные фонари магазинов и лавочек.
Из репродукторов, укрепленных на стволах деревьев, под аккомпанемент гулких барабанов и звонкой флейты лилась мелодичная песня уйгурской девушки. Звонким колокольчиком, соловьиной трелью рассыпался ее голос над древним городом, где еще так недавно голос девушки не звучал даже за стенами ее хижины.
Это была песня счастья уйгурских девушек, раскрепощенных народной властью.
МЫ ВЫШЛИ из Мэнжунбы[29] и три дня поднимались с хребта на хребет, углубляясь все дальше и дальше в горы. Наконец, пробившись через четыре слоя облаков, достигли перевала. Спуск вел в долину, за которой, пронзая облака сотнями острых пиков, снова громоздились горные цепи.
Это, по-видимому, и была граница земли таинственных «лесных людей», на розыски которых шел наш маленький отряд. О них мы слышали множество самых невероятных и противоречивых рассказов.
Перед нами плотной стеной стояли джунгли. Над перевитыми лианами зарослями там и тут возвышались стройные арековые пальмы, похожие на гигантские зонтики, поднятые над лесом. Что ожидало нас в этой таинственной чаще, которая, казалось, уже насторожилась при нашем приближении? Отряд углубился в джунгли.
Вдали за деревьями мелькнули острые соломенные крыши нескольких тростниковых хижин.
Как жители встретят нас? Как объяснять им наши намерения?
У небольшой рощи банановых пальм боец, шедший впереди, внезапно остановился и указал рукой вперед. За деревьями прятались обнаженные длинноволосые люди, направив в нашу сторону большие луки.
Бойцы вскинули автоматы.
— Отставить! Ни в коем случае не стрелять! Вперед! — скомандовал я.
Выпрямившись во весь рост, мы спокойно пошли прямо на них. И вдруг я вскрикнул от неожиданной острой боли: в плечо вонзилась стрела. Бойцы снова вскинули автоматы. Я знаком остановил их и, стиснув зубы, выдернул стрелу из раны. Держа ее в вытянутой вперед руке, я двинулся к стрелявшему в меня человеку.
Наша реакция на нападение очень удивила «лесных людей». Они выступили навстречу нам, хотя по-прежнему держали луки наготове.
Я остановился перед рослым сильным юношей и протянул стрелу, которую минуту назад он направил в меня. Юноша в замешательстве отступил назад. Из толпы вышел белобородый старик. Он взял у меня стрелу и рукой показал на тропинку. Мы двинулись вслед за ним.
Едва мы прошли несколько шагов, как навстречу нам из деревни выбежала толпа громко кричавших испуганных женщин. Полосы грубой домотканой материи, которой были обернуты их тела, развевались в беспорядке. Дети путались в ногах у матерей и громко плакали.
Белобородый старик, вероятно старейшина племени, казался необычайно встревоженным. Он торопливо отдавал своим людям какие-то приказания.
Я тщетно старался понять, что случилось.
— Смотрите! Слоны! — крикнул У Юн-ли, пулеметчик нашего отряда.
Я понял в чем дело. На деревню надвигалось стадо испуганных чем-то диких слонов. Я колебался не больше секунды. Выхватив пистолет из кобуры, скомандовал:
— Вперед! Остановить! Не допустить разрушений!
Бойцы быстро рассредоточились по краю деревни. Земля дрожала от топота надвигавшихся на нас огромных животных. Они сокрушали все на своем пути: толстые стволы арековых пальм ломались, словно спички. Лавина обезумевших слонов стремительно приближалась…
— Огонь!
Пулеметная очередь ударила по ногам мчавшихся животных. Слоны смешались. Не выдержав второго залпа, они, громко трубя, повернули в сторону. На поляне остались три пораженные пулями громадные туши. Опасность миновала. Жители деревушки подбежали к нам и стали знаками выражать свою благодарность. Четверо юношей с трудом подтащили громадную ногу, отделенную от туши одного из убитых слонов, и почтительно положили ее на землю. Вероятно, это был подарок, знак уважения. Затем появились связки бананов, груды ананасов и других яств.
Мы поблагодарили за угощение и расположились на отдых. Но наши новые знакомые не уходили. Напряженность первой встречи и последовавшие потом события, как видно, не позволили им как следует рассмотреть нас и удовлетворить свое любопытство.
Все вызывало их удивление: и наша одежда, и оружие, и предметы обихода, и даже жесты, походка, манеры…
Несколько смельчаков-мальчишек подкрались к одному из бойцов и стали ощупывать его ботинок. Но как только боец почувствовал эти осторожные поглаживания и повернулся в их сторону, ребята бросились врассыпную. Потом храбрецов окружили их соплеменники и те стали с жаром рассказывать о своих «открытиях».
Прошло несколько дней. Лесные жители все больше и больше убеждались в наших добрых намерениях. Они уже не страшась приходили в наш лагерь, расположенный на краю деревни, а некоторые приглашали нас в свои легкие хижины, угощали бананами.
Мы узнали, что каждая семья владела участком банановой рощи, с которого и собирала урожай.
Кроме бананов, в пищу шло мясо разных животных. Соли здесь не знали, ее в какой-то мере заменяла трава, называемая «цинли», из которой после продолжительного кипячения в котле получали солоноватый отвар, служивший приправой к пище.
Племя было немногочисленно. Зато зверей в окрестном лесу водилось великое множество. Непуганые обитатели джунглей — олени, кабарги и другие животные — часто забредали на улицы деревушки.
Однажды мы видели, как из леса вылез медвежонок и принялся обшаривать чаны для варки пищи, обычно стоявшие перед каждой хижиной. Женщины, вооружившись дубинами, отгоняли непрошеного гостя.
Медвежонок, нахально рыча на женщин, не спеша обошел всю деревню, забрался в банановую рощу и безмятежно заснул там в тени деревьев.
В другой раз из джунглей пожаловал гость поопаснее. В то утро Ван Цзун-мин, которого мы звали просто Маленьким Ваном, стирал белье в протекавшей подле деревни речке. Услышав всплеск, он поднял глаза. На противоположном берегу всего в нескольких шагах он увидел тигренка, который осторожно пробовал лапой воду, а потом уселся и стал умываться, как кошка.
Ван зачерпнул пригоршню воды и плеснул в тигренка. Тот оскорбленно и жалостно взвизгнул. Эта невинная шутка могла иметь неприятные последствия.
На визг оскорбленного детеныша из чащи выскочила тигрица. Грозно зарычав, она на мгновение застыла, словно рассчитывала прыжок через речку.
Маленький Ван, забыв об уплывающем белье, потянулся к винтовке. И вдруг откуда-то из-за его спины вылетела стрела и царапнула тигрицу по лапе. Схватив своего детеныша за загривок, она потащила его в джунгли. Ван поднял было винтовку, чтобы выстрелить в нее, но чья-то мускулистая рука удержала его. Это был юноша из деревни. Из его взволнованного объяснения мы узнали, что «лесные люди» считают зверей своими братьями и убивают их в случае крайней необходимости.
Однажды к нам в лагерь пришел старейшина в сопровождении незнакомого нам мужчины с черной густой бородой. Несколько минут длилось молчание.
Неожиданно чернобородый медленно заговорил на языке народности тан:
— Уважаемые, откуда вы пришли? Вы тайцы?
Мы обрадовались, так как все, хоть немного, понимали по-тайски.
— Нет, мы ханьцы[30]. Мы бойцы Народно-Освободительной Армии и пришли сюда через горы из Мэнжунбы.
Он хорошо понимал нас.
— Из Мэнжунбы?! — взволнованно переспросил наш собеседник, но сразу же замолчал. — Это старейшина племена, — показал он потом на седобородого. — Он рад, что вы пришли к нам. Вы прогнали слонов и спасли деревню. Вы, наверно, добрые духи, посланные нам небом. Мы просим вас подарить нам счастье…
Не успели мы что-либо ответить на эту неожиданную речь, как гости встали и ушли.
Вечером мы отправились в хижину к чернобородому.
— Я не знаю, когда возникла эта деревня, — начал он свой рассказ. — Старейшина говорил мне, что его дед смертельно поссорился с Дао — вождем племени, жившего за горами на севере, и бежал сюда со своими родичами. Они и построили эту деревушку. С тех пор племя живет в этих джунглях и никто ни разу не переходил горы обратно.
— Я сам из Мэнжунбы, но однажды мне пришлось навсегда уйти из родного дома… Через день добрался сюда. В Мэнжунбу я уже не вернусь.
— Ты добрался всего за день? — переспросил я с удивлением.
— Да… Туда ведет кратчайшим путем теперь заброшенная тропинка. Но нам нет пути в старый мир. Наши предки навечно запретили пользоваться ею. Этот запрет свято соблюдает племя.
— Отец, ты помнишь, где она начинается?
— Разве забудешь дорогу в родной дом?
Мы проговорили часа четыре, старик рассказывал много интересного об обычаях «лесных людей». Но я все время думал о тропинке.
Ночью нас разбудили испуганные крики, доносившиеся из деревушки. Мы выбежали из палаток.
Над одной из хижин плясали багровые языки пламени. Пожар! Мы ринулись на помощь.
Большая тростниковая хижина пылала, как сухой костер. Жители деревни и не пытались тушить пожар. Они стояли на коленях, с ужасом наблюдая за огненным драконом, пожиравшим хижину. Одна из женщин, рыдая и крича, в исступлении протягивала к огню руки. По ее глазам мы поняли все.
Первым опомнился Ван Цзун-мин. Он вылил на себя большой чан воды и ринулся в горящую хижину. Прошла одна, две, три секунды…
Наконец в кольце огня мелькнул человек. Мы не узнали в нем нашего любимца: его лицо почернело, волосы обуглились, по одежде ползали жадные огненные змеи. Но в руках у него был маленький ребенок, оставленный в хижине, и он крепко прижимал его к груди.
В это мгновение сверху упала горящая балка. Загораживая ребенка, Baн нагнулся и подставил под бревно спину, но не выдержав тяжелого удара, упал на колени.
У Юн-ли, бросившись в огонь, поднял Вана и вытащил его из хижины. Обрадованная мать подхватила ребенка. Бойцы заливали водой и забрасывали землей догорающее пожарище.
Спасая ребенка, Маленький Ван получил сильные ожоги. На другой день его похоронили, и на могиле товарища посадили стройную пальму.
Через несколько дней к нам пришли все жители деревни. Чернобородый подвел ко мне спасенного Ваном мальчугана я его мать и сказал:
— Мы хотим посвятить этого ребенка памяти человека, погибшего недавно. А эта молодая женщина — его мать — будет охранять могилу и ухаживать за ней. Здесь не вырастет ни одного кустика сорной травы.
Потом заговорил старейшина.
— Вы пришли к нам как весенний ветер, приносящий тепло. Скажите, что мы должны сделать, чтобы отблагодарить вас?
— Покажите нам тропинку, которая ведет через горы на Мэнжунбу…
Эта просьба, как видно, была для старика полной неожиданностью. Его лицо на минуту окаменело. Потом, обернувшись к соплеменникам, он что-то отрывисто произнес.
Люди вздрогнули, опустили головы. Мать спасенного ребенка с рыданием упала на колени перед стариком.
— Что случилось, отец? — с тревогой спросил я чернобородого.
— В деревне существует закон: если кто-нибудь из жителей подойдет к тропинке или хотя бы выскажет желание открыть ее, его должны немедленно казнить. Сегодня этого пожелали вы. Мы не можем вас обижать, но боги требуют соблюдения закона, им нужна кровь. Она, — старик указал на женщину, стоящую на коленях, — предлагает вместо кого-нибудь из вас себя…
Старейшина уже натягивал лук. Я с криком бросился наперерез, загораживая несчастную.
Тогда старик повернулся и резко послал стрелу в сторону. На опушке банановой рощи безмятежно разгуливал медвежонок. Его и настигла эта стрела. Жертва была принесена.
— Хорошо, — сказал седобородый, опустив лук, — мы покажем вам тропу. Но вы не уходите от нас, земли здесь хватит на всех. Вы не боитесь слонов, не боитесь огня и стрел… Если по открытой тропе придет наш враг Дао, ведь вы не дадите нас в обиду? Я правильно говорю?
— Правильно, отец! Но теперь все изменилось. Соседние народности теперь живут по-новому. Если вы откроете тропу, новая, хорошая жизнь наступит и у вас. По этой тропе к вам привезут соль, ткани и много других вещей. Вы станете полноправными членами семьи народов, населяющих Китай.
— Собирайтесь, друзья, я покажу вам дорогу, — сказал чернобородый.
ВОТ УЖЕ четверть века я интересуюсь научно-фантастической литературой вообще и советской в частности. Перед последней войной я обладал весьма полным ее собранием, которое, к сожалению, было захвачено немецкой полицией во время моего ареста. Ввиду этого настоящий очерк частично написан по памяти и может содержать неточности. Надеюсь, что он побудит советских специалистов, располагающих необходимыми библиотечными материалами, заняться более полными исследованиями. Вопрос изучения научно-фантастической литературы в СССР представляется мне важным, ибо советская научно-фантастическая литература уже сыграла важную роль в деле улучшения взаимопонимания и укрепления мира между народами и, вероятно, призвана в будущем сыграть такую же роль.
Рассматривая советские научно-фантастические романы и рассказы, мы сталкиваемся с большим разнообразием тем.
Так, мы находим произведения без научных объяснений, научной основы, взывающие скорее к нашему чувству романтики, чем к логике. Таковы, например, «Блистающий мир» и «Бегущая по волнам» А. Грина. Автор знакомит нас с чудесами, не давая им объяснений, но и не прибегая ни к ложным реакционным наукам, ни к мистике.
Американцы назвали бы его творчество «science fantasy» (научная фантазия). Книги Грина очень хороши и замечательно написаны. Одна из них — «Бегущая по волнам» — недавно переведена на французский язык и опубликована в Париже издательством Лафон. В общем она была встречена благоприятно, но привела в замешательство критику. Поверив некоторым «знатокам» советской литературы, которые на деле совершенно не знают ее, многие решили, что советская литература исключительно реалистична и никогда не касается таинственного. Это, разумеется, совершенно неверно. К тому же великие основоположники диалектического материализма — Маркс, Энгельс, Ленин — допускают бесконечность материального мира и как следствие бесконечное число еще не открытых явлений. Поэтому я считаю вполне естественным, что два вышеупомянутых романа Грина появились в «Библиотечке научно-фантастической литературы».
Далее мы находим в советской научно-фантастической литературе произведения, описывающие явные чудеса, например человека, летающего по воздуху благодаря силе воли в романе «Ариэль» А. Беляева.
У Ю. Долгушина в «Генераторе чудес» говорится о людях, общающихся между собой посредством мысли; в «Шести спичках» Аркадия и Бориса Стругацких человек перемещает на расстояния различные предметы силой своей воли. Во всех этих произведениях явным чудесам даются объяснения, основанные на новых, еще не возникших науках. Я бы отнес произведения этого жанра к «science fantasy».
Американцы, которые насчитывают в своей научно-фантастической литературе большое количество таких книг, называют их псионическими.
Этот термин придуман американским автором Джоном Кемпбеллом и относится к воображаемой науке, изучающей явления, обозначаемые греческой буквой «пси». Пока явления этого порядка не получили научного обоснования, такие произведения, по моему мнению, нужно относить к «science fantasy».
Затем мы встречаем таких писателей, как Г. Адамов, И. Ефремов, А. Казанцев, В. Немцов, создающих действительно научно-фантастическую литературу, основанную на воображаемых открытиях ныне существующих наук.
И, наконец, надо отметить произведения, подобные «Магнетрону» Г. Бабата и А. Гарф. На этот раз речь идет о научных романах, основанных на реально существующих изобретениях и принадлежащих, таким образом, в равной степени как к научно-популярному, так и научно-фантастическому жанру.
Все эти жанры интересны. Чтобы не утомлять читателей однообразием, советские издательства, мне кажется, должны публиковать произведения, относящиеся ко всем этим жанрам.
Теперь в хронологическом порядке я попытаюсь рассмотреть все, что мне известно о научно-фантастической литературе в СССР.
Надо отметить, что еще в дореволюционной русской литературе имелись определенные тенденции к научной фантастике. Такие журналы, как «Мир приключений», «Вокруг света», «Природа и люди», публиковали множество значительных научно-фантастических произведений. Среди них можно было найти истинные шедевры, например «Жидкое солнце» Александра Куприна или «Ужасы на бригантине» Оссендовского. Специализировались в те времена в области научно-фантастической литературы Первухин и Алазанцев.
Было бы очень интересно, по крайней мере на мой взгляд, познакомить советского читателя с некоторыми научно-фантастическими произведениями той эпохи. Они, мне кажется, ближе современному читателю, чем некоторые переводы американских авторов.
С научной точки зрения многие из них, вероятно, еще не устарели. Поскольку научно-фантастической литературы в СССР в настоящее время издается не так уж много, это могло бы служить полезным дополнением.
Развитие научно-фантастической литературы с 1917 по 1939 год я смог проследить не только по советским журналам «Мир приключений», «Всемирный следопыт», «Техника молодежи», но и благодаря американским «Amazing Stories» и «Wonder Stories» («Удивительные рассказы», «Диковинные рассказы»).
Эти американские журналы свободно публиковали тогда не только переводы советских научно-фантастических произведений, таких как, например, «Бунт атомов» Орлова, а также письма читателей из СССР, но и рассказы с такими подзаголовками: «Этот рассказ повествует о героических приключениях строителей пятилетнего плана».
Этот период свободы продолжался с 1927 по 1933 год. Его значение велико. Большинство современных американских физиков нашли свое призвание в научной фантастике той эпохи, и мы находим их имена рядом с именами прогрессивных писателей и политических деятелей в разделах переписки с читателями тех времен.
Если когда-нибудь можно будет написать историю либерального мышления в США между двумя войнами, то переводы советской научно-фантастической литературы сыграют в ней важную роль.
В настоящее время к такому труду нет стимула. Когда я завел об этом разговор с американским писателем Реем Бредбэри, которого советские читатели хорошо знают по его книге «451° по Фаренгейту», он рассмеялся и, вынув бумажник, спросил меня: «Сколько за то, чтобы вы молчали?»
Во всяком случае, надо пожелать, чтобы эти времена вернулись, так как современные советские научно-фантастические произведения проникнуты таким духом гуманности и благородства, что это может лишь содействовать взаимопониманию между русским и американским народами.
Я не могу претендовать на исчерпывающее знание советской научно-фантастической литературы того времени. Единственно, чем я сейчас располагаю, это превосходная антология, опубликованная в 1959 году издательством «Молодая гвардия» под названием «Невидимый свет». Можно лишь упрекнуть эту антологию в том, что она недостаточно полна. Я был бы счастлив увидеть еще много таких антологий.
Среди авторов той эпохи самый значительный, на мой взгляд, — Александр Беляев. У меня есть три тома его произведений, но это собрание, надо думать, далеко не полное. Когда я был в концентрационном лагере Маутхаузен, пленные советские товарищи рассказывали мне о многих романах этого автора, которые я так и не смог впоследствии достать. Прочитанные же мной романы Беляева я нахожу просто замечательными. Научная мысль превосходна, рассказ ведется очень хорошо и главные научно-фантастические темы отлично развиты. Лично я просто проглотил бы не прочитанные мной книги Беляева, если б нашел их. Надеюсь, что будет переиздано то, что не вошло в три тома его избранных произведений. Беляев, безусловно, один из крупнейших научных фантастов. Как и произведения Жюля Верна и американца Роберта Хэйнляйна, книги Беляева, мне кажется, совсем не устарели. А часто они оказываются пророческими, как, например, «Звезда КЭЦ».
Я, разумеется, читал и два научно-фантастических романа Алексея Толстого: «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина». Но если сказать правду, они гораздо больше устарели, чем произведения Беляева. На мой взгляд, это скорее примитив, чем классика.
К этой же эпохе относятся и различные романы ученого В. А. Обручева. Они во многом напоминают Жюля Верна и Конан-Дойля и представляют интерес для современных читателей. В Париже, в магазине научно-фантастической книги, их продают во французском переводе.
Я имел в своем собрании буквально сотни рассказов того времени. Было бы интересно переиздать их в соответствующих журналах или таких сборниках, как «Невидимый свет».
Уже в довоенных научно-фантастических произведениях проявляются достоинства и недостатки советской научно-фантастической литературы. Главный недостаток, как мне кажется, состоит в том, что эта литература не очень фантастична, в ней отсутствуют неземные существа, нет больших путешествий во времени и пространстве. Потому-то так часто догонял и перегонял ее технический прогресс. Другой недостаток, который впоследствии был исправлен, заключается в том, что слишком часто действует гениальный изобретатель-одиночка, а не коллектив.
Эти недостатки, с моей точки зрения, возмещаются значительными достоинствами: надежным научным содержанием, гуманистической направленностью, отсутствием предателей и чудовищ, чувством юмора.
Следует отметить, что опубликованные до войны научно-фантастические рассказы лучше, чем романы (за исключением романов Беляева). Как правило, романы слишком длинны.
Научно-фантастическая литература этого периода заслуживает того, чтобы с ней ознакомились советская молодежь и читатели всего мира еще больше. В предисловии к антологии «Невидимый свет» М. В. Ляпунов указывает, что это первая попытка, сделанная в данном направлении. Надо надеяться, что за первым сборником последуют другие.
С советскими научно-фантастическими произведениями послевоенного периода я, разумеется, знаком лучше. Но тоже, к сожалению, далеко не со всеми, так как, кроме журналов «Знание-сила» и «Техника молодежи», эти произведения печатаются и в других самых различных изданиях. Часто я читаю в «Литературной газете» рецензии на научно-фантастические рассказы, появившиеся в уральских или крымских журналах, которые не доходят сюда, в ассоциацию «Франция-СССР», не говоря уже о том, что их нет в книжных магазинах. Я надеюсь, что в Союзе советских писателей СССР или в другой организации займутся сбором и систематизацией этих повестей и рассказов, даже если они не все очень удачны. Научно-фантастические произведения во многом отражают характер народа со всеми его достоинствами и недостатками. Все, кто интересуется СССР, желают ли они ему добра или зла, с увлечением собирают советскую научно-фантастическую литературу. У меня в руках был циркуляр американского Государственного департамента, который искал возможность достать экземпляр «Войны в эфире» А. Беляева. Составитель циркуляра даже не знал, что сам автор не принимал всерьез своего произведения, в конце которого рассказчик просыпается: конфликт между СССР и США был лишь плохим сном… (Дай бог, чтоб так было на самом деле.)
Я думаю, что для советских писателей было бы важно, чтобы какой-либо центральный орган собирал все научно-фантастические произведения, выходящие в СССР, даже если они напечатаны в провинциальных журналах. Я нахожу замечательным, что научно-фантастические рассказы публикуются в самых различных изданиях, в том числе в превосходном массовом техническом журнале «Изобретатель и рационализатор», что «Промышленно-экономическая газета» обсуждает на своих страницах научную фантастику, даже если эти отзывы не всегда благоприятны.
Мне хотелось бы остановиться на некоторых фактах, которые представляются весьма важными при изучении современной советской научно-фантастической литературы.
Как я уже писал в настоящем очерке, я отношу замечательную книгу Юрия Долгушина «Генератор чудес» скорее к «science fantasy», чем к научно-фантастическому жанру. В самом деле, теории, на которые опирается эта работа, скорее всего смахивают на алхимию (когда автор говорит об изменении элементов через вибрацию и резонанс) или на традиционные учения восточных стран (когда речь идет о передаче мыслей). Но это совершенно не значит, что в действительности эти теории ложны.
Мы присутствуем теперь при самой настоящей реабилитации алхимии, чему я лично содействовал во Франции несколькими очерками.
В Великобритании и Соединенных Штатах Америки серьезные ученые, а не шарлатаны посредством опытов добились передачи мыслей на расстояние.
Огромное достоинство такой книги, как «Генератор чудес», состоит в том, что она заставляет думать. Даже если эти теории и не являются строго научными, оригинальность и серьезность этой книги делает ее очень ценной, и я был бы рад увидеть ее переведенной на французский язык. Мне хотелось бы также, чтобы появились другие книги Долгушина. В предисловии к книге «Генератор чудес» автор говорит, что у него собран материал для многих новых произведений.
Книги Ефремова, Казанцева и Немцова хорошо известны советским читателям, и нет нужды их перечислять или излагать их содержание. Я считаю две из них — «Туманность Андромеды» Ефремова и «Пылающий остров» Казанцева — подлинными шедеврами научно-фантастической литературы. Они могут занять место наравне с произведениями Жюля Верна, Уэллса, Хэйнляйна и Мэрритта в библиотеках не только любителя научно-фантастической литературы, но и всякого культурного человека.
К сожалению, ни один из романов Немцова не достигает того же уровня. Мне кажется, что это происходит от некоторой робости автора. Он старается строго придерживаться реализма, не доводит своей мысли до конца, и потому произведение остается иногда расплывчатым и неопределенным. Так, если бы автор до конца развил свои мысли в повести «Огненный шар», она превратилась бы в настоящий шедевр.
Мне представляется, что будущее научно-фантастической литературы в СССР идет скорее в направлении книг Ефремова и Казанцева, чем Немцова.
Я крайне увлечен последним романом И. Ефремова «Туманность Андромеды» и в курсе оценок критики этой работы, в частности высказанных «Промышленно-экономической газетой». Не хочу вмешиваться в спор, который ведется вокруг этого произведения, но мне кажется, правы Ефремов и его защитники. И вот почему: людей, занимающихся наукой, в западных странах немного, а в Советском Союзе ныне буквально миллионы мужчин и женщин проводят научные исследования и десятки миллионов косвенно участвуют в этом в качестве техников, квалифицированных рабочих и так далее.
Ясно, что при таком количестве исследователей будут cделаны новые, совершенно неожиданные открытия. Очевидно также, что наука будущего будет становиться все более и более диалектической, то есть готовой признать факты, противоречащие ей, и на основе этих противоречий создавать новые синтезы. Вот почему автор советских научно-фантастических книг, если он хочет быть верен методу социалистического реализма, должен как можно больше фантазировать. Действительность несомненно обгонит его.
Я надеюсь увидеть как можно больше таких книг, как «Туманность Андромеды» или «Пылающий остров». Нужно отметить, между прочим, и последнее произведение Немцова «Последний полустанок». Это научно-фантастическое произведение о космосе — лучшая из книг автора.
Среди произведений молодых советских научных фантастов больше всего меня поразили рассказы Аркадия и Бориса Стругацких и Валентины Журавлевой. Два рассказа первых авторов — «Извне» и «Шесть спичек» — мне кажутся замечательными.
Некоторые рассказы Журавлевой, в особенности напечатанные в журнале «Изобретатель и рационализатор», меня также поразили.
Я высоко ценю и опубликованный недавно сборник рассказов «Однорогая жирафа» Сапарина.
С удовольствием отмечаю и тот факт, что американские журналы, например «Amazing Stories», начинают переводить на английский язык рассказы Стругацких. Я со своей стороны желал бы, чтобы такие журналы, как «Fiction», «Satellite» или «Horisons» («Фантастика», «Спутник», «Горизонт»), печатали побольше советских рассказов. Для последнего журнала я недавно перевел повесть А. Днепрова «Машина ЭС 1».
В заключение хотелось бы сказать, что лучшие советские научно-фантастические романы и рассказы безусловно принадлежат к произведениям мирового класса. Поступающая к нам во Францию советская литература этого жанра с каждым годом неизменно растет как в качественном, так и в количественном отношении. Разумеется, мы получаем и вещи, которые нельзя назвать удачными. К таким произведениям можно отнести, например, книгу С. М. Беляева «Приключения Самуэля Прингля», которая показалась мне крайне скучной. В ней нельзя обнаружить ни точной науки, ни поэтического воображения. Но в целом советская научно-фантастическая литература — явление значительное. Ведь СССР сегодня — это научная фантастика в действии!
НАД ОТМЕЛЯМИ начинался вечер; ветер утих, море застыло, блестящее, как шелк. На юге из туч свисала темная бахрома дождя; воздух был пропитан розовой мглой. На Отмелях плавали толстые слои водорослей; один из них поддерживал плот Био-Минералов — металлический прямоугольник длиной футов в 200 и шириной в 100.
В четыре часа пополудни с высоты мачты рупор возвестил о смене. Сэм Флетчер, помощник начальника, вышел из столовой, подойдя к конторе, отодвинул дверь и заглянул внутрь. Кресло, где обычно сидел Карл Райт, заполняя бланки отчета, было пустым. Флетчер обернулся и взглянул на палубу, но Райта нигде не было видно. Странно. Он пересек комнату и проверил дневной тоннаж:
Общая добыча, по подсчету Флетчера, достигала 5,31 тонны — средняя цифра за смену. Он все-таки шел впереди Райта. Завтра кончается месяц; Флетчер наверняка сумеет уйти еще дальше. Предчувствуя протесты и воркотню Райта, Флетчер улыбнулся и засвистел сквозь зубы. Через тридцать дней окончится его шестимесячный контракт, и тогда можно будет вернуться в Стархолм с полугодовым жалованьем в кармане.
Но где же, черт возьми, Райт? Флетчер выглянул в окно. В поле его зрения был вертолет, привязанный к палубе с учетом Сабрианских бурь, мачта, черная выпуклость генератора, водяной бак, а на дальнем конце палубы — измельчители, выщелачиватели, башни Цвета и бункера для готовых продуктов.
Дверь заслонила темная фигура. Флетчер обернулся, но это был Агостино, оператор дневной смены, которого только что сменил Блю Мерфи, оператор Флетчера.
— Где Райт? — спросил Флетчер.
Агостино оглядел комнату.
— Я думал, он здесь.
— А я полагал, что он обходит цехи.
— Нет, я только оттуда.
Флетчер прошел через комнату, заглянул в умывальную — опять не угадал.
Агостино повернулся.
— Пойду в душ. — На пороге он задержался. — У нас кончаются ракушки.
— Я пошлю баржу. — Флетчер последовал за Агостино на палубу, потом свернул к цехам.
Он прошел туда, где были причалены баржи, вошел в измельчительный цех. Мельница №1 измельчала ракушки для извлечения тантала, мельница №2 перемалывала моллюсков, богатых рением. Шаровая мельница ждала загрузки красно-оранжевыми кораллами с наростами родиевых солей.
Блю Мерфи, краснолицый, с реденькой бахромкой рыжих волос, производил обычную проверку подшипников, валов, цепей, опор, клапанов и измерителей. Флетчер закричал ему в ухо, так как в цехе стоял неумолчный грохот дробилок:
— Был здесь Райт?
Мерфи покачал головой.
Флетчер пошел дальше, в цех выщелачивания, где происходило первое выделение солей из пульпы, потом сквозь лес башен Цвета снова на палубу. Райта нигде нет. Должно быть, он пошел в контору. Но контора была пуста.
Флетчер направился в столовую. Агостино деятельно управлялся с миской чилийского соуса. В дверях кухни стоял Дэйв Джонс, стюард с худым, длинным лицом.
— Был здесь Райт? — спросил Флетчер.
Джонс, никогда не употреблявший больше двух слов, если довольно было и одного, мрачно покачал головой. Агостино оглянулся.
— Вы проверили ракушечную баржу? Он мог поехать на шельфы.
Флетчер удивился.
— А что с Мальбергом?
— Он ставит новые зубья на ковш драглайна.
Флетчер попытался вспомнить расположение барж вдоль борта. Если Мальберг, механик по баржам, занят ремонтом, то Райт вполне мог уехать один. Сэм налил себе чашку кофе.
— Должно быть, он там. — Флетчер сел. — Не похоже на Райта работать сверхсменно.
В столовую вошел Мальберг.
— Где Карл? Мне нужно заказать зубья для ковша.
— Он пошел ловить рыбу, — сказал Агостино.
Мальберг засмеялся шутке:
— Может быть, поймает славного проволочного угря или декабраха.
Дэйв Джонс хмыкнул:
— Он сам его и сварит.
— Кажется, декабрахи вкусные, — заметил Мальберг, — хоть и похожи на тюленей.
— Кто любит тюленей, — проворчал Джонс.
— Я бы сказал, — заметил Агостино, — они больше похожи на русалок, с десятилапой морской звездой вместо головы.
Флетчер поставил свою чашку.
— Интересно, давно ли уехал Райт?
Мальберг пожал плечами, Агостино взглянул с недоумением.
— До шельфов час пути. Он должен был бы вернуться.
— Может быть, у него поломка, — сказал Мальберг. — Хотя большие барки работают надежно.
Флетчер встал.
— Я вызову его. — И вышел из столовой.
Он вернулся в кабинет, набрал Т-3 на внутреннем телефоне — это был сигнал для ракушечной баржи. Экран оставался пустым. Флетчер подождал. Неоновая лампочка пульсировала, обозначая тревожный сигнал на барже. Ответа нет.
Флетчер ощутил смутное беспокойство. Выйдя из кабинета, он подошел к мачте и поднялся в лифте на купол. Оттуда ему были видны полуакровая площадь плота, пятиакровое пространство морской травы и обширная дуга океана.
Далеко на северо-востоке, у самого края Отмелей, маячило темное пятнышко плота Морской Рекуперации, почти совсем затушеванное дымкой. На юге, где струилось по проливу среди Отмелей Экваториальное течение, тянулась длинная, прерывистая линия ракушечных шельфов. На севере, там, где риф Макферсона, поднимаясь из Глубин, подходил на 30 футов к поверхности, стояли на алюминиевых сваях ловушки для моллюсков. Там и сям виднелись массы водорослей, то прикрепленные ко дну, то удерживаемые на месте силой течения.
Флетчер направил бинокль на линию ракушечных шельфов и тотчас же нашел баржу. Он укрепил руку, усилил увеличение и навел на кабину управления. Но не увидел никого, хотя не мог удержать бинокль достаточно неподвижно, чтобы увериться в этом.
Флетчер осмотрел остальную часть баржи. Где Карл Райт? Вероятно, в кабине управления, невидимый. Флетчер спустился на палубу, подошел к цеху, заглянул.
— Эй, Блю!
Мерфи появился, вытирая тряпкой большие красные руки.
— Я поеду в шлюпке на шельфы, — сказал Флетчер. — Баржа там, но Райт почему-то не отвечает.
Мерфи озадаченно покачал большой лысой головой. Он проводил Флетчера на палубу, туда, где у причала стояла шлюпка. Флетчер спрыгнул на ее корму.
Мерфи окликнул его сверху:
— Хотите, я с вами? Я велю Гансу присмотреть за работой. — Ганс Гейнц был механиком и машинистом. Флетчер поколебался.
— Не думаю. Если у Райта что-нибудь случилось… я справлюсь и сам. Только поглядывайте на экран, я могу позвонить. — Он уселся, закрыл колпак над головой и включил насосы.
Шлюпка закачалась, запрыгала, набрала скорость, зарылась тупым носом в воду до самого колпака.
Флетчер форсировал работу насосов; вода устремлялась в носовой конец, превращалась в пар, вырываясь за кормой.
Плот Био-Минералов превратился в серое пятнышко в розовой дымке, а контуры баржи и шельфов стали отчетливыми и постепенно росли. Он уменьшил мощность — шлюпка всплыла, причалила к темному корпусу, схватилась за него магнитными шарами, позволявшими барже и шлюпке покачиваться на медленных волнах независимо друг от друга.
Сэм отодвинул колпак и выпрыгнул на палубу.
— Райт! Эй, Карл!
Ответа не было.
Флетчер оглядел всю палубу. Райт был крупный человек, сильный и подвижный, но могло случиться и несчастье. Флетчер прошел по палубе к кабине управления. Он миновал трюм №1, полный черно-зеленых ракушек. У трюма №2 стрела крана была вынесена вбок, ее ковш застрял в шельфе, готовый подняться из воды.
Трюм №3 был незагружен. Кабина управления пуста. Карла Райта нигде не было.
Он мог уехать на вертолете или на шлюпке или же мог свалиться за борт. Флетчер медленно просмотрел темную воду по всем направлениям. Вдруг он перегнулся через борт, силясь всмотреться сквозь отражения на поверхности. Но смутное пятно в воде было только декабрахом; длиной с человека, гладкий, как шелк, он тихонько плыл по своим делам.
Флетчер взглянул на северо-восток, где за покровом розовой дымки плавал плот Морской Рекуперации. Это было новое предприятие, работавшее всего три месяца; его владельцем и оператором был Тед Кристел, бывший биохимик на Био-Минералах. Сабрианский океан был неисчерпаем, рынок металлов — ненасытным; оба плота совсем не были конкурентами. Никаким усилием воображения Флетчер не мог представить себе, чтобы Кристел или его люди могли напасть на Карла Райта.
Должно быть, он упал за борт.
Флетчер вернулся в кабину управления, поднялся по лесенке на мостик над палубой. В последний раз он проверил воду вокруг баржи, хотя и знал, что это бесполезно: течение, мчавшееся по проливу со скоростью двух узлов, должно было унести тело Карла в Глубины. Флетчер окинул взглядом горизонт. Линия шельфов ушла далеко в розовую мглу. На небе к северо-западу вырисовывалась мачта Био-Минералов. Плота Морской Рекуперации не было видно. Вокруг ни одного живого существа.
Из кабины послышался сигнал экрана. Флетчер вошел туда.
С плота его вызывал Блю Мерфи.
— Что нового?
— Ничего, — ответил Флетчер.
— Что вы хотите сказать?
— Райта здесь нет.
Большое красное лицо сморщилось.
— Тогда кто же там?
— Никого. Похоже, что Райт упал за борт.
Мерфи присвистнул. Говорить было не о чем. Наконец он спросил:
— Можете сказать, как это случилось?
Флетчер покачал головой.
— Не могу вообразить.
Мерфи облизнул губы.
— Может быть, нам закрыться?
— Зачем? — удивился Флетчер.
— Ну… из уважения к мертвому, так сказать.
Флетчер криво улыбнулся.
— Можно и продолжать работу.
— Как хотите. Но у нас мало ракушек.
— Карл наполнил полтора трюма… — Флетчер поколебался, глубоко передохнул. — Я могу тоже натрясти еще немного.
Мерфи вздрогнул.
— Это тонкое дело, Сэм. У вас словно вовсе нет нервов.
— Карлу теперь все равно, — возразил Флетчер. — А нам время от времени нужно соскребать ракушки. От безделья мало пользы.
— Думаю, что вы правы, — с сомнением произнес Мерфи.
— Я вернусь часа через два.
— Не упадите за борт, как Райт.
Экран погас. Флетчер задумался над тем, что до прибытия новой команды, через месяц, он будет начальником плота. Ответственность лежит на нем, хотя ему не очень хотелось этого.
Он медленно вернулся на палубу, поднялся к управлению краном. В течение часа он вытаскивал из воды звенья полок, подвешивал их над трюмом, пока лапы скрепера счищали с них черно-зеленые гроздья ракушек, потом опускал снова в океан. Вот так работал и Райт, как раз перед своим исчезновением. Как он мог упасть отсюда за борт?
Беспокойство настойчиво пробиралось по нервам Флетчера в мозг. Он выключил кран, спустился с мостика и тут же остановился, уставясь на веревку, протянувшуюся у борта палубы.
Это была странная веревка:блестящая, полупрозрачная, толщиной в дюйм. Она лежала на палубе свободной петлей, и ее конец уходил куда-то в сторону. Флетчер шагнул вперед, но заколебался. Веревка? Наверняка она не из оснастки баржи. «Осторожнее», — подумал Флетчер.
На кронштейне висел ручной скребок, маленький инструмент вроде тесла, для ручной очистки полок, если автоматический скребок почему-либо отказывал. До него было два шага… через веревку. Флетчер сделал шаг — веревка дрогнула, петля затянулась, охватив Флетчера за лодыжку.
Флетчер упал, но все же схватился за скребок. Веревка сильно дернулась — Флетчер растянулся ничком, и скребок вырвался у него из рук. Он лягался, боролся, но веревка без труда тащила его к планширу. Флетчер судорожно рванулся к скребку, едва успел схватить его. Веревка поднимала его за ногу, чтобы перетащить через борт. Флетчер потянулся вперед, ударил, еще и еще раз… Веревка ослабела, разорвалась, уползла за борт.
Флетчер поднялся на ноги и прислонился к поручням. Веревка скользила под водой, исчезая в маслянистых отражениях неба. Потом на полсекунды поперек линии зрения Флетчера поднялась волна. В трех футах под поверхностью плыл декабрах. Флетчер увидел красно-золотой пучок щупалец, расходящихся от центра, как лучи морской звезды, и черное пятно в центре, которое могло быть глазом.
Флетчер отодвинулся от борта, озадаченный, испуганный, подавленный близостью смерти. Он проклинал свою глупость, вою неразумную беззаботность; как он мог быть настолько неосторожным, чтобы остаться здесь и нагружать баржу? С самого начала было ясно, что Райт погиб не случайно. Что-то убило его, и Флетчер чуть не дал тоже убить себя. Он поплелся в кабину управления, включил насосы. Вода всасывалась в отверстие на форштевне и выходила через выпускные щели. Баржа сдвинулась с места; Флетчер взял курс на северо-запад, к Био-Минералам, и вышел на палубу.
День почти кончался; небо темнело, становилось каштановым; дымка над кровавой водой густела. Гейдион, тускло-красный гигант, более крупное из двух солнц Сабрии, заходил. На несколько минут в облаках заиграл свет голубовато-зеленого Атрея. Дымка изменилась, стала бледно-зеленой — этот цвет благодаря какой-то оптической иллюзии показался ярче прежнего — розового. Атрей зашел, и небо потемнело.
Впереди светился фонарь на мачте Био-Минералов, поднимаясь в небо по мере приближения барки. Флетчер увидел на светлом фоне темные фигуры людей. Вся команда ждала его: оба оператора, Агостино и Мерфи, ремонтник Мальберг, биохимик Дамон, стюард Дэйв Джонс, техник Меннерс, механик Ганс Гейнц.
Флетчер причалил баржу, поднялся по мягкой лестнице, вырубленной в плотно сбитых водорослях, остановился перед молчащими людьми. Он переводил взгляд с одного на другого. Ожидая его на плоту, они еще ярче, чем он, ощущали необычность смерти Райта — это было видно по выражению их лиц.
Отвечая на невысказанный вопрос, Флетчер произнес:
— Это не был несчастный случай. Я знаю, что произошло.
— Что же? — спросил один из стоявших.
— Там было что-то вроде белой веревки, — сказал Флетчер. — Она выползает из воды. Если человек подойдет близко, она хватает его за ногу и утаскивает за борт.
Мерфи спросил приглушенно:
— Вы уверены?
— Она чуть не утащила меня.
— Живая веревка?
— Возможно, что и живая.
— Чем еще она может быть?
Флетчер поколебался.
— Я заглянул через борт. Я видел декабрахов. Одного, наверное; может быть, еще двух или трех.
Наступило молчание. Люди смотрели на воду. Мерфи спросил удивленно:
— Значит, это декабрахи?
— Не знаю, — ответил Флетчер, принужденно и резко. — Меня чуть не поймала белая веревка или щупальце. Я разрубил ее. Когда я взглянул за борт, то увидел декабрахов.
Послышались приглушенные восклицания, выражавшие удивление и ужас.
Флетчер направился к столовой. Люди остались на палубе, разглядывая океан и разговаривая полушепотом. Позади них в темноте светились огни плота. Кругом было пустынно и мрачно.
Позже, вечером, Флетчер поднялся по лестнице в кабинет, где нашел Дамона, занятого у микровизора.
У Дамона было худое лицо с длинным подбородком, длинные, гладкие, светлые волосы, фанатические глаза. Он был трудолюбив и усерден, но работал в тени Теда Кристела, покинувшего плот Био-Минералов, чтобы завести свой собственный. Кристел был очень способный человек: он перенес земного моллюска, концентрирующего ванадий, в Сабрианский океан; он превратил танталовую ракушку из редкостного и слабого вида в мощный и высокопродуктивный, каким она стала теперь. Дамон работал каждый день вдвое больше Кристела; но, хорошо выполняя свои привычные обязанности, он был лишен чутья и фантазии, которые позволяли Кристелу перескакивать от проблемы к ее решению без всяких видимых промежуточных стадий.
Он взглянул на Флетчера, когда тот вошел, потом снова вернулся к микроэкрану.
Флетчер с минуту наблюдал за ним.
— Чего вы ищете? — спросил он наконец.
Дамон ответил в своей тяжеловесной, слегка педантичной манере, иногда забавлявшей, иногда раздражавшей Флетчера:
— Я ищу индекс для идентификации длинной белой «веревки», нападавшей на вас.
Флетчер пробормотал что-то, перевел взгляд на прибор для поисков в микрокартотеке. Дамон кодировал понятия — «длинный», «тонкий»; размеры — «Е, F, G». По этим указаниям селектор, перебрав всю коллекцию Сабрианских живых существ, выбросил карточки семи организмов.
— Нашли что-нибудь? — спросил Флетчер.
— Пока нет. — Дамон сунул в аппарат еще одну карточку. «Сабрианский кольчатый червь RRS-4924», — гласило название, а на экране появилось схематическое изображение длинного сегментированного червя. Шкала показывала, что его длина достигает 2,5 метров.
Флетчер покачал головой.
— То, что меня поймало, было вчетверо или впятеро длиннее. И я не думаю, чтобы оно было сегментированное.
— Пока что это наиболее вероятный образец, — сказал Дамон, поднимая на Флетчера озадаченный взгляд. — Я думаю, вы вполне уверены относительно этой… длинной белой морской «веревки»?
Флетчер не обратил на него внимания, просмотрел все семь карточек, положил их обратно в картотеку, заглянул в кодовую книгу, настроил селектор заново. Дамон знал код на память и мог читать прямо по шкалам. «Придатки — длинные, размеры — D, E, F, G». Селектор выбросил три карточки. На первой было бледное блюдечко, плававшее как скат, волоча за собой четыре длинных усика.
— Не то, — сказал Флетчер.
На второй был черный, похожий на пулю водяной жук с «бичом» сзади.
— Не то.
На третьей был род моллюска с протоплазмой, основанной на селене, углероде, кремнии и фторе. Раковиной было полушарие из карбида кремния с выступом, из которого высовывалось длинное, цепкое щупальце. Это существо называлось «Монитором Стрискаля», по имени Эстебана Стрискаля, знаменитого пионера исследования Сабрианской фауны.
— Вот этот, может быть, виноват, — произнес Флетчер.
— Он неподвижен, — заметил Дамон. — Стрискаль нашел его прикрепленным к пегматитовым рифам на Северных Отмелях в сочетании с колониями декабрахов.
Флетчер читал описание: «Щупальце эластично без определенного предела и, по-видимому, является органом для захвата пищи, для рассеивания спор и для исследования среды. Для монитора типично находиться близ колоний декабрахов. Возможен симбиоз между обеими формами жизни». Дамон вопросительно взглянул на него.
— Ну?
— Я видел декабрахов у шельфов.
— Едва ли на вас нападал монитор, — с сомнением произнес Дамон. — В конце концов они не плавают.
— Не плавают, — сказал Флетчер, — по словам Стрискаля.
Дамон хотел что-то сказать, но, заметив выражение лица Флетчера, тихо произнес:
— Конечно, возможны ошибки. Даже Стрискалю удалось сделать не больше, чем беглый обзор жизни на планете.
Они рассмотрели элементы и первичные соединения, входившие в состав монитора.
— Ничего коммерчески интересного, — сказал Флетчер.
Дамон был погружен в свои размышления.
— Кристел действительно спускался, чтобы поймать монитора?
— Да, в подводном жуке. Он проводил под водой много времени.
— У каждого свои способы, — коротко заметил Дамон.
Флетчер вернул карточки в картотеку.
— Нравится он вам или нет, он чертовски хороший разведчик. Воздайте должное и дьяволу.
— Мне кажется, фаза разведок уже кончилась, — пробормотал Дамон. — Теперь началось производство; опыты с повышением продуктивности занимают все время. Правда, я могу и ошибаться.
Флетчер засмеялся, похлопал Дамона по костлявому плечу.
— Я не ищу у вас ошибок, Джини. Факт тот, что для одного человека слишком много возможностей исследования. Мы могли бы занять этим и четверых!
— Четверых? — переспросил Дамон. — Скорее дюжину. На Сабрии четыре различные фазы протоплазмы сравнительно с одной углеродной на Земле! Даже Стрискаль только царапнул по поверхности!
Он поглядел на Флетчера, потом спросил с любопытством:
— Что вы сейчас ищете?
Флетчер снова просматривал индекс.
— То, зачем пришел сюда. Декабраха.
Дамон откинулся на спинку кресла.
— Декабраха? Зачем?
— На Сабрии есть много такого, чего мы не знаем, — мягко произнес Флетчер. — Вы спускались когда-нибудь, чтобы взглянуть на колонию декабрахов?
Дамон поджал губы.
— Нет, конечно.
Флетчер настроился на карточку декабраха, и она появилась на экране. Он увидел оригинальный фоторисунок Стрискаля, дававший во многих отношениях больше сведений, чем цветной стереоснимок. Образец был описан, как имевший в длину свыше шести футов, с бледным, похожим на тюленя телом, заканчивающимся тремя движущимися клапанами. От головы расходилось 10 рук, от которых животное получило свое имя, — 10 гибких щупалец длиной по 18 дюймов, окружавших черный диск, о котором Стрискаль предположил, что это глаз.
Флетчер пробежал довольно скудное описание внешности животного, его пищи, способов размножения и классификации протоплазмы. Он недовольно нахмурился.
— Не очень-то много сведений здесь, если вспомнить, что это один из важнейших видов. Посмотрим анатомию.
Скелет декабраха состоял из переднего костяного купола и трех гибких хрящеватых позвонков, каждый из которых заканчивался двигательным клапаном.
Карточка окончилась.
— Кажется, вы говорили, что декабрахов наблюдал Кристел? — проворчал Дамон.
— Да.
— Если он такой уж хороший разведчик, то где его данные?
Флетчер улыбнулся.
— Не сердитесь, я как раз добываю их. — Он снова поместил карточку в аппарат.
В графе общих соображений Стрискаль отметил: «Декабрахи относятся, по-видимому, к группе А Сабрианского класса, силико-карбонитридная фаза, хотя бывает много отклонений». Далее шло несколько строк соображений относительно связи декабрахов с другими Сабрианскими видами.
Кристел добавил только: «Проверено для коммерческого использования; особых рекомендаций нет».
Флетчер не сказал ничего по этому поводу.
— Как он их проверил? — спросил Дамон.
— По своему живописному способу. Спустился в подводном жуке, загарпунил одного, притащил в лабораторию. Анатомировал его три дня.
— Мало же он записал здесь, — проворчал Дамон. — Провозись я три дня с таким новым видом, как декабрах, я написал бы целую книгу.
Они смотрели, как записи повторяются. Дамон ткнул своим длинным тощим пальцем.
— Смотрите! Вот здесь что-то вычеркнуто. Видите на полях эти черные треугольники? Это знак вычеркивания!
Флетчер потер себе подбородок.
— Все страннее и страннее...
— Это настоящее свинство! — возмущенно вскричал Дамон. — Вычеркивать материал, не указывая причины, ничего не исправляя...
Флетчер медленно кивнул.
— Кажется, кому-нибудь придется посоветоваться с Кристелом. — Он подумал. — Ну да, почему бы не сейчас же? — Он спустился в кабинет и вызвал плот Морской Рекуперации.
На экране появился Кристел. Это был крупный, белокурый человек с цветущим румянцем и с выражением любезности и простодушия, маскировавшим прямоту его мысли, как его полнота маскировала мощную мускулатуру. Он приветствовал Флетчера с какой-то осторожной сердечностью.
— Как дела на Био-Минералах? Иногда мне хочется вернуться к вашим ребятам; эта работа на свой страх оказалась совсем не такой, как думалось раньше.
— У нас был несчастный случай, — произнес Флетчер. — Я думал, что лучше будет предостеречь вас.
— Несчастный случай? — Кристел словно встревожился. — Что такое?
— Карл Райт вышел на барже и не вернулся больше.
Кристел был поражен.
— Это ужасно! Как… почему…
— По-видимому, что-то утащило его. Я думаю — монитор. Монитор Стрискаля.
На румяном лице Кристела отразилось удивление.
— Монитор? Баржа была на Отмелях? Но там недостаточно мелко. Я не понимаю…
— Я тоже.
Кристел вертел в пальцах кубик из белого металла.
— Конечно, это странно. Райт, должно быть, умер?
Флетчер мрачно кивнул.
— Да, так нужно полагать. Я предупредил всех, чтобы никто не выходил в одиночку, думал, что лучше будет предупредить и вас.
— Это благородно с вашей стороны, Сэм. — Кристел нахмурился, поглядел на металлический кубик, положил его. — На Сабрии до сих пор не было неприятностей.
— Я видел под баржей декабрахов. Они могут иметь к этому какое-нибудь касательство.
Кристел взглянул с недоумением.
— Декабрахи? Но они безобидные.
Флетчер сдержанно кивнул.
— Кстати, я попытался проверить насчет декабрахов в библиотеке. Сведений там немного. Довольно много материала вычеркнуто.
Кристел поднял свои бледные брови.
— Почему вы обращаетесь с этим ко мне?
— Потому, что вычеркнуть могли вы.
Кристел казался раздосадованным.
— А почему бы мне делать это? Я здорово поработал для Био-Минералов, Сэм. Вы знаете это не хуже меня. Теперь я пробую зарабатывать деньги для себя. Это вам не шелковый ковер, уверяю вас. — Он дотронулся до металлического кубика, потом, заметив, что Флетчер смотрит на кубик, оттолкнул его в сторону, к книге Кози «Универсальный справочник по константам и физическим величинам».
Помолчав, Флетчер спросил:
— Ну что же, вычеркнули вы часть материалов по декабрахам или нет?
Кристел сосредоточенно нахмурился.
— Может быть, я и вычеркнул одну или две позиции, которые оказались неверными, — ничего важного. Я смутно вспоминаю, что вытащил их из ящика.
— Что же это за позиции? — насмешливо спросил Флетчер.
— Не помню сейчас. Что-то насчет способа питания. Я подозревал, что декабрахи питаются планктоном, но это, кажется, не так.
— Не так?
— Они кормятся подводными грибами, растущими на коралловых склонах. Это моя догадка.
— И это все, что вы вычеркнули?
— Я больше ничего не могу вспомнить.
Взгляд Флетчера вернулся к металлическому кубику. Он заметил, что кубик закрывает заглавие книги от основания буквы «В» в слове «Универсальный» до центра буквы «О» в слове «по».
— Что это у вас на столе, Кристел? Вы заинтересовались металлургией?
— Нет, нет, — возразил Кристел. Он взял кубик, критически поглядел на него. — Это просто кусочек сплава. Я исследую его устойчивость к реактивам. Ну, спасибо, что позвонили, Сэм.
— У вас нет личного мнения о том, что случилось с Карлом?
Кристел удивился.
— Но почему вы спрашиваете у меня?
— Вы знаете о декабрахах больше, чем кто бы то ни было на Сабрии.
— Боюсь, что ничем не могу вам помочь, Сэм.
Флетчер кивнул
— Доброй ночи.
— Доброй ночи, Сэм.
Флетчер сидел, глядя на пустой экран. Мониторы — декабрахи — вычеркивания на микрофильмах. Здесь было какое-то течение, направления которого он не мог определить. Участвовали, по-видимому, декабрахи, а по ассоциации с ними и Кристел. Флетчер не верил заявлениям Кристела; он подозревал, что Кристел лжет систематически, почти по любому поводу. Мысль Флетчера вернулась к металлическому кубику. Кристел был как-то слишком небрежен, слишком поторопился уйти от этой темы. Флетчер достал свой «Справочник», измерил расстояние между буквами «В» и «О»: 4,9 сантиметра. Ну, а если масса кубика равна килограмму, как это обычно бывает у образцов? Флетчер подсчитал: объем куба с ребром 4,9 сантиметра равен 119 кубическим сантиметрам, а если масса равна килограмму, то плотность получается равной 8,6 грамма на кубический сантиметр.
Флетчер взглянул на цифры. Они были не особенно красноречивыми. Это может быть любой из сотни сплавов. Не было нужды идти слишком далеко по цепочке гипотез, но все же он заглянул в «Справочник»: никель — 8,8, кобальт — 8,7, ниобий — 8,6 грамма на кубический сантиметр.
Флетчер откинулся на спинку кресла, задумался. Ниобий? Элемент, дорогой и трудно добываемый, с ограниченными естественными источниками и ненасыщенным рынком. Мысль была возбуждающей. Неужели Кристел открыл биологический источник ниобия? Если да, то состояние ему обеспечено.
Флетчер шевельнулся в кресле. Он чувствовал, что изнемогает — умственно и физически. Его мысли вернулись к Карлу Райту. Он представил себе труп, бесцельно и пассивно блуждающий во тьме, погружающийся в воду на целые мили, туда, куда никогда не проникает свет.
Почему убит Карл Райт?
Флетчеру стало больно от гнева и разочарования, от ненужности смерти Райта. Карл Райт был слишком хорошим человеком, чтобы быть затащенным и утопленным в темном Сабрианском океане. Флетчер вскочил, вышел из кабинета и поднялся в лабораторию.
Дамон еще возился со своей обычной работой. Он разрабатывал три темы: две относились к усвоению платины одним видом Сабрианской водоросли, третья — к повышенному усвоению рения плоской губкой Альфард-Альфа. В каждом из случаев основная техника была одна и та же: последовательные поколения воспитывались во все возрастающей концентрации металлической соли, в условиях, способствующих мутации. Некоторые организмы в конце концов начинают использовать металл; их можно выделить и перенести в Сабрианскую воду. Часть из них перенесет такую пересадку; некоторые приспособятся к новым условиям и начнут поглощать ставший для них необходимым элемент. Путем отбора и приспособления нужные свойства в этих организмах будут усилены; их можно будет культивировать в больших масштабах, и неисчерпаемые Сабрианские воды будут давать еще один продукт.
Войдя в лабораторию, Флетчер увидел Дамона, расставлявшего чашки с водорослями в геометрически правильные ряды. Он взглянул на Флетчера через плечо довольно кисло.
— Я говорил с Кристелом, — произнес Флетчер.
Дамон заинтересовался.
— И что он сказал?
— Сказал, что вычеркнул несколько неверных догадок.
— Смешно, — отрезал Дамон.
Флетчер подошел к столу, задумчиво поглядел вдоль рядов чашек с водорослями.
— Вам на Сабрии попадался ниобий, Джини?
— Ниобий? Нет. По крайней мере не в заметных количествах. Кажется, у одного коралла есть линии ниобия. — Он склонил голову к плечу, как любопытная птица. — А что?
— У меня есть только мысль, и то смутная.
— Не думаю, чтобы Кристел ответил вам удовлетворительно?
— Совсем неудовлетворительно.
— Тогда какой следующий ход?
Флетчер уселся на стол.
— Я не уверен. Едва ли я смогу сделать многое. Разве только... — он нерешительно умолк.
— Если только что?
— Если сам пойду в подводную разведку.
Дамон поразился.
— Что вы надеетесь выиграть этим?
Флетчер улыбнулся.
— Если бы я знал, мне не нужно было бы идти. Вспомните, Кристел спускался, потом вернулся и уничтожил что-то в микрофильмах.
— Понимаю, — сказал Дамон. — Все-таки, я думаю, что довольно... ну, безрассудно после того, что случилось.
— Может быть, а может быть, и нет. — Флетчер соскользнул со стола. — Как бы то ни было, я поеду завтра.
Он оставил Дамона за ежедневным отчетом и спустился на главную палубу.
У подножия лестницы ждал Блю Мерфи. Флетчер окликнул его:
— Эй, Мерфи!
Круглое красное лицо выражало озадаченность.
— Агостино у вас?
Флетчер резко остановился.
— Нет.
— Он должен был сменить меня с полчаса назад. В спальне его нет, в столовой нет…
— Господи! — произнес Флетчер. — Еще один!
Мерфи взглянул через плечо на океан.
— С час назад его видели в столовой.
— Идемте, — сказал Флетчер. — Обыщем плот.
Они искали везде: в цехах, в куполе на мачте, во всех углах и закоулках, куда человек может сунуть голову, чтобы посмотреть. Баржи были на причале в доке, шлюпка и катамаран — у своих причалов, вертолет дремал на палубе, свесив лопасти ротора.
Агостино нигде на плоту не было. Никто не знал, куда он пошел, никто не знал в точности, когда он ушел.
Команда плота собралась в столовой, люди нервничали, поглядывая в иллюминаторы на океан.
Флетчер мог придумать лишь несколько слов.
— Что бы нас ни преследовало, — а мы не знаем, что это такое, — оно не должно захватить нас врасплох. Нам нужно быть осторожными. Больше, чем осторожными!
Мерфи мягко стукнул кулаком по столу.
— Но что мы можем сделать? Ведь нельзя же стоять и ждать, как бараны!
— Теоретически Сабрия — безопасная планета, — сказал Дамон. — Согласно Стрискалю и Галактическому кодексу, здесь нет опасных существ.
— Хотел бы я, чтобы это мне сказал сам Стрискаль, — фыркнул Мерфи.
— Он мог бы рассуждениями вернуть нам Райта и Агостино. — Дэйв Джонс взглянул на календарь. — Ждать еще месяц.
— Мы будем работать в одну смену, — сказал Флетчер, — пока не приедут очередные.
— Лучше назовите их подмогой, — проворчал Мальберг.
— Завтра, — продолжал Флетчер, — я спущусь в жуке, погляжу кругом и узнаю, что происходит. Тем временем прочие пусть носят с собой топорики или ломики.
По стеклам, по палубе снаружи что-то мягко стучало.
— Дождь, — заметил Мальберг. Он взглянул на часы на стене. — Полночь.
Дождь шипел в воздухе, стучал по стенам; по палубе текла вода, а огни на мачтах светились сквозь косые струи.
Флетчер подошел к иллюминатору, по которому струилась вода, поглядел в сторону цеха. «Кажется, нам лучше запереться на ночь. Незачем...» — Он выглянул в окно, а потом кинулся к двери и выбежал под дождь. Струи хлестали его по лицу, он мог видеть только блеск фонарей сквозь дождь и что-то белое на блестящем темно-сером фоне палубы, что-то вроде старого белого пластмассового шланга.
Вдруг его дернули за лодыжку, вырвав опору из-под ног. Он упал ничком на мокрую палубу. Позади него раздался топот ног, потом возбужденные восклицания, лязг и скрип; ноги у него освободились. Люди затопали дальше сквозь дождь. Флетчер поспешил за ними. Но в цехе ничего не было. Дверь была распахнута, помещения освещены. Справа и слева стояли приземистые измельчители, за ними автоклавы, чаны, трубы шест различных цветов.
Флетчер потянул главный рубильник — жужжание и скрежет машин умолкли. «Запрем все это и вернемся в спальни».
Утро наступало в обратном вечеру порядке: сначала мрачная зелень Атрея, потом она согрелась до розового, когда за тучами поднялся Гейдион. День был ветреный, темные полосы шквалов стлались по всем румбам компаса.
Флетчер позавтракал, надел плотно прилегающий к телу комбинезон, протканный нагревательными проволоками, потом водонепроницаемый скафандр с пластмассовым шлемом. Водяной жук висел на шлюпбалках восточного края плота — прозрачный пластмассовый корпус с насосами, заключенными в металлический кожух посредине. Погружаясь, корпус заполнялся водой через клапаны, которые затем закрывались; жук мог опускаться до 400 футов, причем корпус выдерживал половину давления, а заключенная в нем вода — остальное. На долю пассажира доставалось давление 200 футов[32] — достаточно близкое к предельному.
Флетчер забрался внутрь. Мерфи присоединил шланги от резервуара с воздухом к его шлему, потом плотно завинтил дверцу. Мальберг и Ганс Гейнц повернули шлюпбалки. Мерфи встал у пульта управления спуском; на мгновение он заколебался, переводя взгляд с темной, ало рябящей воды на Флетчера и обратно.
Флетчер махнул рукой.
— Спускай! — Его голос раздался из рупора на переборке позади него.
Мерфи повернул рукоятку. Жук опустился. Вода ворвалась внутрь через клапаны, забурлила вокруг Флетчера, поднимаясь выше его головы. Из выпускного клапана шлема взметнулись пузырьки. Флетчер проверил насосы, потом схватился за рычаги. Жук наискось ушел под воду.
— Он может уйти от всего, что за ним погонится, — сказал Дамон. — Ему там безопаснее, чем нам на плоту.
Мерфи вздохнул.
— Аппарат даже сильнее, чем мне хотелось бы. — Он хлопнул Дамона по плечу. — Дамон, мой мальчик, вы можете подняться. На вершине мачты вы будете в безопасности; едва ли что-нибудь полезет туда, чтобы стащить вас в воду. — Мерфи поднял глаза к куполу, расположенному в сотне футов над палубой. — И кажется, я и сам туда полезу, если кто-нибудь согласится приносить мне туда еду.
Гейнц указал на воду.
— Вот пузырьки. Он под плотом. Теперь повернул на север.
День стал бурным. Пена перехлестывала через плот, и выйти на палубу — значило промокнуть. Тучи достаточно разошлись, чтобы появились очертания Атрея и Гейдиона, — кровавого апельсина и бледно-зеленого лимона.
Вдруг ветер утих; океан простерся в каком-то тревожном спокойствии. Команда сидела в столовой и пила кофе, слышались отрывистые, неспокойные голоса.
Дамон встревожился и пошел в свою лабораторию, но вернулся бегом в столовую.
— Декабрахи — они под плотом! Я видел их с наблюдательной палубы.
Мерфи пожал плечами.
— Я не собираюсь лишать их жизни.
— Мне хочется поймать одного, — сказал Дамон. — Живого.
— Мало вам неприятностей? — проворчал Дэйв Джонс.
Дамон терпеливо объяснил:
— Мы не знаем о декабрахах ничего. Это высоко развитый вид. Кристел уничтожил все сведения, какие у нас были, и мне нужен хоть один экземпляр.
Мерфи поднялся.
— Думаю, что смогу подцепить одного сеткой.
— Хорошо, ответил Дамон. — Я приготовлю для него большой чан.
Команда вышла на палубу. Стало душно. Океан лежал маслянисто-гладкий; дымка соединяла море с небом постепенными переходами красок — от грязно-красного у плота до бледно-розового в зените.
Выдвинули кронштейн, прикрепили парашютную сетку и тихонько спустили ее в воду. Гейнц стоял у лебедки; Мерфи перегнулся через фальшборт, пристально вглядываясь в воду.
Из-под плота выплыло что-то бледное.
— Поднять! — крикнул Мерфи.
Трос натянулся; сеть поднялась из воды в каскадах брызг. В центре ее бился шестифутовый декабрах, ловя жабрами воду.
Кронштейн повернули на палубу, сеть наклонилась, и декабрах соскользнул в пластикатовый чан. Он заметался во все стороны, пластикат прогибался под его ударами. Потом он тихо всплыл посредине, уложив щупальца вдоль тела. Вся команда столпилась вокруг чана. Сквозь прозрачные стенки на людей смотрело черное пятно глаза. Мерфи повернулся к Дамону.
— А дальше?
— Я попрошу поставить чан на палубе рядом с лабораторией, где он будет у меня под руками.
— Сказано — сделано.
Чан подняли и перенесли на место, указанное Дамоном; Дамон возбужденно кинулся разрабатывать план исследований.
Команда поглазела на декабраха минут 10—15, потом вернулась в столовую.
Время шло. Порывы ветра поднимали на океане короткую крутую волну. В два часа рупор зашипел, команда замерла, все подняли головы.
Из рупора послышался голос Флетчера:
— Эй, на плоту! Я в двух милях на северо-запад. Готовьтесь поднять меня.
— А! — вскричал Мерфи, осклабившись. — Он сделал это!
— Я держал о нем пари: четыре против одного, — сказал Мальберг. — Хорошо, что никто не принял.
— Идем, он подойдет раньше, чем мы приготовимся.
Они собрались у причала. Водяной жук скользил по океану, блестя корпусом на темной взлохмаченной воде. Он тихо подошел к плоту, магнитные присоски схватили его за нос и корму. Завизжала лебедка, и жук поднялся, изливая свой водяной балласт.
Флетчер в кабине казался напряженным и усталым. Он неловко выбрался из жука, потянулся, расстегнул герметический скафандр, откинул шлем.
— Ну вот, я вернулся. — Он оглядел собравшихся. — Удивляетесь?
— Я проиграл бы на вас, — сказал ему Мальберг.
— Вы нашли хоть что-нибудь? — спросил Дамон.
Флетчер кивнул.
— Сколько хотите. Дайте мне переодеться. Я весь мокрый от пота. — Он вдруг остановился, взглянув на чан у лаборатории. — Когда вы поймали его?
— Выловили около полудня, — ответил Мерфи. — Дамон хочет изучать его.
Флетчер стоял, глядя на чан, и плечи у него опустились.
— Что-нибудь не так? — спросил Дамон.
— Нет, — ответил Флетчер. — Хуже, чем есть, не может быть. — Он повернулся и пошел к спальням.
Команда ждала его в столовой; он пришел минут через 20, налил себе чашку кофе и сел.
— Ну, вот, — сказал он. — Я не уверен, но похоже, что мы влопались.
— С декабрахами? — спросил Мерфи.
Флетчер кивнул.
— Я так и знал! — торжествующе вскричал Мерфи. — Достаточно взглянуть на этих трепунов, чтобы увидеть, какие они негодяи.
Дамон нахмурился, не одобряя эмоциональных решений.
— Как в сущности обстоит дело? — спросил он Флетчера. — Что вы можете сказать?
Флетчер тщательно взвешивал слова.
— Дело обстоит так, как мы и не думали. Прежде всего, декабрахи живут организованно.
— Вы хотите сказать — они разумные?
Флетчер покачал головой.
— Не знаю наверное. Возможно. Точно так же возможно, что они живут инстинктивно, как общественные насекомые.
— Но как же… — начал было Дамон.
Флетчер приподнял руку:
— Я расскажу вам все, что случилось, а все вопросы вы будете задавать потом. — Он отхлебнул кофе. — Спустившись под воду, я, конечно, был начеку и смотрел во все глаза. В жуке я чувствовал себя в безопасности, но случались уже всякие вещи, и я немножко нервничал. Едва спустившись, я увидел декабрахов — штук пять или шесть. — Флетчер умолк и отпил кофе.
— Что они делали? — спросил Дамон.
— Ничего особенного. Плавали вокруг монитора, запутавшегося в водорослях. Щупальце у него висело, как рука, и уходило из поля зрения. Я направился туда, просто чтобы посмотреть, что деки делают; они попятились. Мне не хотелось тратить время под плотом, и я повернул на север, к Глубинам. На полпути туда я увидел странную вещь; собственно, я проплыл мимо и повернул, чтобы рассмотреть. Я увидел с дюжину деков. С ними был монитор — действительно большой. Огромный. Он висел на шарах или пузырях — на каких-то стеблях, которые поддерживали его, а деки его направляли… в нашу сторону.
— В нашу сторону, да? — пробормотал Мерфи.
— Что вы сделали? — спросил Меннерс.
— Что же, это была, может быть, невинная прогулка, но я не хотел рисковать. Щупальце у этого монитора было как швартов. Я повернул жука на пузыри — одни уничтожил, остальные разогнал. Монитор упал как камень. Деки разбежались во все стороны. Я подумал, что выиграл этот ход, и пустился на север. Вскоре очутился там, где склон начинает спускаться в Глубины. Я шел на глубине 20 футов, а тут спустился на 200. Мне пришлось включить фары. Этот красный полусвет почти не проникает в воду. — Флетчер снова отпил кофе. — Всю дорогу на Отмелях я шел над коралловыми рифами и над лесами гибких водорослей. Там, где склон спускается в Глубины, кораллы становятся чем-то фантастическим: я думаю, здесь больше движение воды, больше питания, больше кислорода. Они вырастают на сотни футов шпилями и башнями, зонтами, платформами, арками — белыми, голубыми, бледно-зелеными.
— Я подошел к краю утеса. Это было как удар; только что мои фары светили на кораллы, на все эти белые башни и шпили, — и вдруг ничего. Я был над Глубинами. Мне стало страшновато. — Флетчер ухмыльнулся. — Это неразумно, конечно. Я измерил глубомером — дно было в 12 тысячах футов внизу. Мне это не понравилось, я повернул обратно. И тут заметил справа огни. Я потушил фары, двинулся на разведку. Огней была россыпь, словно я плыл над городом, и почти так это и было.
— Декабрахи? — спросил Дамон.
Флетчер кивнул.
— Декабрахи…
— Вы хотите сказать: они сами его построили? Вместе с огнями?
Флетчер нахмурился.
— В этом я не могу быть уверен. Коралл вырос в таких формах, что получились маленькие каморки, куда можно вплыть и выплыть и делать все, что им нужно делать в доме. Разумеется, защиты от дождя им не нужно. Они не строили эти коралловые пещеры так, как мы строим дома, но это и не выглядит настоящим кораллом. Похоже, что они заставляли его расти, как им нужно.
Мерфи сказал неуверенно:
— Значит, они разумные.
— Нет, это не обязательно. В конце концов осы строят свои сложные гнезда, пользуясь только инстинктом.
— Каково ваше мнение? — спросил Дамон. — Какое впечатление это производит?
Флетчер покачал головой.
— Я не могу быть уверен. Не знаю, какую мерку тут применять. «Разум» — это слово, имеющее тысячи смыслов, и мы применяем его слишком узко и искусственно.
— Я не понимаю, — заявил Мерфи. — Как вы думаете, деки разумны или нет?
Флетчер засмеялся.
— А люди разумны?
— Конечно. Так они говорят по крайней мере.
— Так вот, я хочу сказать, что нельзя мерить разум декабрахов человеческим разумом. Их надо судить по другой мерке — по их собственной. Люди пользуются орудиями из металла, глины, волокна, неорганических материалов — неживых. Я могу представить себе цивилизацию, развившуюся на живых орудиях — специализированных существах, применяемых господствующей группой для специальных целей. Предположим, что на такой основе живут и декабрахи. Они заставляют коралл расти в нужных им формах. Они пользуются мониторами как лебедками или подъемными кранами, или как ловушками, или для добывания чего-нибудь из воздуха.
— Тогда, значит, — произнес Дамон, — вы думаете, что декабрахи разумны?
Флетчер покачал головой.
— Разум — это только слово, только определение. То, что деки делают, может не поддаваться нашим определениям.
— Это мне не под силу. — Мерфи откинулся на стуле.
Дамон настойчиво продолжал:
— Я не метафизик и не семантик, но мне кажется, что мы можем сделать решающий опыт.
— Какая разница, разумны они или нет? — спросил Мерфи.
— Большая разница, — ответил Флетчер, — с точки зрения закона.
— А-а-а, понял, — сказал Мерфи. — Учение об Ответственности.
Флетчер кивнул.
— Нас могут выкинуть с этой планеты за ранение или убийство разумных обитателей. Это бывало.
— Верно, — поддержал Мерфи. — Я был на Алкаид-2, когда такая неприятность случилась с Гравитонной Корпорацией.
— Итак, если деки разумны, то нам придется быть начеку. Вот почему я встревожился, увидев дека в чане.
— Ну, что же, разумны они или нет? — спросил Мальберг.
— Есть один решающий признак, — повторил Дамон.
Все взглянули на него выжидающе.
— Ну? — произнес Мерфи. — Выкладывайте.
— Сообщение между собой.
Мерфи задумчиво кивнул.
— Кажется, это подходит. — Он взглянул на Флетчера. — Вы заметили, чтобы они сообщались между собою?
Флетчер покачал головой.
— Я завтра возьму с собой камеру и звукозапись. Тогда мы узнаем наверняка.
— Кстати, — заметил Дамон, — почему вы спрашивали о ниобии?
Флетчер почти забыл об этом.
— У Кристела на столе был кусочек. Может быть... я не уверен.
Дамон кивнул.
— Так вот, может быть, это и совпадение, но в деках полно ниобия.
Флетчер пристально взглянул на него.
— Он у них в крови, и много содержится во внутренних органах.
Флетчер замер, не донеся чашку до рта.
— Достаточно, чтобы это было выгодным?
Дамон кивнул.
— Вероятно, сотня граммов на организм или больше.
— Ну-ну, — произнес Флетчер. — Это действительно очень интересно.
Дождь шумел всю ночь; налетел сильный ветер, поднимая и нося дождь и пену. Большая часть команды легла спать, фактически все, кроме стюарда Дэйва Джонса и радиста Меннерса, сидевших за шахматами.
Сквозь шум ветра и дождя послышался еще один звук — металлический скрежет, пронзительный скрип, ставший слишком громким, чтобы не услышать его. Меннерс вскочил, кинулся к окну.
— Мачта!
Она была смутно видна сквозь дождь и качалась, как тростник, все увеличивая размах колебаний.
— Что можно сделать? — вскричал Джонс.
— Одна группа растяжек лопнула. Сейчас ничего, — произнес Меннерс.
— Я позову Флетчера. — Джонс кинулся по коридору к спальням.
Мачта резко вздрогнула, замерла на какие-то доли секунды под необычным углом и рухнула на цех переработки.
Прибежал Флетчер, поглядел в окно. Сейчас, когда фонарь на мачте погас, плот выглядел мрачно и зловеще. Флетчер пожал плечами, отвернулся.
— Ночью ничего нельзя сделать. Выйти на палубу — значит, рисковать жизнью.
Утром осмотр места происшествия показал, что две растяжки аккуратно перепилены или перекушены. Мачту, легкую по конструкции, быстро разрезали, оттащили в сторону поломанные части. Плот казался голым и плоским.
— Кто-то или что-то, — заговорил Флетчер, — старается причинить нам как можно больше неприятностей. — Он поглядел через серовато-розовый океан туда, где за пределами видимости плавал плот Морской Рекуперации.
— По-видимому, — заметил Дамон, — вы говорите о Кристеле.
— У меня есть подозрения.
Дамон взглянул в ту сторону.
— Я практически уверен.
— Подозрение — не доказательство, — произнес Флетчер. — Прежде всего, чего Кристел надеется добиться, нападая на нас?
— А чего добились бы декабрахи?
— Не знаю, — сказал Флетчер. — Хотел бы знать. — Он пошел переодеться в подводный костюм.
Водяной жук был готов. Флетчер укрепил камеру в наружной оправке, присоединил звукозапись к чувствительной диафрагме на кожухе, потом сел и закрылся колпаком. Жук погрузился в океан. Он наполнился водой, и его блестящая оболочка исчезла в глубине.
Команда починила крышу цеха переработки, подняла и установила мачту.
День уходил, наступили сумерки и сиреневый вечер. Рупор зашипел, забормотал, потом усталый голос Флетчера сказал с усилием:
— Готовьтесь, я иду.
Команда собралась у борта, вглядываясь в сумерки. Одна тускло блестящая волна сохранила свою форму, приблизилась и оказалась водяным жуком. Спустили захваты, вылили воду из жука, подняли его на палубу. Флетчер вылез на палубу, устало прислонился к шлюпбалкам.
— Мне этих погружений хватит надолго.
— Что вы нашли? — жадно спросил Дамон.
— Я заснял все. Покажу, как только в голове у меня перестанет шуметь.
Флетчер принял горячий душ, потом спустился в столовую и съел миску супу, которую поставил перед ним Джонс, пока Меннерс переносил заснятую Флетчером пленку из камеры в проектор.
— Я понял две вещи, — сказал Флетчер. — Во-первых, они разумны. Во-вторых, если они сообщаются между собою, то по способу, недоступному для человеческих чувств.
Дамон прищурился, удивленно и недовольно.
— Это почти противоречие.
— Погодите, — сказал Флетчер. — Увидите сами.
Меннерс включил проектор — экран осветился.
— На первых нескольких футах нет почти ничего, — произнес Флетчер. — Я плыл прямо к концу отмели и прошел вдоль края Глубин. Там обрыв, как на краю света, — прямо вниз. Милях в десяти западнее колонии, найденной вчера, я нашел еще одну, большую, почти город.
— Город означает цивилизацию, — поучительно заметил Дамон.
Флетчер пожал плечами.
— Если цивилизация означает сознательное изменение среды — а я где-то слышал такое определение, — то они цивилизованы.
— Но они не сообщаются между собою?
— Проверьте по фильму сами.
Экран был темен — цвета океана.
— Я сделал круг над Глубинами, — пояснил Флетчер, — выключил огни, включил камеру и стал медленно приближаться.
В центре экрана появилось бледное созвездие, затем оно распалось на рой искр. Они становились крупнее и ярче; позади них проступили высокие неясные очертания коралловых минаретов, башен, шпилей и зубцов. Они прояснялись по мере того, как Флетчер подплывал ближе. С экрана раздался записанный голос Флетчера: «Эти формации имеют высоту от 50 до 200 футов и тянутся почти на полмили».
Изображение изменилось. На поверхности шпилей появились темные пятна; сквозь них тихонько вплывали и выплывали бледные фигуры декабрахов. «Заметьте, — продолжал записанный голос, — эту площадку перед колонией. Это словно терраса или двор. Отсюда плохо видно, я спущусь еще футов на сто».
Изображение изменилось; экран потемнел. «Я спускаюсь, глубомер показывает 360 футов… 380… Мне видно не очень хорошо, надеюсь, камере видно лучше».
Флетчер пояснил:
— Вам сейчас виднее, чем было мне: светящиеся участки кораллов там не очень ярки.
На экране появилось основание коралловых образований и почти ровная площадка шириной в полсотни футов. Камера быстро обвела ее, заглянула за ее край, в темноту.
— Я полюбопытствовал, — сказал Флетчер. — Площадка кажется неестественной. Так это и было. Вы видите очертания внизу? Их еле видно. Эта площадка искусственная — это терраса, крыльцо.
Камера вернулась на площадку, которая теперь казалась разбитой на участки, слегка различавшиеся по цвету.
Голос Флетчера заговорил: «Эти цветные участки, как грядки в огороде: на каждом из них находится какой-нибудь вид растений, водорослей или животных. Я подойду ближе. Вот мониторы». На экране появились две-три дюжины тяжелых полушарий, потом что-то вроде угрей с зубчатыми пилами вдоль тела; они были прикреплены к кораллу присосками. Потом появились плавучие пузыри, потом множество черных конусов с очень длинными хвостами.
Дамон спросил озадаченно:
— Зачем они здесь?
— Узнайте у декабрахов, — ответил Флетчер.
— Я бы спросил, если бы умел.
— Я все-таки не вижу, чтобы они действовали разумно, — заметил Мерфи.
— Смотрите, — сказал Флетчер.
В поле зрения вплыло несколько декабрахов, глядевших на людей в столовой черными пятнами глаз.
«Декабрахи», — произнес голос Флетчера с экрана.
— До сих пор они, кажется, не замечали меня, — добавил сам Флетчер. — Я не светился и не выделялся на фоне. Может быть, они ощутили работу насосов.
Декабрахи вместе повернулись и словно спрыгнули с площадки.
— Заметьте, — сказал Флетчер, — перед ними встала задача, и все сразу придумали одно и то же решение. Сообщений не было.
Декабрахи уменьшились до бледных пятен в одном из темных участков вдоль площадки.
— Я не знал, что происходит, — сказал Флетчер, — но решил двигаться. И тут — камера не записала этого — я почувствовал удар по корпусу, словно кто-то сбросил на меня камень. Я не видел ничего, пока что-то не ударилось в колпак прямо перед моим лицом. Это была маленькая торпеда с длинным, как вязальная спица, носом. Я поспешил уйти, пока декабрахи не придумали еще чего-нибудь.
Экран почернел. Голос Флетчера сказал: «Я иду над Глубинами, параллельно краю Отмелей». По экрану плыли какие-то неопределенные пятна, бледные огоньки, ослабленные водой и расстоянием.
— Я вернулся, следуя вдоль края площадки, — продолжал Флетчер, — и нашел колонию, которую видел вчера.
На экране снова появились шпили, высокие башни — голубоватые, зеленоватые, цвета слоновой кости. «Я приближаюсь, — послышался голос Флетчера. — Хочу заглянуть в одно из этих отверстий». Башня разрослась, появилось черное отверстие.
— Вот тут я включил носовой фонарь, — сказал Флетчер. — Черное отверстие вдруг превратилось в освещенную цилиндрическую камеру глубиной футов 15. Стены ее были выложены блестящими цветными шариками, похожими на елочные украшения. В центре камеры плавал декабрах. Из стенок камеры вытягивались полупрозрачные щупальца, заканчивавшиеся подушечками, и словно мяли и месили гладкую шкуру животного.
— Не знаю, что тут происходит, — произнес Флетчер, — но деку не понравилось, что я смотрю на него.
Декабрах отпрянул в глубину камеры; щупальца отдернулись и спрятались в стены.
— Я заглянул в соседнее отверстие.
Другое черное отверстие превратилось в освещенную камеру, когда прожектор заглянул в него. Там тихо плавал декабрах, держа перед глазом розовый студенистый шарик. Щупалец по стенам не было видно.
— Этот не двигался, — продолжал Флетчер. — Он спал, или был загипнотизирован, или очень испугался. Я двинулся обратно и тут ощутил страшнейший толчок. Я подумал, что погиб.
Изображение на экране сильно качнулось. Промелькнуло сверху вниз что-то темное.
— Я взглянул, — говорил Флетчер, — и увидел с дюжину декабрахов. По-видимому, они притащили огромный камень и сбросили на меня. Я включил насос и кинулся обратно.
Экран погас.
Дамон был потрясен.
— Я согласен, что у них есть признаки разумного поведения. Но обнаружили ли вы звуки?
— Никаких. Запись у меня была включена все время. Никаких вибраций, кроме ударов в корпус.
Дамон сделал недовольную гримасу.
— Но должны же они как-то сообщаться — иначе как они могли бы действовать согласованно?
— Если только они не телепаты, — ответил Флетчер. — Я смотрел внимательно. Ни звуков, ни знаков — ничего!
— Может быть, радиоволны? — спросил Меннерс. — Или инфракрасные лучи?
Дамон возразил мрачно:
— Тот, что в чану, ничего не излучает.
— Ну, вот еще! — сказал Мерфи. — Разве нет разумных рас без способности сообщаться?
— Нет, — ответил Дамон. — Методы могут быть различными — звуки, знаки, излучения, но все разумные сообщаются между собой.
— Как насчет телепатии? — предположил Гейнц.
— Нам она никогда не встречалась. Не думаю, чтобы нашлась и здесь, — ответил Дамон.
— Мне лично кажется, — произнес Флетчер, — что все они думают одинаково, и сообщаться им не нужно.
Дамон сомнительно покачал головой.
— Предположите, что они действуют по принципу общей эмпатии, — продолжал Флетчер, — что они развивались на этой основе. Люди — индивидуалисты, им нужна речь. Деки — идентичны; они и без слов понимают друг друга. Например, деку нужно расширить сад перед своей башней. Может быть, он ждет, когда подплывет другой, и тогда уносит камень, чтобы показать, что ему нужно.
— Сообщение по принципу наглядности, — вставил Дамон.
— Вот именно, если это можно назвать сообщением. Можно достичь сотрудничества, но, конечно, не может быть разговоров, планирования будущего, сохранения прошлого.
— Может быть, нет даже понятия о прошлом или будущем, нет представления о времени! — вскричал Дамон.
— Их природный разум трудно определить. Он может быть развит очень высоко, может стоять низко; отсутствие сообщения должно быть страшной помехой.
— Помехой или нет, — заметил Мальберг, — они наверняка обыгрывают нас.
— Но почему? — вскричал Мерфи, стукнув по столу большим красным кулаком. — Вот в чем вопрос. Мы их не трогали. И вдруг погибает Райт, потом Агостино. Потом наша мачта. Кто знает, что они задумали на эту ночь? Почему? — вот что я хочу знать.
— Это, — произнес Флетчер, — это и есть вопрос, который я хочу задать завтра Теду Кристелу.
Флетчер надел чистый синий комбинезон, молча позавтракал и вышел на палубу. Мерфи и Мальберг отцепили растяжки вертолета и стерли соляную пленку с его колпака. Флетчер забрался в кабину, повернул контрольную рукоятку. Зеленый свет — значит, все в порядке.
Мерфи сказал с некоторой надеждой:
— Может быть, мне лучше полететь с вами, Сэм, — на случай какой-нибудь неприятности?
— Неприятности? А почему она может случиться?
— Я не мог бы поручиться за Кристела.
— Я тоже, — ответил Флетчер. — Но неприятностей не будет.
Он запустил ротор. Реактивные трубки заработали — вертолет поднялся, взлетел наискось, удаляясь от плота на северо-восток. Плот Био-Минералов превратился в яркую пластинку на фоне скопления водорослей.
День был тусклый, мрачный, безветренный; по-видимому, собиралась одна из тех страшных гроз, какие разражались через каждые несколько недель. Флетчер прибавил скорость, намереваясь сократить свою поездку насколько возможно. Миля за милей океана оставались позади, а впереди появился плот Морской Рекуперации.
В 20 милях юго-западнее плота Флетчер обогнал маленькую баржу, нагруженную материалом для измельчителей и выщелачивателей у Кристела; он заметил, что на борту было два человека, спрятавшиеся под пластмассовый колпак. «У Морской Рекуперации, наверно, тоже неприятности», — подумал Флетчер.
Плот Кристела мало отличался от плота Био-Минералов, если не считать, что мачта была цела, а в цехе переработки шла работа. Они не закрылись, каковы бы ни были у них затруднения.
Флетчер опустился на взлетную палубу. Когда он останавливал ротор, из конторы вышел Кристел. Флетчер спрыгнул на палубу.
— Хелло, Тед, — сдержанно проговорил он.
Кристел подошел, весело улыбаясь.
— Хелло, Сэм! Долго же мы не виделись! — Он крепко пожал ему руку. — Что нового на Био-Минералах? С Карлом очень плохо, кажется?
— Об этом я и хочу поговорить. — Флетчер оглядел палубу. Там стояли и слушали двое из команды. — Можно пройти в вашу контору?
— Конечно, разумеется. — Кристел повел его в контору, отодвинул дверь. — Вот сюда.
Флетчер вошел. Кристел встал за столом.
— Садитесь. — Сам он опустился в свое кресло. — Ну, что у вас на душе? Прежде всего, как насчет выпивки? Вы любите шотландское виски, насколько я помню.
— Не сегодня, спасибо. — Флетчер шевельнулся в кресле. — Тед, мы встретились на Сабрии с серьезным затруднением и должны поговорить о нем прямо.
— Разумеется, — сказал Кристел. — Говорите.
— Карл Райт погиб. Агостино тоже.
Брови у Кристела поднялись.
— Агостино тоже? Как?
— Неизвестно. Он просто исчез.
Кристел помолчал, обдумывая новость. Потом недоуменно покачал головой.
— Не понимаю. У нас никогда ничего подобного не было.
— Не случалось ничего?
Кристел нахмурился.
— Ну ничего, стоящего внимания. Ваш звонок сделал нас осторожными.
— Тут могут быть виноватыми декабрахи.
Кристел прищурился и сжал губы, но не сказал ничего.
— Вы охотитесь на декабрахов, Тед?
— Ну вот, Сэм… — Кристел колебался, постукивая пальцами по столу, — это едва ли деликатный вопрос. Даже если мы работаем с декабрахами, или с полипами, или с пальчатым мхом, или с проволочными угрями — не думаю, чтобы я должен был отвечать так или этак.
— Мне ваши деловые тайны неинтересны, — возразил Флетчер. — Дело вот в чем: декабрахи, по-видимому, разумны. У меня есть основания думать, что вы перерабатываете их на ниобий. Очевидно, они стараются отомстить и не заботятся о том, кому мстят. Они убили двоих наших людей. Поэтому я имею право знать, что тут происходит.
Кристел кивнул.
— Я понимаю вашу точку зрения, но не могу следовать за вашими рассуждениями. Например, вы говорили, что Райта убил монитор. Теперь вы говорите, что декабрах. И потом, что заставляет вас думать, будто я получаю ниобий?
— Не будем хитрить друг с другом, Тед.
Кристел был словно неприятно удивлен, потом раздосадован.
— Когда вы еще работали на Био-Минералах, — продолжал Флетчер, — вы обнаружили, что в деках много ниобия. Вы уничтожили в картотеках все эти сведения, добились финансовой поддержки, построили этот плот. С тех пор вы истребляете декабрахов.
Кристел откинулся на спинку, холодно взглянул на Флетчера.
— Не слишком ли вы спешите с выводами?
— Если так, вам нужно только отрицать это.
— Ваше поведение неприятно, Сэм.
— Я пришел сюда не для того, чтобы быть приятным. Мы потеряли двоих человек, у нас поломали мачту. Нам пришлось закрыть производство.
— Мне жаль слышать это… — начал Кристел.
Флетчер прервал его:
— Пока что, Кристел, я давал вам преимущество сомнения.
Кристел удивился.
— Как так?
— Я предполагал, что вы не знали о разумности декабрахов, о том, что они находятся под защитой Закона об Ответственности.
— Ну?
— А вы об этом знаете. Вы не можете оправдываться незнанием.
Кристел помолчал немного.
— Ну, Сэм... все это довольно удивительные высказывания.
— Вы отрицаете их?
— Конечно, отрицаю! — догадался сказать Кристел.
— И вы не перерабатываете декабрахов?
— Легче, легче. В конце концов, Сэм, это мой плот. Вы не можете являться сюда и гонять меня взад и вперед. Вам давно уже пора понять это.
Флетчер слегка отстранился, словно даже близость Кристела была ему неприятна.
— Вы не даете мне прямого ответа.
Кристел откинулся в своем кресле, переплел пальцы рук и надул щеки.
— Я и не собираюсь.
Баржа, которую Флетчер обогнал в пути, подходила уже к плоту. Флетчер следил за тем, как она причаливает, потом спросил:
— Что у вас на барже?
— Это, собственно, не ваше дело.
Флетчер встал, подошел к окну. Кристел говорил что-то протестующее, но Флетчер не слушал его. Двое на барже не выходили из кабины управления. Они словно ждали сходней, которые подносил им грузовой кран.
Флетчер ждал, и его любопытство и недоумение росли. Сходни были похожи на желоб с высокими фанерными стенками.
Он обернулся к Кристелу:
— Что там делается?
Кристел кусал себе нижнюю губу и весь раскраснелся.
— Сэм, вы вбегаете сюда, сыплете дикие обвинения, обзываете меня всякими именами — они подразумеваются, — а я не говорю ничего. Я пытаюсь извинить вас напряженным положением, в которое вы попали; я ценю согласие между нашими предприятиями. Я покажу вам кое-какие документы, которые раз навсегда докажут вам… — Он начал рыться в пачке самых различных бумаг.
Флетчер стоял у окна, поглядывая то на Кристела, то на происходящее на палубе. Сходни встали на место, люди на барже были готовы к выгрузке. Флетчер решил узнать, в чем дело, и направился к двери.
Лицо у Кристела стало холодным и напряженным.
— Сэм, предупреждаю вас, не выходите!
— Почему?
— Потому, что я так говорю.
Флетчер отодвинул дверь. Кристел сделал движение, словно для того, чтобы вскочить, потом медленно опустился снова. Флетчер вышел и направился к барже. Кто-то в цехе переработки увидел его в окно и настойчиво замахал руками. Флетчер поколебался, потом повернулся, чтобы взглянуть на баржу. Еще несколько шагов — и он сможет заглянуть в трюм. Он шагнул вперед, вытянул шею. Уголком глаза он увидел, что жесты в окне стали бешеными. Человек исчез из окна.
Трюм был полон мертвых белых декабрахов.
— Назад, дурак! — крикнули ему из цеха переработки. Возможно, Флетчера предупредил какой-то слабый звук; вместо того, чтобы отступить, он кинулся ничком на палубу. Над головой у него пролетел со стороны океана маленький предмет, издавая своеобразное ровное жужжание. Он ударился в переборку и упал: рыбообразная торпеда с длинным, как игла, носом. Подпрыгивая, она направилась к Флетчеру, который вскочил и, пригибаясь и кидаясь в стороны, помчался в контору. Еще две рыбообразных стрелы чуть не попали в него; он ворвался в контору.
Кристел не двинулся от стола. Флетчер подошел к нему, задыхаясь.
— Жаль, что в меня не попало, правда?
— Я предупреждал вас не выходить.
Флетчер взглянул на палубу. Люди с баржи бежали по желобообразным сходням к цеху переработки. Из воды выскочила сверкающая стая торпед и вонзилась в стенки.
Флетчер снова повернулся к Кристелу.
— Я видел на барже декабрахов. Их сотни!
К Кристелу вернулась прежняя сдержанность.
— Ну? И что из того?
— Вы знаете об их разумности так же, как и я.
Кристел, улыбаясь, покачал головой. Флетчер начал терять терпение.
— Вы хотите, чтобы Сабрия была потеряна для всех нас!
Кристел поднял руку.
— Тише, Сэм. Рыба это рыба.
— Нет, если она разумна и убивает людей, мстя за гибель своих сородичей.
Кристел повертел головой.
— А они разумны?
Флетчер помолчал, стараясь овладеть голосом.
— Да. Разумны.
Кристел возразил:
— Откуда вы знаете это? Вы с ними разговаривали?
— Разумеется, нет.
— Они выказывают общественное поведение.
— Тюлени тоже.
Флетчер подошел ближе, зарычал на Кристела:
— Я не хочу спорить с вами о словах. Я хочу, чтобы вы перестали ловить декабрахов, так как это подвергает людей опасности на обоих наших плотах.
Кристел слегка отодвинулся.
— Ну, Сэм, вы же знаете, что не сможете запугать меня.
— Вы убили двоих людей; я сам едва спасался трижды. Я не хочу так рисковать, чтобы набивать вам карманы.
— Вы спешите с выводами, — возразил Кристел. — Прежде всего, вы еще не доказали…
— Доказал достаточно! Вы прекратите это, вот и все!
Кристел медленно покачал головой.
— Не вижу, чем вы заставите меня прекратить, Сэм. — Он вынул руку из-под стола — в ней был маленький пистолет. — Я никому не позволю командовать собой на своем собственном плоту.
Флетчер реагировал мгновенно, захватив Кристела врасплох.
Он вцепился в его кисть и ударил ею о край стола. Пистолет дал вспышку, выжег на столе желобок, выпал из обмякших пальцев Кристела на пол. Кристел зашипел и с ругательством нагнулся за оружием, но Флетчер перескочил через стол, опрокинул его вместе со стулом. Кристел при этом лягнул Флетчера в лицо и нанес в щеку удар, от которого Флетчер упал на колени.
Оба кинулись за пистолетом; Флетчер первым схватил его, встал и прислонился спиной к стене.
— Вот теперь мы знаем, чего держаться.
— Положите пистолет!
Флетчер покачал головой.
— Я возьму вас под гражданский арест. Вы отправитесь на Био-Минералы до прибытия инспектора.
Кристел был ошеломлен.
— Что такое?
— Я говорю, что возьму вас на плот Био-Минералов. Инспектор прилетит через три недели, и я передам вас ему.
— Вы сошли с ума, Флетчер!
— Может быть. Но с вами я не хочу рисковать. — Флетчер дал ему знак пистолетом. — Ступайте. К вертолету.
Кристел холодно скрестил руки.
— Я не сдвинусь. Вы не испугаете меня, размахивая оружием.
Флетчер поднял руку, прицелился, нажал спуск. Огненная струя опалила Кристелу бок. Кристел подскочил, схватился за ожог.
— Следующий выстрел будет ближе, — предупредил Флетчер. Кристел зарычал, как загнанный кабан.
— Вы понимаете, что я обвиню вас в похищении?
— Это не похищение. Я арестую вас.
— Я подам на Био-Минералы в суд за убытки!
— Если только Био-Минералы не подадут на вас раньше. Ступайте!
Вертолет встретила вся команда: Дамон, Мерфи, Меннерс, Ганс Гейнц, Мальберг и Дэйв Джонс.
Кристел высокомерно спрыгнул на палубу, оглядел людей, с которыми работал когда-то.
— Мне нужно сказать вам кое-что. — Команда молча следила за ним. Кристел указал пальцем на Флетчера. — Сэм впутался в грязное дело. Я сказал, что подам на него в суд, и сделаю это. — Он переводил взгляд с одного лица на другое. — Если вы поможете ему, вы станете сообщниками. Советую вам отобрать у него пистолет и отвезти меня обратно на плот. — Кристел оглядывал их, но видел только холод и враждебность. Он гневно пожал плечами. — Ладно, вы понесете такую же ответственность, что и Флетчер. Похищение — тяжелое преступление, не забывайте!
Мерфи спросил Флетчера:
— Что нам делать с этим гадом?
— Заприте его в каюту Карла; это самое лучшее место для него. Ступайте, Кристел!
Заперев за ним дверь и вернувшись в столовую, Флетчер обратился к команде:
— Незачем говорить вам, чтобы вы остерегались Кристела. Он хитер. Не говорите с ним. Не принимайте никаких поручений. Если ему что-нибудь понадобится, позовите меня. Все поняли?
Дамон спросил с сомнением:
— Не заходим ли мы чересчур далеко?
— Можете вы посоветовать что-нибудь другое? — спросил Флетчер. — Я буду рад выслушать.
Дамон подумал.
— Он не соглашается прекратить ловлю декабрахов?
— Нет. Он отказался наотрез.
— Ну, что же, — неохотно произнес Дамон, — я думаю, мы поступаем правильно. Но нам нужно доказать уголовное обвинение. Инспектору будет все равно, обманывает Кристел Био-Минералы или нет.
Флетчер возразил:
— Если придется отвечать, то я беру все на себя.
— Чепуха, — сказал Мерфи. — Мы все в этом участвуем. Я говорю, что вы сделали только то, что надо. Правду сказать, нужно было бы отдать негодяя декабрахам и посмотреть, что они ему скажут.
Через несколько минут Флетчер и Дамон были в лаборатории и смотрели на пленного декабраха. Тот спокойно плавал посреди чана; все его 10 щупалец торчали перпендикулярно телу, а черное пятно глаза неподвижно смотрело сквозь станку.
— Если он разумен, — сказал Флетчер, — то должен интересоваться нами так же, как и мы им.
— Я не так уверен, что он разумен, — упрямо возразил Дамон. — Почему он не пробует сообщаться с нами?
— Надеюсь, инспектор не будет думать так, — произнес Флетчер. — В конце концов у нас нет против Кристела неоспоримых обвинений.
Дамон был озабочен.
— У Бевингтона с воображением слабовато. В поведении он довольно официален.
Флетчер и декабрах смотрели друг на друга.
— Я знаю, что он разумен, но как доказать это?
— Если он разумен, — упрямо повторил Дамон, — он должен сообщаться.
— Если он не может, — сказал Флетчер, — то следующий ход — наш.
— Что вы хотите сказать?
— Нам придется научить его.
На лице у Дамона отразилось такое недоумение и озадаченность, что Флетчер расхохотался.
— Не вижу, что тут смешного, — обиделся Дамон. — В конце концов то, что вы предлагаете… ну, это неслыханно.
— Я так и думаю, — ответил Флетчер. — Но это придется сделать все-таки. Каково у вас лингвистическое образование?
— Очень ограниченное.
— У меня еще меньше.
Они стояли, глядя на декабраха.
— Не забывайте, — заговорил Дамон, — что нам нужно сохранить его в живых. Это значит, что нам нужно кормить его. — Он кинул на Флетчера едкий взгляд. — Я думаю, вы допускаете, что он ест?
— Я знаю наверняка, что он живет не фотосинтезом, — ответил Флетчер. — Там недостаточно света. Кажется, Кристел отметил на микропленке, что они питаются коралловыми грибами. Погодите минутку. — Он направился к двери.
— Куда вы?
— Спрошу у Кристела. Он, конечно, записал содержимое их желудков.
— Он вам не скажет, — крикнул Дамон ему вслед.
Флетчер вернулся минут через десять.
— Ну? — скептически спросил Дамон.
Флетчер, казалось, был доволен собой.
— Главным образом коралловые грибы. Немного нежных побегов водорослей, стилаксовые черви, морские апельсины.
— Кристел рассказал вам все это? — недоверчиво спросил Дамон.
— Вот именно. Я объяснил ему, что оба они — декабрах и он — наши гости и что мы намерены обращаться с ними совершенно одинаково. Если декабрах будет есть хорошо, то Кристел тоже. Большего я и не хотел.
Позже Флетчер и Дамон стояли в лаборатории, глядя, как декабрах поедает черно-зеленые шарики грибов.
— Два дня, — кисло произнес Дамон, — а что мы сделали? Ничего!
Флетчер был менее пессимистичен.
— Мы сделали успехи в отрицательном смысле. Мы уже уверились, что у него нет звукового аппарата, что он не реагирует на звуки и, по-видимому, не умеет издавать их. Таким образом, для контакта нам остаются зрительные методы.
— Я завидую вашему оптимизму, — заявил Дамон. — Этот зверь не дает оснований подозревать у него способность или желание вступить в контакт.
— Терпение, — произнес Флетчер. — Может быть, он еще не знает, чего мы добиваемся, и, может быть, боится худшего.
— Мы не только должны научить его языку, — проворчал Дамон, — мы должны внушить ему мысль о возможности сообщаться. А тогда придумать язык.
Флетчер ухмыльнулся.
— За работу!
— Конечно, — отозвался Дамон. — Но как?
Они разглядывали декабраха, и черное пятно глаза смотрело на них сквозь стенку чана.
— Придется разработать систему зрительных сигналов, — сказал Флетчер. — Эти 10 щупалец — самый чувствительный орган и, вероятно, управляются самой высокоорганизованной частью мозга. Итак, мы разработаем сигналы, основанные на движениях щупалец декабраха.
— Даст ли это нам достаточно возможностей?
— Думаю, что да. Щупальцы — это гибкие мускулистые трубки. Они способны занимать не менее пяти различных положений: прямо вперед, наклонно вперед, перпендикулярно, наклонно назад и прямо назад. А так как этих щупалец 10, то это дает нам 105 сочетаний — целых сто тысяч!
— Конечно, этого хватит.
— Наше дело выработать синтаксис и словарь — довольно трудно для инженера и биохимика, но мы должны сделать это.
Дамон начал интересоваться проектом.
— Все дело здесь в связности и в качественности основной структуры. Если дек хоть что-нибудь понимает, нам это удастся.
— Если нет, — добавил Флетчер, — то мы засыплемся, а Кристел разрастется, проглотив Био-Минералы.
Они уселись за лабораторный стол.
— Допустим, что у деков нет никакого языка, — сказал Флетчер.
Дамон неуверенно пробормотал что-то и растерянно провел пальцами по волосам.
— Не доказано. Откровенно говоря, я не думаю, чтобы это было даже возможно. Мы можем спорить о том, могут ли они жить всеобщей эмпатией, или чем-нибудь вроде того, но это может оказаться на целые светогоды от того, чтобы ответить, что же они делают.
— Они могут пользоваться телепатией, как мы говорили, они могут также испускать модулированные радиолучи, подавать условные точки и тире в каком-нибудь неизвестном субпространстве, гиперпространстве или интерпространстве… они могут делать что угодно такое, о чем мы и не слыхивали.
— Насколько я вижу, наше крайнее предположение — и наша крайняя надежда — состоит в том, что у них есть какая-то система сигналов для сообщения друг с другом. Конечно, как вы знаете, у них должна быть внутренняя система сигналов и сообщений: нервно-мышечная структура с контурами обратной связи. Внутреннее сообщение есть у всякого сложного организма. Все дело в том, что для языка как средства классификации инопланетных форм жизни нужно уметь отличать подлинные общества индивидуально мыслящих особей от коллективного мнимого разума типа насекомых.
— И вот, если мы здесь имеем что-нибудь вроде общины муравьев или пчел, то мы погибли, а Кристел выиграл. Нельзя научить муравья говорить: у муравейника есть разум, у отдельного муравья нет.
— Итак, мы должны допустить, что у них есть язык или вообще какая-то общая обязательная система сигналов для сообщения между собою.
— Мы можем также допустить, что они пользуются каким-то путем, для нас недоступным. Как вам кажется, это разумно?
Флетчер кивнул.
— Назовите это рабочей гипотезой во всяком случае. Мы знаем, что не видели никаких признаков, чтобы дек пытался сигнализировать нам.
— Это может означать, что он неразумен.
Флетчер пропустил замечание мимо ушей.
— Если бы мы знали больше об их привычках, эмоциях, поведении, у нас было бы лучшее основание для языка.
— Он довольно смирный.
Декабрах лениво шевелил щупальцами; пятно глаза словно изучало обоих людей.
— Ну, ладно, — произнес Флетчер, вздохнув. — Прежде всего, систему записи. — Он подкатил модель головы декабраха, построенную Меннерсом; щупальца, сделанные из гибких трубок, могли принимать любое положение. — Мы нумеруем щупальца от 0 до 9 по часовой стрелке, начиная вот с этого, наверху. Пять положений — вперед, наклонно вперед, вверх, наклонно назад и назад — мы обозначаем А, В, К, х и у. Положение К — нормальное, и когда щупальце находится в К, мы не отмечаем его.
Дамон кивнул.
— Это правильно. Первым шагом логически должны быть цифры.
Вдвоем они выработали систему счисления и свели ее в таблицу; точка с запятой разделяла сложный сигнал, состоящий из нескольких простых.
Число: 0 ... 1 ... 2 и т. д.
Сигнал: 0у ... 1y ... 2у и т. д.
Число: 10 ... 11 ... 12 и т. д.
Сигнал: 0у, 1y ... 0у, 1y; 1y ... 0у, 1y; 2у и т. д.
Число: 20 ... 21 ... 22 и т. д.
Сигнал: 0у, 2у ... 0у, 2у; 1y ... 0у, 2у, 2у и т. д.
Число: 100 ... 101 ... 102 и т. д.
Сигнал: 0x, 1y ... 0x, 1y; 1y ... 0x, 1y; 2y и т. д.
Число: 110 ... 111 ... 112 и т. д.
Сигнал: 0x, 1y; 0y, 1y ... 0x, 1y; 0y, 1y; 1y ... 0x, 1y; 0y, 1y, 2y и т. д.
Число: 120 ... 121 ... 122 и т. д.
Сигнал: 0x, 1y; 0y, 2y ... 0x, 1y; 0y, 1y; 1y ... 0x ,1y; 0y, 2y, 2y и т. д.
Число: 200 ... 1000 ... 2000 и т. д.
Сигнал: 0x, 2y ... 0B, 1y ... 0B, 2y и т. д.
Дамон сказал
— Все это связно, но, может быть, неуклюже; например, чтобы обозначить 5766, нужно передать сигналы… посмотрим:
0В, 5у, потом 0x, 7х, затем 0y, 6y, потом 6у.
— Не забывайте, что это сигналы, а не слова, — возразил Флетчер. — И даже так, это не более неуклюже, чем произнести «пять тысяч семьсот шестьдесят шесть».
— Кажется, вы правы.
— Ну, теперь слова.
Дамон откинулся на стуле.
— Но ведь нельзя же соорудить словарь и называть его языком!
— Хотел бы я знать побольше лингвистическую теорию, — заметил Флетчер. — Конечно, мы не будем вдаваться в отвлеченности.
— Если взять за основу «бэзик инглиш», — размышлял Дамон, — и английские части речи, то есть существительные — это предметы, прилагательные — свойства предметов, глаголы — перемещения предметов или отсутствие перемещения.
Флетчер подумал.
— Мы можем даже упростить его — до существительных, глаголов и признаков изменения.
— А можно это? Как, например, вы скажете «большой плот»?
— Мы возьмем глагол, означающий «расти». «Плот вырос». Что-нибудь в этом роде.
— Гм, — пробормотал Дамон. — Это будет не очень-то выразительный язык.
— Не вижу этого. Возможно, деки изменят все, что мы им дадим, чтобы приспособить к своим надобностям. Если мы справимся с основным запасом идей, они с этого и начнут. Или к тому времени найдется кто-нибудь, кто знает, чего хочет.
— Ладно, — произнес Дамон. — Давайте ваш «бэзик декабрах».
— Прежде всего составим список понятий, которые окажутся для дека полезными и знакомыми.
— Я возьму на себя существительные, — сказал Дамон. — Вам останутся глаголы, можете взять также свои признаки изменения.
Он записал:
После усердного обсуждения, после всяких видоизменений был составлен краткий список существительных и глаголов и созданы сигналы для них.
Модель головы декабраха поставили перед чаном, рядом был щиток с лампами, изображавшими цифры.
— Кодирующая машина позволила бы упростить нашу передачу, — сказал Дамон. — Она попросту диктовала бы импульсы щупальцам модели.
Флетчер согласился.
— Прекрасно, если бы у нас только было оборудование и несколько недель для работы с ним. Но у нас их нет. Ну — начали. Сначала цифры. Вы включайте лампы, я буду двигать щупальца. Пока от одного до девяти.
Прошло несколько часов, декабрах безмятежно плавал, наблюдая черным пятном своего глаза. Подошло время кормежки. Дамон показал несколько черно-зеленых шариков гриба; Флетчер придал щупальцам модели положение для сигнала «пища». Несколько кусочков гриба бросили в чан. Декабрах преспокойно всосал их в ротовое отверстие.
Дамон сделал вид, что предлагает корм модели. Флетчер передвинул щупальца в положение «Пища». Дамон подчеркнуто положил шарики корма в ротовое отверстие модели, потом повернулся к чану и бросил корм декабраху. Декабрах бесстрастно ждал.
Через две недели Флетчер пошел в бывшую каюту Карла, чтобы поговорить с Кристелом. Тот читал книгу из собрания микрофильмов.
Кристел погасил изображение книги, свесил ноги через край койки и сел.
Флетчер сказал:
— Инспектор должен прибыть через несколько дней.
— Ну?
— Мне подумалось, что вы могли добросовестно ошибиться. По крайней мере я вижу такую возможность.
— Спасибо, — сказал Кристел, — хотя и не за что.
— Я не хочу мучить вас за то, что могло быть добросовестной ошибкой.
— Еще раз спасибо, но чего вы хотите?
— Если вы поддержите меня и признаете декабрахов разумной формой жизни, то я не выскажу обвинений против вас.
Кристел поднял брови.
— Великодушно. А я, вероятно, должен оставить свои обвинения при себе?
— Если деки разумны, у вас не может быть никаких обвинений.
Кристел хитро взглянул на Флетчера.
— Вы как будто не очень довольны? Декабрях не хочет разговаривать, да? — он засмеялся своей шутке.
Флетчер сдержал досаду.
— Мы работаем с ним.
— Но вы начинаете подозревать, что он не так разумен, как вы думали.
Флетчер повернулся к двери.
— Этот знает уже около 14 сигналов. Но он их выучивает по два — по три в день.
— Эй! — вскрикнул Кристел. — Погодите минутку!
Флетчер остановился на пороге.
— Что такое?
— Я вам не верю.
— Это ваше право.
— Покажите мне, как этот декабрах подает сигналы.
Флетчер покачал головой.
— Вам лучше держаться в стороне.
Кристел вспыхнул.
— Ну не глупо ли это?
— Надеюсь, что нет. — Он оглядел каюту. — Нужно вам что-нибудь?
— Нет. — Кристел повернул выключатель, и его книга снова засветилась на потолке.
Флетчер вышел; дверь за ним закрылась; засов задвинулся. Кристел быстро приподнялся, легко соскочил с койки, подошел к двери, прислушался.
Шаги Флетчера затихли. Кристел двумя прыжками вернулся к койке, сунул руку под подушку, достал оттуда отрезок электропровода, снятый с настольной лампы. Вместо электродов он приспособил два карандаша, прорезав дерево до самого графита и обвив графит проводом. Вместо сопротивления в цепи он включил лампочку. Потом он подошел к окну. Ему была видна палуба до восточного края плота, а в другом направлении — до бункеров позади цеха переработки. Она была пуста. Единственным движением был белый дымок, вьющийся из вытяжки, да розовые и красные облака, мчащиеся в небе.
Кристел принялся за работу. Он включил провод в розетку на столе, поднес оба карандаша к окну, получил электрическую дугу, стал прожигать канавку, которая обходила уже почти половину окна — это был единственный способ справиться с закаленным кремниево-бериллиевым стеклом.
Это была медленная, кропотливая работа. Дуга была слабая и хрупкая; от едких паров у Кристела першило в горле. Он упорствовал, мигая слезящимися глазами, отворачиваясь то в ту, то в другую сторону, и убрал свое оборудование только в 5.30. за полчаса до ужина. Он не осмеливался работать после сумерек, боясь, что мигающий свет вызовет подозрения.
Дни шли. Каждое утро Гейдион и Атрей окрашивали тусклое небо в алый и бледно-зеленый цвет; каждый вечер они тонули в печальной темной заре за западным краем океана.
Аварийную антенну протянули от крыши лаборатории к шесту над жилой частью. Однажды после полудня Меннерс просигналил короткими торжествующими гудками общую тревогу в знак того, что LG-19 известил о своем скором прибытии на Сабрию, как ему и полагалось, через каждые полгода. Завтра вечером легкие ракеты спустятся по орбите, неся инспектора, запасы и новую команду для обоих плотов— Био-Минералов и Морской Рекуперации.
В столовой были откупорены бутылки; царили громкие разговоры, смелые планы, смех.
Точно по расписанию ляйтеры — целых четыре — вынырнули из туч. Два из них сели у Био-Минералов, два — у плота Морской Рекуперации.
На шлюпках были вынесены кабеля и ляйтеры пришвартовали к борту.
Первым поднялся на палубу инспектор Бевингтон, небольшой, проворный человечек, в безукоризненном темно-синем с белым мундире. Он представлял правительство; разъяснял множество его правил, законов и постановлений; он был уполномочен судить за небольшие преступления, арестовывать преступников, расследовать нарушения галактических законов, проверять условия жизни и работы, принимать налоги, взносы и пошлины и вообще быть воплощением правительства во всех его аспектах и фазах.
Эта должность могла бы благоприятствовать взяткам и мелкому тиранству, если бы сами инспекторы не подвергались бдительному надзору.
Бевингтон считался самым добросовестным и наиболее лишенным юмора человеком в штате. Если его нельзя было особенно любить, то можно было, по крайней мере, уважать.
Флетчер встретил его у края плота. Бевингтон зорко взглянул на него, стараясь догадаться, чему Флетчер так ухмыляется. А Флетчер думал, что это был бы удобный момент для декабрахового монитора, чтобы высунуться из воды и ухватить Бевингтона за ногу. Но никаких помех не произошло; Бевингтон прыгнул на плот беспрепятственно.
Он пожал Флетчеру руку, окинул палубу взглядом.
— Где мистер Райт?
Флетчер был ошарашен:он уже привык к отсутствию Райта.
— А… он погиб.
Бевингтон был ошеломлен в свою очередь.
— Погиб?
— Идемте в контору, —сказал Флетчер, — и я объясню вам все. Последний месяц был сумасшедшим. — Он взглянул на окно бывшей каюты Райта, где ожидал увидеть Кристела, смотревшего на палубу. Но окно было пусто. Флетчер запнулся. Действительно, оно пустое! Даже стекла не было! Флетчер кинулся бежать по палубе.
— Эй! — закричал Бевингтон. — Куда вы?
Флетчер задержался, чтобы крикнуть через плечо:
— Идемте со мной! — потом кинулся к двери в столовую. Бевингтон последовал за ним, хмурясь озабоченно и удивленно.
Флетчер заглянул в столовую, поколебался, вышел на палубу, взглянул на пустое окно. Где Кристел? Если он не вышел на палубу в носовой части плота, значит, он побежал в цех переработки.
— Сюда, — сказал Флетчер.
— Минутку! — запротестовал Бевингтон. — Я хочу знать, куда и зачем…
Но Флетчер уже бежал по восточному краю плота к цеху переработки, где команда ляйтеров уже хлопотала с переноской драгоценных металлов. Люди взглянули на подбегающих Флетчера и Бевингтона.
— Проходил сейчас кто-нибудь? — спросил Флетчер. — Высокий белокурый человек?
— Прошел вон туда. — Кто-то указал на цех. Флетчер повернулся, ринулся туда. Позади выщелачивателей он нашел Ганса Гейнца, сердитого и взлохмаченного.
— Кристел был здесь? — задыхаясь, спросил Флетчер.
— Был ли? Как ураган! Он дал мне оплеуху.
— Куда он пошел?
Гейнц указал на носовую часть.
Флетчер и Бевингтон кинулись туда, и Бевингтон раздраженно спросил:
— Что здесь, собственно, творится?
— Сейчас объясню! — крикнул Флетчер. Он выбежал на палубу, взглянул в сторону барж и шлюпки. Теда Кристела нет. Он мог уйти только в одном направлении: обратно в жилую часть, проведя Флетчера и Бевингтона по замкнутому кругу. У Флетчера мелькнула внезапная мысль: «Вертолет!» Но вертолет стоял на месте, с тугими растяжками. Подошел Мерфи, озабоченно оглядываясь через плечо.
— Видели Кристела? — спросил Флетчер.
Мерфи указал рукой.
— Он сейчас поднялся по ступенькам.
— Лаборатория! — возбужденно вскричал Флетчер. С судорогой в горле он кинулся по лестнице, а Мерфи и Бевингтон — за ним. — Если бы только Дамон был в лаборатории, а не на палубе или в столовой…
Лаборатория была пуста, если не считать чана с декабрахом. Вода была мутная. Декабрах метался от стенки к стенке, а его 10 щупалец корчились и перепутывались.
Флетчер вскочил на стол и прыгнул прямо в чан. Он обвил руками бьющееся тело, поднял его. Гибкое тело вырвалось у него из рук. Он схватил его снова, отчаянно напрягся, вытащил из чана.
— Держи, — прошипел он Мерфи сквозь стиснутые зубы. — Положи его на стол.
Вбежал Дамон.
— Что случилось?
— Отравление, — бросил Флетчер. — Помогите Мерфи.
Дамону и Мерфи удалось уложить декабраха на столе. Флетчер резко крикнул:
— Осторожно, потоп! — Он рванул застежки на стенке чана, гибкий пластикат опал, и на пол хлынула тысяча галлонов[33] воды.
Кожу у Флетчера начало жечь.
— Кислота! Дамон, дайте ведро, обмыть декабраха. Не давайте ему высыхать.
Циркуляционная система продолжала накачивать соленую воду в чан. Флетчер оторвал у себя штанины, в которых задержалась кислота, быстро обкатился водой, повернул водяную трубу в чан, чтобы смыть кислоту.
Декабрах лежал безжизненно, с подергивающимися клапанами. Флетчеру стало не по себе.
— Попробуем соду, — сказал он Дамону. — Может быть, нам удастся нейтрализовать кислоту. — Вспомнив, он обернулся к Мерфи. — Найдите Кристела. Не позволяйте ему уйти.
Этот момент Кристел выбрал, чтобы войти в лабораторию. Он огляделся с легким удивлением, вскочил на стул, спасаясь от воды.
— Что случилось?
Флетчер ответил мрачно:
— Увидите. — И к Мерфи. — Не упускайте его.
— Убийца! — крикнул Дамон голосом, сорвавшимся от напряжения и горя.
Кристел возмущенно поднял брови.
— Убийца?
Бевингтон переводил взгляд то на Флетчера, то на Кристела, то на Дамона.
— Убийца? Что это значит?
— Именно то, что сказано в законе, — сказал Флетчер. — Заведомое, намеренное истребление особей разумного вида — убийство.
Чан был обмыт; он застегнул стенки. В чану начала подниматься свежая соленая вода.
— Ну вот, — произнес Флетчер. — Давайте сюда декабраха.
Дамон безнадежно покачал головой.
— Он готов. Не двигается.
— Все-таки давайте, — повторил Флетчер.
— Хорошо бы сунуть туда к нему и Кристела, — со страстной горечью произнес Дамон.
— Погодите, — вмешался Бевингтон. — Не нужно таких разговоров. Я не знаю, что здесь происходит, но то, что я слышу, мне не нравится.
Кристел добавил насмешливо и высокомерно:
— Я тоже не знаю, что здесь происходит.
Они подняли декабраха и опустили его в чан. Воды было с полфута, и она поднималась слишком медленно, по мнению Флетчера.
— Кислород! — крикнул он. Дамон кинулся к шкафу. Флетчер взглянул на Кристела. — Так вы не знаете, о чем я говорю?
— Ваша ручная рыбка подыхает, не вздумайте обвинять в этом меня.
Дамон подал Флетчеру дыхательную трубку от кислородного баллона. Флетчер сунул ее в воду, у самых жабер декабраха. Кислород забулькал. Флетчер начал перемешивать воду, вгонять ее в отверстия жабер. Воды было уже 9 дюймов.
— Соды, — сказал Флетчер через плечо. — Столько, чтобы нейтрализовать действие кислоты.
Бевингтон спросил неуверенно:
— Будет он жить?
— Не знаю.
Бевингтон искоса взглянул на Кристела, покачавшего головой.
— Я тут ни при чем.
Вода поднималась. Щупальца у декабраха были вялыми и развевались во все стороны, как волосы Медузы. Флетчер вытер мокрый лоб.
— Если бы я только знал, что делать! Я не могу дать ему глоток бренди — это может убить его.
Щупальца начали напрягаться, расправляться.
— А, — выдохнул Флетчер. — Вот это лучше. — Он подозвал Дамона. — Джини, смените меня — подавайте кислород в жабры.
Кристел говорил Бевингтону очень серьезно:
— Последние три недели я боялся за свою жизнь! Флетчер — настоящий сумасшедший; вам бы лучше вызвать доктора или психиатра. — Он поймал взгляд Флетчера, запнулся. Флетчер медленно пересек комнату. Кристел снова повернулся к инспектору; последний казался встревоженным и обеспокоенным. — Я выношу официальное обвинение, — произнес Кристел, против Био-Минералов вообще и против Сэма Флетчера в частности. Я настаиваю, чтобы вы, как представитель закона, арестовали Флетчера за преступное покушение на меня.
— Хорошо, — сказал Бевингтон, осторожно взглянув на Флетчера. — Я, конечно, произведу расследование.
— Он похитил меня под угрозой пистолета, — вскричал Кристел. — Он продержал меня под замком три недели!
— Чтобы помешать вам убивать декабрахов, — возразил Флетчер.
— Вы уже второй раз говорите это, — угрожающе заметил Кристел. — Бевингтон свидетель. Вы ответите за клевету.
— Правда — не клевета.
— Я ловил декабрахов. Ну, так что же? Я также резал водоросли и ловил целокант. Вы делали то же.
— Деки разумны. В этом разница. — Флетчер обратился к Бевингтону. — Он знает это так же, как и я. Он перерабатывал бы людей на кальций из их костей, если бы мог заработать на этом.
— Вы лжец! — крикнул Кристел.
Бевингтон воздел руки.
— Давайте наведем порядок! Я не смогу разобраться во всем этом, пока кто-нибудь не представит фактов.
— У него нет фактов, — настаивал Кристел. — Он хочет выжить меня из Сабрии — он боится конкуренции!
Флетчер не обратил на него внимания. Он сказал Бевингтону:
— Вам нужны факты. Вот, почему декабрах находится в этом чану, и вот, почему Кристел налил туда кислоты?
— Давайте выясним это, — сказал Бевингтон, жестко взглянув на Кристела. — Вы лили кислоту в этот чан?
Кристел скрестил руки на груди.
— Это смешной вопрос.
— Вы лили? Не уклоняйтесь!
Кристел поколебался, потом сказал твердо:
— Нет. И у вас нет никаких доказательств против меня.
Бевингтон кивнул.
— Я вижу. — Он обратился к Флетчеру, — Вы говорили о фактах. О каких фактах?
Флетчер подошел к чану, где Дамон вгонял насыщенную кислородом воду в жабры декабраха.
— Как он себя чувствует?
Дамон с сомнением покачал головой.
— Ведет себя как-то странно. Боюсь, нет ли внутренних повреждений от кислоты.
Флетчер с полминуты смотрел на продолговатое, бледное существо.
— Ну, что ж, попробуем. Это все, что мы можем сделать. — Он пересек комнату, подкатил модель головы декабраха. Кристел засмеялся, отвернулся с отвращением.
— Что вы хотите показать? — спросил Бевингтон.
— Я хочу доказать, что декабрах разумен и способен сообщаться.
— Ну-ну, — произнес Бевингтон. — Это что-то новое, не так ли?
— Совершенно верно. — Флетчер приготовил свой блокнот.
— Как вы изучили его язык?
— Это не его язык — это код, разработанный нами для него.
Бевингтон осмотрел модель, заглянул в блокнот.
— Это сигналы?
Флетчер объяснил ему систему.
— Он знает уже 58 слов да еще цифры от нуля до девяти.
— Вижу. — Бевингтон сел. — Показывайте. Ваша очередь.
Кристел повернулся.
— Мне незачем смотреть на этот балаган.
Бевингтон возразил:
— Вам бы лучше остаться и защищать свои интересы; кроме вас, этого некому сделать.
Флетчер задвигал щупальцами модели.
— Конечно, это грубая модель; будь у нас время и средства, мы разработали бы что-нибудь получше. Итак, я начну с цифр.
Кристел заметил презрительно:
— Я мог бы и зайца научить считать.
— А потом, — продолжал Флетчер, — я попробую кое-что посложнее. Я спрошу, кто отравил его.
— Постойте, — вскричал Кристел. — Вам не поймать меня таким способом!
Бевингтон протянул руку за блокнотом.
— Как вы у него спросите? Какие сигналы примените?
Флетчер показал их.
— Прежде всего вопрос. Понятие вопроса — это абстракция, которую дек до сих пор не вполне понимает. Мы установили сигнал для выбора, вроде «какой вы хотите?» Может быть, он поймет, чего я добиваюсь.
— Хорошо, вопрос. А дальше?
— «Декабрах — получить — горячая — вода», (горячая вода — это, значит, кислота). Вопрос: «Человек — дать — горячая — вода?»
Бевингтон кивнул.
— Это довольно верно. Начинайте.
Флетчер начал подавать сигналы. Черное пятно глаза смотрело. Дамон сказал несмело:
— Он беспокоится, очень встревожен.
Флетчер закончил сигналы. Щупальца декабраха двинулись раз или два и нерешительно дернулись.
Флетчер повторил все сигналы, добавил еще вопрос: «Человек?»
Щупальца медленно задвигались.
— «Человек», — прочел Флетчер.
Бевингтон кивнул:
— Человек. Но какой человек?
Флетчер обратился к Мерфи:
— Встаньте перед чаном. — И просигналил: «Человек — дать — горячая — вода — вопрос». Щупальца декабраха задвигались.
— Нуль-нуль, — прочел Флетчер. — Не он. Дамон, встаньте перед чаном. — Он просигналил декабраху: «Человек — дать — горячая — вода — вопрос».
— «Нуль».
Флетчер повернулся к Бевингтону.
— Встаньте перед чаном. — И просигналил.
— «Нуль».
Все взгляды обратились на Кристела.
— Ваша очередь, — сказал Флетчер. — Ступайте, Кристел.
Кристел медленно подошел.
— Я не дурак, Флетчер. Я вижу ваши штучки насквозь.
Декабрах задвигал щупальцами. Флетчер стал читать его сигналы, а Бевингтон смотрел ему через плечо в блокнот.
— «Человек — дать — горячая — вода?»
Кристел запротестовал. Бевингтон велел ему молчать.
— Станьте перед чаном, Кристел. — И Флетчеру: — Спросите еще раз.
Флетчер просигналил. Декабрах ответил: «Человек — дать — горячая — вода. Желтый. Человек. Быстро. Войти. Дать — горячая — вода. Уйти».
В лаборатории стало тихо.
— Ну вот, — прямо сказал Бевингтон, — кажется, вы выиграли, Флетчер.
— На это вы меня не поймаете, — заговорил Кристел.
— Молчать, — отрезал Бевингтон. — Достаточно ясно, что произошло…
— Достаточно ясно, что произойдет сейчас, — хрипло от бешенства возразил Кристел. В руке у него был пистолет Флетчера. — Я достал вот это, прежде чем прийти сюда… и похоже на то, что… — Он поднял пистолет, нацелился в чан, прищурился, и его палец уже нажимал на спуск. Сердце у Флетчера замерло и похолодело.
— Эй! — крикнул Мерфи.
Кристел вздрогнул. Мерфи бросил свое ведро. Кристел выстрелил в Мерфи, промахнулся. Дамон прыгнул на него, Кристел быстро прицелился, и добела раскаленная струя пронзила Дамону плечо. Закричав от боли, Дамон оплел Кристела своими костлявыми руками. Флетчер и Мерфи кинулись на помощь, вырвали пистолет и связали Кристелу руки за спиной.
Бевингтон сказал мрачно:
— Вы попались теперь, Кристел, даже если не попадались раньше.
Флетчер сказал:
— Он убил сотни и сотни декабрахов. Косвенным образом он убил Карла Райта и Джона Агостино. Ему за многое придется ответить.
Сменная команда перешла с LG-19 на плот. Флетчер, Дамон, Мерфи и другие из прежней команды сидели в столовой; им предстоял шестимесячный отпуск.
Левая рука у Дамона висела на перевязи, правой он поигрывал кофейной чашкой.
— Я еще не знаю, что буду делать. У меня нет планов. Факт тот, что я как будто повис в воздухе.
Флетчер подошел к окну, оглядел темно-красный океан.
— Я остаюсь.
— Что такое? — вскричал Мерфи. — Я не ослышался?
Флетчер вернулся к столу.
— Я и сам не могу понять.
Мерфи покачал головой в совершенном недоумении.
— Не может быть, чтобы вы говорили серьезно.
— Я инженер, человек труда, — сказал Флетчер. — У меня нет жажды власти, нет желания переделывать Вселенную, но мне кажется, что мы с Дамоном запустили что-то в ход, что-то важное, и мне хочется посмотреть, чем это кончится.
— Вы говорите о том, как научили деков сообщаться?
— Вот именно. Кристел напал на них, заставил защищаться. Он перевернул их жизнь. Мы с Дамоном перевернули жизнь вот этого одного декабраха совершенно по-другому. Но мы только начали. Подумайте о возможностях! Представьте себе человеческое население в плодородной стране — людей, совершенно таких, как мы, но только совершенно не умеющих говорить. Потом кто-то открывает им путь в новый мир — дает интеллектуальный стимул, подобного которому у них никогда не бывало. Подумайте об их реакциях, о новом восприятии жизни! Деки находятся именно в таком положении, если не считать того, что мы только начали с ними работать. Можно только догадываться о том, чего они достигнут, и я хочу как-то участвовать в этом. Если даже не смогу, то не хочу бросать дело недоконченным.
Дамон сказал вдруг:
— Кажется, я тоже останусь.
— Оба вы с ума сошли, — сказал Джонс, — мне не терпится уехать отсюда.
Прошло три недели после отлета LG-19; работа на плоту шла обычным ходом. Смена следовала за сменой; бункера начали наполняться новыми слитками драгоценного металла.
Флетчер и Дамон подолгу работали с декабрахом; на сегодня был назначен великий опыт.
Чан подняли у края плота.
Флетчер еще раз просигналил свое последнее обращение: «Человек показать нам сигналы. Ты привести много декабрахи, человек показать сигналы. Вопрос».
Щупальца задвигались, выражая согласие. Флетчер отступил; чан подняли, опустили за борт, в воду.
Декабрах всплыл, некоторое время держался у поверхности, потом скользнул в темную глубину.
— Вот идет Прометей, — произнес Дамон, — несущий дар богов.
— Скажите лучше — дар речи, — улыбнулся Флетчер.
Бледная фигура исчезла из виду.
— Десять против пятидесяти, что он не вернется, — предложил пари Кальдер, новый управляющий.
— Я не держу пари, — ответил Флетчер. — Я только надеюсь.
— А что вы будете делать, если он не вернется?
Флетчер пожал плечами.
— Может быть, поймаем другого, будем учить его. В конце концов это должно начаться.
Прошло три часа. Начал подниматься туман, появились пятна дождя.
Дамон, глядевший через борт, выпрямился.
— Я вижу дека. Но наш ли это?
На поверхность всплыл декабрах. Щупальца у него двигались: «Много — декабрахи. Показать — сигналы».
— Профессор Дамон, — произнес Флетчер, — вот ваш класс.
ЭТО РАССКАЗ об одном человеке, который слишком многое мог, и о другом, который слишком многого хотел. Того, кто был почти всемогущ, звали Джемсом Киддером, а второй был его банкиром.
Киддер был ученый и парень хоть куда. Жил он совершенно один на маленьком островке близ берегов Новой Англии. Однако он вовсе не походил на тех страшных ученых гномов, о которых вы, наверное, не раз читали. Он не был ни дельцом, думающим лишь о личной выгоде, ни циничным безумцем с манией величия. Он никому не строил козней и, насколько я знаю, ничего не собирался уничтожать. Он аккуратно стригся, следил за своими ногтями и вообще жил и мыслил, как самый обыкновенный нормальный человек. Он любил уединение, был немного ребячлив, невысок, полноват и блистателен. Его специальностью считалась биохимия. Все называли его мистер Киддер. Не доктор и не профессор. Просто
С детства был он, что называется, кислым яблочком, да таким и остался. Он не закончил ни колледжа, ни университета, так как считал, что такой путь к науке слишком долог, а главное — слишком истоптан. Он никак не мог свыкнуться с мыслью, что его учителя, может быть, кое-что знают о том, что говорят. Так же относился он к книгам. Он всегда задавал вопросы, порой весьма щекотливые, но последнее его ничуть не заботило. Он считал Грегора Менделя[34] отъявленным лжецом, Чарлза Дарвина — смешным философом, а Лютера Бербанка[35] — очковтирателем. Если он вступал в спор, то не успокаивался, пока его жертва не падала бездыханной. Когда он говорил с человеком, который когда-то что-то знал, он спрашивал, что он знает теперь, и вышибал из него дух. Когда же он говорил с человеком, который еще что-то знает, он просто повторял: «А откуда вы это знаете?» Самым любимым развлечением Киддера было сцепиться с каким-нибудь фанатичным евгеником и публично разделать его под орех. Не удивительно, что люди сторонились Киддера и никогда не приглашали на чашку чая. Он был вежлив, но совершенно не умел угождать.
У Киддера имелось немного денег. На них он арендовал остров и построил там лабораторию. Однако, будучи биохимиком, он не мог копаться только в своем огороде. Поэтому никого особенно не удивило, когда Киддер вторгся в чужую область и усовершенствовал способ массовой кристаллизации витамина В1 — при желании он мог изготовлять его тоннами! Это принесло ему кучу денег. Он купил на них остров и, когда тот перешел в его полную собственность, нанял восемьсот человек, чтобы расширить лабораторию и возвести подсобные сооружения на участке в полтора акра. Затем он занялся исследованием сезали — волокон мексиканской агавы, из которых плетут канаты, — нашел способ их растворять и разорил всю канатную промышленность, изготовив практически неразрывающийся канат из обыкновенной травы.
Вы, наверное, помните публичное испытание этого каната, устроенное Киддером над Ниагарским водопадом? Помните, как от берега к берегу протянули канат, а на нем, на крюке, остром, как лезвие бритвы, над самой стремниной подвесили десятитонный грузовик? Если помните, вам должно быть понятным, почему теперь все суда швартуются не на якорных цепях, а на канатах не толще простого карандаша, которые можно свернуть в бухточку, как тоненький шланг для поливки сада. Это тоже принесло Киддеру большой доход. Часть денег он потратил на приобретение циклотрона.
После этого деньги вообще перестали для него быть деньгами. Они превратились просто в цифры в маленьких чековых книжках. Кое-что — совсем немного — Киддер тратил на пищу и оборудование, которое ему присылали на остров. Но вскоре и эти расходы прекратились. Банк отправил на гидроплане специального агента, чтобы узнать, жив ли Киддер вообще.
Через два дня агент вернулся в легком трансе от того, что увидел на острове. Киддер был жив, здоров и сам производил для себя превосходную пищу, пользуясь удивительно простой системой синтеза. Банк немедленно обратился к Киддеру с письмом, спрашивая, не согласится ли мистер Киддер в собственных интересах обнародовать тайну своего земледелия без земли. Киддер ответил, что сделает это с удовольствием, и приложил к ответу все формулы. В постскриптуме он написал, что давно бы поделился своим открытием с другими, если бы знал, что оно хоть кого-нибудь заинтересует. Он просто не сообразил… Таков был этот человек, благодаря которому совершилась одна из величайших революций второй половины двадцатого века — переход к промышленному производству сельскохозяйственных продуктов. Это открытие сделало Киддера еще богаче. Вернее, его банк. Самому Киддеру на деньги было наплевать.
Однако по-настоящему Киддер развернулся лишь через восемь месяцев после посещения агента. И для биохимика, не имеющего даже звания доктора, развернулся довольно широко. Вот неполный список его открытий.
Промышленный, коммерчески выгодный способ переработки алюминиевых сплавов в вещество, превосходящее по прочности лучшую сталь. После такой переработки алюминий можно было использовать как структурный металл.
Демонстрационный прибор, который сам Киддер назвал «световым насосом». Его действие основано на том, что свет является формой материи, а следовательно, подчинен законам физики и электромагнетизма. В закрытой комнате к единственному источнику света приближают переменное магнитное поле, образуемое цилиндром «светового насоса», и свет втягивается в него. Затем он проходит сквозь «линзы» Киддера — кольца, поддерживающие постоянное электрическое поле вдоль линий скоростного затвора с ирисовой диафрагмой. За ней находится сердце «светового насоса» — кристалл-поглотитель, удерживающий на своих внутренних гранях до 98 процентов света. При включении такого прибора свет в комнате довольно заметно меркнет. Прошу извинить мой неученый язык, рассказываю как могу, в самых общих чертах.
Синтетический хлорофилл — в любых количествах.
Самолетный винт, при помощи которого можно развить скорость выше звуковой.
Дешевый клей для снятия старой краски. После высыхания он снимается вместе с краской с любой поверхности, как чулок с ноги.
Постоянная реакция расщепления атомов урана с выделением изотопа U-238, который в двести раз активнее старого известного изотопа U-235.
Пожалуй, достаточно?
Сидя на своем маленьком острове, он обладал таким могуществом, которое могло бы сделать его властелином мира. Однако сам Киддер, по-видимому, даже не подозревал этого. Он просто не думал о подобных вещах. Пусть мир сам печется о мирских делах, лишь бы никто не мешал ему проводить свои опыты! Связаться с Киддером можно было только по единственному радиофону особой конструкции, установленному в подвале Бостонского банка. И пользоваться этим радиофоном мог только один человек. Сверхчувствительный передатчик отвечал лишь на колебания, присущие телу банкира Конэнта. Причем Киддер предупредил Конэнта, что тот может его вызывать не иначе, как в случае крайней необходимости. Все идеи и патенты Киддера, то есть все, что Конэнту удавалось из него вытянуть, банкир осуществлял под псевдонимами, которые кроме него, не знал никто. Но ученому до этого было мало дела.
В результате открытий Киддера начался поразительно быстрый прогресс, какого до сих пор не знала цивилизация. Его плоды пожинала вся страна, весь мир. Но самый богатый урожай пожинал банк. Он стал даже слишком предприимчивым. Он начал протягивать лапы к чужим пирогам. И чем больше вырастало таких щупалец, тем больше он пожирал чужих пирогов. Прошло совсем немного лет, и банк благодаря оружию, выкованному Киддером, стал почти таким же могущественным, как сам Киддер.
Но только
А теперь подождите: прежде, чем продолжать, я хочу заткнуть рот всякой деревенщине, которая сидит, как обычно, где-то в дальнем левом углу и брюзжит не переставая, что, мол, все это просто выдумки, что вообще один человек не способен добиться таких успехов в самых разных науках, а тем более какой-то Киддер, и прочее.
Да, я согласен. Скажу даже больше: при всей несомненной гениальности Киддера гений его не был созидательным. В сущности Киддер всегда оставался студентом. Он просто применял на практике то, что знал, то, что видел, и то, чему его учили.
Когда Киддер впервые приступил к работе в новой лаборатории на своем острове, он рассуждал примерно следующим образом:
«Все, что я знаю, я знаю со слов и из книг людей, которые это узнали со слов и из книг других людей, которые в свою очередь… и так далее. Лишь время от времени кто-нибудь натыкается на что-то новое. Тогда он или кто-либо другой поумнее использует и распространяет это новое. Однако на каждого человека, открывающего нечто действительно стоящее, приходится более двух миллионов кропателей, которые только собирают и сохраняют сведения о том, что давно уже всем известно. Я бы знал гораздо больше, если бы мог обойти этот общий закон развития. Ждать счастливой случайности, которая обогатит знания человечества, мои знания, — слишком долго! Если бы можно было изобрести машину времени, я устремился бы в будущее и останавливался всякий раз, когда встречал что-то интересное. Но такое путешествие во времени невозможно. Время нельзя обогнать или ускорить его бег. Что же мне остается?
Остается только ускорить развитие интеллекта, чтобы я мог наблюдать за ним и пользоваться тем, что он изобретает. Такое предположение мыслимо, однако вряд ли выполнимо. Легче самому усовершенствоваться во всех областях, чем дисциплинировать разум других людей в нужной мне степени. Это чудовищный труд. Мне такой труд не под силу. И вообще ни один человек с этим не справится.
Ничего не поделаешь. Я не могу ускорить работу своего мозга и тем более мозга других людей. Неужели выхода нет? Быть этого не может! Не знаю как, не знаю когда, не знаю какой, но выход должен быть найден!»
Именно этой проблеме, а не евгенике, не «световому насосу», не ботанике и не атомной физике посвятил себя Джемс Киддер. Он был практиком, и такая проблема представлялась ему несколько метафизичной. Однако он взялся за ее разрешение с присущей ему дотошностью, пустив в ход все свои специальные познания. День за днем Киддер бродил по острову, в бессильной злобе швыряя раковины в волны морского прибоя и немилосердно ругаясь. Затем пришло время, когда он заперся в своем доме и погрузился в мрачное раздумье. И наконец Киддер лихорадочно принялся за работу.
Он работал в родной ему области — биохимии, сосредоточив все свое внимание на двух ее отраслях: на генетике и животном метаболизме[36]. Он узнал и запечатлел в своем ненасытном мозгу множество вещей, которые не имели ни малейшего отношения к тому, что его интересовало, и совсем мало из того, что ему действительно было нужно. Но он соединил это немногое с тем немногим, что он уже знал или предполагал, и со временем у него подобрался целый ряд проверенных фактов, на которые можно было опереться. Он шел самыми необычными путями. В математике это выглядело бы так, как если бы кто-нибудь начал умножать яблоки на груши или строить уравнения, прибавляя к одной его части логарифм корня квадратного из минус единицы, а к другой — знак бесконечности. Он делал ошибки, но только раз ошибся в выборе рода и уже много позднее также один раз ошибся в виде. Он столько просиживал над микроскопом, что у него начались галлюцинации: ему казалось, что его сердце гонит кровь сквозь черную трубку и она пульсирует под стеклом. Чтобы избавиться от наваждения, пришлось на два дня прекратить работу. Киддер не ставил опытов наобум и не проверял свои ошибки. Он предпочитал работать наверняка.
И он добился успеха. Ему везло с самого начала и стало везти еще больше, когда он сформулировал закон вероятности и уточнил его до такой степени, что мог почти безошибочно предсказать, какими опытами стоит заниматься, а какими не стоит. И когда мутноватая слизь на стекле микроскопа начала шевелиться, Киддер понял, что стоит на верном пути. Когда эта слизь сама начала отыскивать себе пищу, он пришел в восторг. А когда она разделилась и через несколько часов снова разделилась, и каждая часть начала расти и делиться в свою очередь, Киддер испытал чувство торжества, ибо он создал жизнь.
Он лелеял, вскармливал и опекал эту жизнь, порожденную его разумом. Он купал ее в волнах различных вибраций, сливал, дозировал и снова разъединял. Каждый новый шаг подсказывал ему, что делать дальше. И вот из его цистерн, пробирок и инкубаторов появились сначала амебоподобные существа, затем реснитчатые микроорганизмы, затем все быстрее и быстрее он начал создавать их разновидности с глазками, нервными пузырьками и вскоре одержал победу из побед — вывел настоящую, не одно-, а многоклеточную бактерию! Гораздо медленнее он развил из нее кишечнополостные организмы, но когда это удалось, ему уже не составляло труда видоизменять их, наделяя различными органами, каждый из которых имел строго определенное назначение, а главное — передавался по наследству.
Так появились высокоорганизованные моллюскоподобные существа со все более и более совершенными жабрами. В тот день, когда неописуемое создание впервые выползло по наклонному борту водоема, сжало жаберные щели и впервые слабо вдохнуло воздух, Киддер бросил работу, ушел на другой конец острова и напился до безобразия. За хмелем — похмелье и прочее. Но вскоре он снова вернулся в лабораторию и накинулся на работу, забывая о сне и еде.
Киддер свернул на боковую дорожку в науке, и здесь его ждал новый триумф — ускоренный метаболизм. Он извлекал и очищал всевозможные стимулирующие вещества из спирта, кока-колы, героина и прочих наркотиков, придуманных матерью-природой. Подобно ученому, который, изучая свертывание крови, вдруг обнаруживает, что активную роль в этом процессе играет щавелевая кислота, и только щавелевая кислота, Киддер начал отделять ускорители от замедлителей, возбуждающие элементы от усыпляющих во всех известных ему наркотиках. Полученные экстракты он зачастую пробовал на себе. Так ему удалось попутно найти одну штуку, в которой он чертовски нуждался: бесцветный эликсир, заменяющий сон. Отныне сон стал никчемной потерей времени, и Киддер трудился по двадцать четыре часа в сутки.
Он искусственно синтезировал выделенные им вещества, очистив их от всех ненужных элементов. Далее он подверг их обработке радиацией и вибрацией. В красных кровяных тельцах, введенных в сосуд, где воздух вибрировал со сверхзвуковой скоростью, после их поляризации возникли какие-то свойства, которые в двадцать раз ускоряли сердцебиение подопытных существ. Они ели в двадцать раз больше, росли в двадцать раз быстрее, и умирали в двадцать раз скорее обычного.
Киддер выстроил огромный герметически изолированный зал. Над ним он приказал построить комнату точно таких же размеров, но не столь высокую. В ней разместилась его контрольная лаборатория.
Большой зал был разделен на четыре изолированные секции. В каждой из них Киддер поставил миниатюрные подъемники, деррик-краны и всевозможные станки и инструменты. Люки с глазками соединяли зал с верхней комнатой.
Тем временем в первой лаборатории было создано теплокровное, покрытое змеиной кожей существо с четырьмя конечностями и поразительно быстрым циклом развития: каждые восемь дней — поколение, продолжительность жизни — около двух недель. Подобно ехидне, оно было яйцекладущим млекопитающим. Беременность длилась шесть часов, яйца дозревали за три часа, а еще через четыре дня детеныши достигали половой зрелости. Каждая самка откладывала четыре яйца и жила ровно столько, сколько требовалось для выращивания малышей, после того как они вылупливались из яиц. Самцы погибали через два-три часа после спаривания. Эти существа обладали необычайной приспособляемостью. Они были маленькими — не длиннее семи сантиметров и не выше пяти, если считать от земли до плеч. Их передние конечности имели по три пальца с большим противостоящим пальцем из трех суставов. Они могли жить только в атмосфере с большим содержанием аммиака. Киддер вывел четыре семьи этих существ и поместил каждую в изолированную секцию большого зала.
Теперь все было готово. Контролируя атмосферу секций, Киддер изменял температуру, влажность, содержание кислорода. Порой, вводя чрезмерное количество какого-нибудь газа, например двуокиси углерода, он морил свои создания, как мух, но те, что выживали, передавали возникающие свойства физической сопротивляемости новым поколениям. Время от времени, чтобы обновить наследственные качества рода, Киддер переносил яйца из одной изолированной секции в другую. В таких условиях, под неусыпным контролем создания начали быстро эволюционировать.
В этом, собственно, и заключалось решение задачи. Киддер не мог ускорить развитие человеческого интеллекта настолько, чтобы тот ответил на все вопросы его ненасытного, невероятного ума. Он не мог ускорить развитие своего собственного разума. И вот он создал новую расу существ, которые развивались с такой быстротой, что вскоре должны были перегнать человеческую цивилизацию. И тогда он начнет у них учиться.
Они были полностью во власти Киддера. Нормальная земная атмосфера отравила бы их, и Киддер сознательно демонстрировал это каждому четвертому поколению, чтобы они не пытались от него уйти. И они не пытались. Они должны были жить, прогрессировать, ставить свои маленькие опыты, ошибаться и находить решения во сто раз быстрее, чем люди. У них были все преимущества людей, потому что ими руководил Киддер. Человечеству понадобилось шесть тысяч лет, чтобы открыть науку, и еще триста лет, чтобы заставить ее по-настоящему служить себе. Киддеровским созданиям, чтобы сравняться с человечеством по умственному развитию, понадобилось всего двести дней. Начиная с этого момента, как доказал Киддер своими неожиданными открытиями, великий Томас Эдисон выглядел по сравнению с ними жалким ремесленником-самоучкой.
Киддер назвал их неотериками и заставил работать на себя. При этом он проявил недюжинную изобретательность. Он никогда не ставил перед неотериками невыполнимых задач и не заставлял их трудиться зря. Это была мудрая политика.
Например, Киддер захотел, чтобы неотерики научились строить убежища из пористого материала. Для этого он создал необходимость в таких убежищах, обрушив на одну из секций неотериков потоки воды, затоплявшие их жилища. Неотерики быстро возвели водонепроницаемые убежища из водостойких материалов, которые Киддер сложил в углу секции. Киддер немедленно опрокинул хрупкие купола мощной струёй холодного воздуха. Неотерики возвели новые, которые могли противостоять и ливням и ветру. Киддер так резко понизил температуру, что неотерики не могли к ней приспособиться. Тогда они начали подогревать свои убежища маленькими очагами. Киддер быстро повысил температуру настолько, что неотерики едва не изжарились. Некоторые так и погибли, но один из мудрецов все-таки додумался, как строить прочные закрытые жилища из трехслойного рубероида, проделывая в среднем слое тысячи отверстий, чтобы создавалась тонкая воздушная прокладка.
Пользуясь подобными приемами, Киддер быстро заставил неотериков создать свою маленькую, но высокоразвитую цивилизацию. Одну из секций большого зала он сделал засушливой, в другой создал очень влажный климат, а затем поднял разделяющую перегородку. Между неотериками двух секций разгорелась показательная война, а в блокноте Киддера появились записи о тактике военных действий и оружии. Затем последовала выработанная неотериками вакцина против простудных заболеваний. Именно благодаря ей эти заболевания сегодня совершенно исчезли. Благодаря неотерикам и президенту банка Конэнту, к которому эта вакцина попала. В один из зимних вечеров Конэнт разговаривал по радиофону таким гнусаво-сиплым от ларингита голосом, что Киддер послал ему флакон вакцины и раздраженно попросил никогда больше не подходить к аппарату в столь отвратительном состоянии. Конэнт подверг вакцину анализу, и снова счета Киддера начали расти. Счета банка тоже.
Вначале Киддер поставлял каждой секции материалы, которые, по его мнению, могли понадобиться неотерикам, но когда они достигли такого уровня развития, что могли уже сами производить все необходимое из простейших элементов, он стал давать им только сырье. Способ производства сверхпрочного алюминия был найден после того, как он установил над одной из секций мощный пресс. Нижняя плита пресса, скользя по стенам, начала опускаться со скоростью десяти сантиметров в день. Она грозила раздавить все живое. Под угрозой неминуемой гибели неотерики в целях самосохранения начали подпирать плиту самыми прочными материалами, какие у них имелись. Но Киддер позаботился о том, чтобы в этой секции были только окись алюминия, минимальное количество прочих химических элементов, вдоволь электроэнергии и больше ничего. Сначала неотерики возвели двенадцать алюминиевых колонн. Когда эти колонны согнулись и сплющились, они попробовали придать им такую форму, при которой мягкий металл приобретал наибольшую прочность. Это не удалось. Тотчас же они возвели новые подпорки, еще более прочные. И наконец процесс остановился. Тогда Киддер взял одну из колонн и подверг ее анализу. Она была сделана из сверхпрочного алюминия, превосходящего по твердости молибденистую сталь.
Этот опыт подсказал Киддеру, что ему пора изменить обращение с неотериками и как-то упрочить свое влияние, пока они не сделались слишком изобретательными. Например, его очень интересовали проблемы атомной энергетики, но он боялся доверить крохотным сверхученым столь мощное оружие. Сначала он должен был сам увериться, что они воспользуются им точно по назначению. И тогда он ввел культ страха. Малейшее отклонение от полученных свыше указаний немедленно влекло за собой гибель половины племени. Например, если он приказывал разработать дизельный мотор без маховика, а какой-нибудь хитрец из юных неотериков использовал хоть частицу материала для строительных целей, половина племени тотчас умирала. Разумеется, к тому времени неотерики уже обладали письменностью и, разумеется, писали они на языке Киддера. Экран телетайпа, установленный в застекленном углу каждой секции, был их священным алтарем. Все возникающие на нем приказы должны были немедленно исполняться. В противном случае…
Это нововведение значительно упростило работу Киддера. Отпала необходимость в обходных маневрах. Теперь он мог просто давать любые задания, и какими бы трудными они ни казались, третье или четвертое поколение неотериков так или иначе осуществляло его волю.
Вот несколько выдержек из наставления юным неотерикам, обнаруженного и заснятого Киддером скоростными телескопическими кинокамерами. Поскольку письменный язык неотериков чрезвычайно упрощен, цитаты даются в переводе:
«Каждый неотерик должен подчиняться закону под страхом смерти. Если он ослушается, племя казнит его в целях самосохранения».
«Первая обязанность и цель всего племени, а равно отдельных индивидуумов — выполнение приказов словопечатающей машины».
«Когда машина дала приказ, всякое использование материалов или энергии не по назначению, равно как попытка использовать их для каких-либо иных целей, карается смертью».
«Любая информация, относящаяся к проблеме, подлежащей разрешению, а также все, хотя бы отдаленно связанные с нею опыты и идеи являются достоянием племени».
«Всякий индивидуум, уклоняющийся от участия в работе племени, либо работающий не на полную силу, либо, наконец, заподозренный в одном из этих преступлений, карается смертью».
Таковы были плоды абсолютного господства Киддера. Этот закон произвел на него тем большее впечатление, что он о нем даже не подозревал. Неотерики выработали и развили его совершенно самостоятельно. И это было для них великим благом.
Так наконец Киддер добился осуществления своей мечты. Переходя от телескопа к телескопу в верхней лаборатории, просматривая замедленную демонстрацию фильмов, заснятых его скоростными киноаппаратами, он мог теперь безгранично черпать знания из динамичного и безотказного источника информации. Под ним в огромном квадратном здании, в четырех секциях площадью по две десятых гектара каждая жил и развивался удивительный новый мир. И он был богом этого мира.
Ум Конэнта весьма походил на ум Киддера в одном отношении: идя к цели, он всегда выбирал кратчайший путь, а, как известно, кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. При этом никакие препятствия не играли роли. История его восхождения на пост президента банка была сплошной цепью безжалостных преступлений, единственным оправданием которых было то, что в конечном счете Конэнт добивался своего. Как осторожный и мудрый стратег, он никогда не старался победить противника одной грубой силой численного превосходства. Ловким маневром он обходил его с обоих флангов, окружал и… Случайно попадавшие в кольцо невинные зрители во внимание не принимались.
Так, например, когда Конэнт оттягал у некоего Грэнди участок в тысячу акров и получил все права на чужую землю, это его не удовлетворило. Грэнди был владельцем аэропорта. Он владел им по наследству: аэропорт построил еще его отец. Конэнт оказывал на Грэнди всяческое давление, но тот не поддавался. Тогда Конэнт убедил чиновников городского самоуправления проложить поперек аэродрома канализационный коллектор. Труба была такой величины, что испортила Грэнди весь бизнес. Зная, однако, что тот будет мстить и что, пока он богат, это может быть опасно, Конэнт одновременно изъял из банка Грэнди половину фондов и довел банк до краха. Грэнди потерял все до последнего цента и кончил свои дни в лечебнице для умалишенных. Конэнт потом весьма гордился своей предусмотрительностью.
Подобно многим счастливчикам, ухватившим золотого тельца за хвост, Конэнт потерял чувство меры. Огромная разветвленная организация дала ему столько денег и такую власть, о какой не мог мечтать ни один концерн в мире. Но ему все было мало. Конэнт жаждал денег так же, как Киддер знаний, — ненасытно. Чудовищная пирамида предприятий была для Конэнта тем же самым, что неотерики для Киддера. Каждый из них создал себе особый мир и каждый старался извлечь из своего мира как можно больше — знаний или выгоды. Правда, Киддер при этом беспокоил только своих неотериков. Но и про Конэнта нельзя сказать, что он делал людям одно зло. Он был далеко не глуп, а потому скоро понял, как много значит популярность. Ни один делец не может успешно грабить людей в течение многих лет, если он среди них непопулярен. Но техника завоевания популярности в наше время, слава богу, достаточно развита: стоит ею овладеть — и вы можете делать все, что заблагорассудится.
Единственное, чего Конэнт боялся, и не на шутку, так это того, что Киддер когда-нибудь вдруг заинтересуется делами мира сего и захочет все переделать по-своему. Потенциальных возможностей у него бы на это хватило, не сомневайтесь! Победить на президентских выборах для Киддера было бы все равно, что перевернуться с боку на бок в своей постели. И здесь Конэнт был бессилен. Он мог только связываться время от времени с Киддером по радиофону и осведомляться, не нужно ли тому чего-нибудь для его исследований. Такая деликатность Киддеру нравилась. Но вместе с этим, опять же время от времени, Конэнт подбрасывал Киддеру всякие проблемы, которые могли его увлечь и удержать на затерянном островке еще на неопределенное количество дней, недель, месяцев. «Световой насос» был одной из таких выдумок Конэнта. Он предложил Киддеру пари, что тому подобной штуки не сделать. Киддер сделал.
Однажды вечером Киддер услышал сигнал радиофона. Лениво выругавшись, он отложил киноленту, которую рассматривал, пересек закрытый двор и очутился в старой лаборатории. Радиофон надрывался. Киддер щелкнул тумблером. Пронзительный писк умолк.
— В чем дeлo?
— Хэлло, — заговорил Конэнт. — Вы заняты?
— Не очень, — ответил Киддер. Пленка была удачной. Скоростные киноаппараты запечатлели искусную работу группы неотериков, синтезировавших каучук из чистой серы. Наверное, он поделился бы с Конэнтом своей радостью, но как-то так получилось, что Конэнт до сих пор ничего не знал о неотериках, а теперь говорить об этом уже было неудобно.
— Мм… послушайте, Киддер, — продолжал Конэнт. — Я тут недавно был в клубе. Собралась кампания, целый вечер болтали. Слышал кое-что интересное.
— Что именно?
— Со мной было двое парней, их бизнес энергетика. Знаете, откуда мы получаем энергию? Тридцать процентов дают атомные установки, остальное — гидростанции, паровые турбины и дизели.
— Не знал, — ответил Киддер. В подобных вещах он был невиннее новорожденного.
— Так вот, мы говорили о том, каким должен быть источник энергии будущего. Один из этих парней сказал, что сначала надо его создать, а потом уже обсуждать. Другой заспорил. Я, говорит, не знаю, как он будет называться, но описать его могу. Новый источник энергии должен обладать всеми положительными качествами старых, плюс еще несколькими. Например, его энергия должна быть много дешевле. Он должен быть гораздо мощнее. Должен превосходить все прочее по легкости передачи энергии от источника к потребителю. Улавливаете? Любое из этих достоинств сразу даст новому источнику энергии фору по сравнению с другими. Но я мечтаю о таком источнике, который обладал бы всеми этими преимуществами. Как по-вашему, это возможно?
— В пределах возможного.
— В самом деле?
— Попробую.
— Ладно. Держите меня в курсе.
Раздался щелчок — Конэнт повернул выключатель. Он повернул маленький рычажок, установленный Киддером на передней панели прибора только для вида — радиофон выключался автоматически, когда Конэнт от него отходил. Но этого он не знал. После резкого щелчка выключателя Киддер услышал голос банкира:
— Если он это сделает, — пробормотал Конэнт, — я на коне. А если нет, по крайней мере несчастный идиот не скоро выберется со своего ост…
Вскинув брови, Киддер некоторое время смотрел на умолкнувший радиофон. Затем его брови насупились, а плечи опустились. Конэнт явно что-то замышлял. Впрочем, Киддера это не беспокоило. Он никому не делал зла. Он никого не трогал. Какого же черта ему опасаться? И он вернулся к своим неотерикам, увлеченный мыслью о новой энергии.
Спустя одиннадцать дней Киддер вызвал Конэнта и продиктовал подробную инструкцию, как установить на радиофоне экран для дальнего приема изображений. Когда переоборудование было закончено, Киддер впервые в жизни отступил от своего обычного лаконизма.
— Конэнт, — сказал он, — вы упомянули о новом источнике энергии, который превосходил бы все ныне существующие по мощности, дешевизне и легкости передачи энергии на расстояние. Вы сами в это не верили. Думаю, вас заинтересует построенный мною маленький генератор. Он мощен, Конэнт, невероятно мощен. Передача энергии беспроволочная. Достаточно маленькой, хорошенькой антенки. Вот, включите экран!
Киддер положил под объектив своего передатчика лист бумаги — на экране Конэнта возник чертеж.
— Это принципиальная схема приемника. Теперь слушайте. Луч энергии так плотен и имеет такую точную направленность, что на расстоянии до двух тысяч миль потери составляют не более трех тысячных процента. Система замкнутая. Это означает, что малейшая утечка энергии мгновенно воспринимается передатчиком, который автоматически увеличивает мощность излучения. Конечно, его мощность имеет пределы, но практически они недостижимы. И вот еще что. Моя малютка может посылать одновременно восемь лучей мощностью по восемь тысяч лошадиных сил каждый. От каждого луча можно отбирать любую необходимую мощность — ее хватит и на то, чтобы перевернуть страницу книги, и на работу движителей сверхвысотного самолета. Постойте, я еще не кончил. Каждый луч, как я уже сказал, возвращает сигнал от приемника к передатчику. Это позволяет не только контролировать расход энергии, но и направлять ее, куда нужно. Контакт устанавливается один раз — после этого луч никуда уже не отклонится и будет следовать за приемником повсюду. Он может приводить в движение любые суда, самолеты, автомобили, не говоря уже о стационарных установках. Вам это подходит?
Конэнт, который был всего лишь банкиром, а не ученым, смахнул рукой пот с лоснящейся лысины и прохрипел:
— Киддер, до сих пор вы меня никогда не разыгрывали. Я верю. А как насчет стоимости?
— Дорого, — быстро ответил Киддер. — Дороже атомной установки. Но зато никаких линий высокого напряжения, никаких проводов, никаких кабелей, ничего! Принимающее устройство лишь немногим сложнее обычного радиоприемника. Что касается передатчика, то это… мм… не просто.
— Долго пришлось провозиться?
— Нет, — ответил Киддер. — Вы спрашиваете, долго ли? Нет, не очень. Этот прибор был плодом коллективных усилий полутора тысяч высокоразвитых существ, посвятивших его разработке всю свою жизнь… — но Киддер не хотел вдаваться в подробности.
— Конечно, — сказал он, — то, что у меня есть, пока еще только модель.
— Модель?! — Конэнт поперхнулся. — И она дает?..
— Более шестидесяти тысяч лошадиных сил, — весело подтвердил Киддер.
— Боже милостивый! Значит, большая установка… Одного передатчика хватит…
Конэнт на мгновение умолк, потом спросил:
— На каком топливе он работает?
— Ни на каком, — ответил Киддер. — Объяснять сложно и долго. Это новый источник энергии невероятной силы. Он… в общем он очень силен. Его мощность такова, что им опасно пользоваться не по назначению.
— Что? — злобно фыркнул Конэнт. — Что значит «не по назначению»?
Киддер изогнул бровь. Конэнт
— Я сказал то, что хотел сказать, — спокойно ответил он. — Понять до конца не старайтесь — я и сам-то не все понимаю. Знаю только, что эта чудовищная энергия образуется в результате нарушения равновесия двух взаимно уравновешивающих сил. Эти силы космического порядка. Они создают звезды и расщепляют атомы. Недавно они шутя обратили в пыль спутники Сириуса. С такою силой шутить нельзя.
— Я и не собирался, — пробормотал Конэнт. В голосе его звучала растерянность.
— Приведу пример, — продолжал Киддер. — Представьте себе, что у вас в каждой руке по длинному стержню. Соедините их концами и давите. Пока давление рук направлено точно вдоль оси стержней, сила левой руки будет уравновешивать силу правой. Теперь представьте, что я подхожу и одним пальцем совсем легонько ударяю по месту соприкосновения стержней. Что произойдет? Стержни мгновенно отклонятся от прямой линии, и вы сломаете себе пальцы. Равнодействующая сила возникает под прямым углом от оси двух взаимно уравновешенных сил. Моя энергетическая установка основана на аналогичном принципе. Чтобы нарушить равновесие сил, достаточно ничтожного количества энергии. Когда знаешь как, сделать это несложно. Гораздо сложнее сохранить контроль над возникающей равнодействующей. Это надо уметь. Я умею.
— Мм… понятно.
На несколько секунд Конэнт умолк, потом злорадно завопил:
— Боже спаси и помилуй электрические компании! От меня им милости не будет. Слушайте, Киддер, мне нужен большой передатчик энергии в полную величину!
Киддер хмыкнул в микрофон:
— А не многого вы хотите, Конэнт? Здесь нет рабочих, вы знаете, а сам я не собираюсь возиться с установкой, в которой одна аппаратура весит тонн четыреста-пятьсот.
— Через сорок восемь часов я пришлю вам пятьсот инженеров и техников.
— Вы этого не сделаете, Конэнт. Я не хочу с этим связываться. Зачем? Я никого не трогаю, мне и так хорошо, и я не желаю, чтобы кто-то путался у меня под ногами.
— Послушайте Киддер, не валяйте дурака! Я вам заплачу.
— У вас не хватит денег, — насмешливо сказал Киддер и выключил радиофон. Его выключатель сработал сразу.
Конэнт был в бешенстве. Он орал в микрофон и тыкал пальцем в кнопку вызова. Но Киддер на своем острове ничего не слышал. Он оставил визжащий аппарат и ушел в лабораторию. Теперь он жалел, что передал Конэнту схему приемника. Кто же мог знать? Ему так хотелось попробовать, как будет вести себя самолет или автомобиль, питаемый энергией от модели неотериков. Теперь жалеть поздно. Впрочем, у Конэнта все равно ничего не выйдет. В схеме приемника разберется любой радиотехник, зато схему передатчика им никогда не понять. А модель Конэнт не получит.
К сожалению, Киддер плохо знал Конэнта.
Дни Киддера были заполнены бесконечными исследованиями. Как и его неотерики, он никогда не спал. Ел он каждые пять часов и регулярно каждые двенадцать часов по тридцать минут занимался гимнастикой. Он не следил за днями — к чему? В случае нужды год и число он мог бы узнать у Конэнта. Но Киддеру все это было попросту безразлично. Он отрывался от наблюдений только для того, чтобы разработать и поставить перед неотериками новую проблему. Как раз в то время его заинтересовали средства обороны. Мысль о них возникла в результате последних разговоров с Конэнтом. Впрочем, причина эта сразу отошла на задний план — Киддера увлекла сама идея. И неотерики уже трудились над созданием высокочастотного электрического поля, хотя Киддер и не видел в нем никакой практической необходимости. В самом деле, зачем ему эта незримая стена, убивающая все живое? Его интересовала теоретическая сторона.
Киддер разогнулся и отошел от телескопа, сквозь который наблюдал сверху за работой своих созданий. Здесь, в обширной контрольной лаборатории, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Ему не хотелось уходить отсюда даже на короткие минуты, отведенные для еды. Каждый раз, отправляясь в старую лабораторию, он грустно прощался со своими неотериками, а по возвращении радостно их приветствовал. Слегка посмеиваясь над самим собой, Киддер вышел из здания.
В море виднелась черная точка — в нескольких милях от острова курсом на материк шел могучий корабль. Киддер остановился, глядя на него с глухим беспокойством. По бокам черного тела обозначились две белые полоски пены, судно приближалось. Киддер раздраженно фыркнул, вспомнив о том, как несколько лет назад на остров высадилась из любопытства целая орава яхтсменов. Эти бравые кретины замусорили его любимый остров и настолько заморочили ему голову дурацкими вопросами, что он потом несколько дней не мог обрести привычного равновесия. Боже правый, как он ненавидел эту публику.
Неприятные воспоминания породили неприятные ассоциации. Пока Киддер шел через двор, ассоциации сложились в мысли. Сначала он подумал, что было бы неплохо окружить лаборатории каким-нибудь силовым полем и повесить предупреждения для незваных гостей. Вторая мысль была о Конэнте, последнее время он вызывал у Киддера смутную тревогу. Особенно этот разговор по радиофону два дня назад. Строить энергопередатчик на его острове — только этого еще не хватало!
Конэнт поднялся с лабораторного табурета навстречу Киддеру. Долгое время они смотрели друг на друга молча. Киддер не виделся с председателем банка бог знает сколько лет, Один его вид вызывал у него головную боль.
— Хэлло! — жизнерадостно сказал Конэнт. — А вы неплохо выглядите!
Киддер что-то буркнул. Опустив свою громоздкую тушу снова на табурет, Конэнт продолжал:
— Не тратьте время на вопросы, мистер Киддер, я все объясню сам. Я прибыл на маленькой лодке два часа назад. Поганый способ передвижения, но мне хотелось преподнести вам сюрприз. Последние две мили мои парни шли на веслах. Кстати, у вас тут ни охраны, ни черта — таким путем к вам может вломиться кто угодно.
— А кому это нужно? — проворчал Киддер. Чужой голос резал ему уши. Конэнт говорил слишком громко для такой маленькой комнаты, во всяком случае так казалось Киддеру, привыкшему к одиночеству и тишине. Встрепенувшись, он занялся приготовлением своего обычного легкого блюда.
— Кому? Ну-у-у, хотя бы мне, — протянул банкир, вытаскивая металлический футляр с сигарами. — Не возражаете, если я закурю?
— Возражаю! — резко ответил Киддер.
Конэнт добродушно рассмеялся и спрятал сигары.
— Ладно, — сказал он. — Я приехал, чтобы уговорить вас. Эту энергетическую станцию надо построить на вашем острове.
— Кажется, радиофон не испортился?
— О нет, но когда я здесь, меня вы не сможете просто выключить! Так как насчет этого?
— Я уже ответил!
— Но вы должны согласиться, Киддер, должны! Подумайте! Подумайте о благе всех потребителей, которые сейчас оплачивают чудовищные счета электрических компаний!
— Плевать мне на потребителей! Почему вы хотите строить именно здесь?
— Ах вот что! Потому что здесь идеальное место. Остров принадлежит вам. Работу можно вести без всякой огласки. Мы построим установку втайне и выпустим вашу птичку на энергетический рынок, когда она оперится. К тому времени остров можно сделать неприступным.
— Нет. Что вы ко мне привязались?
— Никто не будет вас беспокоить. Мы развернем работы на северной половине острова, в миле с четвертью от вас и ваших лабораторий. Кстати, где эта модель передатчика?
У Киддера был полон рот синтетической пищи, поэтому он молча показал рукой на маленький столик, где стояла модель, удивительнейшее сооружение из стали, пластмасс и крошечных спиралек. Высотой она была не более четырех футов. Конэнт встал и подошел к столу.
— Работает? Превосходно, — Конэнт облегченно вздохнул и сразу изменил тон: — Поверьте, Киддер, мне это крайне неприятно, но я очень хочу иметь вашу установку. Карсон! Роббинс!
Два индивидуума с бычьими затылками выступили из углов лаборатории. Один из них лениво щелкнул предохранителем пистолета. Киддер остолбенело переводил взгляд с одного на другого.
— Эти джентльмены немедленно исполнят любой мой приказ, Киддер. Через полчаса на остров высадится группа инженеров и монтажников. Они подготовят северную часть острова для постройки установки. В отношении вас они будут действовать точно так же, как я. Вопрос, будете вы нам помогать или нет, уже не имеет значения. Мне безразлично, умрете вы или останетесь в живых. Мои инженеры смогут сами воспроизвести вашу модель в натуральную величину.
Киддер молчал. Он перестал жевать, когда увидел детину с пистолетом, и только теперь проглотил застрявший кусок. Безмолвно и неподвижно сидел он, склонившись над своей тарелкой.
Конэнт направился к двери.
— Роббинс, сможешь унести эту модель? — спросил он, прерывая молчание. Великан спрятал пистолет, легко приподнял модель и кивнул.
— Тогда отнеси ее на берег. Там встретишь судно и скажешь мистеру Иогансену, инженеру, что это и есть модель, по которой он будет работать.
Роббинс вышел. Конэнт повернулся к Киддеру.
— …Нам не стоит ссориться, — сказал он медоточивым голосом. — Вы, я вижу, упрямитесь, но я на вас не сержусь. Понимаю, каково вам! Мы вас оставим в покое, я обещал. Но я
— Убирайтесь! — сказал Киддер. Две вздувшиеся вены пульсировали у него на висках. Голос был тих и дрожал.
— Прекрасно! Всего наилучшего, мистер Киддер. Да, кстати! Вы чертовски пронырливый парень. (До сих пор никто еще так не отзывался о научных способностях мистера Киддера.) Вы, конечно, можете взорвать все и выставить нас с острова. Это учтено. И я бы на вашем месте не стал этого делать. Вы получите все, что вам нужно. Уединение? Превосходно. Вас никто не тронет. Но и вы в свою очередь не трогайте меня. Если со мной здесь что-нибудь случится, мои люди разбомбят весь остров. Может быть, им это не удастся. Тогда за дело возьмется правительство Соединенных Штатов. Надеюсь, вы этого не хотите? Бороться с правительством — слишком сложная штука для одного человека. То же самое произойдет, если после моего возвращения на материк установка каким-либо образом будет выведена из строя. При этом вас могут убить. И уж наверняка будут беспокоить, очень беспокоить, все время! Итак, благодарю вас за… мм… понимание и сотрудничество.
Банкир хрюкнул и вышел. Его мрачная горилла последовала за ним.
Киддер долго еще сидел неподвижно. Потом он потряс головой и сжал ее руками. Он был очень испуган. И не потому, что опасность угрожала его жизни: под угрозой была работа, уединение, весь его мир. Страх и растерянность овладели им. Киддер не был дельцом. Он не знал, как себя вести с людьми. Всю жизнь он старался отгородиться от людей и их дел. И когда ему приходилось с ними сталкиваться, он становился похожим на испуганного ребенка.
Немного успокоившись, Киддер начал раздумывать, что будет, если энергоустановку все-таки построят. Последствия представлялись ему довольно туманно. Разумеется, правительство заинтересуется передатчиком. Если… если к тому времени Конэнт сам не станет правительством. Установка представляла собой источник энергии невероятной силы и не только такой энергии, какая приводит в движение колеса.
Киддер встал и поспешил к родному для него миру, обитатели которого могли его понять и защитить. Он сбежал от людей к своим неотерикам и с головой погрузился в работу.
На следующей неделе Киддер вызвал Конэнта по радиофону. Банкира этот вызов удивил. Он пробыл на острове два дня — строительство при нем разворачивалось нормально — и вернулся на материк только после прибытия судна с рабочими и материалами. Главный инженер Иогансен держал с ним постоянную радиосвязь. Ни он, ни его помощники не знали толком, что они строят на острове. Только неисчерпаемые ресурсы банка помогли Конэнту завербовать такого инженера и отборных, опытнейших рабочих.
Впервые увидев модель, Иогансен пришел в экстаз. Он хотел поделиться своим восторгом с друзьями, однако единственный радиопередатчик был связан постоянной настройкой только с личным кабинетом Конэнта в банке, и вооруженные люди банкира, по одному на каждых двух рабочих, имели строжайший приказ немедленно уничтожить любой другой передатчик, если таковой окажется на острове. Вскоре Иогансен понял, что стал пленником. Сначала он пришел в ярость, но потом решил, что быть пленником за пятьдесят тысяч долларов в неделю не так уж скверно. Один инженер и двое рабочих держались на этот счет иного мнения. Через несколько дней после прибытия на остров они начали выражать недовольство. Затем однажды ночью все трое исчезли. Именно в ту ночь на берегу прозвучало пять револьверных выстрелов. Вопросов никто не задавал, и недовольных больше не оказалось.
Когда Киддер вызвал Конэнта, банкир постарался скрыть удивление и заговорил первым своим обычным агрессивно-жизнерадостным тоном:
— Хэлло! Вам что-нибудь понадобилось?
— Да, — ответил Киддер. Он говорил тихо и совершенно бесстрастно. — Предупредите своих людей. Никто из них не должен пересекать белую черту, нанесенную поперек острова в пятистах ярдах севернее моих лабораторий.
— Предупредить? К чему это, дорогой мой? Я уже приказал ни в коем случае вас не беспокоить.
— Очень хорошо, что приказали. А теперь предупредите. Я окружил лаборатории электрическим полем. Любое живое существо, которое в него попадет, будет убито. А я не хочу брать грех на душу. Если вашим рабочим дорога жизнь, пусть не переступают черту. Скажите им это.
— Послушайте, Киддер! — запротестовал банкир. — Все это совершенно ни к чему! Никто вас не тронет. Зачем…
Но тут он заметил, что надрывается впустую: микрофон был выключен. Конэнт по опыту знал, что вызывать Киддера бессмысленно. Вместо этого он вызвал Иогансена и объяснил ему суть дела. Иогансену оно пришлось не по вкусу, но он просто повторил приказ и отключился. Конэнт вздохнул. Ему нравился этот инженер. На какой-то миг он даже пожалел, что Иогансен уже никогда не вернется с острова. Во всяком случае, живым.
Но Киддер — вот кто начал его беспокоить! Киддер становился загадкой. Правда, пока он заботился только о своей обороне, и в этом не было ничего страшного. Но когда установка заработает, надо будет его убрать. Конэнт не мог допустить, чтобы, помимо него, существовал еще какой-то независимый гений со своими собственными взглядами и убеждениями. Впрочем, Конэнт знал, что пока он не трогает Киддера, ни его честолюбивым планам, ни энергоустановке ничто не грозит. Киддер сам должен был понимать, что до поры до времени ему выгоднее иметь дело с одним банкиром, чем с целой сворой правительственных соглядатаев от науки.
После того как на северной оконечности острова начались работы, Киддер лишь однажды вышел из своей крепости, и то ему пришлось для этого пустить в ход все свои скромные дипломатические способности. Зная силу установки и зная, что произойдет, если ее энергия будет направлена не по назначению, Киддер добился у Конэнта разрешения на осмотр большого передатчика, который к тому времени был уже почти готов. Свое заключение он обещал сообщить банкиру по радиофону, когда вернется в лабораторию. Обеспечив таким образом свою безопасность, Киддер выключил защитное поле и отправился на северный конец острова.
Здесь его ожидало внушительное зрелище. Четырехфутовая модель была увеличена почти во сто раз. Массивную башню высотой около трехсот футов сплошь заполняли странные рычаги и удивительные спирали, которые выглядели такими хрупкими в модели неотериков. На вершине башни сверкал полированный шар из золотого сплава — передающая антенна. Она должна была посылать тысячи направленных потоков энергии, от которых тысячи приемников, расположенных на огромном расстоянии, смогут отбирать любую мощность. Иогансен сказал Киддеру, что большая часть приемников уже готова, но поскольку этой стороной дела занимались другие, подробностей он не знает. Киддер облазил всю установку, ощупал каждую деталь и под конец с уважением пожал инженеру руку.
— Я не хотел, чтобы это стояло здесь, — сказал он застенчиво. — Да и сейчас не хочу. Но ваша работа — сплошное удовольствие. Приятно смотреть.
— А мне приятно познакомиться с человеком, который это изобрел.
Киддер вспыхнул.
— Ничего я не изобрел, — сказал он. — Может быть, при случае я вам покажу, кто это сделал. А я… впрочем, будьте здоровы!
Боясь сболтнуть лишнее, он повернулся и зашагал прочь.
— Убрать? — прозвучал над ухом Иогансена голос. Один из телохранителей Конэнта целился в спину Киддера из пистолета. Иогансен ударил его сверху по руке.
— Нет, — сказал он, и полез пятерней в затылок. «Так вот она, эта таинственная опасность с другого конца острова! Не знаю. По-моему он дьявольски славный маленький человечек!»
В Новом Вашингтоне, в недрах Белого дома, сидели под сводами круглой комнаты пять человек: президент, трое военных и один штатский. Магнитофон, установленный под столом президента, записывал каждое слово. А за две с лишним тысячи миль от них Конэнт склонился над приемником, настроенным на волну передатчика в боковом кармане штатского.
Первым заговорил один из офицеров:
— Господин президент, «сумасшедшие претензии» этого джентльмена вполне обоснованы. Он доказал, что его продукция точно отвечает каждому пункту рекламного проспекта.
Президент взглянул на штатского, потом снова перевел взгляд на офицера.
— Я не спрашиваю у вас отчета, — сказал он. — Объясните коротко, что случилось?
Другой военный нервно вытер лицо большим носовым платком цвета хаки.
— Вы можете нам не верить, господин президент, но это все равно останется правдой. Вот здесь, в чемоданчике, у мистера Райта лежит штук сорок маленьких… если хотите… бомб.
— Это не бомбы, — уточнил Райт.
— Хорошо. Пусть не бомбы. Мистер Райт расплющил две этих штуки молотом на наковальне. Ничего не случилось. Потом он бросил еще две в электрическую печь. Они вспыхнули, как шарики из фольги, и обуглились. Одну штуку мы вложили в снаряд полевого орудия и выстрелили. С тем же успехом.
Военный умолк и посмотрел на третьего офицера. Тот продолжил рассказ:
— Тогда начались настоящие испытания. Одну эту штуку мы сбросили с самолета на полигон и поспешили подняться на тридцать тысяч футов. Отсюда маленьким детонатором, величиной с ваш палец, мистер Райт произвел взрыв. Ничего подобного я в жизни не видел. Сорок акров земли взлетело к нам в небо. Сотрясение было чудовищным, вы, наверное, ощутили его и здесь, за четыреста миль.
Президент кивнул:
— Конечно. Толчок зарегистрировали сейсмографы всего земного шара.
— Воронка достигает в центре четверти мили в глубину. Подумайте, самолет с одной такой штучкой может уничтожить город! И даже не требуется особой точности…
— Просто невероятно! — прервал его другой офицер. — Автомобиль мистера Райта приводится в движение такой же установкой. Он нам показывал. Мы не нашли ни мотора, ни бензобака — только этот приборчик величиной не более шести кубических дюймов. И с такой малюткой его автомобиль, при соответствующей загрузке, потащил за собой средний танк!
— А другие испытания! — взволнованно заговорил третий офицер. — Он поместил одну такую штучку в бункер, копию казнохранилища. Стены были толщиной в двенадцать футов из сверхпрочного армированного бетона. Он отошел на сотню ярдов и… и… и обратил бункер в прах! Это даже нельзя назвать взрывом. Какая-то страшная, неисчерпаемая сила забушевала внутри. Стены трескались, рушились, рассыпались в пыль. А стальные балки — фью-ю-ю! — во все стороны, только визг и скрежет! Тогда мистер Райт потребовал свидания с вами. Мы знаем, это против правил, но он сказал, что ему надо сообщить нечто важное и только в вашем присутствии.
— Я вас слушаю, мистер Райт, — настороженно проговорил президент.
Райт поднялся, открыл чемоданчик и вынул небольшой кубик из какого-то светопоглощающего красного вещества. Каждая грань кубика не превышала восьми дюймов. Четверо мужчин за столом опасливо отодвинулись.
— Ваши офицеры, — заговорил Райт, — видели только часть того, что можно делать при помощи этих аппаратов. Сейчас я продемонстрирую вам, с какой тонкостью и точностью они управляются.
Райт повернул миниатюрную ручку на одной из сторон кубика и положил его на край президентского стола.
— Несколько раз вы меня спрашивали, кто изобрел эту вещь — я или некто другой, кого я представляю. Истине соответствует второе предположение. Вам будет также небезынтересно узнать, что человек, управляющий этим кубиком, находится сейчас за несколько тысяч миль отсюда. Он, и только он может предотвратить взрыв, — Райт извлек из чемоданчика детонатор, нажал кнопку, — после того, как я сделал вот это. Ровно через четыре часа кубик взорвется, как тот, что мы сбросили с самолета, и уничтожит весь город со всеми его обитателями. Он взорвется раньше, — здесь Райт отступил и повернул головку детонатора, — если какой-нибудь движущийся предмет приблизится к нему на три фута или если кто-либо, кроме меня, покинет комнату. Мой уход не повлияет. Он взорвется немедленно, если снаружи меня попытаются задержать или убить. Ни одна рука, ни одна пуля не успеет мне помешать произвести этот взрыв.
Военные онемели. Один из них дрожащей рукой отер холодный пот со лба. Двое других замерли, боясь шевельнуться.
— Что вы предлагаете? — хладнокровно спросил президент.
— Условия самые скромные. Мой хозяин по ряду причин желает сохранить инкогнито. Единственное, чего он от вас требует, это обещания беспрекословно исполнять его волю: назначать выбранных им членов кабинета, поддерживать своим влиянием все его начинания. Широкую публику, скажем конгресс и прочее, извещать об этом совершенно не обязательно. Если вы согласитесь, моя «бомба», как вы ее называете, разумеется, не взорвется. Но помните: по всей стране рассеяны тысячи таких «бомб». Сами того не подозревая, вы всегда будете поблизости от одной из них. При первом же ослушании вы будете уничтожены вместе со всем окружающим вас на площади в три-четыре квадратные мили.
— Через три часа пятьдесят минут, — продолжал Райт, — ровно в семь, начнется рекламная передача по радиостанции Южного Колорадо. Прикажите диктору после объявления программы сказать одно слово: «согласен». Его не заметит никто, кроме моего хозяина. А за мной советую не следить: я свое дело сделал. С хозяином я больше никогда не встречусь и не увижусь. Всего наилучшего, джентльмены!
Райт деловито запер свой чемоданчик, поклонился и вышел.
Четверо мужчин в комнате не сводили глаз с маленького красного кубика.
— Вы думаете, он это сделает? — спросил президент.
Трое военных молча кивнули. Тогда президент потянулся к телефону.
Еще один человек невольно подслушал весь этот странный разговор. Сидя за обширным столом в подземелье банка, в своем святая святых, Конэнт ничего не подозревал. Но за его спиной стоял компактный блок радиофона Киддера. Едва Конэнт вошел, радиофон автоматически включился, и Киддер на своем острове благословил тот день, когда придумал это приспособление. Еще с утра он сам хотел вызвать Конэнта, но долго колебался. Встреча с молодым инженером произвела на него большое впечатление. Иогансен был настоящим ученым, он отдавался своей работе безраздельно, самозабвенно, и Киддеру впервые в жизни захотелось встретиться с одним и тем же человеком второй раз. Но пригласить инженера к себе в лабораторию он боялся. Узнав об этом, банкир мог уничтожить Иогансена из одного опасения, что Киддер подговорит его испортить передатчик. Тем более, что инженер свое дело на острове уже сделал. Да и самого Киддера могли попросту пристрелить еще по дороге к установке.
Целый день Киддер боролся с самим собой и наконец решил предварительно договориться с Конэнтом. К счастью, он не подал сигнала вызова, а просто нажал кнопку. Тотчас вспыхнула красная лампочка, показывая, что радиофон Конэнта включен, и Киддер услышал разговор, происходивший за три тысячи миль от острова в комнате президента. Сначала он слушал просто с любопытством, но когда уразумел, что сделали инженеры банкира, его охватил ужас. В миниатюрные футляры они вложили десятки тысяч приемников энергии. Сами по себе эти приемники ничего не значили, но благодаря управлению на расстоянии каждый из них мог сконцентрировать и освободить энергию в сотни или в биллионы лошадиных сил, вырабатываемую огромным передатчиком на острове.
Киддер стоял перед радиофоном не в силах произнести ни слова. Как он мог этому помешать? Уничтожить силовую установку? Нельзя. В дело непременно ввяжется правительство, остров захватят, и что тогда будет с ним и с его неотериками?
Радиофон снова ожил: начиналась рекламная передача.
Несколько тактов музыки, мужской голос, перечисляющий тарифы дальних перелетов на стратоплане, затем:
«Говорит радиостанция столицы штата Южное Колорадо». Трехсекундная пауза казалась бесконечной. «Сейчас ровно… ээ… согласен… ровно семь часов пополудни по среднепоясному времени»
Щелчок, тишина, и полубезумное хихиканье — Киддер с трудом узнал банкира. Звякнул телефон. Конэнт отдавал приказания:
— Билли? Все в порядке. Поднимай свою эскадрилью и на остров. Установку не трогай, но все остальное разнеси в клочья. Поспеши. Когда закончишь, сразу улетай.
Потеряв голову от ужаса, Киддер заметался по комнате, рванул дверь и понесся через двор. В четверти мили от силовой установки в бараке ютились ни в чем не повинные рабочие. Конэнт в них больше не нуждался и в Киддере тоже. Спасение можно было найти только в самом энергопередатчике, но Киддер не хотел и не мог оставить под бомбами своих неотериков. Он взлетел по лестнице в лабораторию к ближайшему телетайпу. «Создать мне защиту. Непроницаемое поле. Немедленно!» — отстукивали клавиши.
Слова выскакивали из-под пальцев Киддера на упрощенном языке неотериков. Киддер не думал о словах. Он даже не представлял по-настоящему, что он приказывает. Он просто сделал, что мог. Теперь он должен был оставить неотериков и бежать к баракам предупредить людей. По тропинке Киддер устремился к энергопередатчику и, забыв обо всем, перепрыгнул через белую черту — смертоносное поле, убивающее все живое.
Эскадрилья из девяти короткокрылых самолетов взлетела с тайного аэродрома на материке. Шума моторов не было слышно, потому что не было никаких моторов: на каждом самолете стоял маленький приемник. Энергия, передаваемая с острова, несла эскадрилью на почти незримых, поглощающих свет крыльях. Всего через несколько минут самолеты были над островом.
— Сначала бараки, — коротко приказал в микрофон командир эскадрильи, — Сравняйте их с землей. Потом передвинемся южнее…
Иогансен с фотоаппаратом в руках одиноко стоял на холмике в середине острова. Он уже почти не надеялся когда-нибудь вернуться на материк, но тем не менее усердно щелкал затвором, выбирая различные ракурсы построенной им башни. Она ему нравилась, и он продолжал заполнять пленку бесчисленными снимками. Самолеты Иогансен заметил лишь тогда, кода они начали пикировать на остров. Потрясенный, стоял он и смотрел, как дождь бомб обращает бараки в бесформенные груды металла, дерева и человеческой плоти. В памяти его всплыло серьезное лицо Киддера. Несчастный маленький человечек… если они начнут бомбить южную часть острова… А башня? Неужели они уничтожат и передатчик?
Почти с облегчением Иогансен следил, как самолеты, отвернув в сторону моря, выстраиваются для второго захода. Нет, кажется, они продвинулись южнее. Когда самолеты спикировали в третий раз, Иогансен окончательно в этом убедился. Еще не зная, что можно сделать, он повернулся и побежал к лабораториям Киддера.
За крутым поворотом тропинки инженер со всего размаху налетел на маленького биохимика. Лицо Киддера было пунцовым от напряжения. Ничего страшнее Иогансен не видел за всю свою жизнь.
Киддер махнул рукой на север.
— Конэнт! — завопил он, силясь перекричать грохот. — Это Конэнт! Он убьет нас всех!
— А передатчик? — бледнея спросил Иогансен.
— В безопасности. Его он не тронет. Но моя лаборатория… и все эти люди… Что с ними?
— Слишком поздно.
— Может быть, я смогу… Бегите за мной! — крикнул Киддер и устремился по тропинке на юг.
Иогансен бежал за ним. Когда эскадрилья пронеслась над их головами и начала укладывать бомбы на то место, где они только что стояли, коротенькие ножки Киддера замелькали с такой быстротой, что почти слились в неясное пятно.
Выскочив из леса, Иогансен сделал рывок и вцепился в Киддера. Они боролись в каких-нибудь шести футах от белой черты.
— Что?.. Что?..
— Остановитесь же, сумасшедший! Ваше проклятое силовое поле, оно убьет вас!
— Силовое поле? Но я же пересек его, когда бежал к вам! Вот здесь. Постойте. Если я смогу…
Киддер лихорадочно начал что-то разыскивать в траве. Через несколько секунд он подбежал к белой черте, держа в руке большого кузнечика. Киддер бросил его через черту.
Кузнечик не шевелился.
— Видите? — спросил Иогансен. — Он…
— Смотрите! Он прыгает. Вперед! Не знаю, что там случилось, наверное, неотерики выключили поле. Его установили они, а не я.
— Нео… кто?
— Неважно, — огрызнулся биохимик и ринулся дальше.
Задыхаясь, вскарабкались они по лестнице в контрольную комнату. Киддер прильнул к телескопу и радостно вскрикнул:
— Они успели! Они это сделали!
— Кто они?
— Мой маленький народец. Неотерики! Они установили непроницаемое поле. Разве вы не видите — оно перекрыло силовые линии внешней защиты. Генератор по-прежнему работает, но его токи не могут вырваться наружу. Теперь они спасены, спасены!
И бесстрастный холодный ученый-отшельник заплакал. Иогансен только посмотрел на него с жалостью и покачал головой.
— Конечно, — сказал он. — С вашим маленьким народцем теперь все в порядке. А вот с нами наоборот, — прибавил он, когда потолок над лабораторией вздрогнул от бомбового разрыва.
Иогансен закрыл глаза, стараясь овладеть собой. Любопытство помогло ему заглушить страх. Он подошел к бинокуляру телескопа и посмотрел вниз. Там не было ничего, только выпуклый купол из какого-то серого вещества. Такого серого цвета он еще никогда не видел. Купол был совершенно нейтральным. Он не казался ни мягким, ни твердым, и долго смотреть на него было невозможно: кружилась голова. Иогансен отвел глаза.
Киддер лихорадочно нажимал на клавиши телетайпа, вглядываясь в желтую телеграфную ленту. Она была пуста.
— Я не могу с ними связаться сквозь это, — всхлипнул он. — Не пойму, что случи… О, понял! Ну конечно!
— В чем дело?
— Поле абсолютно непроницаемо! Импульсы телетайпа не проникают сквозь него, и я не могу приказать им установить поле над лабораторией, над всем островом. Не могу! Теперь эти существа не смогут сделать ничего.
— Рехнулся, — пробормотал Иогансен. — Бедный малый…
И в этот миг телетайп сухо застрекотал. Киддер бросился к ленте, чуть не схватив аппарат в объятия. Он читал по мере того, как выползала лента. Иогансен тоже видел буквы, но ему они ничего не говорили.
— Всемогущий! — запинаясь, читал Киддер. — Будь милостив к нам. Покарай, но выслушай наши слова. Мы нарушили твой приказ и сняли защиту, которую ты повелел воздвигнуть. Мы погибли, о великий! Наша защита действительно непроницаема, она отрезала нас от тебя, и машина, диктующая твою волю, умолкла. Никогда еще на памяти неотериков не случалось подобного. Слово твое всегда было с нами. Прости же нас. Мы ждем твоего ответа.
Пальцы Киддера заплясали на клавишах.
— Теперь можете посмотреть, — прохрипел он. — В телескоп!
Стараясь не думать о неумолимой смерти, воющей над их головами, Иогансен приник к бинокуляру.
То, что он увидел, походило на неведомую планету: фантастические возделанные поля, какие-то поселения, заводы и всюду живые существа. Все двигалось с немыслимой быстротой. Он не мог разглядеть отдельных обитателей этой земли — перед глазами мелькали расплывчатые розовато-желтые тени.
Пораженный, смотрел он и молчал. Какой-то звук за спиной заставил его вздрогнуть: это Киддер громко захлопал в ладоши. На лице его сияла улыбка.
— Они успели! — воскликнул он счастливо. — Вы видите?
Иогансен ничего не видел. Потом до него дошло, что снаружи царит мертвая тишина. Он бросился к окну. За окном была ночь, непроглядная ночь, хотя до заката было еще далеко.
— Что случилось!
— Неотерики, — ответил Киддер и засмеялся, как ребенок.
— Мои друзья там, внизу. Они установили непроницаемое поле над всем островом. Теперь нас никто не тронет!
И в ответ на удивленные вопросы Иогансена он начал рассказывать о чудесной расе обитающих внизу существ.
Снаружи тем временем происходило следующее. Девять самолетов внезапно начали падать. Девять летчиков теряли высоту, бессильные что-либо предпринять. Одни сразу упали в море, другие сначала ударились об удивительный серый купол, накрывший весь остров, скользнули по нему и тоже пошли на дно.
На материке в тот же час человек по имени Райт сидел полумертвый от страха в остановившемся автомобиле и полицейские осторожно подходили к нему со всех сторон, каждое мгновение ожидая смерти. Они ведь не знали, что источник губительной энергии иссяк.
В недрах Белого дома один из офицеров сорвался с места.
— Я больше не могу! — закричал он. — Не могу!
Он сбросил с президентского стола красный кубик и превратил его в кучку безвредного мусора своими начищенными до блеска сапогами.
А еще через несколько дней из подземного кабинета банка вытащили жалкого разбитого старика и отправили в сумасшедший дом, где он и умер некоторое время спустя.
Как видите, поле было по-настоящему непроницаемым. Установка продолжала посылать потоки энергии, но они не могли пробиться наружу и оживить бесчисленные приемники, которые питались ее мощью.
Эта история, наверное, никогда не получила бы огласки, если бы не странные действия военного флота близ берегов Новой Англии. Моряки обнаружили там новую мишень — огромную полусферу из неведомого серого вещества. В течение нескольких лет они бомбили ее, обстреливали из орудий, кромсали всевозможными лучами, крутились вокруг да около, но не смогли даже поцарапать гладкую поверхность купола.
Что касается Киддера и Иогансена, то они так и остались под куполом. У них есть их исследования и неотерики, и этого им вполне достаточно. Обстрелов они не слышали и не чувствовали, поскольку защитное поле действительно непроницаемо. Пищу, свет и воздух они синтезировали из того, что имелось под рукой, а до остального им попросту не было дела. Только они вдвоем и уцелели после бомбардировки; было, правда, еще трое изувеченных рабочих, но эти несчастные вскоре умерли.
Все это произошло много лет назад. Может быть, Киддер и Иогансен до сих пор живы, а может быть, нет— это теперь неважно. Гораздо важнее не спускать глаз с огромного серого купола. Потому что если отдельные люди могут умереть, то расы бессмертны. Неотерики живут. Их бесчисленные поколения сменяют друг друга. Когда-нибудь, достигнув головокружительных высот развития, они снимут свое защитное поле и в один прекрасный день выйдут наружу. И при мысли об этом мне становится как-то не по себе.
В КОНЦЕ МАЯ 1960 года грозное явление природы — катастрофическое землетрясение — приковало внимание всего мира к далекой южноамериканской республике Чили. Стихийное бедствие принесло народу невероятные страдания и вылилось в подлинную национальную катастрофу. Из 25 провинций страны сильно пострадало 13; материальный ущерб превысил годовой бюджет государства. Погибло более 10 000 человек, а свыше двух миллионов, — что составляет почти третью часть всего населения страны, — осталось без крова и без работы.
Перед лицом этой величайшей катастрофы народы и правительства всех континентов проявили солидарность. Братскую помощь Чили немедленно оказали страны Латинской Америки, а также США и страны Азии и Европы. Советский Союз направил специальный самолет с медикаментами, продуктами и вещами для пострадавшего населения.
Прежде чем напомнить в деталях о случившемся, зададим вопрос, можно ли считать чилийские землетрясения 1960 года неожиданными?
Наука о землетрясениях — сейсмология — начала складываться фактически на рубеже XIX и XX веков, после того, как было обнаружено, что при помощи чувствительного маятника можно отмечать на значительной удалении от очага землетрясения возбуждаемые им в недрах Земли упругие волны. Возникшие во всех странах сейсмические станции зарегистрировали за истекшие полвека сотни тысяч землетрясений. Этот огромный фактический материал в полной мере еще не проанализирован, однако самые общие выводы о сейсмичности Земли он, конечно, позволяет делать.
Землетрясении происходят не повсеместно, а в строго определенных местах. При «планетарном» рассмотрении сейсмические зоны имеют вид узких лент, испещряющих лик Земли.
Основная зона, включающая около 80% всех землетрясений, обвивает Тихий океан и напоминает цепь из многих звеньев. Одно такое звено расположено, в частности, в пределах СССР — В районе Камчатки и Курильских островов; другие — по тихоокеанскому побережью Южной Америки.
Из прочих крупных сейсмических зон Земли отметим: 1) трансевразиатский пояс, протягивающийся от Пиренеев на северо-западе до Индокитая на юго-востоке, совпадая с цепью альпийских гор (Альпы, Кавказ, гималаи и другие); 2) атлантический пояс, извивающийся посредине Атлантического океана, вдоль подводного Атлантического хребта; 3) сейсмические зоны, прилегающие к гигантским впадинам — грабенам Центральной Азии (озерам Байкалу, Косоголу и другим) и Африки (Великим африканским озерам).
Наиболее частые и сильные землетрясения происходят в тихоокеанском кольце. Кроме того, в этой зоне сейсмическая деятельность не ограничивается самыми верхними слоями Земли: ее корой (средняя толщина 30-40 километров) и верхними частями лежащей под корой оболочки Земли. Она проникает далеко вглубь, до 600-700 километров. При этом пространственное расположение сейсмических очагов подчиняется определенной закономерности: наиболее мелкие очаги располагаются под дном океана, главным образом под материковыми склонами глубоководных впадин — щелей, со всех сторон обрезающих ложе Тихого океана; по мере приближения к континентам или к островным дугам типа Курильских островов глубина очагов увеличивается и непосредственно под прибрежной полосой или под островной дугой достигает 100 и более километров. В глубине материка и внутри дуг очаги располагаются на глубине 300-600 километров. Таким образом, существуют как бы гигантские «плоскости» сейсмических очагов, падающие под континенты или островные дуги и отделяющие их от ложа океана.
Переходная зона от океана к континенту, помимо высокой сейсмичности, характеризуется рядом других структурных особенностей. Здесь расположено подавляющее большинство действующих в настоящий момент на Земле вулканов, которые также образуют линейно вытянутые зоны, совпадающие с эпицентральными областями землетрясений, происходящих на глубине 80-200 километров. У стыка океана и континентов меняется тип строения земной коры:тонкая и, по-видимому, достаточно однородная океаническая кора переходит в более мощную и более сложную по строению кору континентов.
Вопрос о причинах, определяющих строение пограничной зоны, о характере «борьбы» между океаном и континентами, несомненно происходящей на наших глазах, давно занимает умы ученых, однако еще не получил окончательного разрешения.
В протекающем миллионы и миллиарды лет процессе эволюции Земли чилийская катастрофа 1960 года — все-таки лишь отдельный, «рядовой» эпизод.
Даже в течение XX века землетрясений, примерно равных по силе событиям 1960 года, на периферии Тихого океана было немало. Напомним хотя бы землетрясение 1906 года в Калифорнии (США), во время которого произошел сдвиг одной части земной поверхности относительно другой на несколько метров вдоль разлома длиной 450-500 километров, или землетрясение 1923 года в заливе Сагами, близ Токио, когда дно бухты опустилось, по-видимому, на несколько десятков метров, а город был почти полностью разрушен.
История самого Чили знает много сейсмических катастроф. 24 января 1939 года землетрясение в районе Консепсьона охватило на суше площадь в 45 000 квадратных километров и привело к гибели 20 000 человек. Не меньшими по силе были землетрясения 1922 и 1906 годов, происшедшие в более северных районах страны. В районе Консепсьона приблизительно такая же сейсмическая катастрофа разразилась в 1835 году. Она упоминается Чарлзом Дарвином, посетившем город во время кругосветного путешествия на корабле «Бигль». «Я поехал в Талькахуано, затем в Консепсьон. Оба города представляли самое ужасное… зрелище, какое мне когда-либо удавалось видеть…» — записал в дневнике великий естествоиспытатель. Сильные землетрясения происходили и в более южных районах страны. Так, известно, что город Вальдивия еще в 1575 году был разрушен в результате подземной катастрофы.
Итак, сам факт возникновения катастрофического землетрясения в Чили отнюдь нельзя считать неожиданным. Однако в характере проявления землетрясения 1960 года были некоторые особенности, выделяющие его из других сильных землетрясений. Остановимся на двух особенностях: 1) на том, что землетрясение не представляло собой единичный процесс, причем самым сильным был не первый толчок, а один из последующих и 2) на характере цунами, порожденных землетрясением.
В субботу 21 мая в 6 часов утра сильный подземный толчок разбудил жителей Консепсьона и близлежащих городков и сел. Он не причинил непосредственно большого материального ущерба, однако основное городское хозяйство, чувствительное к повреждениям, пришло в непригодное к эксплуатации состояние, и нормальная жизнь города оказалась парализованной. Так была сразу повреждена электростанция, и город погрузился в темноту. Вышел из строя водопровод. Отказали средства связи: телеграф, телефон, радиостанция, в результате Консепсьон был отрезан от столицы страны Сантьяго, не знавшей о случившемся.
Сразу после первого толчка жители в панике выбежали на улицу, что спасло многим жизнь, так как продолжавшиеся толчки расшатывали и разрушали здания. Кое-где начались пожары, которые нечем было тушить. Однако после первой паники в городе установился порядок; в полдень прибыли самолеты из Сантьяго с медикаментами и продуктами. В Консепсьоне, который оказался вблизи эпицентра землетрясения, погибло около сотни человек и примерно столько же в других населенных пунктах.
По инструментальным оценкам интенсивность землетрясения 21 мая составляла М = 7 3/4 — 8[37]. Это весьма высокое значение интенсивности; им характеризовалось, например, катастрофическое землетрясение 1957 года в Гобийском Алтае. Землетрясения такого уровня относятся к числу мировых катастроф и происходят сравнительно редко (раз в 1-3 года). Принимая во внимание значение интенсивности, следует считать поверхностный эффект землетрясения 21 мая довольно умеренным. Это объясняется, возможно, значительной глубиной очага или тем, что очаг находился в океане, вероятно в районе глубоководной Атакамской впадины, вдали от побережья.
Всякое сильное землетрясение сопровождается большим числом последующих толчков. Обычно с течением времени частота их уменьшается, а сила ослабевает.
На этот раз случилось иначе. Землетрясение 21 мая было лишь предшественником еще более сильного землетрясения, которое разразилось 22 мая в 3 часа пополудни местного времени к югу от Консепсьона. Интенсивность землетрясения М равнялась 8 1/2 — 8 1/4 — это предельно высокое возможное значение интенсивности землетрясений. Энергия, выделившаяся при этом землетрясении, была в 10-100 раз больше энергии землетрясения 21 мая. Очаги землетрясений подобной интенсивности имеют протяженность в несколько сотен километров. Можно предполагать, что очаг землетрясения 22 мая протягивался вдоль Атакамской глубоководной впадины, примерно от Консепсьона до острова Чилоэ. В последующие дни сейсмическая деятельность распространилась еще далее к югу, вплоть до Огненной Земли, однако происшедшие толчки значительно уступали по силе землетрясению не только 22, но и 21 мая.
В результате катастрофы 22 мая были повреждены города и селения во многих провинциях юга страны, а связь их с севером прервана. Особенно сильные разрушения были в городе Вальдивии. Трагизм положения состоял в том, что на севере, в столице, сначала не обратили внимания на толчок 22 мая, считая его одним из обычных последующих толчков землетрясения 21 мая. Только впоследствии выяснилась общая картина бедствия.
Впрочем, главные разрушения причинило не само землетрясение 22 мая, а вызванные им гигантской силы цунами.
24 мая в 6 часов утра сахалинского времени дежурный порта в Северо-Курильске, расположенном на берегу 2-го Курильского пролива, отделяющего острова Шумшу и Парамушир, заметил внезапно начавшийся резкий отлив воды в проливе. А через несколько минут местное радио передало сигнал тревоги: «Внимание, граждане, цунами! Срочно покидайте дома, уходите в сопки». Действительно, примерно через час отлив на море сменился гигантским приливом, затопившим все склады и жилые помещения на высоте до 4,7 метра от среднего уровня моря. Отлив и прилив чередовались неоднократно. В результате был нанесен значительный материальный ущерб, однако благодаря своевременно поданному предупреждению жертв среди населения не было.
Наблюдавшиеся в Северо-Курильске, а также с меньшей амплитудой в других пунктах тихоокеанского побережья Курильских островов и Камчатки морские волны были вызваны чилийским землетрясением 22 мая. Для обозначения подобных волн в сейсмологии используется японский термин — «цунами».
Как возникают цунами?
При каждом крупном землетрясении происходят заметные перемещения одних блоков земной коры относительно других. Так, при Кебинском землетрясении 1911 года в горах Тянь-Шаня, к северу от озера Иссык-Куль, на несколько метров осели долины рек Чонкемин и Чонаксуй, общей протяженностью около 100 километров. При землетрясении 4 декабря 1957 года в Гобийском Алтае, подробно изученном советско-монгольской экспедицией, наоборот, произошло почти мгновенное поднятие блока хребтов Ихэ-Богдо и Бага-Богдо шириной около 30 километров и длиной более 200 километров. Подъем был неравномерным: одна сторона блока поднялась на 2-4 метра, другая — не более чем на метр.
Предположим, что подобное землетрясение происходит на дне океана. Естественно, что резкое поднятие или опускание какого-то участка дна на несколько метров ведет к соответствующему перемещению покоящегося на нем столба воды; в результате поверхность океана приходит в движение и возникают волны большой длины (до сотни километров) и амплитудой в метр или несколько метров. Волны распространяются со скоростью 650-700 километров в час; Тихий океан они пересекают примерно за сутки. В открытом океане цунами не заметны, при подходе же к берегу они превращаются в колоссальную водяную стену огромной разрушительной силы. Иногда, как это наблюдалось, например, в мае у Тихоокеанского побережья СССР, действие цунами более спокойно и носит характер подтопления.
Цунами 22-24 мая 1960 года причинили большие разрушения во многих местах побережья Тихого океана, особенно в самом Чили, от Консепсьона до острова Чилоэ, где высота воли составляла в среднем около 8-10 метров. Ряд мелких прибрежных городков и селений были уничтожены полностью. Так были смыты все строения и дорожные покрытия в Пуэрто-Сааведра, причем часть домов была занесена волной более чем на 3 километра в глубь побережья. Та же участь постигла Пуэрто-Монта. Много жертв цунами унесли в городе Анкуд на острове Чилоэ: погибли люди, оставшиеся в городе и пытавшиеся выйти в открытый океан на катерах и шхунах. В селениях Чили довольно распространены двухэтажные дома; во многих местах волны смыли первые этажи, и верхние части домов остались висеть на дымоходных трубах. Отметим, что у побережья Чили, как и у побережья СССР, цунами начались с сильного отлива.
К северу от Консепсьона высота волн резко упала и на центральном и северном побережье Чили не превышала одного метра; цунами здесь заметили только по показаниям мареографов.
Таким образом, действие волны было резко избирательным. Уникальным для этих цунами было то, что впервые за историю науки, возникшие у одного конца Тихого океана, цунами достигли его противоположной стороны, почти не утратив своей силы. Точкой «схождения» волн оказалось северное и центральное побережье Японии. По мере продвижения цунами от Камчатки и Курильских островов к Японии высота их постепенно увеличивалась и снова достигла 8-10 метров. Последствия цунами в Японии были тяжелыми: погибло несколько сот человек, затоплены десятки тысяч домов, разбито или унесено в океан около тысячи рыболовных судов.
По пути цунами захлестнули Гавайские острова. Надо сказать, что этот центральный пункт Тихого океана испытывает на себе удары цунами почти от всех сильных землетрясений Тихого океана. После катастрофического землетрясения 1940 года у Алеутских островов, когда высота цунами на отдельных участках побережья Гавайских островов превышала 10 метров, в Гонолулу была создана специальная служба, сотрудники которой после регистрации сейсмическими станциями сильных землетрясений на периферии Тихого океана подсчитывают вероятное время прихода цунами к Гавайским островам и оповещают по радио население.
Большинство поданных за последние годы тревог оказались ложными: землетрясения не сопровождались цунами. Поэтому, хотя 23 мая служба и предупредила за несколько часов население Гавайских островов о возможности цунами, меры предосторожности не были приняты в полном объеме, в результате в Хило — втором по величине городе Гаваев — погибло 57 человек.
Вернемся к землетрясению 22 мая. Что оно представляло собой как природное явление, какие процессы происходили в его очаге, сказать трудно: очаг землетрясений скрыт под водой. Известно, что в результате землетрясения произошло оседание затронутой им части побережья примерно на 1-2 метра. Принимая во внимание также, что вызванные землетрясением цунами, как правило, начинались с отлива, можно лишь предположить о связи землетрясения с оседанием значительного участка океанического дна.
Землетрясение привело, как это нередко бывает в подобных случаях, к оживлению вулканов. Правда, на этот раз влияние землетрясения на вулканизм было феноменально сильным: в печати сообщалось, что возобновили извержение пепла и газов вулканы Осорно, Пуеуэ, Каррал, Льяйма, Каульс, Пеулье, Касабланка и другие и что прорвались новые кратеры вблизи озер Риньиуэ и Ранко.
Активизация вулканической деятельности вслед за сильным землетрясением стимулируется тем, что вследствие землетрясения происходит перераспределение поля напряжении в земной коре и оболочке, причем часть напряжений снимается, чем облегчается доставка материала из недр Земли наружу по существующим каналам и что способствует образованию новых каналов.
Землетрясение 22 мая сопровождалось рядом побочных явлений. Так вызванный им грандиозный обвал запрудил вытекающую из озера Риньиуэ реку Сан-Педро. Возникла угроза затопления расположенных ниже по реке селений и города Вальдивии в случае внезапного прорыва запруды. К счастью, действительно происшедший вскоре прорыв не был катастрофическим. Подобные обвалы нередки при сильных землетрясениях. Так крупнейшее на Памире Сарезское озеро образовалось после завала реки Мургаб землетрясением в 1011 году.
Чилийское землетрясение 1960 года — необыкновенное природное явление; можно надеяться, что ученым удастся в ближайшем будущем собрать и обобщить более подробные сведения об этих уникальных событиях.
Селенография — наука о поверхности Луны — празднует ныне величайшую победу. Ровно через 350 лет после первого телескопического наблюдения Луны советская автоматическая межпланетная станция приоткрыла завесу, казалось, вечной тайны.
Невидимая половина Луны стала видимой. Размноженная в миллионах экземпляров ее фотография с огромным интересом рассматривалась обитателями Земли. С нее смотрит на нас какая-то странная, незнакомая Луна. Вместо привычных серых пятен, придающих лику Луны некоторое сходство с добродушной физиономией толстяка, большая часть лунного «затылка» ровная, светлая, и только два незнакомых лунных моря придают что-то «лунное» удивительному фотоснимку.
Более 200 лет карты Луны состояли всегда из одного полушария. Второе не изображали — кого может интересовать круглое белое пятно?
Теперь можно составить карту лунных полушарий, создать первый лунный глобус. Пусть еще остались белые пятна. Тем интереснее будет их заполнить новыми, пока еще неведомыми лунными странами. Ждать придется недолго.
А пока совершим прогулку по лунному глобусу и сравним обе стороны Луны. Ознакомимся в общих чертах с «географией» соседнего мира.
Нам трудно представить себе ощущение Галилея, когда осенью 1609 года он впервые взглянул на Луну в самодельный телескоп. В поле зрения этого весьма несовершенного оптического инструмента возник новый мир с горными хребтами и долинами, мир, отмеченный своеобразными, неповторимыми формами рельефа.
«Я вне себя от изумления, — писал в те дни знаменитый итальянский астроном. — Я уже успел убедиться, что Луна представляет собою тело, подобное Земле».
Галилей не отважился составить полную карту лунной поверхности. Из-за множества деталей, доступных наблюдению, эта задача показалась ему непосильной. Поэтому он ограничился лишь отдельными рисунками некоторых наиболее интересных лунных объектов. Один из таких рисунков, изображающий огромный лунный кратер в поле зрения телескопа, мы здесь воспроизводим.
Первую полную лунную карту составил и опубликовал в 1647 году польский астроном Иоганн Гевелий. Это был наблюдатель упорный, целеустремленный. Он собственноручно, не доверяя никому, изготовил себе телескоп, что было, разумеется, весьма нелегким делом. Юрист по образованию, Гевелий в свободное время занимался астрономией с таким энтузиазмом и успехом, что имя этого великого любителя астрономии стоит в одном ряду с величайшими астрономами прошлого.
Много лет потратил Гевелий на тщательные зарисовки лунного рельефа. В конце концов получилась карта с такими подробностями, что на ней без труда можно было отыскать все главнейшие детали лунного диска.
По обычаям того времени, карта была выгравирована и отпечатана в объемистом труде данцигского астронома, названном последним «Селенографией».
В те времена ни серые пятна на диске Луны, ни горные хребты и кольцеобразные кратеры на ее поверхности еще не имели названий. Гевелий, по праву всех первооткрывателей, впервые дал названия отдельным образованиям на Луне. Сделал он это не сразу. Гевелий долго колебался в выборе правильного решения. Называть лунные объекты именами людей было небезопасно. Всегда могли найтись гордецы, которым отведенная им лунная местность покажется недостаточной, принижающей их авторитет. Чтобы не дать повод к нежелательным склокам, Гевелий в конце концов решил воспользоваться или употребляемыми в географии названиями, или наименованиями отвлеченного характера.
Так на поверхности соседнего мира появились лунные Апеннины, Карпаты, Кавказ, Везувий, а также Океан Бурь и Море Холода. Кстати сказать, Гевелий считал, что серые пятна на поверхности Луны на самом деле представляют собою обширные водные пространства. Тем самым термины «море» и «океан» в его устах имели вполне земной смысл.
Несмотря на всю свою законность, инициатива Гевелия встретила противодействие со стороны религиозно настроенных современников. Один испанский астроном нашел названия Гевелия совершенно неподходящими для небесного тела. Не утруждая себя длительным размышлением, он переименовал лунные объекты, дав им имена «святых»! Лунная цепь Апеннин на его карте превратилась в… Святого Михаила, лунный кратер Этна — в Святого Товию, а лунное Эгейское море — в Святую Урсулу с ее 10 000 дев!
Нелепость этой выходки была столь очевидна даже для церковников, что в 1651 году итальянский иезуит Риччиоли опубликовал свою карту Луны с целью окончательно навести порядок в селенографических названиях. Он восстановил многие названия Гевелия и даже сделал то, на что последний не решился — назвал лунные кратеры именами великих философов и ученых.
Кратер Святой Афанасий превратился в кратер Платона, лунный цирк Святая Маргарита стал называться Птолемеем, а кратер, посвященный Святой Женевьеве, Риччиоли посчитал более уместным назвать именем Галилея.
Только для одного объекта Риччиоли сделал исключение. То был кратер Святая Екатерина, который под тем же названием остался и на карте Риччиоли. Слово «Святая» он, правда, отбросил, и здесь мы должны признать его объективность. Дело в том, что, по свидетельству современников, симпатия Риччиоли к имени «Екатерина» объяснялась просто — это имя носила женщина, к которой был неравнодушен энергичный иезуит.
Впрочем, Риччиоли не обидел и себя. Для себя он нашел вполне подходящий кратер, пусть не в центре лунного диска (что было бы совсем нескромно), а на его краю, но зато не уступающий по своим размерам кратерам Платон или Аристотель. И тут же рядом появился огромный лунный цирк Гримальди, носящий имя друга и помощника Риччиоли.
Не забыл Риччиоли и своих друзей — иезуитов. Кое-кто из этой черной братии незаслуженно увековечен на лунной карте.
Риччиоли был склонен к поэтическим названиям, никак не отражающим физическую природу объекта. Ему мы обязаны тем, что на Лупе имеются Озеро Смерти или Болото Сновидений. Но все же, несмотря на многие недостатки, реформа Риччиоли утвердилась в астрономии, а названия его лунной карты мало чем отличаются от современных названий.
После Риччиоли многие астрономы составляли лунные карты. С каждым десятилетием карты становились все точнее, все подробнее. Прекрасная карта Луны была опубликована в 1834-1836 годах берлинскими астрономами Бэром и Медлером. А спустя четыре года удалось получить первые фотографии Луны. Отпала необходимость в кропотливых зарисовках лунной поверхности. Фотопластинка совершенно объективно и точно отобразила природу лунного мира.
Еще в конце прошлого века появились первые фотоатласы Луны. А недавно, в 1858 году, на Международном астрономическом съезде в Москве американский астроном Кейпер демонстрировал отличные фотокарты лунной поверхности из новейшего фотографического атласа Луны, созданного при помощи мощнейших современных телескопов.
Современные карты Луны составляются на основе высококачественных ее фотографий.
Взглянем на карту Луны. Если придерживаться аналогии между человеческим лицом и видимым диском Луны, то легко запомнить основные лунные моря.
Левый «глаз» Луны — это Море Спокойствия. Правый «глаз» — Море Дождей, а переносица между ними — Море Ясности. «Щеки» у Луны разные — левая светлая и чистая, свободная от морей. Что же касается правой щеки, то она запятнана огромным темным пятном — Океаном Бурь.
Есть у лунного «лица» и некоторое подобие бровей. «Бровь» над правым глазом, длинная и вытянутая, — это Море Холода. «Бровь» над левым глазом скорее напоминает собою овальное родимое пятно — это лунное Море Кризисов.
Вот теперь вы и познакомились с главнейшими из лунных морей. Если селенография заинтересует вас более глубоко, пользуясь рисунком, нетрудно будет отыскать на диске Луны и второстепенные моря, некоторые из них, вроде Моря Изобилия, имеют весьма внушительные размеры.
Кстати, о размерах лунных морей. По объему Луна в 49 раз уступает земному шару. Нетрудно подсчитать, что поверхность Луны (включая обратную сторону) в 14 раз меньше земной поверхности. Это означает, что площадь лунной поверхности почти в точности равна площади двух Америк — Северной и Южной.
Любителям географии интересно сопоставить размеры земных и лунных морей. Такое сопоставление будет не в пользу последних. Так, например, лунное Море Кризисов по площади почти равно Азовскому морю, а Черное и Каспийское моря значительно превосходят по размерам любое из лунных морей, лишь немногим уступая Океану Бурь.
Наше сопоставление было, конечно, чисто внешним. По своей физической природе лунные моря, как известно, не имеют с земными морями ничего общего. Громадные впадины, покрытые темными вулканическими породами, с «берегами», достигающими иногда в высоту двух километров, лунные моря непохожи ни на одно из земных геологических образований. Зато остальная часть лунной поверхности, условно называемая сушей, во многих местах имеет горные хребты, по строению вполне напоминающие земные.
Таковы лунные Апеннины, Кавказ и Альпы, в сущности составляющие одну горную систему. Крутыми обрывами подступают Апеннины к Морю Дождей и гораздо более пологими уступами нисходят в Море Ясности. Здесь насчитывается около 3000 остроконечных вершин, некоторые из них вздымаются вверх на высоту 5000-6000 метров. Лунные хребты Кавказа и Альп гораздо ниже Апеннин и обладают пологими склонами.
Какими величественными и в то же время суровыми покажутся лунные горы будущим лунным альпинистам! Лишенные растительного покрова темно-серые с коричневатым оттенком скалы не украшены той игрой света и тени, которая характерна для земных ландшафтов. Луна — мир световых контрастов. Из-за отсутствия атмосферы тени на Луне абсолютно черны, а освещенные Солнцем предметы ослепительно белы. Лишь голубоватый свет Земли, играющей роль ночного светила на лунном небе, разнообразит лунные ландшафты.
Характерной особенностью лунного рельефа являются, однако, не горные хребты (их на Луне сравнительно мало), а великое множество кольцевых гор, именуемых цирками и кратерами. Селенографы отличают цирки от кратеров по наличию внутри последних так называемых центральных горок, представляющих собой, по всей вероятности, бывшие, а в отдельных случаях, может быть, и поныне действующие вулканы. В отличие от кратеров дно цирков гладкое, ровное, лишь слегка пониженное по сравнению с окружающей цирк лунной поверхностью. На обращенном к Земле полушарии Луны насчитывается около 50 000 цирков, кратеров и мелких кратерообразных углублений, именуемых порами. Некоторые из лунных кольцеобразных гор весьма велики. На продолжении лунных Апеннин виднеется кратер Коперник, поперечник которого равен 90 километрам. Еще больше Арзахель, Альфонс и Птолемей, вытянувшиеся цепочкой вблизи центра лунного диска.
Внутри исполинского цирка Гримальди легко разместились бы такие небольшие земные государства, как Бельгия или Швейцария.
В сущности Море Кризисов отличается от цирка Гримальди только размерами. Края этого моря окаймлены валом, как у настоящего цирка, благодаря чему это полуморе-полуцирк селенографы называют кратерным морем.
Внимательно изучая лунный рельеф, можно обнаружить, что некоторые из кратеров полуразрушены, другие выглядят отлично сохранившимися. Есть и другие факты, которые доказывают, что лунный рельеф формировался постепенно, в течение многих миллионолетий. Также несомненно, что определяющими силами в этом процессе были вулканические силы Луны. Их проявление обнаруживается и поныне. Неоднократно наблюдались выделения газов из лунных недр, а в 1958 году в центре кратера Альфонс советский астроном Н. А. Козырев наблюдал, по-видимому, действующий вулкан — центральную горку кратера.
Проблемы эволюции Луны еще не решены. В связи с бурным развитием космических полетов они стали особенно актуальными. Неповторимое своеобразие лунного глобуса должно найти себе объяснение.
Карта обратной стороны Луны бедна морями. Только два новых моря прибавилось к тем девятнадцати которые видны с Земли. Одно из них, названное Морем Москвы, находится в самой сердцевине обширной горной страны, занимающей большую часть обратной стороны Луны. По площади Море Москвы близко к Московской области. Оно имеет несколько заливов, из которых самый заметный, находящийся в южной части моря, назван Заливом Астронавтов.
Море Москвы имеет высокие берега и по своей природе принадлежит к типу кратерных морей. Оно значительно уступает кратерному Морю Кризисов, диаметр которого равен четыремстам пятидесяти километрам. Но зато Море Москвы крупнее кратера Гримальди, являясь тем самым промежуточным звеном между крупными кратерными морями и наибольшими из лунных цирков.
Второе из новооткрытых морей — это Море Мечты, названное так в честь первой советской искусственной планеты. Пока сфотографирована только его часть, возможно меньшая, так как судя по всему, это море имеет значительное протяжение в не исследованной пока части Луны. Наблюдаемая его часть раза в четыре превышает но площади Море Кризисов и сравнимо по площади с крупным Морем Ясности.
Истинная форма и размеры Моря Мечты пока не известны. Зато выяснились интересные подробности о трех краевых морях — Южном Море, Море Смита и Краевом Море. Все они, как и предполагалось, далеко заходят в невидимую с Земли часть Луны.
На Луне известны области, по своей яркости занимающие промежуточное положение между темными «морями» и светлыми «материками». С легкой руки Риччиоли эти сероватые области условно называют «болотами» или «озерами». На видимом с Земли полушарии Луны легко отыскать Сонное Болото, примыкающее к Морю Спокойствия со стороны Моря Кризисов. Между Морем Холода и Морем Ясности соединяющая их серая область получила название Озера Смерти и Озера Сновидений. А со стороны Моря Дождей к Морю Ясности примыкают Гнилое и Туманное Болота.
На обратной стороне Луны также есть обширные «болота», пока еще никак не названные. Одно из них находится севернее Моря Мечты, два других хорошо заметных «болота» разделены длинной светлой полосой — хребтом Советский.
На Луне нет другой горной системы, которая но своей протяженности могла бы сравниться с хребтом Советский, достигающим в длину более чем 2000 километров.
С западной стороны он более крут, чем с восточной, хотя судить о высоте отдельных вершин этого хребта пока преждевременно.
Любопытный парадокс — наилучшие условия освещении обратной стороны Луны являются одновременно и наихудшими. И самом деле, для фотографирования обратной стороны Луны был выбран момент, когда почти вся эта сторона освещалась Солнцем. Чтобы выявить общую картину, открыть новые лунные моря — это хорошо. Но в то же время при таком «полнолунии», когда Солнце «светит в лоб» Луне, предметы на ее поверхности почти не отбрасывали тени, и потому заметить их трудно. Каждому астроному отлично известно, что на полной Луне горы видны плохо, тогда как на внутреннем крае лунного серпа в бинокль легко различимы даже небольшие кратеры.
Может быть, именно этим обстоятельством, хотя бы отчасти, объясняется удивительная гладкость обратной стороны Луны. Кратеров здесь все же, вероятно, гораздо меньше, чем на видимом с Земли лунном диске. С полной определенностью выявлено пока около полутора десятков кратеров.
Самый большой из них, названный именем Циолковского, достигает в поперечнике 100 километров и, следовательно, превосходит известный кратер Коперник. В центре кратера Циолковский хорошо видна яркая центральная горка.
В заливе Моря Мечты виден цирк Жюль Верн с очень темным диском, по окраске почти не отличающимся от дна моря. Близко от лунного экватора, посреди обширного горного массива, выделяется темным пятнышком кратер Менделеев. Вблизи Моря удалось рассмотреть еще два кратера — кратер Курчатов и кратер, названный именем выдающегося китайского ученого Цзу Чун-чжи. Очень интересна большая цепочка кратеров, вытянувшаяся в общем параллельно хребту Советский. Им присвоены имена Джордано Бруно, Максвелла, Ломоносова, Эдисона, Попова, Герца, Лобачевского, Пастера и Склодовской-Кюри. Наконец, близко от границы видимого и невидимого полушарий Луны находится большой кратер Жолио-Кори с заметной центральной горкой.
Как приятно сознавать, что имена этих выдающихся представителей человеческого рода отныне навсегда увековечены на лунном глобусе!
Имя Жюля Верна, смелые научные мечты которого намного опережали его век, не случайно оказалось в непосредственном соседстве с Морем Мечты. Большинство других имен принадлежит ученым, основоположникам новых направлений в науке. Основоположник астронавтики Циолковский, создатели радио Максвелл, Попов и Герц, отец подлинно научной химии Менделеев, зачинатели атомной физики Жолио-Кюри и Склодовская-Кюри, великий математик Лобачевский и не менее великий биолог Пастер…
Представители технической мысли (Эдисон) и отвлеченных философских идей (Джордано Бруно), деятели далекого прошлого (Цзу Чун-чжи) и наш современник (Курчатов) одинаково хорошо «уживаются» на лунной карте. Ибо всех их объединяет нечто общее — великая вера в силу человеческого Разума, убежденность во всепобеждающей мощи науки, ярко проявившейся, в частности, и в фотографировании невидимой части Луны.
Пока еще не ясно, по каким причинам существенно различны две половинки лунного глобуса. Возможно, что некоторую роль играет разница в освещении двух полушарий Луны. На стороне Луны, обращенной к Земле, регулярно происходят солнечные затмения. Тень, отброшенная Землей на Луну, быстро бежит по лунной поверхности. Из-за отсутствия атмосферы температура при этом («на солнце» и «в тени») колеблется очень сильно, иногда на 250 градусов за полчаса. Эти колебания, правда, захватывают только самые поверхностные слои Луны, но, возможно, что некоторую роль в формировании лунного рельефа они все же играют. На невидимом полушарии Луны затмений не бывает, и, может быть, этим отчасти можно объяснить его своеобразие.
Кроме того, приливные силы, действующие со стороны Земли на Луну, сильнее проявляются на видимой части Луны, чем на ее обратной половине. И этот факт также следует учесть при разработке гипотез о причинах «двуликости» лунного глобуса.
Когда-то в эпоху Великих географических открытий географические карты Земли несколько напоминали современную карту Луны. На них также было немало белых пятен.
Мы живем в эпоху великих астрономических открытий. Недалеко время, когда Колумбы космоса сотрут белые пятна с лунного глобуса и соседний мир станет известен нам столь же хорошо, как и Земля.
Есть на земле два непримиримых врага, чудовищных противника. И когда, сцепившись в смертельной схватке, они обрушивают друг на друга удары, напрягая все силы своих исполинских тел, то закипает бой, равного которому нет даже среди самых грандиозных битв, разыгрывающихся в природе.
Эти два извечных врага — животные поистине титанической силы, два самых крупных на земле хищника. Один — огромный и страшный представитель мира беспозвоночных. Второй — крупнейший из зверей, каких когда-либо производила природа. Только беспредельные просторы океана могли дать приют этим сверхбогатырям.
Речь идет о спруте и кашалоте.
Кашалот — это кит, но не обычный кит, а зубастый. Пасть его вооружена не «ситом» из китового уса, а огромными зубами весом по килограмму! Питается кашалот не «супом» из мелких рачков, а рыбами (глотает двухметровых акул!) и спрутами.
Спрут — это гигантский кальмар, иначе говоря, десятирукий «осьминог» с телом длинным и острым на конце, как таран. Близ острия «тарана», наподобие гигантского листа чудовищной кувшинки, сидят сердцевидные плавники. У спрута десять могучих щупалец-рук, усаженных присосками и когтями, более острыми и крупными, чем когти тигра. Глаза огромные, как футбольные мячи, а хищный клюв способен перекусить стальную леску, которую рыбаки употребляют для ловли тунцов — океанских рыб, по своим размерам мало уступающих акулам.
Когда мне приходилось на курильских китокомбинатах осматривать кашалотов, добытых нашими китобоями, я у многих мертвых китов находил на коже отпечатки «пальцев» спрута — следы его присосок. На теле некоторых кашалотов видны были даже змеевидные вмятины от щупалец. С какой страшной силой был стиснут кит, если на его многотонной голове остались такие отчетливые следы после объятий чудовищного жителя океанских глубин!
Меня поразило и другое наблюдение: ни в одном из нескольких сот разрезанных желудков кашалотов не удавалось найти никаких следов проглоченных спрутов. Там было много рыбьих костей, густая масса непереваренных клювов и глаз мелких кальмарчиков и осьминогов. Но остатки крупных спрутов отсутствовали.
Значит, эти сильные хищники не часто попадают на обед кашалоту. Однако схватки их с кашалотами случаются нередко.
Невольно возникает вопрос: спрут — жертва или охотник?
Может быть, в непримиримой вражде двух гигантов нападающей стороной чаще бывает не кит, а чудовищный властелин мрачного подводного царства, во владения которого вторгается кашалот в поисках пищи?
Этот вопрос задают сейчас и другие натуралисты. Обычно считают, что кашалот, для которого кальмары и осьминоги составляют излюбленное меню, нападает при случае и на гигантских спрутов, в смертельной схватке разрывает их на части и проглатывает.
Однако некоторые факты, которые стали известны науке в последнее время, поколебали эту традиционную точку зрения.
Смущает, что остатки крупных спрутов редко находят в желудках кашалотов. За всю историю китобойного промысла описано лишь несколько подобных случаев. Это обстоятельство покажется еще более странным, если его сопоставить с другим фактом: битвы кашалотов со спрутами и следы этих битв на теле китов в виде рубцов и шрамов наблюдаются нередко.
Следы от присосок спрутов исследователи находят иногда и на коже дельфинов. Дельфины, конечно, не нападают на гигантских кальмаров, которые весят в десять раз больше. Значит, спруты нападают на них?
И еще один необъяснимый факт: как кашалоту, который плавает медленнее спрута, удается его поймать?
Советский китовед Б. А. Зенкович считает, что кашалоты плавают со скоростью 9-11 километров в час, очень редко их скорость достигает 18 километров в час. А гигантский кальмар, по свидетельству некоторых наблюдателей, легко развивает скорость в 36 километров в час.
Б. А. Зенкович пишет: «Я уверен, что нападающей стороной всегда является кальмар. Ведь головоногий моллюск может легко скрыться от кашалота, если пожелает, и кашалот не сможет настичь его».
Зоологами в последнее время были отмечены некоторые странности в поведении спрутов, необъяснимые с точки зрения зоологов, считающих спрута бойцом поневоле. Имеются сообщения об удивительном «авантюризме» гигантских кальмаров, когда они в припадке непонятной ярости бросаются в атаку на еще более могучих противников, чем киты.
Самое замечательное из этих сообщений было опубликовано в норвежском естественнонаучном журнале «Природа» в декабре 1946 года. Танкер «Брунсвик», океанское судно водоизмещением в 15 000 тонн и длиной в 150 метров, подвергся в Тихом океане нападению гигантского кальмара. Это произошло среди бела дня между Гавайскими островами и Самоа.
Огромный кальмар, неожиданно вынырнув из глубины, быстро нагнал корабль. Некоторое время кальмар плыл параллельным с кораблем курсом, затем стремительно бросился в атаку. Вцепился в борт, нанося сильные удары по обшивке. Постепенно кальмар соскользнул назад, к корме, и попал под винт, который нанес ему смертельный удар.
Позднее в том же районе океана «Брунсвик» еще дважды подвергался нападению гигантских кальмаров.
Высказано предположение, что кальмары нападали на танкер, принимая его за кашалота. Конечно, трудно допустить, что спруты могут нападать на пятидесятитонных китов. Однако, анализируя поведение кальмаров, атаковавших «Брунсвик», к другому выводу нельзя и прийти.
Возможно, что в природе альтернатива: спрут — жертва или охотник? — решается тем или другим образом в зависимости от размеров спрута. Разве исключено, что кашалот, который с трудом справляется уже с пятнадцатиметровым кальмаром, может из охотника превратиться в «дичь», если встретится с вдвое или втрое более крупным спрутом.
Но существуют ли спруты настолько крупные, чтобы представлять опасность для кашалота? За последние девяносто лет море выбросило на побережье Ньюфаундленда, Англии, Исландии, Норвегии, Дании, Японии и Новой Зеландии более 80 гигантских кальмаров. Почти все они имели в длину 10-15 метров. Самый крупный из измеренных экземпляров — кальмар, изученный американским зоологом Веррилем. Исполинское животное достигало в длину 18 метров.
Рассказывают, что на побережье Ньюфаундленда несколько десятилетий назад был выброшен двадцатичетырехметровый кальмар. Но у ученых нет полной уверенности в том, что этот спрут был правильно измерен. Измерив величину рубцов на теле кашалотов от присосок спрутов, установили, что некоторые из чудовищ, оставивших на коже китов отпечатки своих «пальцев», были длиной не менее тридцати метров.
О весе наиболее крупных кальмаров нам известно совсем немного.
Вес спрута, с которым вступил в «сражение» французский корабль «Алектон», был определен командой этого судна в две-три тонны. Другой кальмар, найденный мертвым на поверхности моря у берегов Ньюфаундленда, усилиями всей команды был поднят на шхуну. Его разрубили и взвесили по частям. Оказалось, что при длине тела всего в пять метров (без щупалец) он весил 907 килограммов.
Английские ученые исследовали в 1952 году сравнительно небольшого спрута длиной (со щупальцами) в десять метров. Его отрыгнул кашалот, загарпуненный китобоями Мадейры. Кальмар весил 150 килограммов.
Известный американский океанолог Мак-Гинити подсчитал, что восемнадцатиметровый кальмар, детально измеренный Веррилем, должен был весить 30 тонн! Я произвел такие же подсчеты и получил впятеро меньшие цифры. Но и это немало. Получается, что двадцатичетырехметровый кальмар должен весить 8 тонн, тридцатишестиметровый — 27 тонн, а семидесятидвухметровый — 218 тонн!
В том, что в глубинах океана живут спруты длиной в 30-40 метров, не приходится сомневаться. Об этом свидетельствуют отпечатки чудовищных присосок на коже китов. А спрут таких размеров может представлять реальную опасность для самок и детенышей кашалота и даже некрупных самцов.
С каждым годом улучшаются условия жизни спрутов. Их единственный опасный противник — кашалот — интенсивно истребляется сотнями китобойных судов. Все реже встречаются в океане крупные самцы кашалоты — отважные охотники на гигантских кальмаров. Естественное равновесие, установившееся в природе между численностью этих двух конкурирующих видов, нарушается в пользу спрутов. Надо полагать, что в будущем гигантские кальмары будут чаще встречаться в океане. Тогда люди ближе познакомятся с таинственными обитателями самого нижнего «этажа» нашей планеты.
Пыльные бури наблюдаются часто в степной зоне южных и юго-восточных районов европейской территории Советского Союза. При ясной жаркой погоде верхний слой почвы сильно иссушается, и в случае сильного ветра мелкие частицы почвы начинают переноситься в воздух в огромных количествах. Возникает пыльная буря. Пыльные бури на культурных землях приносят огромные убытки, а иногда являются настоящим бедствием. Вот, например, описание такой бури, пронесшейся над Харьковской областью 20 июля 1892 года: «К полудню весь горизонт был покрыт мельчайшей пылью; солнце, до того светившее ярко, подернулось как бы легкой тучей; виднелось только одно красное пятно. Несмотря на закрытые ставни в доме невозможно было сидеть: нестерпимая духота и жара, приходилось еще глотать массу пыли, пробившейся сквозь тонкие щели дверей и окон. Дом дрожал под напором сильного ветра, со всех сторон неслись перекати-поле, поломанные ветви курая… В степи временами не было ничего видно за 25 метров. Это была настоящая вьюга, но вместо снега летела черноземная и меловая пыль, поднявшаяся высоко в воздух. Все живое попряталось, притаилось, как будто в ожидании чего-то еще более грозного… Этот знойный буран оставил после себя значительные заносы пыли, чернозема и песку. Поля местами оголились, и хлеба были сильно опалены».
Пыльные бури особенно сильны и опасны весной, когда посевы еще не укрепились и почва выдувается беспрепятственно. Пыльная буря, разразившаяся в 1928 году на территории нынешней Ростовской области, погубила миллионы гектаров посевов.
Сильные пыльные бури пронеслись над югом Украины и Северным Кавказом в первой половине апреля 1960 года. Скорость ветра местами превышала 20 метров в секунду. Наблюдатель Кушнарев из Одессы писал 7 апреля о буре так: «Уже несколько дней солнце скрыто пылевой завесой. Свет стал неестественным, видимость плохая. Воздух настолько насыщен пылью, что трудно дышать и во рту хрустит песок на зубах». Другой наблюдатель из Одесской области Помях пишет: «У нас пыльная буря. Видимость по горизонту менее 600 метров. Солнце тускло просвечивает, хотя облаков и нет. Но вот что удивительно — разговаривать по телефону и вести радиоприем совсем невозможно. В аппарате сплошной треск. А в разрядном промежутке грозозащиты проскакивают искры и слышны щелчки».
Пыль, поднятая ветром в апреле 1960 года, была унесена за тысячи километров и осела частично в Румынии и Польше. Там в ряде мест при тихой погоде «с неба падал песок, образуя на земле и на предметах заметный слой». 9 апреля в Киеве выпал «грязный» дождь. Это отголосок пыльной бури. Дождь промывал атмосферу под Киевом. По приблизительным подсчетам, количество земли, перенесенной ветром, превосходило 5 миллионов тонн.
При каких условиях возникли апрельские пыльные бури и чем объясняется их сила и постоянство?
Бурные ветры возникают обычно в циклонах, то есть в атмосферных вихрях, где в центре циклона очень низкое давление воздуха, а к краям оно быстро растет. Создается большой перепад давления, при котором воздушные массы получают сильный разгон — до бури. Явление здесь можно уподобить сильному течению воды в реке при большом уклоне реки. Чем больше перепад давления, тем сильнее буря.
Но в рассматриваемом случае обстановка была сложнее. С начала апреля над большей частью европейской территории СССР установился мощный антициклон. В его центре, располагавшемся в средних частях континента, давление воздуха достигло к 4 апреля 1050 миллибар. Это очень высокое давление воздуха для апреля. Отсюда давление к периферии антициклона равномерно убывало, и Южная Украина и Северный Кавказ оказались на окраине антициклона. Вследствие естественного перепада давления здесь возникли свежие восточные и северо-восточные ветры. Этим бы все и ограничилось. Но с Черного моря с 2 апреля начался выход целой серии циклонов, которые пытались пробиться к северу, но встретив упор в виде мощного антициклона, стали оказывать огромный нажим на тело антициклона. Перепад давления резко возрос, ветры усилились до 20-25 метров в секунду, и понеслись пыльные бури. Соответственно смещению нажима с Северного Кавказа на Ростовскую область и далее на Одесскую область шло и возникновение пыльных бурь. Длительное воздействие циклонов обусловило продолжительность пыльных бурь. Они охватили больш
Чем объяснить электризацию воздуха при пыльной буре?
На этот вопрос еще в 1902 году ответил русский физик Гезехус. Пыль или снег, поднимаемые ветром с земной поверхности, в результате трения частичек между собой, а также при разламывании их при соударениях изменяют заряд атмосферного электричества. Гезехус описывает необычайные электрические явления во время одной пыльной бури в Египте. Вершина Хеопсовой пирамиды была окружена пыльным облаком. Вокруг слышался странный шум и свист. Когда поднимали над головой палец, раздавался резкий звук и при этом ощущалось нечто вроде укола. Обернув мокрой бумагой пустую бутылку, а у самого горлышка металлической лентой, получили лейденскую банку, сильно заряжавшуюся, когда ее поднимали высоко над головой. Из нее истекали с большим треском искры длиной почти в один сантиметр.
Нечто подобное возникло в атмосфере и при рассматриваемых нами бурях. Электрический заряд воздуха путем индукции передавался на провода телефона, на радиоантенны и вызывал шумы и трески.
Как часто наблюдаются пыльные бури?
Кратковременные пыльные бури перед грозой, при шквалах наблюдаются каждый год во многих местах нашей страны. Хотя они и достигают большой силы, но из-за малой продолжительности особого вреда не приносят. Поднятая пыль обычно вымывается из воздуха последующим дождем.
Особенно тяжелы пыльные бури в песчаных пустынях, где они нередко сопровождаются еще более грозными явлениями — пыльными смерчами. Такие бури когда-то засыпали песком целые караваны.
Большой силы песчаные бури достигают в Средней Азии при сухом и горячем ветре — афганце. Местное название его «кара-буран», то есть черная буря.
Арена действия афганца главным образом долина реки Аму-Дарьи, но он нередок и в других местах Средней Азии. При афганце взвешенные в воздухе пылинки сильно накаляются солнцем. Пыль поднимается на несколько километров в высоту, долго держится в воздухе и распространяется на огромные расстояния.
Что касается прошедших в 1960 г. апрельских бурь, продолжавшихся несколько дней и охвативших весь юг европейской части Союза, то это явление очень редкое. Оно наблюдается один раз за 25-30 лет.
Не является ли поднятая пыль вредоносной?
Никаких ядовитых веществ пыль не содержит. Но и как всякая пыль, попадающая в легкие в большом количестве, не может считаться безвредной для здоровья.
Пыльные бури особенно свирепствуют там, где земли неумело или преднамеренно нерадиво коснулась рука человека. Речь идет об обработке почвы для посевов.
Хищническая распашка земли, характерная, например, для США или царской России, приводила к тому, что при пыльных бурях выдувался слой чернозема толщиной 10-12 сантиметров с посевами. При пыльных бурях весной 1955 года в районе Великих равнин в штатах Канзас, Оклахома, Техас, Небраска, Нью-Мексико и других пострадало около 3 миллионов гектаров земли, засеянных пшеницей, и под угрозой выветривания оказалось еще 8 миллионов гектаров.
Разумное использование свойств почвы в СССР ведет к возрастающему плодородию земли, к прекращению черных бурь. Но надо еще много потрудиться на полях, чтобы пыльные бури совсем исчезли.
В Южной Родезии, в 230 милях в глубь материка от старинного порта Софала, расположенного на берегу Мозамбика, находится несколько развалин древних сооружений, происхождение которых теряется во мраке веков. Наиболее величественные из этих руин — руины Зимбабве. Хотя об этих развалинах доходили смутные слухи от старинных арабских купцов, а затем от португальских авантюристов, впервые они были описаны лишь в 1868 году Адамом Рендерсом.
Руины Зимбабве расположены в 15 милях от Форт-Виктории — конечной станции железной дороги в юго-восточной части Южной Родезии. Вообще само слово «Зимбабве» на языке одного из племен банту означает «каменный город» и употребляется населением для обозначения около 500 небольших развалин, расположенных в разных местах Южной Родезии. Но обычно это название ассоциируется с наибольшими по своим размерам развалинами, которые делятся на три группы: Большой, или Эллиптический, храм; акрополь, или руины на вершине холма, и руины долины.
Название «Эллиптический храм» дано не совсем удачно, так как это сооружение не имеет правильной эллиптической формы и, может быть, никогда и не было храмом. Оно представляет собой площадь, огражденную мощной стеной циклопической кладки, толщиной в 16 футов и более 30 футов вышины. Кроме того, там расположено еще коническое сооружение высотой до 40 футов, вероятно, имевшее религиозное назначение и изготовленное, как и стена, из небольших гранитных блоков.
В некоторых частях стены введены ряды из более темных камней, по-видимому, в качестве архитектурного орнамента, но нигде не обнаружено никаких надписей или иероглифов. Это не дает возможность установить дату сооружения и его принадлежность тому или иному народу. По-видимому, народ, создавший эти величественные сооружения, не знал ни одного вида письменности.
Рядом возвышается холм, на котором расположен акрополь. Этот холм по крайней мере возвышается футов на 200 над храмом, он очень крутой и трудно доступен. На этом холме находятся развалины грубо сделанного сооружения и несимметричный акрополь. Созданные руками человека стены его искусно соединены с гигантскими естественными валунами. Стены не отвесные и изменяются в толщине от места к месту. На этих стенах возвышаются необычные колонны из мыльного камня, увенчанные прекрасными изображениями птиц.
Долина руин, расположенная между акрополем и храмом, до сих пор как следует еще не исследована. Развалины состоят из значительного числа небольших каменных зданий. Предполагают, что это был поселок древних золотоискателей и что вообще Зимбабве являлось центром древней металлургии Южной Африки.
К сожалению, археологические исследования в Зимбабве до настоящего времени систематически и в широких масштабах не проводились, равно как и не предпринималось планомерных раскопок. Руины были объектом жадности кладоискателей, разграбивших многие ценные золотые изделия. Считается, что более тысячи унций золотых украшений было добыто из руин в течение почти столетия. Часто там находили хорошо сделанные шарики из золота, куски бронзовых запястий, обломки железных полос. В самом акрополе были найдены железные наконечники для дротиков, кандалы, кольца, изделия из цветного стекла. Очень интересна находка глиняной фигуры, изображающей египетского фараона Тутмоса III (1503-1491 гг. до н. э.).
О времени, когда было создано Зимбабве, и о народе, его создавшем, имеются самые разноречивые мнения. Некоторые исследователи вопроса предполагают, что Зимбабве существует уже не менее 3000 лет и является той легендарной страной — Офиром, откуда древнееврейский царь Соломон получал много золота. Путешествия в Офир предпринимались из гавани, расположенной в Красном море, и длились три года. Эти путешествия относятся к X веку до нашей эры.
Другие ученые связывали происхождение Зимбабве с финикиянами или сабеянами, древними культурными народами, жившими в Южной Аравии. Теперь многие археологи предполагают, что развалины Зимбабве, собственно говоря, очень недавнего происхождения и созданы местными племенами.
Они видят подтверждение такому мнению в датировках, полученных радиоуглеродным методом для двух кусков дерева, найденных в одной из внутренних стен этих загадочных руин. Эти датировки оказались следующими: для первого куска дерева — 1252 ± 92 года нашей эры, для второго — 1361 ± 120 лет нашей эры. В пользу мнения об относительно небольшой древности развалин Зимбабве как будто говорят также находки железных изделий.
Однако все же эти данные не могут служить бесспорным доказательством столь позднего срока сооружения Зимбабве, так как куски дерева, возможно, принадлежат позднейшим постройкам, а железные изделия — позднейшим насельникам. К тому же остается необъяснимым, почему местные жителя ничего определенного не знают о людях, создавших Зимбабве. И как объяснить находки предметов, относящихся ко II тысячелетию до нашей эры? Поэтому загадку Зимбабве еще нельзя считать сколько-нибудь близкой к разрешению.
И настоящее время руины все еще продолжают служить местом варварского разграбления ценностей любителями легкой наживы, а также для различных увеселительных заведений и ресторанов, обслуживающих туристов. Сам же храм используется в качестве крааля — загона для домашних животных. Вспомним, кстати, судьбу памятников острова Пасхи, сданного чилийским правительством в аренду какой-то овцеводческой фирме в качестве пастбища для овец! Такое варварское отношение к памятникам всемирно-исторического значения весьма характерно для капиталистического мира.
В результате естественного процесса развития жизни достигнут большой прогресс цивилизации на Земле. В частности, открыты и широко используются совершенно новые мощные источники энергии и созданы мощные космические ракеты. За короткое время выведены на орбиты вокруг Земли более 30 искусственных спутников, заброшен контейнер с научной аппаратурой на Луну, выведены на орбиту вокруг Солнца три искусственные планеты, в Советском Союзе запущена к планете Венера первая в мире автоматическая межпланетная станция. И, наконец, 12 апреля 1961 года осуществилась вековая мечта человечества — советский космический корабль-спутник «Восток» с человеком на борту — летчиком-космонавтом коммунистом Юрием Алексеевичем Гагариным — облетел вокруг Земли за 108 минут. Совершен величайший исторический подвиг, открывший эру освоения человечеством просторов Вселенной. Недалек тот день, когда к Марсу и Венере отправятся с людьми первые в истории межпланетные космические корабли. А в отдаленном будущем возможны полеты ракет в иные звездные миры.
Для достижения очень удаленных космических объектов необходимо создать ракеты, способные развить более высокие скорости. С этой целью, как показывают теоретические расчеты зарубежных авторов, можно использовать потоки частиц, обладающих скоростями, близкими к скорости света, в качестве источника движения космических ракет. Следует ожидать, что в будущем такие ракеты, например ионные или фотонные, вероятно, могут быть созданы[38].
На первый взгляд может показаться, что и на фотонных ракетах земному астронавту удастся исследовать лишь незначительную часть Вселенной. Даже ближайшая к нам звезда Проксима Центавра отстоит от нас на огромном расстоянии, равном 4,3 светового года. Расстояние же до центра нашей Галактики около 30 тыс. световых лет, а до некоторых сравнительно недалеких внегалактических объектов, например до Туманности Андромеды, свет идет свыше полутора миллионов лет. Поэтому человеческой жизни, казалось бы, хватит лишь на то, чтобы долететь до ближайших к нам звезд. Подавляющая же часть даже Галактики останется вне пределов досягаемости.
В действительности это не так, ибо в случае, когда ракета обладает скоростью, близкой к скорости света, ее движение подчиняется не законам классической механики Ньютона, а определяется законами релятивистской механики Эйнштейна. Согласно этой механике, течение времени в такой ракете происходит медленнее, нежели для наблюдателя на Земле. Согласно расчетам Е. Зенгера[39], при движении ракеты с постоянным ускорением в 9,8 м/сек², равным привычному ускорению силы тяжести на Земле, астронавт затратит в своей ракете всего лишь 41,9 года для того, чтобы достигнуть границы Вселенной, доступной современному исследованию. Свет же проходит это расстояние за три миллиарда лет.
Проблема полета к далеким и мало изученным объектам космоса может поэтому рассматриваться как осуществимая задача сравнительно недалекого будущего.
С другой стороны, исходя из общих современных воззрений, можно с вероятностью, близкой к достоверности, утверждать, что жизнь на Земле не исключение во Вселенной.
Более того, имеется много оснований полагать, что даже в Галактике существует огромное количество планет, где могла возникнуть и развиваться разумная жизнь.
Согласно последним исследованиям, звезды спектрального класса «G»[40], составляющие около 10% всех звезд Галактики, к которому принадлежит и Солнце, вероятно, имеют планетные системы. В Галактике существует около 10 миллиардов планетных систем, среди них, видимо, есть много планет, сходных по физическим условиям с Землей, на которых можно предположить жизнь, подобную земной.
Развитие жизни в разных местах космоса может, вообще говоря, принять различные формы. Несомненно, однако, что некоторые направления развития должны быть всюду одинаковыми, такими же, как и на Земле. В частности, поскольку разумная жизнь, как жизнь вообще, постоянно нуждается в потреблении энергии, ее развитие должно везде идти в направлении поисков различных источников энергии. Поэтому, исходя из того, что структура и свойства материи одинаковы во Вселенной, такое развитие должно всюду привести, например, к открытию и использованию внутриатомной энергии.
Аналогичным образом можно утверждать, что разумные существа, где бы они ни находились, везде будут стремиться к преодолению сил гравитации, которым они подвержены согласно закону всемирного тяготения. Такое развитие науки в иных мирах, как и на нашей планете, ведет к созданию космических ракет.
Вполне естественно, наконец, предположить, что подобные этапы развития на других мирах необъятной Вселенной происходят в разное время. Следовательно, допустимо утверждение, что в этих планетных системах уже давно используется внутриатомная энергия и уже давно осуществляются далекие космические рейсы.
В связи с этим приобретают смысл следующие вопросы.
Не было ли среди различных рейсов, осуществляемых космонавтами других объектов Вселенной, рейса в Солнечную систему? Не посещалась ли наша планета существами из других небесных миров и не оставили ли они следов своего пребывания на Земле?
Ключом для разрешения этих вопросов может служить современный анализ уже известных памятников древности, а также новые археологические раскопки в специально выбранных районах Земли и физико-химический анализ извлеченных экспонатов и проб.
Пока мы ничего не знаем о внепланетных цивилизациях, но на примере геогенной (земной) цивилизации видно, что время, необходимое для ее развития до такого уровня, при котором возможно осуществление космических полетов (несколько десятков тысячелетий), крайне мало по сравнению со временем эволюции планеты (несколько миллиардов лет). Допустимо поэтому предположение, что наша Земля неоднократно посещалась инопланетными существами на протяжении последних миллионов лет. После каждого такого посещения должны были остаться на Земле те или другие следы. Если такое посещение совершилось уже в исторический период, то естественно ожидать, что это событие должно было отразиться как в преданиях и легендах, так и в некоторых материальных памятниках и геологических явлениях.
В настоящее время нет ни одного факта, который однозначно удостоверил бы пребывание на Земле инопланетных существ. Имеется, однако, на наш взгляд, ряд явлений, которые косвенно говорят в пользу такого предположения. Многие до сих пор неразгаданные загадки природы, число которых растет по мере развития науки, могут быть легко истолкованы, если принять это предположение.
В различных пунктах Земли обнаружены соединения, содержащие радиоактивные изотопы со сравнительно небольшим периодом полураспада. В частности, во многих местах на Земле обнаружены стекловидные образования, названные тектитами, содержащие радиоактивные изотопы Al26 и Be10 с периодом полураспада 106 и 2,6·106 лет соответственно (рис. 1, 2, 3).
Тектиты не продукт вулканических извержений, так как для их образования необходима более высокая температура, чем температура изверженной лавы. Тектиты обладают многими особенностями, среди которых выделяется одна — это характер их распределения на земной поверхности. Они не рассеяны равномерно по планете, а концентрируются в определенных, вполне очерченных областях Земли, образуя нечто вроде тектитовых полей. Эти поля расположены неширокой полосой вблизи экватора, например в Ливии, Индии, Австралии.
Тектиты могли образоваться либо из земных пород в тех районах Земли, где существовали мощные источники тепла и радиоактивного излучения, либо они попали к нам из космического пространства. В последнем случае тектиты сильно отличаются от метеоритов как по возрасту, будучи значительно моложе метеоритов, так и главным образом характером их распределения на земной поверхности.
Анализ этого распределения показал, что тектиты не могли образоваться в результате падения одного крупного или целого роя мелких метеоритов, которые до падения на Землю двигались вокруг Солнца по эллиптическим орбитам.
Как же в действительности образовались тектиты? В настоящее время существует множество различных гипотез. Т. Кооман, например, считает, что они попали на Землю из межзвездного пространства; наоборот, Г. Юри полагает, что тектиты образовались из земных пород в результате столкновения Земли с головой кометы. О'Кифи, Н. Найнингер и М. Варшавский выдвинули гипотезу, что тектиты образовались в результате падения крупного метеорита на Луну и выброса с нее роя осколков в направлении Земли. (Гипотезы этих авторов изложены в английском журнале «Nature». т. 182, 1958, стр. 252; т. 179, 1957, стр. 556; т. 181, 1958, стр. 173.)
Эти и другие гипотезы не могут, однако, объяснить все особенности этих образований. Тектиты были и остаются одной из наиболее таинственных загадок природы.
В различных документах древности приведены мифы и легенды о некогда спустившихся с неба на Землю существах, а также о случаях вознесения людей на небо. В частности, в одном из древних письменных памятников (Библии) имеется запись[41]: «Упавшие с неба были на Земле в днях тех…»[42] Там же: «И водился Енох с богом и не стало его, ибо взял его бог»[43].
В глубокой древности были известны различные тонкие сведения по астрономии, достоверность которых могла быть установлена лишь в последние столетия с развитием техники наблюдения. В частности, почти точные сведения о спутниках Марса были известны в виде легенды за много веков до их открытия А. Холлом в 1877 году. Это обстоятельство явилось основанием для гипотезы французского астронома Бейли о некогда существовавшем и давно исчезнувшем народе, обладавшем большими познаниями в области астрономии. Об этой гипотезе упоминал также известный немецкий астроном и математик К. Гаусс в своих лекциях по теоретической астрономии в 1819 году.
В некоторых пунктах Земли сохранились остатки древних сооружений, которые поражают своими масштабами, особенностью конструкции или другими «загадочными» деталями. Трилитоны Баальбекской террасы, например, расположенные у подножия горы Антиливана, представляют собой гигантские грубо обработанные каменные глыбы длиной до двадцати метров и весом около тысячи тонн. Эти глыбы привезены из каменоломни и подняты на высоту до семи метров — задача, которую трудно разрешить даже при помощи мощных средств современной техники.
«В самой каменоломне остался огромный отесанный, но еще не отделенный от скалы камень. Его длина — 21 метр, ширина — 4,8 метра и высота — 4,2 метра. Потребовались бы соединенные усилия 40 тысяч человек, чтобы сдвинуть такую глыбу с места» («История Баальбека», Бейрут, 1896). Эти гигантские плиты показаны на рис. 4 и 5.
До сих пор нельзя считать решенными вопросы КЕМ, КОГДА и ДЛЯ КАКИХ ЦЕЛЕЙ были высечены эти «циклопические» плиты?
В настоящее время, когда цивилизация на Земле уже превратила многие еще недавние фантазии в бесспорную реальность, когда понятие «исторического здравого смысла» во многих случаях подверглось коренным трансформациям, имеет смысл еще раз вернуться к анализу этих загадок, рассматривая их сточки зрения излагаемой здесь гипотезы. Поставим, следовательно, еще раз вопрос: кто же автор проектов загадочных великих сооружений и возможных «таинственных записей»?
Известное описание гибели городов Содома и Гоморры, содержащееся в уже цитированном выше письменном памятнике глубокой древности, поразительно напоминает современное описание катастрофы от атомного взрыва. В нем содержится предупреждение жителей о возможной гибели
«…и сказал
Далее текст из той же книги «Бытие» гласит: «…и дождил на Содом и Гоморру серу и огонь... и уничтожил города эти, и всю равнину, и всех жителей городов, и растения земли. И оглянулась жена его
Для наблюдения со стороны событие выглядело так: «…вот взошел столб дыма Земли, как столб дыма из горна…»
По окончании взрыва, когда все стихло, записано: «…и ушел Лот из Цоар
Не отражают ли приведенные мифы и легенды событий, которые действительно имели место на Земле? Нет ли связи между всеми перечисленными выше фактами? Автор этих строк предлагает на обсуждение следующее предположение.
В отдаленную, но историческую эпоху приблизился к Земле межзвездный космический корабль. На расстоянии около 36 тыс. километров от Земли корабль понизил скорость до 3 км/сек и, выключив двигатели, повис над планетой, как искусственный спутник с периодом обращения, равным одним суткам. С этого расстояния, оставаясь длительное время над одним и тем же экваториальным районом Земли, астронавты начали исследовать атмосферу и поверхность планеты различными средствами, в том числе, возможно, специальными снарядами-зондами, взрываемыми на разных высотах[44]. После выбора подходящего места для посадки космонавты спустились на Землю. При этом, вероятно, спуск на планету астронавты осуществляли в сравнительно малых ракетах, а сам корабль оставался на своей орбите вокруг Земли.
Осколки этих снарядов или специфические образования от их падения могут быть обнаружены в различных пунктах Земли. Характер этих осколков или специфических образований будет подобен характеру названных выше тектитов во всех деталях.
Образования такого типа могли возникнуть также иным путем: как во время приближения космического корабля к Земле до высадки космонавтов на планету, так и при обратном отлете корабля в космическое пространство. Межзвездный корабль, естественно, должен иметь большие размеры и большую массу. Для торможения такого корабля во время его приближения к Земле или, наоборот, для его ускорения при удалении от нее необходимо, чтобы фотоны или другие материальные частицы, выбрасываемые двигателями, обладали большой энергией. Поток этих высокоэнергетических частиц будет в обоих случаях — приближения и удаления корабля — полностью или частично направлен к Земле. Несложные расчеты показывают, что реактивная струя межзвездного корабля может обладать столь большой энергией, что способна смыть целые материки (эффект фотонной ракеты), вызвать огромные наводнения или расплавить большие пространства скалистой поверхности[45]. Естественно, космонавты будут стремиться отводить струю от объекта посадки, но попадание даже малой доли такой струи на поверхность планеты достаточно для появления в этих районах образований, подобных загадочным тектитам.
Не являются ли поэтому загадочные тектиты, и в частности «Ливийское стекло», оставшимся следом разведывательных снарядов или результатом торможения и ускорения космического корабля, на котором в отдаленную эпоху прибыли на Землю космонавты из других миров Вселенной?
Высадившиеся на Землю космонавты отличались силой и разумом, и их приняли за высшие существа, за «сынов бога». Они принесли на Землю многое из своей культуры и, в частности, различные сведения о Вселенной. Рассказы о «сынах бога» передавались из поколения в поколение в виде легенд, которые могли найти свое отражение в различных памятниках древности.
Не отражено ли это событие в цитированной выше записи: «Упавшие
Не является ли это событие тем реальным фактом, который послужил основой для многочисленных мифов и легенд, широко представленных в греческой мифологии, индусском эпосе, в различных преданиях, распространенных в Китае или среди народов Южной Америки (о таких легендах, бытующих в Южной Америке, сообщил автору Р. С. Ровелло в частном письме из Венесуэлы)?
Развивая дальше наше предположение, можно допустить, что обследование Солнечной системы космонавты производили малыми кораблями, стартуя с Земли. Для этих целей им, возможно, понадобилось добыть на Земле добавочное ядерное горючее и построить специальные площадки и хранилища. Они также, несомненно, должны были оставить память о своем пребывании на Земле. Не относятся ли названные отличительные сооружения, как, например, терраса Баальбека, к этим памятникам?
Не космонавты ли принесли на Землю различные тонкие сведения о Вселенной, отдельные из которых в виде легенд хранились тысячелетиями вплоть до XVIII века. Не восходят ли к пришельцам извне истоки глубоких сведений по строительной технике, математике, астрономии и другим отраслям знаний, которые, по мнению некоторых ученых, запечатлены языком архитектуры и геометрических форм в различных памятниках древности. Наконец, не связаны ли с космонавтами древнейшие наскальные изображения на плато Тассили в пустыне Сахара, которые недавно были исследованы французским профессором А. Лоотом[46]. Все эти наскальные изображения производят большое впечатление своей выразительностью и реалистичностью. Для примера приводим рис. 8, на котором художнику удалось передать даже динамику. Однако среди этих реалистических зарисовок имеется шестиметровое изображение, которое также отличается особой выразительностью и на первый взгляд отражает мифическое чудище, а отнюдь не реальное существо. Почему вдруг древние художники-реалисты навеки запечатлели на скале эту шестиметровую мифическую фигуру? Возможно, это изображение сделано с реального объекта? Этот наскальный рисунок явно напоминает существо в скафандре. Не является ли он поэтому изображением космонавта, спустившегося на нашу планету? Естественно же предположить, что астронавты, впервые прибывшие на неизведанную планету, должны быть облачены в защитные скафандры. Не «пророчески» ли, следовательно, назвал А. Лоот эту шестиметровую фигуру «великим богом марсиан» (рис. 7).
Предполагаемые космонавты, возможно, жили на нашей планете длительное время. Допустимо, что в течение этого времени они выполнили ряд проектов и исследований, а для некоторых целей им понадобилось осуществить серию ядерных взрывов. Эти взрывы они могли провести в порядке эксперимента, или для уничтожения перед отлетом остатков ядерного горючего, запасенного для исследовательских целей и хранящегося в специальных сооружениях, или по каким-либо другим причинам. Во всяком случае вполне допустимо, что перед такими взрывами космонавты заблаговременно предупреждали местное население об опасности и возможных методах спасения и защиты. Не является ли, таким образом, приведенное выше описание гибели городов Содома и Гоморры отражением такого события? Не от космонавтов ли заимствованы те поразительные детали, которые так точно и лаконично зафиксированы в цитированном выше древнем письменном памятнике?
Заметим тут же, что такие взрывы могли, вообще говоря, быть во многих пунктах Земли и, вероятно, этим объясняется наличие легенд, аналогичных легенде о гибели Содома и Гоморры, также и у других народов, живших на достаточном удалении от района Мертвого моря.
После выполнения всей программы исследований астронавты покинули Землю и при этом, возможно, они взяли с собою одного из жителей планеты. Такое событие бесспорно произвело сильное впечатление на людей и передавалось из поколения в поколение. Не это ли событие отражено в приведенной выше записи: «И водился Енох с богом и не стало его, ибо взял его бог»? Не этот ли реальный факт подъема «на небо» «сына человека» послужил основанием многочисленных мифов о вознесении?
Допустимо, конечно, и другое толкование дошедших до нас мифов и легенд. Возможно даже, что некоторые из приведенных нами фактов не имеют прямого отношения к вопросу о посещении Земли существами из других небесных объектов. Но поскольку проблема в целом не абсурдна и представляет огромный интерес не только для науки, то имеет смысл произвести комплексные исследования с применением всех современных средств анализа. С этот целью автору кажется необходимым было бы выполнить следующие работы.
1. Поскольку в легенде описание гибели городов Содома и Гоморры связано с районом Мертвого моря, то желательно было бы исследовать эту область в поисках следов, возможно, оставленных там гипотетическими космонавтами. Обнаружение в этом районе характерных для ядерного взрыва радиоактивных изотопов[47] (например Si32, Ti44, Mn50, V53 или Pu239) или других специфических признаков и особенностей было бы ценной находкой и для общей истории культуры на Земле.
Отметим, что этот район привлек к себе за последнее десятилетие особое внимание исследователей в связи с открытием так называемых «Свитков Мертвого моря»[48], которым посвящена огромная литература. Установлено, что в различных пещерах скалистого берега Мертвого моря хранились тысячелетиями свитки всего канонического текста Библии и других исключительно ценных древнейших письменных памятников более двухтысячелетней давности. «Свитки Мертвого моря» доказывают еще большую древность дошедшего до нас цитированного выше письменного памятника, что увеличивает значимость этих записей для нашей гипотезы.
В связи с задачей исследования этого района следует упомянуть сообщение директора Института атомной энергии ОАР о том, что в районах Раши, Дарниат и на Синайском полуострове, примыкающих к рассматриваемому району, недавно обнаружены следы радиоактивных элементов (см.карту).
2. Еще раз исследовать остатки различных древних сооружений этого района. Современными методами и средствами анализа попытаться более точно определить возраст гигантских плит Баальбекской террасы, отдельных пирамид и других объектов.
Помимо других методов, возраст таких объектов может быть определен измерением радиоактивности, наведенной космическими лучами. Действительно, рассмотрим, например, сооружение типа «Великой пирамиды». Наружные блоки пирамиды постоянно находятся под воздействием космических лучей, и поэтому наведенная ими радиоактивность поддерживается на неизменном уровне насыщения. Наоборот, блоки, заложенные у основания внутри пирамиды, почти не облучаются космическими лучами (интенсивность сильно ослаблена, учитывая размеры пирамиды) с момента ее сооружения. А имевшаяся в этих блоках наведенная активность будет постоянно убывать с заданным периодом полураспада. Следовательно, если измерить активность внутреннего блока и активность наружного блока, то из простого соотношения можно определить время сооружения пирамиды. При этом трудно определяемые сечения реакций из расчетов исключаются.
Этот метод в принципе применим также для определения времени сооружения Баальбекской террасы, учитывая гигантские размеры плит.
Кроме того, в настоящее время, как известно, ведутся археологические работы в районе Мертвого моря с целью обнаружения остатков предположительно некогда существовавших городов Содома и Гоморры. Работы проводятся на дне Мертвого моря, куда, вероятно, опустились эти города. Из-за большой глубины моря руины этих городов практически вышли из-под космического облучения с момента их погружения в воду, то есть со времени гибели этих городов. Следовательно, измерение наведенной космическими лучами активности руин, извлеченных со дна моря, даст возможность определить время катастрофы. Разумеется, в случае если на дне моря будут обнаружены останки живых организмов или других углеродосодержащих компонентов, то их возраст проще определится по известному радиокарбонному методу С14.
3. Детально исследовать природу тектитов и в особенности тектитов, именуемых «Ливийским стеклом», которые, согласно А. Когену, целиком совпадают по химическому составу с составом окружающего песка Ливийской пустыни.
Для нашего предположения очень важно знать время появления тектитов на Земле. В работе В. Гентнера и И. Церингена приведен возраст различных тектитов, определенный калий-аргонным методом. Согласно их данным, возраст тектитов и, в частности, так называемых «австралитов» оценивается приблизительно в миллион лет. Между тем Г. Бейкер дает совершенно обоснованно другие цифры, считая, что «австралитам» всего лишь около пяти тысяч лет.
Чтобы навести ясность в этом существенном вопросе, необходимо найти новый, независимый метод определения возраста этих специфических образований.
Поскольку особенность тектитов всех видов — образование их в результате воздействия очень высокой температуры, то к ним может быть применен так называемый термолюминесцентный метод определения возраста, совсем недавно (в 1959 году) впервые успешно примененный Г. Кеннели и Л. Кноповым для определения возраста древних гончарных изделий[49]. Этот метод пока мало разработан и поэтому менее надежен, нежели известный радиокарбонный метод. Однако карбонный метод применим лишь для определения возраста углеродосодержащих веществ (скелеты, растения и др.) и притом, если этот возраст не превышает 20-30 тыс. лет. В иных случаях карбонный метод неприменим. Термолюминесцентный метод дает принципиальную возможность определить возраст всех образований, которые возникли под воздействием высокой температуры, например лавы, обожженного кирпича, керамических изделий, тектитов, вплоть до стотысячелетней давности.
Нам кажется, стоило бы применить этот метод, чтобы определить время сооружения одного из величественных памятников древности — «Вавилонской башни». Сохранившиеся до настоящего времени три яруса этой «Башни», как известно, сложены из обожженного кирпича и расположены в рассматриваемом районе. Некоторые места этого сооружения, по описанию исследователей, опалены и оплавлены. Какова природа этого оплавления и когда это произошло? Эти вопросы, возможно имеющие отношение к нашей проблеме, могут быть разрешены термолюминесцентным методом.
Помимо сказанного о тектитах, важно произвести тщательное обследование района Ливийской пустыни с координатами 22°18' с.ш. и 25°30' в.д., который, согласно А. Когену, напоминает кратер, образовавшийся в результате какого-то взрыва (см. карту).
4. Особый интерес вызовет анализ письменных памятников древности (папирусов, остраконов), геометрических форм архитектурных сооружений, наскальных изображений и т. п. Для этих целей, вероятно, потребуется разработка специальной методики и изобретение новых средств анализа, которые само по себе представляют несомненную ценность.
Изложенная гипотеза нуждается в целом ряде дополнительных обоснований, как логических, так и главным образом экспериментальных. Но уже при первом рассмотрении возникает такой вопрос: почему предполагаемые космонавты не посетили нашу планету повторно на протяжении последних тысячелетий?
Первичные космические рейсы (если они действительно осуществляются) между двумя заданными объектами — в принципе случайные события, и их частота поэтому определяется вероятностью таких событий. Поскольку эта вероятность очень мала, первичные рейсы между двумя какими-либо небесными объектами будут осуществляться крайне редко. По грубой оценке, промежуток времени между двумя последовательными первичными рейсами исчисляется интервалом времени около 10 тыс. лет. Таким образом, если предположить, что около 5-6 тыс. лет назад нашу планету посетили космонавты из какого-нибудь иного мира, то прилет корабля из другой части Вселенной можно ожидать лишь через несколько тысячелетий.
Иначе обстоит дело с повторными космическими рейсами между двумя небесными объектами. Если космонавты из какой-либо планетной системы Вселенной уже побывали один раз на Земле, то их последующие посещения уже не будут случайными, а будут заранее преднамеренно спланированы. Поэтому частота повторных посещений должна быть значительно большей, нежели частота первичных космических рейсов.
Почему же за последние тысячелетия к нам не прилетел корабль из того же небесного объекта, космонавты которого, по нашему предположению, однажды уже посетили нашу планету?
Ответ на этот вопрос потребовал бы целый ряд дополнительных, мало вероятных допущений, если бы мы при этом обязательно предполагали, что эти космонавты прибыли к нам с другой планеты Солнечной системы или близкой к нам иной планетной системы. Для космонавтов же из далеких областей Вселенной наша планета, как и Солнечная система в целом, не выделяется среди огромного числа других аналогичных систем и, возможно, уже поэтому не представляет особого интереса для повторных посещений.
Это можно истолковать иначе. Предположим, что космонавты, посетившие Землю, — обитатели из столь далекого мира, что, покинув нашу планету несколько тысяч лет назад, они все еще находятся на обратном пути к своей планетной системе. К тому же еще раз отметим, что счет времени на движущемся космическом корабле иной, чем на «неподвижной» Земле. Поэтому космонавты, так же как и взятый ими с собою «сын человека», отнюдь не состарились за это время на тысячелетия.
В зависимости от скорости полета корабля они исчисляют время своего путешествия обратно десятками лет, а может быть, даже отдельными годами. На Земле же должно пройти несколько тысячелетий, пока эти космонавты или другие путешественники с того же небесного объекта успеют повторить прилет на нашу планету.
Решение вопроса о пребывании на Земле обитателей других миров в целом возможно лишь совместными усилиями специалистов многих областей знаний: историков, археологов, астрономов, физиков, химиков и других. В настоящей статье собраны для полноты картины и с целью привлечь внимание к серьезным исследованиям некоторые факты, известные в той или иной мере автору и имеющие различную степень убедительности. Полностью решить этот вопрос можно лишь экспериментальными исследованиями по хорошо продуманной программе с применением всех современных методов анализа.
В заключение хочется сделать одно замечание.
Если космонавты из других небесных объектов действительно посетили нашу планету много лет назад, то они, очевидно, оставили где-то на Земле особый вымпел. Такой документ должен, бесспорно, содержать большое количество различных сведений о Вселенной и из других областей знаний и деятельности разумных существ. Все эти сведения, а возможно и экспонаты каких-либо технических конструкций, не могли быть непосредственно переданы и оставлены тогдашним обитателям Земли из-за их низкого уровня развития. Однако вполне допустимо, что отдельные сведения были уже тогда заимствованы некоторыми наиболее развитыми людьми и использованы в дальнейшем как показатель силы и волшебства этой прослойки общества.
И можно предположить, что космонавты позаботились о сохранности вымпела для будущих, более развитых поколений людей и спрятали его в соответствующее укрытие. Для обнаружения оставленного документа, учитывая, что след о их пребывании на Земле может вообще исчезнуть, космонавты оставили на виду несколько крупных, отличительных и не поддающихся быстрому разрушению сооружений и памятников.
Эти сооружения должны, с одной стороны, навести на мысль о их пребывании на Земле и, с другой стороны, служить ориентиром для обнаружения основного документа с подробными сведениями. Таким образом, помимо большого научного интереса, достоверное установление факта пребывания на Земле инопланетных существ будет иметь огромное значение для земной цивилизации и может привести к существенному скачку в ее развитии.
Произошло ли такое событие — прилет космонавтов на Землю тысячелетия или миллионы лет назад, — при этом не столь существенно. Поэтому не меньший интерес представляет анализ всех фактов, которые говорят в пользу очень давнего пребывания на нашей планете пришельцев из космоса.
С этой точки зрения привлекают к себе особое внимание появившиеся в последнее время в советской и зарубежной печати сообщения о различных находках и фактах, которые заставляют предполагать вероятность посещения нашей планеты неведомыми астронавтами.
Разумеется, прежде всего необходимо проверить достоверность этих находок и фактов, а затем подвергнуть их всестороннему анализу. При этом в качестве рабочей гипотезы можно, с нашей точки зрения, положить в основу предположение об их неземном происхождении.
Николай Тихонов. Зеленая тьма.
Джон Мэйсфилд. Гимн морю.
Николай Асанов. Открыватели дорог.
Борис Зюков. Алджел-Той.
Л. Белянинов. Год большой воды.
И. Забелин. Сотворение прекрасного.
Кирилл Станюкович. Зимовка Зор-Мазар.
В. Сысоев. Амба. Рассказ. Рис. В. Кавенацкого...251
М. Тартаковский. Пешая одиссея.
В. Сапарин. Прораб Вселенной.
В. Успенский. Остров Лохова.
B. Волович. У ворот Рио.
C. Курзенков. Пробуждение пустыни.
Юй Гань-цянь. Дорога в большой мир.
Жак Бержье. Советская научно-фантастическая литература глазами француза.
Дж. Вэнс. Дар речи.
Теодор Стержон. Бог микрокосмоса.
ФАКТЫ, ДОГАДКИ, СЛУЧАИ
С. Соловьев. Чилийская катастрофа...499
Ф. Зигель. Прогулка по лунному глобусу...507
И. Акимушкин. Спрут — жертва или охотник?...517
Н. Колобков. Пыльные бури...520
Н. Жиров. Загадка Зимбабве...524
Александр Казанцев. К статье М. Агреста «Космонавты древности»...526
М. Агрест. Космонавты древности...528
Гонконг (Сянган) — территории и город, отторгнутые Великобританией у Китая по неравноправному договору 1842 года. —
Геммы — резные камни с разнообразными по сюжетам и мотивам изображениями, выполненные из различных пород камней (гематит, агат, халцедон, гранат и др.). —
Вотан — мифологический бог ветра и бурь, позднее бог войны, покровитель торговли и мореплавания, верховное божество древнегерманских племен. —
В настоящее время город Кожикоде. —
Джон Мэйсфилд — современный английский поэт и писатель. —
Коурма — вытопленная баранина, которая очень долго сохраняется.
Сувгетирен — приводящий воду.
Яшули — уважаемый, обращение к старшему по возрасту.
Мерв — в настоящее время город Мары. —
Дост — друг.
Ф. Энгельс. Диалектика природы, 1955, стр.183.
Чембур
Река Катэн впадает в реку Хор, правый приток Уссури (Хабаровский край). —
Сай — долина.
Название электронно-счетной машины.
Очерк В. Воловича — известного врача-полярника — это несколько глав из его книги о работе на экспедиционном судне «Михаил Ломоносов», посетившем в 1959 году Бразилию. —
Фредерик Мариет (1792-1848) — английский писатель, прослуживший свыше 20 лет во флоте. Свои наблюдения описал в приключенческих романах о морских путешествиях. —
Гонсалес Гоэльо — португальский адмирал; открыл эту местность, которую назвал Рио-де-Жанейро, 1 января 1502 года.
Альфред Уоллес (1823-1913) — знаменитый английский натуралист, современник и последователь Ч. Дарвина: исследовал флору и фауну районов рек Амазонки и Рио-Негро в 1848-1852 годах.
Генри У. Бейтс (1825-1802) — известный английский натуралист и путешественник, исследователь фауны Бразилии. —
Бом диа — добрый день
ЭССО — торговая марка крупнейшей нефтяной империи «Стандард Ойл К° оф Нью-Джерси», контролируемой семейством Рокфеллеров. —
Речь идет о скульптуре «Персей» знаменитого итальянского скульптора, ювелира и писателя Бенвенуто Челлини(1500-1571) —
Моррос — холм
Автор очерка «Пробуждение пустыни» — Герой Советского Союза Сергей Георгиевич Курзенков, бывший летчик-истребитель морской авиации, участник Великой Отечественной войны, член Союза советских журналистов. Демобилизовавшись в 1950 году, С. Г. Курзенков на сороковом году жизни поступил учиться в Московский литературный институт имени А. М. Горького при Союзе советских писателей СССР и окончил его в 1956 году.
Автором написано несколько десятков рассказов из фронтовой жизни военных летчиков. Сборник этих рассказов «Под нами — земля и море» выпущен Воениздатом в 1960 году.
Желая побывать в Китайской Народной Республике, ознакомиться с великой древней страной и братским народом. С. Г. Курзенков в течение шести месяцев в 1957-1958 годах работал в советско-китайской киноэкспедиции шофером автомобиля ГАЗ-69. Начав путешествие из Алма-Аты, он закончил его в Пекине, проехав за рулем автомобиля более десяти тысяч километров.
Экспедиция преодолела не один горный перевал величественного Тянь-Шаня, побывала в песках двух знаменитых пустынь — Джунгарской и Гоби, где заканчивается строительство трансазиатской железной дороги «Дружба». Вместе с экспедицией автор побывал и на новых нефтепромыслах Карамая, Душаньцзы, Юймыня, в новых городах: Карамай, Шихзцзы, в древнем Ланьчжоу и Турфане, в нескольких госхозах, созданных на бывших пустынных землях.
О своем путешествии по Китайской Народной Республике С. Г. Курзенков написал книгу. Предлагаемый читателю очерк «Пробуждение пустыни» — часть этой книги. —
Сулянь тунчжи — по-китайски советский товарищ. —
Цичэ — по-китайски автомашина. —
Лю, машина хорошая? —
В автономном районе Сишуаньбаньна в провинции Юньнань. —
Ханьцы — так называют себя китайцы. —
Жак Бержье по специальности ядерный физик. Он известен во Франции как литературный критик и публицист; сотрудничает в «Юманите» и других газетах и журналах, часто выступает по радио.
Бержье был активным борцом движения Сопротивления, принимал участие в уничтожении гитлеровской базы ракет «фау». Этот факт описан в его книге «Секретный агент против секретного оружия», перевод которой опубликован в 1960 году в журнале «Москва». Помещаемая здесь статья Бержье не претендует на глубокий литературный анализ советской научной фантастики, а лишь отражает мнение о ней прогрессивного французского журналиста и характеризует вместе с тем интерес во Франции к советской литературе. —
Давление 200 футов приблизительно равно 4400 мм рт. ст., или свыше 5 атмосферам. —
Американский галлон равняется 3,8 литра жидкости. —
Мендель, Грегор (1822-1884) — австрийский натуралист, работы которого легли в основу реакционного учения о наследственности. —
Бербанк, Лютер (1849-1926) — известный американский селекционер-дарвинист, создавший много новых сортов декоративных, плодовых и огородных культур. —
Метаболизм — обмен веществ, совокупность процессов, охватывающих как усвоение пищевых веществ и построение из них живых веществ, так и распад этих веществ в организме. —
Под инструментальной интенсивностью — магнитудой (М) землетрясений — понимается логарифм амплитуды упругих волн, вызванных землетрясением. Эта величина служит для оценки силы землетрясения по наблюдениям сейсмических станций.
Е. Зенгер. К механике фотонных ракет, М.,1958 —
Ст. Е. Зенгера в «Вопросах ракетной техники», ИЛ, 1958, №2 —
Звезды спектрального класса «G» — звезды типа нашего Солнца с температурой поверхности около 6000°(или α Центавра А). —
Здесь, как и всюду ниже, цитаты даны в переводе автора этой статьи.
Следует отметить, что во многих переводах это место гласит: «Великаны были на Земле в днях тех…» Нами переведен текст дословно в соответствии со многими весьма древними книгами, например с книгой «Зогар». (Книга «Бытие», гл. 6, стих 4.)
Там же, гл.5, стих 24.
Не явился ли «висящий» космический корабль основанием многочисленных легенд о висячих островах и башнях? Упоминание о «летающих башнях» имеется в литературных памятниках III-IV веков нашей эры, например в трактатах «Хагига», гл. 2 и «Агалот», гл. 4.
Е. Зенгер. К механике фотонных ракет, М., ИЛ, 1958. —
Книга Анри Лоота «В поисках фресок Тассили» в настоящее время подготавливается к изданию на русском языке в Издательстве восточной литературы. —
Для этой цели необходимо, конечно, предварительно разработать теорию и методику определения и обнаружения давно прошедших атомных взрывов и радиоактивных облучений.
«Свитки Мертвого моря», или «Кумранские рукописи», случайно обнаружены в 1947 году пастухом бедуином Мухамедом Дибом в одной из пещер вблизи побережья Мертвого моря. Обзор литературы, посвященной этим свиткам, дан в работе К. Б. Старковой в «Вестнике древней истории», вып.1, 1958. —
G.Kennely, L.Knopov. Science New. Let., Jan.16, 1960.