Чикаго, близ Норт-Сайда, 1 декабря 1958 года.

Пятница.

Они сидели на заднем ряду и хихикали, не прислушиваясь к сестре Каре Веронетте, которая зачитывала сочинения на тему «Добрый Самаритянин», предпочитая обсуждать более животрепещущую проблему: можно ли ковырять в носу, если кисть руки совершенно лишена костей. Именно в это мгновение вспыхнул пожар, унесший жизнь девяноста пяти детей и трех монахинь. Было 2 часа 37 минут пополудни.

Домашнее задание для учащихся шестого класса состояло в том, чтобы написать свою собственную версию истории Доброго Самаритянина; трое мальчиков с заднего ряда выслушали только первое сочинение, потому что его автором был один из них, Фрэнки Хейд. Темноволосый мальчик, с еще совсем по-детски пухлым лицом и косящими голубыми глазами всегда отличался умением хорошо излагать свои мысли.

Особенно, когда коверкал библейские сказания.

Его сочинение, тщательно выполненное на стандартных листах пожелтевшей бумаги, с петельками строчных «а» и «е», касавшимися зеленой пунктирной линии, расположившейся между сплошными линиями строк, было как всегда классическим. Приходская школа годом раньше прекратила использовать бумагу такого типа, но некоторые из монахинь монастыря Святого Витта не спешили заказывать новую партию, пока не будут исчерпаны старые запасы.

Джим Маккоппин и Фредди Горшин никогда не сомневались в способностях своего приятеля. Обоих распирало от гордости, когда эта пингвиниха зачитывала маленький шедевр Хейда. В его истории Самаритянин действительно помог мальчишке, который был грозой всего предместья, когда тот разбился на своем мотоцикле, но случилось это после того, как какой-то тип с длинными сальными патлами стащил у лежавшего ничком паренька его коробку с сорокапятками Эдди Кохрана, Элвиса Пресли и Чака Берри, которых пингвинихи окрестили «несовершеннолетними правонарушителями».

Добрая монахиня заметила, что хотя история Хейда «перенасыщена молодежным жаргоном», но он как всегда продемонстрировал свой литературный дар и способность «связать религиозные основы с современной жизнью».

— То есть получается то же самое засохшее лошадиное дерьмо! — прошептал на ухо своему приятелю Маккоппин, когда сестра закончила вякать. Этой фразе суждено было стать последней в его жизни, которая оборвалась три дня спустя в ожоговом отделении больницы «Лютеранской Диаконисы».

— О-о, — протянул Фредди Горшин, состроив гримасу, — Крошка Фрэнк — любимчик пингвинихи! Спорим, Фрэнки, что из тебя выйдет клевый церковный служка, не зря ведь ты изо всех сил стараешься ублажить сестричку Обвисшие Титьки.

Белокурый мальчик выставил вперед руку, расслабив запястье.

Хейд предположил, что кисть у Фредди практически лишена костей, и тут как раз возникла дискуссия, буквально за минуты до наступления кромешного ада.

Веронетта приступила к чтению письменной работы Билли Дальчетта по кличке «Шейка-Карандашик», а Хейд принялся от скуки рассматривать картинки с буквами английского алфавита, висевшие над классной доской. Фредди, проверяя гипотезу Фрэнки, пытался втолкнуть палец в одну из ноздрей.

Аа — Apple, Bb — Book…

Когда неожиданно раздался вой пожарной сирены, почти все втайне испытали радость; если повезет, то учебная тревога продлится до трех тридцати, то есть до звонка, а стало быть урок можно считать законченным. Три дюжины разом отодвинутых стульев загрохотали по паркетному полу, выложенному в красную и коричневую шашечку.

Хейд тут же потерял из вида своих друзей. Веронетта замахала пальцем, безуспешно пытаясь призвать учеников к порядку. Фрэнки с нескрываемой радостью слушал бессильные выкрики пингвинихи о пресловутой дисциплине настоящей католической школы и о том, что ее маленькие ангелочки ни в коем случае не должны вести себя подобно разнузданному хулиганью из школ Веллса и Пибоди.

— А ну-ка, быстро по линеечке, раз-раз, — взвизгивала она, — покажем этим разгильдяем, как мы умеем слушаться!

Хейд задумчиво смотрел в окно на пустую баскетбольную площадку в Гумбольдт-Парке на противоположной стороне Калифорния-авеню; ветер трижды перенес старую газету через бетонный квадрат площадки, прежде чем пингвиниха смогла, наконец, открыть дверь аудитории. Коридор гудел, как пчелиный рой, которому своими резкими голосами пытались придать направление сестры Весна и Беатрис. Скрип кожаных туфель разносился сверху вниз по лестнице.

— Единой группой, как мы отрабатывали, — выкрикивала Веронетта, скривив лицо, — Ну-ка, Билли и ты, Филипп Морроу, держите двери открытыми, чтобы выпустить своих одноклассников!

Хейд услышал как два обормота неуклюже побежали к дальнему концу коридора. Они открыли двери, словно швейцары в отеле «Блэкстоун». И тут Хейд увидел клубы дыма, вырывающиеся из-под второй пары дверей.

— По линейке, ангелочки мои, по линейке! — кричала Веронетта, когда снизу вдруг донеслись дикие вопли. Блуждая взором, Хейд поймал коробку сигнала тревоги, гигантским красным тарантулом прицепившуюся к потолку. Однако теперь уже и звуки сирены доносились откуда-то снаружи — да это же пожарные машины с Ле-Мойн-стрит! — он, наконец, понял, что тревога была вовсе не учебная.

В это мгновение все разом обезумели. Хейд заметил, как напряглись жилы на шее монахини, которая, как он понял, изо всех сил пыталась сдержать панику. Секунду спустя он уже потерял Веронетту из виду, потому что вторые двери отворились и серо-коричневый дым поглотил третью часть присутствующих. Ему показалось, что кто-то шепчет «Отче наш» и он понадеялся, что не сам бормочет молитву.

Толпа, охваченная паникой, полностью лишается логики. Порой люди бросаются вперед и наваливаются на двери, которые открываются вовнутрь. В 1904 году полтысячи человек погибло при пожаре в театре «Ирокез» на Рэндольф-стрит; двери на улицу так и остались закрытыми, потому что толпа придавила их изнутри. Городские противопожарные правила за минувшие полвека так и не изменились.

Время точно остановилось. Подобное Хейду приходилось видеть в телевизионной рекламе, когда жемчужины медленно-медленно опускались на дно флакона с шампунем «Перл». Мальчик рядом с ним завыл как собака. Он увидел, как другой одноклассник, Мэл, наделал в штаны прямо перед ним, два ручейка густой жидкости вытекали из обеих штанин его форменных брюк цвета морской волны. Веронетта походила на прикованную невесту Франкенштейна, ее маленькие питомцы теснились вокруг; она стояла, раскинув руки, как на распятии, словно пытаясь живым крестом защитить детей. А дети в истерике колотили по шкафчикам, умывальникам и друг по другу, по мере того, как с каждой секундой дым и смятение становились все гуще.

В это мгновение Хейд припомнил один текст, который Веронетта читала им буквально неделю тому назад; о том, как в 1300 году жители нескольких французских городов праздновали день Иоанна Крестителя и там, танцуя до умопомрачения, падали на землю, полностью обессилев, а конечности их конвульсивно подергивались. Это заболевание получило название «Choreia Sancta Vitti» или «пляска святого Витта».

Похоже, теперь происходило нечто подобное. Но, разумеется, все было куда более изящно: догмы католичества вовсе не требовали, чтобы дети следовали примеру грубых французских простолюдинов. Джанет Мэндин рвало на шкафчики, стоявшие справа от нее, еще не переваренный ланч густо покрывал коричневые с серебром дверцы. Остальные дети плакали от дыма и страха, сопли вытекали из носов, размазывались по щекам вместе со слезами.

Хейд тоже плакал. А ведь он терпеть не мог плакать, потому что сразу вспоминал себя маленьким, как его мать поднимала повыше барьерчик на кроватке и завязывала на его личике наволочку, чтобы он не мешал своим криком, когда она впустит почтальона.

Мысль о Дорин Мадсен Хейд — его матери, шлюхе — заставила мальчика на мгновение позабыть о нарастающей в нем панике. Ненависть его к покойной матери была велика. Мать была готова лечь в постель с почтальоном, с посыльным из кондитерской, да с кем угодно, пока его отец крутил баранку.

Смекнув, наконец, в чем дело, папаша смылся; они с матерью переехали в апартаменты дяди Винса на Потомак-стрит. Хейд настолько презирал свою мать, что совершенно равнодушно отнесся к ее гибели: ее «Шевроле» врезался в троллейбус на Дивижн-стрит. Теперь, хотя дядя Винс Дженсен порой заставлял его делать то, что ему не нравилось, он все-таки называл его отцом.

Он попытался думать о своем новом отце, как тот улыбался, когда готовил Фрэнки ванну, взбивая для него пену, и тут перед ним оказались двойные двери. Их резиновые уплотнители оставались на месте. Хейд ударил ногой по одной половинке, и дверь поддалась. К стеклу был прилеплен кусок обоев, разрисованный цветными карандашами. Снеговик Фрости бежал, как герой мультфильмов про Гарфилда и его друзей. Малыш, рисовавший картинку, изобразил деревья оранжевыми; получалось, как будто Фрости убегает от солнечного света. Боковой край рисунка завернулся трубочкой, напомнив ему сигареты «L & М», которые курила его мать. Обычно она бранилась, не вынимая изо рта сигарету.

Силуэт Дальчетта, который он увидел сквозь клубы дыма, отвлек Хейда от мыслей о дорогой покойной мамочке. Этот пустоголовый кретин, его одноклассник, ослабил узел форменного школьного галстука и рванул вверх свою форменную белую накрахмаленную сорочку, обернув ею худощавое лицо. Его лоб блестел от пота.

Хейд подумал, что показная выдержка Дальчетта на самом деле была просто глупостью. Стоять вот так, в позе часового, в самом опасном месте… Кого он хочет удивить? Хочет стать мучеником? Жертвой? О святой Витт, покровитель эпилептиков и фигляров! Ничего себе компания. Ну что ж, продолжай выпендриваться, приятель.

Левая нога Хейда теперь твердо стояла на первой из шести ступенек, которые вели вниз к лестничной площадке — оттуда оставалось еще шесть ступенек до первого этажа, и вот оно — спасение! Но тут Дальчетт дико завопил.

Язык пламени взобрался по перилам и поджег рукав оранжевой курточки мальчика. Стоявший в нескольких сантиметрах от Хейда Билли издал низкий воющий звук. Глаза его, несмотря на дым, расширились, как блюдца.

Загипнотизированный зрелищем красных и оранжевых язычков пламени, карабкавшихся вверх по рукаву его одноклассника, Хейд лишь смутно воспринимал крики ужаса, звучавшие за его спиной. Он видел перед собой только Дальчетта, Билли Дальчетта с шейкой-карандашиком, отец которого работал у Булера и, быть может, в этот самый момент сносил старые постройки на Уоштенау-авеню; по-настоящему клевый отец, он всегда раздавал десятицентовые монеты, чтобы одноклассники его сына могли купить комиксы про Арчи, Каспера и Флэша. Билли Дальчетт, который, возможно, вовсе не был таким уж болваном, — эй, Бог, ты слышишь ли меня? — который теперь двигал челюстью с болезненной медлительностью, как будто терпеливо пытался подготовить хлопок самого большого пузыря «баббл-гама» в истории чикагских школ. Прислушайся к пингвинихе, Дальчетт, тупица; прислушайся к этой выжившей из ума суетливой старой кошелке, которая в эти секунды как раз выплевывает направо и налево свои «Кирие элейсон» и «Отец наш небесный»; ей предстоит увидеть своими глазами первую смерть, ибо Хейд уже знал, что туповатый парень, сын по-настоящему клевого отца осужден на смерть, знал даже прежде, чем пятый или шестой язык пламени поджег волосы мальчика.

Он стоял так близко, что чувствовал пламя своими ноздрями, и тут Дальчетт вспыхнул гигантским факелом. Его блестящие волосы, спутанные на затылке, горели; некоторые пряди падали, как будто отстриженные ножницами, другие брызгали красными искрами, как шутихи в фейерверке.

Затем Фрэнки двинулся, совершив странно изящный в этом безумии поворот, в то время как толпа за его спиной разбухала, как гнойник, готовый вот-вот прорваться.

Хейд не мог двигаться быстрее; колышущаяся масса охваченных паникой детей со всех сторон толкала его. На краю второй ступеньки он почувствовал, как подогнулись его колени. Не в силах удержать равновесие, он выбросил руки в стороны, угодив правой кому-то под ребра. Пальцы левой руки при этом скользнули по раскаленным перилам лестницы, и он с удивлением услышал собственные вопли, когда плоть его ладони почувствовала ожог.

Он вывернул шею влево и увидел, как Пэт Карлсон, подросток, вечно ходивший с книжкой, упал в пламя живой свечи — Дальчетта и беззвучно закричал. Несколько школьников перелетели через Хейда, теперь уже стоявшего на коленях. Он ужасно устал и чувствовал себя так же, как бывало летом у тети Дот, когда он слишком долго не вылезал из воды. Хейд решил, что невозможно представить боль сильнее той, которую он теперь испытывал.

Тут кто-то наступил ему на ногу и он кажется даже услышал, как хрустнула кость. Нога сломана. Ему суждено погибнуть. Хейд закусил губу. Высушенный дымом разрыв на коже широко разошелся. Теперь нужно мыслить особенно быстро и четко, иначе не избежать смерти. До него донесся нетерпеливый стук кулаков по шкафчикам; это целые шеренги пробежавших по нему детей достигли первого этажа.

Звук на секунду удалился, как бывает, когда слушаешь кого-то, а он вдруг зевнет посреди фразы, потому что в этот момент перила опрокинулись, оказавшись под острым углом к лестничной площадке. Хейд закричал громче, по его лицу потекли горячие слезы: кожа на трех пальцах оказалась сорванной до мяса. Перила в форме буквы L, как гигантская ладонь, ударили верхней частью по стене. Стена в нескольких местах треснула, ладонь была забрызгана темно-красным и серым — это падавшие железные перила раскроили черепа двум самым высоким мальчикам.

Он изо всех сил пытался удержаться на бетонных ступенях, все его тело немело в пульсирующих волнах боли. Почти омертвевшая левая рука дернулась в судороге, когда еще какое-то тело вылетело из клубящейся тьмы и раскинулось поверх его предплечья. Пальцы Хейда обхватили край ступеньки, нащупали комок засохшей жевательной резинки. Сквозь черные пятна, поплывшие перед глазами, Хейд увидел слипшееся месиво из тел Дальчетта и Карлсона и еще дюжину лиц с раскрытыми в ужасе ртами, обрамленных решетчатым узором: на них обрушились железные перила. Пляска святого Витта продолжалась.

Пол на лестничной площадке раскололся на куски. Обгоревший потолок осел и Хейд проваливался сквозь пространство, в безумном бреду представляя себе, как смерть напевает ему мелодию Бадди Холли:

Наконец, он, закончив полет, приземлился на задницу посреди тел и обломков камней, обжигающих железных перил и разломанных шкафчиков, оказавшись почти без сознания на первом ряду, на посмертном концерте Бадди Холли.

Неизвестно сколько прошло времени, прежде чем он открыл глаза. На его веки как будто положили свинцовые грузики. Казалось, что на сетчатке его глаз появились хирургические швы: все вокруг стало дискретным, фрагментарным. Перила и оторвавшаяся дверца одного из шкафчиков придавили ему ноги. Следующая мысль была: я искалечен навеки.

Неподвижное тело мертвой белокурой девочки лежало рядом. Их глаза встретились. Хейд подумал, что во взгляде ее остановившихся безжизненных глаз было что-то неправильное. Что-то нечеловеческое. Как будто она в чем-то его обвиняла. Сирены, звуки пожарной тревоги, тихие стоны оставшихся в живых; все было слышно как сквозь вату, и тут Хейд ощутил влагу в своем ухе. Рыбий взгляд девочки гипнотизировал его. Ее белая блузка почти вся сгорела; позолоченная цепочка с надписью «Иисус любит» лежала на ее неоформившейся груди.

Хейд задумался о том, сколько кожи потерял он сам. Вспомнилась реклама лосьона после бритья на щите возле дороги, по которой он возвращался из дома тетушки Эммы в Шелбвилле несколько лет назад:

Хейд снова посмотрел на девочку и, наконец, понял, что необычно в ее взгляде.

Веки ее полностью сгорели.

Хейд уставился в чистую великолепную невидящую голубизну ее глаз, подпорченную только крошками пыли на белках; он изучал форму глаза вплоть до корочки, которая теперь обозначала верхний край глазницы. Снова и снова рассматривал он все мельчайшие детали, пока жидкость из уха не капнула ему на подбородок.

Тут он снова потерял сознание.

Очнулся Хейд от тихого плача. Кто-то шепотом молился. Потолок над его головой раскололся зияющей буквой V, миниатюрные кляксы пластика сыпались вниз как град. Он почувствовал вес не менее дюжины навалившихся на его тело предметов. Тяжелых, из металла, и мягких, из человеческой плоти.

Девочка со сгоревшими веками и именем Спасителя на груди — да, вот она! Скажи-ка мне еще что-нибудь, Джей-Си — она лежала слева от него, рядом с первым рядом шкафчиков. Он повернул голову направо, и леденящий укол пронзил ключицу. Хейд едва справился с наваливающейся темнотой и остался в сознании.

Один из верхних шкафчиков был открыт, дверца его слегка раскачивалась, примерно так же, как раскачивалась свесившаяся из ванны рука нового отца Хейда, когда они совершали свое традиционное «Вечернее Пятничное Отмокание». Выведенные темперой на дверце шкафчика мальчишеской рукой печатные буквы собирались в слова — Я ЛЮБЛЮ КАТОЛИЧЕСКУЮ ЦЕРКОВЬ. Позднее кто-то замазал последнее слово черным и написал сверху нецензурное название женского полового органа. Нет, дружище, больше тебе не суждено ее попробовать, подумал Хейд, осматривая свою окровавленную руку.

Попытка засмеяться обнаружила отсутствие у него во рту нескольких зубов. От боли голова его упала со шлепком точно таким же, с каким его отец захлопывал свою Библию. Лепешка отслоившегося пластика упала сверху прямо на лицо Хейда.

Издалека доносился вой сирен, скрип тормозов и выкрики. Сверху упал кусок картона, и Хейд подумал, интересно, остался ли там хоть кто-то живой. На картоне белой и голубой красками было написано:

«СЛУЖАЩИЕ ОБЯЗАНЫ ВЫМЫТЬ РУКИ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ВЕРНУТЬСЯ К РАБОТЕ. ЧИСТОТА ЕСТЬ НЕПРЕ» — остальное сгорело навсегда.

Гигиеническое напоминание ударило Хейда по руке, но он почти не почувствовал этого.

Он услышал звук приближающихся шагов. Когда ему хватило сил и любопытства, чтобы взглянуть на девочку еще раз, он обнаружил, что она исчезла. Она ему просто приснилась. Вот и все.

Тут он услышал вздох. Не его вздох, а чей-то еще. Он повернулся в ту сторону. Еще дальше от того места, где лежала приснившаяся ему девочка.

— Это Отец пришел к тебе.

Дядя Винс? Неужели, это и вправду пришел его отец? Нет, голос ничуть не похож, наверное, это просто пожарный, это…

Он всмотрелся в силуэт мужчины, склонившегося над обгоревшим мальчиком.

— Отец пришел, чтобы забрать тебя домой.

Нет, это не был его отец, но Хейд понял, что спасен. Все они будут спасены.

Мужчина поднял тело мальчика, с которого свисали лоскуты кожи. Тело напоминало свернутый ковер, грязный и обветшалый. Но мальчик, оказывается, еще дышал! Пожарный, человек могучего сложения, был весь забрызган кровью. При этом, однако, грудь его осталась на удивление сухой и неярко светилась. Или Хейду это просто померещилось в бреду. Во всяком случае, он сказал сам себе, что бредит.

— Прииди к Господу, — тихо произнес мужчина.

Боль усилилась. Хейд скривил лицо в гримасе, пытаясь для облегчения боли вспомнить свою ненависть к матери, а потом свое первое в жизни вызывающее озорство, когда он на школьном дворе произнес неприличное слово.

У мужчины была белая, аккуратно подстриженная борода, почти как у Митча Миллера. Отец каждую пятницу смотрел передачу «Пойте вместе с Митчем». Когда Хейд вернется домой, он тоже будет ее смотреть. Скоро прозвенит звонок.

— Велики страдания праведников, — заговорил мужчина, прижимая тело мальчика к своей груди, — но Господь избавит вас от страданий; Господь исцелит всех; он сохранит ваше тело, ни одна косточка не сломается.

Поскольку руки мужчины были заняты, он произвел крестное знамение движениями головы. Затем принялся сжимать мальчика, стискивать его руками, и тут Хейду нестерпимо захотелось закричать, но вместо этого у него хлынула горлом кровь.

Безбородый человек заталкивал мальчика в свою грудь — внутрь, в свою проклятую грудь! Как какие-то твари, которых Хейд видел в передаче «Мир животных»! Хейду очень захотелось заплакать, но слез не осталось.

(мальчик исчез и девочка исчезла и Горшин исчез и пингвиниха о боже милосердный)

Хейду очень хотелось плакать, потому что мужчина поднялся, хрустнув коленками, и направился к нему.

— Нет, — попытался прохрипеть Хейд.

— Чтобы не было у тебя других долгов, корми меня, — прошептал мужчина; Хейд не уловил в этом никакого смысла.

Может быть, он не расслышал? Хейд так сильно дрожал, что лицо мужчины троилось у него перед глазами.

— Прииди к Господу.

Прикосновение руки было теплым, как прикосновение руки отца, когда он массировал ему бедра в ванне. Хейд почувствовал щекотку в области промежности. У него эрекция. Но почему же ему так страшно?

Мужчина стал медленно поднимать его, как поднимают младенца, чтобы тот срыгнул; наконец, плечи Хейда прикоснулись к теплой и сухой груди мужчины.

— Господь призывает тебя к себе, сын мой. Он там, внутри.

Хейд почувствовал, как тело его, наконец, расслабилось; похоже, этот пожарный не желает ему вреда. Он глянул вниз, одной щекой прижимаясь к грудной клетке мужчины; серая куртка того была, судя по запаху, свежевыстиранной…

Кровавая капля стекла с его лба, упав на куртку мужчины. Раздалось шипение, похожее на то, когда пальцем тушишь пламя свечи… Капелька крови исчезла.

Как обгоревший мальчик и девочка без век.

Ушли к Господу.

Раздался дикий вопль, и Хейд не сразу понял, что это кричит он сам.

К нему спешили другие. Они спасут его. Он еще не готов отправиться к Господу. Зачем этот человек притворяется добрым и убивает детей, которые выжили в этом аду? Какое он имеет право играть…

— Отдохнуть в садах Господних, — прошептал мужчина, как будто услышав мысли Хейда.

— Кто вы? — с трудом выговорил Хейд сквозь брызнувшую изо рта кровь.

— Я пытался забрать тебя домой, как Он научил меня раньше. Иисус плакал.

Голоса настоящих пожарных были теперь совсем близко.

Мужчина, который намеревался стать спасителем Фрэнки Хейда, повернулся к подбежавшим сзади.

— Я проходил мимо и увидел огонь, — объяснил он. А затем, повернувшись к Хейду, шепнул:

— Я был призван, как суждено и тебе. Твой день наступает.

— Нужно спасти всех детей, которые остались, — сказал, задыхаясь, пожарник.

Человек в ветровке, услышав это, улыбнулся и ушел. Никто не обратил на это внимания. Может быть, все это к лучшему, подумал он. Ему помешали избавить мальчика от истинной боли и отнести в обетованную землю. Но он держал его в руках вполне достаточно, чтобы передать ему божью силу. Точно так же было и с ним самим много лет назад, когда другой безымянный мужчина, другой Добрый Самаритянин, нашел его в хаосе сгоревшего театра, едва живого, еле дышащего…

Да, хорошо, что он передал мальчику божью силу. Именно так и надо было поступить.

Иисус плакал.

Хейд теперь плакал обыкновенными, а не кровавыми слезами, и настоящие пожарные не могли понять, почему один участок обгоревшей ткани оказался розовым и зажившим. Обломки кости все еще торчали из его ноги, но вот кожа под сгоревшей рубашкой была новенькой и свежей…

Господь хочет, чтобы ты выполнил эту работу… Сынок.

И Хейд последний раз в этот день потерял сознание.

Пройдут годы, и Фрэнсис Мадсен Хейд будет сидеть перед экраном телевизора на Аугусто-бульваре в окружении неудачников вроде Денниса Кэссиди и прочих, озлобленных жизнью, загнавшей их в капкан. Он будет пить пиво из кружки и смотреть, как освобождают заложников из Тегерана, когда по нижней кромке экрана побегут местные новости. Многие читали их вслух, слово за словом.

В выпуске новостей сообщалось, что сорокалетний мужчина из Бактауна признался в том, что именно он устроил пожар в католической школе св. Витта на Калифорния-стрит в 1958 году. Его имя было Джеффри Ди Муси. За несколько месяцев до пожара одна из монахинь сделала ему выговор за курение на лестнице. В день пожара он намеренно выбросил окурок на той же лестнице.

На следующую ночь Ди Муси покончит с собой в госпитале «Кук-Каунти», но до этого времени Хейд не раз еще вспомнит пожар и падение с лестницы.

Он вспомнит, как Господь шел к нему сквозь пламя, обнимал его, успокаивал и приглашал идти домой. Больше он почти ничего не вспомнит.

Он сможет припомнить ласковые руки того человека.

Но не страх, который испытал тогда.

Тот Священный страх.

— Эй, парень, а ты не боишься, что какая-нибудь ползучая тварь заберется к тебе в глотку через эту дыру?

Реджинальд Гивенс злобно взглянул на Майка Серфера — примерно так, как он обычно смотрел на полицейского — наблюдая за тем, как его приятель отчищал от слюней пластиковую штуковину.

— Ну, во-первых, я торчу здесь уже больше двадцати минут, — голос Серфера был куда мягче, чем голос молодого человека, сидевшего напротив. «Здесь» означало в баре «Трудные времена», и Майк надеялся, что мягкий голос побудит Чета, бармена, угостить его кружечкой пива.

— Ну, а во-вторых, это занимает всего лишь секунды. Видишь, все уже на месте, а вот и Чет идет. Закажи-ка, Редж, а то я сегодня неплатежеспособен.

— Людям это может быть не по вкусу, особенно из-за того, что тут торгуют только по-старому, в разлив, — Гивенс всегда был злым на язык, с того возраста, когда впервые самостоятельно смог взобраться на табурет в баре.

— Тс-с, — Серфер слегка постучал ладонью по столу, — похоже, что удастся выпить на халяву…

Он поднял два пальца, кивнув в сторону своего низкорослого дружка.

— Знаю, знаю. А тебе не кажется, что лучше бы чистить эту штуку из твоего горла не здесь, а в туалете?

Оба приятеля были черными, и оба передвигались в инвалидных колясках. Спустя три года после своего последнего пребывания в исправительном заведении, Гивенс угодил на рельсы надземки в районе Кинзи. Проходившая до Равенсвуда со всеми остановками электричка произвела успешную ампутацию его правой ноги до колена.

Майкл Шурлс, именовавший себя Майком Серфером, поскольку исключительно, ловко маневрировал на своей коляске по улицам Саут-Лупа и Вест-Сайда, страдал параличом ног и какой-то разновидностью водянки. Типичное «дитя сифилиса», подобно тому, как теперь есть «дети крэка», он почти все сорок семь лет своей жизни носил на шее пластиковый шунт. Именно об этой штуке и говорил Гивенс. Шунт Серфера представлял собой круглое устройство, напоминавшее дешевый медальон, соединенное с коричневой трубкой, которая вставлялась в трахеотомическое отверстие, расположенное сразу под адамовым яблоком, и использовался для отсасывания излишков жидкости в теле несчастного.

Его слабые шейные мышцы вынуждали смотреть на собеседника исподлобья, что, как ему казалось, делало его похожим на Стива Карелле из романов о 87-м полицейском участке. Серфер, как и Гивенс, жил в Доме Рейни Марклинна, и Вильма Джерриксон, еще одна обитательница дома, часто давала ему читать полицейские романы Эда Макбейна и Элмора Леонарда.

Некоторое время оба пили свое пиво молча. Бар «Трудные времена» носил это название вполне оправданно, он давал приют нескольким психам с Хальстед-стрит; большая же часть клиентуры работала на Ривер-Плаза, где находились офисы учреждений помощи инвалидам и социально неблагополучным. Именно поэтому сюда и попадали люди в инвалидных колясках и на костылях. Бармен Чет обслуживал их, даже когда они не могли заплатить.

— Похоже, зима будет холодной, — произнес, наконец, Гивенс извиняющимся тоном. — Нога уже ноет, а ведь еще только ноябрь.

В полутьме кто-то подошел к музыкальному автомату и включил пластинку.

Двое мужчин расстались после того, как пересекли реку по мосту. Хотя Реджинальд и жаловался на холод, его энергичная натура требовала деятельности. Было только два часа пополудни. Значит, подумал Серфер, еще оставалась пара часов дневного света, которые его дружок намерен посвятить своему бизнесу — игре в монте. Уличные игры были хорошей добавкой к его пособию по инвалидности.

— Нужно иметь веру, дружище, — помахал ему Гивенс.

— Да, именно веру. Продолжай продолжать, — ответил Серфер, столь слабо веря в религиозность приятеля, что даже не пытался прикрыть свой шунт указательным пальцем. Он не сомневался, что Редж не обратил внимания на его слова, даже если и расслышал их.

Там, в «Трудных временах», он не был незнакомцем для большинства завсегдатаев. Никто не обращал внимания на то, как он притрагивается к пластиковому устройству, когда говорит. Как у большинства обитателей «Марклинна», почти все его движения совершались неосознанно.

В послеполуденной толпе его многие знали, и порой, когда боль становилась невыносимой, Серфер думал, что они улыбаются лишь из чувства облегчения, потому что он не просит у них милостыню. Теперь, когда он миновал наклонный участок Норт Уокер-драйв, Серфер залез в белую наплечную сумку — синим на ней было выведено «ДЕСЯТЫЕ ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ ДЛЯ ИНВАЛИДОВ», там же были написаны его имя и адрес — все это на фоне красного флажка, — и вытащил кассетный «Уокмен». Вставил кассету с пляжной музыкой шестидесятых.

«Качай, качай, качай меня, неистовый прибой…» — подпевал он, проезжая мимо здания Центра церебрального паралича, Вест, 318. Поприветствовал мисс Де Волт, которая торопилась на работу после ланча. Кварталом восточнее, перед зданием отеля «Рэндолф Тауэрс», старый Чабби Ловелл отлавливал туристов, которые шли в «Макдональдс», и предлагал им девочек. Серфер сказал Чабби, что не стоит выбирать такое примечательное место — ведь напротив располагалось прославленное самим Аль-Капоне здание «Бисмарк-отеля». На Стейт-стрит-мелл он набрал бы больше монет.

Миновав сотый номер дома, он, наконец, обрел свободу маневра — места на тротуаре стало достаточно. Серфер всегда мечтал, чтобы подземный переход в этом квартале был оборудован для инвалидов в колясках. Порой он не понимал, чем, собственно, занимается городская администрация. Более того, он был уверен: если в апреле изберут мэром Ричарда Дейли-младшего, дела ничуть не улучшатся.

Итак, он наслаждался свободным пространством, а песни «Яна и Дина», «Хонделс» и другие немного согревали. Он увидел Шефнера Блекстоуна, который собирал мелочь у платформы конечной станции «Грейхаунд». Парень потягивал вино из старого мерного стаканчика для стирального порошка. Серфер подумал, интересно, как идут дела у Гивенса. До трех стальных фигур над дверьми «Марклинна» оставалось меньше квартала. Ну что ж, там он, по крайней мере, сможет согреться.

Сегодня он должен спасти игрока в монте — «три листика», отправить его в рай. Тот, кого потом все газеты назовут «Болеутолителем», был уверен в правоте своего дела и испытывал приятные чувства.

В три двадцать пополудни в четверг Фрэнсис Мадсен Хейд прошел мимо маленького оранжевого «Фольксвагена», брошенного кем-то в проулке рядом с Тукер-стрит. Машина полностью закрывала вход в его квартиру на первом этаже, но теперь у него не было необходимости в свободном пространстве для того, чтобы вывозить инвалидную коляску своего возлюбленного отца: дядя Винс умер. Более того, древняя машина отгораживала его жилище от прохожих, которые могли бы почувствовать запах и задуматься о его источнике…

Он рассчитал, что в его распоряжении еще целый час светлого времени для того, чтобы разобраться со своим картежником. Из всех, кто ездит на колясках, он, по мнению Хейда, больше других нуждался в спасении. Похоже, что Отец был с ним согласен. После двух месяцев, проведенных в поисках, прогулках по городу, изучении различных мест и лиц, он уже знал, что игрок раскидывает картишки на Куч-стрит, знаменитой улице, расположенной позади здания Центра церебрального паралича. Именно там находилось его рабочее место.

Редкие светлые волосы Хейда разметал ноябрьский ветер с озера; пройдя несколько шагов по направлению к Дирборн-стрит, он остановился и повернул назад, чтобы проверить, надежно ли заперта входная дверь. Она была заперта вполне надежно, на два замка, но все-таки он испытал немалое облегчение, убедившись в этом, перевел дух; сердце в его среднего сложения теле билось учащенно.

Он стоял на улице, безмолвный, как фигура индейца у табачной лавки.

Хейд сжимал в руке золотое кольцо для ключей и внимательно его рассматривал. Он знал, что запер дверь на оба замка. Ключ от верхнего замка был выполнен в виде перевернутой рождественской елки (такой красивый, дядя Винс, тот, что ты сам выбрал) и все еще сжимался его толстыми пальцами. Кольцо для ключей было украшено шариком на цепи; его прислали на их адрес месяц назад из строительной компании, которая недавно начала работать в районе Ривер-Норт. Посылка была адресована Винсенту Дженсену, и Хейд еще подумал тогда, что это забавно: человек умер, а почта все еще продолжает приходить. Забавно. В самом деле.

Он еще несколько раз взглянул на замок. Психиатр, наблюдавший его в детском реабилитационном исследовательском центре, Эгон Брунидж долго пытался бороться с его навязчивыми действиями, в особенности связанными с запиранием дверей. Подойдя к окну, чтобы взглянуть на свое отражение, он увидел рано поседевшие волосы, похожие на новогодний снег на Банкер-Хилле в парке Гумбольдта, «вдовий мысик» и ледяные голубые глаза.

Блеск его прилизанных волос вызывался не лосьоном, хотя Винс Дженсен оставил бутылочку «Гловер-тоника» вместе с деодорантом и кремом после бритья «Аква-Вельва» — все это стояло на столике в их общей спальне. В данном случае волосы Хейда блестели от мази доктора Слоуна, которую он втирал в ладони. У него была привычка нервно приглаживать волосы в те моменты, когда он не обкусывал ногти. Мазь, пахнувшая смесью скипидара с керосином, была и на его зубах.

Карамельная жидкость, продававшаяся в аптеке клиники «Кук-Каунти» задолго до того, как в употребление вошел ментоловый бальзам, покрывала все участки тела Хейда, до которых он мог дотянуться.

Тело его так и не излечилось от ожогового зуда, хотя доктор Брунидж считал пользование мазью одной из составляющих его комплекса навязчивых действий.

Шагая по улице, он продолжал бороться с непреодолимым желанием вернуться и еще раз проверить, хорошо ли заперта дверь. Но времени у него не было, потому что серая полоска на небе все расширялась. Сегодня Отец сможет, наконец, гордиться им.

Сегодня для калеки самый подходящий день, с уверенностью подумал он. Погода выкручивала ревматизмом его собственные конечности, и он мог себе представить, что того беднягу мучает боль во сто крат сильнее. Да к тому же несчастный чернокожий еще и привязан к своему хромированному креслу. Нет сомнения, что инвалид будет рад его появлению и поблагодарит за избавление от страданий.

Чтобы попасть на Куч-стрит оставалось только перебраться на другую сторону реки. Хейд на минутку задержался перед стриптизным заведением на Норт-Кларк. Это было одно из тех местечек, где ты за деньги мог всунуть свой прибор в дырку, чтобы сидящая в будке женщина его сосала.

Он остановился заинтригованный, потому что обшарпанная дверь отворилась и из нее выехал в инвалидной коляске белый мужчина с густой каштановой бородой — ветеран Вьетнама, решил про себя Хейд — и съехал со ступенек на мостовую. Черты лица его были залиты лиловым неоновым светом рекламы, окружавшей витрину. Реклама гласила: «Нагие тела» и «Сексуальные сцены». Вслед за первым из двери появился еще один мужчина, с длинными до плеч волосами и в замшевой куртке, и пошел за инвалидом, который опережал его, двигаясь в своей коляске.

Вскоре пути их разошлись. Хейду не приходилось встречать ни одного из них раньше, а появление в подобном месте инвалида в коляске вызвало у него настороженное любопытство. Он смотрел, как парень едет вперед, и задавался вопросом, насколько неразборчивой должна быть женщина, готовая взять в рот его дряблый отросток.

Все потенциальные игроки в монте уже разъехались в поездах метро, поскольку наступил «час счастья» — раньше в этом городе «час счастья» означал дешевую выпивку; теперь первоначальное определение стало неверным, и максимум, что могли предложить бары — это даровую пиццу или тому подобное дерьмо в часы перед тем, как жизнь Лупа замирала. Правда, это обычно предлагали уборщицам, чаще всего недавним польским эмигрантам, а их-то выпивка не интересовала.

Поэтому Реджинальд Гивенс не мог надеяться на хорошую поживу — в лучшем случае — на пустую бутылку или алюминиевую банку. Колода карт с изображением казино «Дворец Цезаря» на рубашках лежала у него на коленках, ожидая, когда он уберет ее в коробочку. Бубновая дама имела на рубашке едва заметную складочку, которая и давала шулеру преимущество в игре.

Фрэнсис Хейд, стоя на перекрестке улиц Уокер и Куч, наблюдал за тем, как инвалид в коляске, заехав во двор, роется в цинковом мусорном баке. Рука бедняги была опущена в мусорный бак и совершала там движения, подобные тем, которые проделывает рука слабовидящего человека, уронившего очки на ковер в гостиной и нащупывающего их на полу. По всей видимости он ничего не находил стоящего и взирал на бак с отвращением.

Ноябрьское небо уже два дня набухало дождем, и вот, наконец, первые капли упали на землю. Оба мужчины послали проклятья богам, каждый — своему. У Хейда при этом мелькнула мысль, что можно считать дождь вмешательством высшей силы.

Прохожие, которых дождь застиг на Уокер-стрит, раскрыли зонтики или превратили в зонтики свои «Трибюнс» и «Инкуайер» и ускорили шаги. Ну, им-то не на что жаловаться, подумал Хейд. Ублюдки не знают, что такое настоящая боль. Впрочем, пора приниматься за дело.

Хейд сделал глубокий вдох и полный выдох, потом еще раз и дождался, пока сердцебиение успокоилось. Ему пришло в голову, что аналогичные ощущения испытываешь перед потерей девственности. Затем он направился к бродяге.

Стало темнеть. Но он мог найти чикагского нищего и по характерным звукам: приглушенному шуршанию газет и звяканию бутылок. Еще до него доносился скрежет инвалидной коляски о металлический борт мусорного бака.

Гивенс посмотрел на подошедшего, когда услышал что кто-то рядом расстегивает молнию на куртке. В руке чернокожий калека сжимал свою добычу: бутылку, на дне которой оставалось еще несколько глотков вина. Бродяга широко улыбнулся Хейду своим щербатым ртом.

— Хэлло!

Хейд стоял, засунув руки в карманы; его тень вытянулась за ним по кирпичной стене, испещренной трещинами. Первое произнесенное им слово было приглашением. Он испытывал искреннее сочувствие к этому несчастному, рывшемуся в куче мусора ради нескольких капель спиртного. Да, Отец был прав, доверив ему такую миссию.

И Тебе воздастся. Так говорили в приходской школе, прежде чем пожар все изменил.

— Сегодня у меня неважный день, — сказал Гивенс, как бы оправдываясь, — Но я не буду сорить здесь, как некоторые другие.

Он думает, что я сейчас накричу на него, решил Хейд и улыбнулся. Гивенс счел его улыбку добрым знаком.

— Может быть, желаете сыграть в монте? Следите за бубновой дамой и…

— Нет, — мягко перебил его Хейд, — Давайте лучше… немного потолкуем. Идет?

— Может у вас есть предложение поинтересней? Тогда я готов буду вас выслушать! — Гивенс внимательно осмотрел бутылку, на дне которой оставалось еще на два пальца выпивки, и обратился к ней: — Ну что ж, здравствуй, подруга!

Хейд залез во внутренний карман и вытащил маленькую черную книжечку, просто по привычке. Псалмы Давида.

Гивенс облизал горлышко бутылки, предварительно обтерев его рукавом, и улыбнулся, глядя на Хейда, как малыш, который наделал в штанишки и думает, что произошло нечто очень забавное, над чем его родители весело посмеются.

Хейд сделал шаг вперед, повторяя про себя пятидесятый псалом.

Бродяга потрогал языком внутреннюю часть бутылки, затем причмокнул губами. Его нижняя губа криво прикрыла верхнюю, как у маленького мальчика, пытающегося припомнить ответ на трудный вопрос контрольной работы.

— Меня зовут Редж, — сказал он, обращаясь к Хейду.

— Дай мне услышать радость и веселие, — ответил тот. Вытянув вперед обе руки, отчего его черная водолазка вылезла из-под пояса брюк, Хейд начал обнимать чернокожего.

— Эй, ты чего? — Гивенс от неожиданности выронил бутылку. Бутылка ударила Хейда по ноге. Хейд схватил инвалида, показавшегося вдруг совсем маленьким и жалким, за плечи. Тот задрожал и Хейда охватило желание закричать от подступившего чувства восторга.

— Эй, учти, я знаю здешних полисменов…

— А я знаю Отца, — Хейд притянул шулера еще ближе к себе, ощутив у живота его дыхание. Он продолжил начатую цитату.

— … и возрадуются кости, сокрушенные Тобою… Возврати мне радость спасения Твоего…

Хейд подтянул туловище калеки, но лишь вперед, а не вверх. Он крякнул от того, что явно недооценил вес тела. Но ничего, это ведь первый раз. Дальше будет легче, он привыкнет.

Обрывки звуков, которые издавал Гивенс, были теперь почти неслышными. Хейд не собирался ломать кости несчастного. Отец хотел, чтобы тот предстал перед ним целым и невредимым. Между грудной клеткой Хейда и лицом Гивенса разливалось сияние.

Когда плоть — его плоть — наконец, поддалась, человек в инвалидной коляске попытался кричать и, в тот краткий миг, после которого он стал проникать внутрь его тела, Хейд почувствовал зубы на своей фуфайке.

После этого голова калеки ушла внутрь Хейда; Отец велел продолжать начатое, и Хейд еще крепче сжал Гивенса в своих священных объятиях, еще сильнее притягивая к себе его плечи. Его собственные плечи сильно ссутулились от напряжения, и сторонний наблюдатель мог подумать, что Хейд — это Доктор Джекил, только что принявший свое зелье.

Совершенно бесшумно плоть калеки заструилась под одеждой и поглотилась почти целиком. Хейд недоумевал, почему мешковатый пиджак Гивенса и его рубашка последовали в райскую обитель вместе с его телом; Отец всегда повторял, что все мы нагие предстаем перед ним.

Не было никаких конвульсий. К тому моменту, когда Хейд по пояс втянул Гивенса в свою грудь, ноги калеки оставались на сиденье коляски еще более холодными и дряблыми, чем раньше.

Он остановился, чтобы перевести дух, и тут заметил, что дождь прекратился. Возможно, все дело было в матовом сиянии, распространившемся вокруг него.

Он слегка откатил коляску в сторону от мусорного контейнера. Затем стал под таким углом, чтобы удобнее поглотить ноги бродяги, которые теперь безжизненно лежали на сиденье.

Он не мог себе представить, что все это займет так много времени, но Отец помог ему. Как помогал много раз до этого.

Когда от Реджинальда Гивенса не осталось ничего, Хейд разгладил свою смявшуюся водолазку. Затем застегнул молнию на куртке. Отер пот со лба.

— Вот мое тело, отдаю его Тебе, — произнес он.

«Приносящие боль появляются в разных обличьях: мне это хорошо известно, ибо я — один из них. Я изуродовал свою правую руку, когда мне было пятнадцать. Семь глубоких порезов ниже локтя с помощью леди Жилетт. Просто для того, чтобы понять, что же есть настоящая боль. Теперь я вижу свет в конце туннеля. Проклятого туннеля, которым и является моя жизнь».

Виктор Энтони Тремалис вышел на улицу из «книжного магазина» для взрослых, засунув руки в карманы своих «ливайсов», а жалкое подобие эрекции, которого ему удалось добиться в этом дворце ласк, к концу квартала практически испарилось. Он покинул заведение сразу же вслед за бородачом на инвалидной коляске. Тут было для него кое-что непонятное. Может, парень в коляске и сумел сохранить сексуальную активность, но Тремалис не слышал, чтобы парень, находившийся в соседней будке, стонал от удовольствия или хотя бы тяжело дышал. А труднее всего было представить, как тот, сидя в коляске, может вставить свою штуковину в одно из отверстий, с другой стороны которого находилась стриптизерка-минетчица. Но может быть он в состоянии ходить и его инвалидность — обман публики?

Три будки для посетителей были снабжены отверстиями в помещении красотки, что давало ей возможность ублажать три члена одновременно. Интересно, какая физическая боль грозит ему, если он вдруг подхватит вирус СПИД? Он был зациклен на физической боли может быть и потому, что большинство людей, которых он встречал в жизни, считали его душевнобольным.

Ему было тридцать три года и каждый день он склонялся над листками своего дневника, касаясь их светло-желтыми патлами. «Военный журнал Вика Трембла» — вот как он называл его.

Он находился в состоянии войны со своим телом, худым, как щепка, со своими близкими, а особенно с теми засранцами, которые ездят в автобусах по льготным билетам. Со всеми, кто считал его калекой лишь потому, что он прихрамывал, и потому, что по его рубашке всегда стекало достаточно слюны, чтобы пригласить его сниматься в очередном фильме про зомби. С середины семидесятых у него стали хронически болеть руки и плечи. Тогда отец, использовав солидную страховку и помощь своего профсоюза рабочих сталелитейной промышленности, отправил его в остеопатический госпиталь компании «Кук-Каунти» и даже привлек какого-то долбаного специалиста-невропатолога, пришедшего к выводу, что боли носят психосоматический характер.

Потому что на самом деле он вовсе не был пускающим слюни идиотом, со смятым, как пустая пачка из-под сигарет, телом. В 1986 году Фонд борьбы с артритом выпустил брошюру о миалгии, разрушении соединительной ткани между мышцами. Но она не очень убедила его домашних, продолжавших считать его трудным ребенком, который выдумывает боли, чтобы привлечь к себе внимание. Доктор Бейсхарт прописал ему элевил, то самое чудесное лекарство, которое давали безнадежным раковым больным, чтобы они, заглушая боль, радовались этому.

Дайте старине Тремалису пару порций виски и эффект будет не хуже.

Выйдя из книжного магазина, он подумывал о том, чтобы выпить пару стаканчиков бурбона в баре «Шелтер» на другом берегу реки. Вообще-то именно туда он вначале и направлялся, но магазин отвлек его внимание и побудил немедленно сделать несколько записей в дневнике.

Каждый из стеллажей магазина был посвящен какому-то аспекту первородного греха. На любой вкус. Мужчины и женщины трахались с почтальонами, телохранителями, арендаторами, соседями, военными моряками во всех возможных вариантах. С животными они тоже трахались. Любимым заголовком Виктора был такой «Моя любовница — такса». Но больше всего его привлекли фотографии обнаженных людей с ампутированными конечностями. Он испытал отвращение и возбуждение одновременно. Картинки пробудили его творческое воображение и именно поэтому он остановился на углу Норт-Кларк и авеню Франклина, чтобы при слабом свете из окон столовой для бедных сделать свои записи.

«Я получил ожог руки в младенчестве, пытаясь поиграть с горячим утюгом. На самом деле, моя няня, девица с мышиным личиком по имени Карлин, если я не ошибаюсь, схватила мою худенькую ручку повыше локтя и сунула в кастрюлю с горячей водой, которая стояла на полу кухни. Тогда, в шестидесятых, мы жили в Викер-Парке на верхнем этаже трехквартирного дома. Это случилось как раз во время больших негритянских волнений, и вопли младенца из-за закрытых окон не привлекли внимания.

Моя мать имела привычку несколько раз в неделю пить кофе со своими подругами Фло и Сел в баре „Софи-трудовая пчелка“. Инцидент с кипятком был единственной садистской выходкой няни, от которой у меня остался шрам. Она предупредила, что если я не расскажу матери эту выдумку про утюг, то она устроит мне нечто похуже кипятка. Позднее я узнал, что Карлин работала старшей сестрой в больнице для престарелых св. Луки. Несчастные пациенты.

Свет в конце туннеля… Интересно, хватит ли у меня духу стать на рельсы, нет, идти по рельсам сабвея навстречу приближающемуся поезду. Идти спокойно и медленно. Смогу ли я разглядеть выражение глаз машиниста до удара? Погибнет ли еще кто-нибудь в результате столкновения, кто-нибудь из пассажиров? Думаю, что нет. Возможно журналы поместят фотографию моего раздавленного тела на рельсах. Обеспечат посмертную славу.

Однажды я спустился в подвал. Отец в это время дремал перед телевизором, где показывали игру между „Медведями“ и „Погонщиками“, а моя мать с подругами находилась в старом парке аттракционов „Ривервью“. Наверное, мне придала решимости еще и обида, что она не взяла меня с собой — я мог бы покататься с горок или заблудиться в дворце Аладдина. Я решил провести еще один опыт.

Стоя тогда рядом с верстаком отца в подвале, я припомнил, как снимали мои бинты после ожога кипятком девять лет назад и как я, терпя ужасную боль, сидел в гостиной, а доктор Шмидтке проводил эту экзекуцию. Помню, что по старенькому черно-белому телевизору в этот момент показывали фильм, по-моему, „Я был мальчиком-оборотнем“ — кумир публики Майкл Лэндон балдел от того, как девочка делала шпагат в гимнастическом зале.

Я кусал губы от боли, когда отрывалась засохшая повязка, но решил, что родители не увидят мои слезы. Когда я молился, то думал о том же.

Короче, я вспомнил это и с удовольствием, да, с удовольствием полоснул себя по руке. Это было в 1968 году. Мне было тринадцать. Нет, не репетиция самоубийства. Я сделал бритвой надрез на старом треугольном рубце, чтобы проверить, будет ли он кровоточить. Да, он кровоточил, но совсем немного, это было похоже на капельки слюны маленького вампирчика. Пары пластырей мне хватило, чтобы закрыть порез, и вскоре я поднялся наверх. Никто ни о чем не спросил, но даже если бы и спросили, я бы что-нибудь соврал.

Но они ничего не заметили. По крайней мере, ничего не сказали.

Шрамы от бритвы давно исчезли. Уже девятнадцать лет прошло.

Всю жизнь я пытаюсь понять, что такое боль.

Я не верю, что один и тот же бог дал нам и Джонаса Селка и Ричарда Спэка: первый спас бесчисленное множество жизней, найдя вакцину против полиомиелита, второй зарезал восемь медсестер в спальном помещении общежития. Конечно, восемь холодеющих тел — это не так уж много. Но не для их семей. Только для гитлеров и каддафи, которыми Господь снабдил нас в избытке.

Я склонен верить в богов, которых называю Дарителями Боли и Восторга. Малых богов. В молитвах я не эгоистичен. Но я все время молю, чтобы эти малые боги использовали мое тело в качестве сосуда, в котором я могу растворить любую боль любого человека, пропустив ее через себя.

Самую мучительную радость, которую я причинил себе, я испытал лет десять назад. Я тогда снимал квартиру на двоих с одним приятелем. Это произошло в ванной комнате.

Я был голым после душа, еще мокрым. Открыв плетеную корзину для белья, я опустил пенис и мошонку внутрь через край. Затем стал медленно опускать крышку и плотно прижал ее руками. Лобковые волосы вылезли наружу через плетенку. Все еще надавливая сверху, я стал вытаскивать свой прибор через малюсенькую щель.

Это все равно, как сжать зубы и проталкивать сквозь них язык. Язык сразу становится обескровленным, таким же стал и мой член. Меня охватила паника, когда я подумал, что сейчас мой мешочек лопнет и яички упадут на дно корзины прямо на боксерские трусы моего приятеля.

Несколько недель мошонка оставалась поцарапанной. Но зато теперь я знал, что такое очень сильная боль. Дарители Боли и Восторга наверняка меня поняли. Надеюсь, настанет день и они дадут мне познать восторг.

Любопытно, какие чувства я испытаю, если к моему лицу приблизить работающую пилу циркулярки. Ослепят ли меня опилки костей? Какое ощущение окажется сильнее: внезапная слепота или боль от пилы, впивающейся в мою челюсть?

Разве удивительно, что я никогда не молюсь только для себя?»

Тремалис закрыл тетрадку и посмотрел на часы. Прошлым летом он нашел работу в «Хард-Рок-Кафе»; конечно, он всего лишь мыл стаканы и расставлял стулья, но когда говорил, что работает в клубе, это звучало солидно. Ему нравилось угадывать тип девушки по пятнам помады на стакане и окуркам сигарет. Сам Виктор предпочитал девушек, которые не нуждаются в косметике или сигаретах, чтобы привлечь к себе внимание. При этом за последний год он довольствовался максимум поцелуями.

Он вырос в дружной польской семье, родители матери Тремалиса были родом из какого-то маленького городка в Карпатах, откуда в тридцатых переехали в Рединг, Пенсильвания, а затем уже в 1947 году оказались в Чикаго на Дивижн-стрит — «польском Бродвее». Дидре Тремалис не нравилось, что он работает в баре. Сама она когда-то работала в казино «Оранжевый фонарь» на Уолкотт и часто рассказывала о тех временах. Единственный сын не в силах был убедить ее, что тогда развратом считалось нечто совершенно иное, чем сейчас. Он же радовался, что работа дает возможность находиться вне дома.

Кафе располагалось на углу Дирборн-стрит и Онтарио-авеню. У Виктора оставалось еще десять минут, чтобы туда добраться.

Это было похоже на удар молотом в живот. Там, в школе св. Витта, Горшин имел привычку иногда развернуться и неожиданно стукнуть его. Конечно, он был маленький и потому удар получался слабым. И все равно Хейд складывался вдвое и выдыхал из себя весь воздух, до последней молекулы. Сейчас случилось нечто подобное.

После инцидента на Куч-стрит он был сильно возбужден, адреналин выбросило в кровь как после инъекции кортизона. Похоже, что его организм боролся с новыми антителами, нечто в этом роде.

Молотом в живот. Боль была такая, что он даже не мог спросить у Отца, почему тот не предупредил его заранее. Об этом очистительном ритуале, акте раскаяния или что это еще такое. Проклятье, Отец никогда не говорил ему, что будет так больно.

Спотыкаясь, цепляя одну ногу за другую. Как будто он пробежал длинную дистанцию и полностью выложился. Улица была пустынной. Молодежные шайки и разные психопаты с окраин обычно сюда не забредали, а участники тусовок пока еще приводили в порядок свои живописные тряпки и петушиные гребни, чтобы через пару часов появиться в здешних барах, где они обычно собирались. Даже Вашингтон-сквер-парк был безлюден. После демонстраций пятидесятых годов местные жители прозвали его «Психушкой»; дорожки, окаймленные деревьями, пересекались друг с другом примерно в квартале от его квартиры, записанной все еще на имя дяди Винса. Позже вечером здесь на скамейках будут обниматься молодые и пожилые мужчины. Именно здесь в конце семидесятых находил себе жертвы Джон Уэйн Гейси, потом он вез их к себе в дом на Саммердейл, где они и испытывали последнее в своей жизни сексуальное приключение.

Было пустынно, поэтому никто не увидел, как его вырвало прямо на тротуар перед баптистским молельным домом Мелона. Он выбросил из себя мощную и густую струю рвоты, черную и кровавую.

Что-то не так? Разве Он не уверял, что все будет в порядке?

Тело отвергало чернокожего бродяжку. Иного объяснения не было.

Но… почему?

Хейд упал на колени, затем на землю — внезапно, как эпилептик — уличная пыль сделала его волосы еще более седыми. Он осторожно поднялся на ноги, вытер рот рукавом куртки. Поднимая руку к лицу, выронил из внутреннего кармана псалтирь. Тот шлепнулся прямо в блевотину. Перед глазами Хейда плясали голубоватые мушки.

Еще дважды по дороге он складывался пополам, на этот раз — в приступах «сухой» тошноты, прежде чем ввалился в свой дом. Кафельные плитки на кухонном полу приятно холодили щеку.

Как бывало в дни, когда он с Кэссиди и Берром сидел в баре «У Мэсси», он чувствовал себя так, как будто здорово выпил. Охваченный очередным приступом навязчивой идеи, Хейд затаил дыхание, повернув голову в сторону спальни. Он не хотел будить Отца. Тут он вспомнил, что Отец теперь живет внутри него, Он тоже отдыхает на прохладном полу кухни.

Подлинного облегчения не было; его и не будет, пока он не опорожнит кишечник. Он рванулся к туалету, шлепнул по выключателю и снова чуть не упал.

Дефекация была долгой и непрерывной.

Это был его крест.

Хейд заснул прямо на толчке, склонив голову налево, как пассажир электрички. Ему приснилось, что Отец дает разъяснение.

27 сентября, ночь. Медсестры и врач пытались электрошоком вернуть к жизни его сердце, но он умер. Хейд знал это, чувствовал всем существом. Но плакать не мог.

На экране телевизора, находившегося тут же в посттравматическом отделении, телевизора, который Винс Дженсен только что смотрел, шла премьера полицейского фильма. Действие происходило в 1963 году.

Во сне, как и наяву, Хейд слышал песню Дэла Шеннона:

Другие умирают. Другие умирают. Другие.

Он, наконец, понял, что необходимо сделать. Тебе суждено сделать это, прошептал ему на ухо тот человек посреди священного огня. Показал целительную силу, которая дремала в нем, Фрэнсисе Мадсене Хейде. До этого самого дня. До 27 сентября

1988 года. Года Господа Нашего.

Сын призван исцелить Отца.

Иисус плакал.

Он может спасти своего бога.

Сон прервался.

Если то, что он делает, угодно Отцу, то почему ему было так плохо после Куч-стрит? Почему его рвало? Почему?

Сон вернулся.

Хейд бросился к окну, выходившему на Оук-стрит, и уставился в небо, которое давно уже убило все звезды. В этом грязном небе он разглядел черноту лица бродяги-картежника и обманное мерцание.

Он услышал шумп-шумп-шумп аппаратуры ЭКГ, ЭМГ или какие там еще должны быть буквы — это дядя Винс опять стал подавать сигналы. Машина вдруг остановилась, и Хейд почувствовал запах паленого мяса и сгоревших волос. Он тихо закричал прямо в лицо своему отражению в стекле, обрушивая кулаки на бетонный подоконник.

Лицо бродяги приближалось к нему, звучал невнятный шепот. Обманное мерцание превратилось в заговорщицкое подмигивание. Бродяга предупреждал, что исцеление сначала приносит боль… Хейд понял.

Он понял это после того, как сломал указательный палец и ощутил боль, чудесную, приносящую радость, и понял, что его Отец, его Бог, будет жить. Благодаря ему Он будет жить.

Но он хотел быть уверенным. Он сломал вторую руку, жестко проскреб ногтями и костяшками пальцев по кафелю стены, пока острые кусочки не стали забиваться ему под ногти.

Когда он принялся неистово скрести головой о подоконник и бетонная поверхность покрылась кровавыми следами, к нему бросилась медсестра и обхватила сзади, прижав его трясущиеся руки к бокам.

Хейд кричал вместе с Дэлом Шенноном: Одни живут, другие умирают, а я удивляюсь закричал Хейд я могу исцелить телевизор он весь в крови Почему Почему Почему Почему Почему… Выблевывая кусочки своих ребер и плача от восторга, он увидел как две медсестры приветствуют друг друга ударом высоко поднятых ладоней; при этом одна из них, держащая в руке пластиковую клизму, по неосторожности пачкает ладонь другой дерьмом пока еще живого пациента. Дэл Шеннон перестал петь, обе сестры смеялись, а врачи хлопали друг друга по спинам.

Хейд поднял глаза и увидел четкие циклы амплитуд на экране аппаратуры ЭКГ.

Снаружи ему подмигнула ночь.

Ливелл Фигпен имел избыточный вес, это уж точно. 26 лет назад в нем было 15 фунтов и с тех пор он непрерывно набирал вес. Его прозвали Чабби Лав из-за его предпочтений в женской красоте. Увидев крупную девицу, он подталкивал локтем Майка Серфера или еще кого-нибудь, намекая, что она подарит ему вечером аппетитную пышненькую любовь.

Чабби, как и другие, не брезговал рыться в мусорных баках. После закрытия «Макдональдса» на Рэндольф-стрит, в его кружке звенело мелочи на три доллара и двенадцать центов. По дороге домой, к «Сан-Бенедиктин-Флэтс», он рассчитывал немного порыться в помойках.

Появившись на булыжной мостовой Куч-стрит, которая с обеих сторон была уставлена зелеными и серыми мусорными баками, он начал свои поиски с первого попавшегося бака. Тут он увидел черный портфель, прислоненный к одному из маленьких баков. Нагнувшись вперед, что само по себе было маленьким подвигом, потому что нижняя часть туловища Фигпена выглядела так, как будто он прятал под шортами надувную камеру, он увидел мужчину в костюме-тройке, который мочился на стену, опершись на нее обеими руками.

— А я-то думал, что парней в такой клевой одежке развозят по домам лимузины с сортирами.

Чабби не мог оставить без комментария действие, которое сам редко позволял себе делать на улице.

— Ну-ка, отвали от него, — ответила «тройка», имея в виду портфель.

— Да я просто мимо проходил. Прими таблеточку от простуды, братишка.

— Я тебе не братишка.

Но Чабби не слушал, поскольку его внимание уже привлекло пустое инвалидное кресло на колесах.

Для уличного бродяги кресло на колесах ничуть не хуже магазинной тележки, поскольку в нем тоже можно перевозить свои пожитки.

Чабби услышал, как парень за спиной застегнул зиппер, но все его продолжал по-прежнему сосредоточенно разглядывать кресло. Он мог бы поставить кружку для милостыни между ног, когда будет сидеть, а когда будет идти, может ставить на сиденье сумки с вещами.

Прогремела электричка с Лейк-стрит, как всегда в зимние месяцы особенно громко и печально. На кресле не было ни единого пятнышка. Карточка с пластиковым покрытием гласила:

Чабби где-то уже слышал это имя, может быть, это — приятель какого-то приятеля. Впрочем, такое воспоминание легко прогнать прочь; кто бы он ни был, этот Реджи, но теперь кресло принадлежит Чабби.

Плюхнувшись на сиденье, он обнаружил, что хотя в кресле и тесновато, но дышать можно. К тому же бедра так врезались в подлокотники, что пристегиваться не было необходимости.

Что-то прилипло к правому ботинку. Жвачка, наверное. Чабби заглянул вниз, подняв правую ступню насколько смог.

К подошве прилипла игральная карта. Бубновая дама, со слегка загнутым уголком.

Чабби выкинул ее и покатил по улице.

Проснувшись, Хейд обнаружил, что чувствует себя намного лучше. Он все еще сидел на толчке.

Доктор Брунидж часто говорил ему, что сны имеют символическое значение. Кое-что ему стало ясно и из нынешнего сна. Восторг всегда предваряется болью. Пока рука Отца направляет его, он научится исцелять, не испытывая приступов рвоты. Отец говорил, что единственное верное средство — искать души, по-настоящему жаждущие исцеления.

Завтра он начнет поиски бородатого мужчины, которого видел выезжавшим в инвалидной коляске из стриптизного заведения.

— Эй, кто-нибудь видел Реджи? — Колин Натмен еще раз взглянул на стенд регистрации. — Квартплата набегает. И судя по всему, он уже два дня не берет почту.

— Ну ты ведь его знаешь, — отозвался Майк Серфер своим дребезжащим голосом. Даже если он прижимал шунт двумя пальцами, слова его порой напоминали звук сыплющихся мраморных шариков.

— Точно, — подтвердил Светлячок Вилли из-за биллиардного стола с подпиленными ножками. — Он иногда шляется где-то по три-четыре дня. Но только ты подумаешь, что он уже ушел под землю, как он выскочит неизвестно откуда.

Серфер подкатил к одному из трех цветных телевизоров, стоявших в холле. Там находилось еще двое обитателей Марклинна: бородатый писатель по кличке Зуд, прозванный так, потому что вечно что-то судорожно записывал на листе бумаги, прикрепленном к его приспособлению для ходьбы, а еще — Вильма Джерриксон, седовласая женщина, которую почти все звали Бабулей.

— Если увидите его… — крикнул Колин в сторону Серфера.

— Я ему скажу, — бросил Серфер через плечо.

— Я тоже, — произнес Вилли, перебирая шары и надеясь найти партнера.

Зуд и Бабушка были увлечены просмотром сериала «Чирс» и ничего не ответили.

— Не знаю, чего это Мом Винона не позволила мне вчера посмотреть «Криминальные истории», — говорил Вэлли Грогег Эдди Дидзену, пока они проходили мимо баптистской церкви на Кларк-стрит. — Торелло классно стреляет! Я знаю, это, конечно, не по-настоящему.

— Может быть, она не дает тебе смотреть, потому что думает, будто ты еще слишком мал, — Эдди резко повернулся, готовый отбить удары своего приятеля.

— Вовсе нет, дурак.

Двое десятилетних остановились, чтобы помахать Мелоне — священнику баптистской церкви. Мом Винона говорила, что к священникам всегда стоит прислушиваться, если только это не уличные проповедники. Марвин Мелоне на праздник Хэллоуин раздавал самые лучшие сладости; стоило здороваться с ним хотя бы из-за этого.

— Застегнитесь, ребята! — крикнул священник, выйдя на порог. — Хоть вам и осталось пройти один квартал, но этого достаточно, чтобы простудиться.

— Да, сэр, — оба мальчика, проходя мимо церкви, сделали вид, что закутывают горло шарфами.

— Эй, давай споем эту песню, которую… — предложил Эдди.

— Какую песню?

— Да эту же — «Споки поймал ритм».

— Запевай, — Вэлли пнул ногой ржавую банку, она выкатилась на мостовую.

— «Споки поймал ритм, ритм весь целиком, бум, вот он здесь, бум-бум, вот он весь».

В классе они пели по очереди, заменяя «Споки» на имя каждого одноклассника: «Вэлли поймал ритм…»

И тут Эдди наступил на квадрат тротуара с названием цементной компании на нем. Вэлли заметил это.

— Старье какое! — крикнул он, указав Эдди на квадрат с надписью «Йеркс и сыновья, 1965». А рядом с ней — кучка замерзшей рвоты.

Вэлли толкнул Эдди.

— Эй!

— Эй, смотри, ты, придурок, — Эдди указал рукой в перчатке на твердую черно-розовую массу.

— Ух, ты! — сказал Вэлли. — Не хотел бы я встретиться с этим псом!

— Да это вовсе не собака! — Эдди отступил назад. — Просто какой-то бродяга блеванул.

— А это что такое? — Вэлли нагнулся и что-то поднял с земли.

— Что?

— Да вот это! — Вэлли держал в руке нечто, похожее на сосиску.

— Ну-ка, посмотрим, — Эдди говорил, как главный медицинский эксперт штата, и Вэлли подал ему эту штуку.

— Вэлли… — Эдди понял, что это выглядит как настоящий человеческий палец, отрезанный палец. Его дядя Тони несколько лет назад потерял палец в снегоочистителе. Если он скажет приятелю, что считает эту штуку настоящей, то Мом Винона, управляющая приютом для подростков, конечно, обо всем узнает и может не позволить им бродить по улицам так же свободно, как сейчас.

— Ну, что ты думаешь? — рот Вэлли округлился.

— Вэлли, это хер самого дьявола!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Дай-ка его сюда, — сказал Эдди.

Палец оказался в его руке. Он обошел блевотину и бросил кусок кости с мясом в канализационную решетку.

Вэлли успел пять раз проговорить «Миссисипи», прежде чем они услышали шлепок. Похоже было на шлепок маленького кусочка говна.

Хейд ждал в серо-белом тумане, который в зимнем Чикаго называется сумерками. Целых три вечера он потратил на ожидание. Он не решился расспрашивать владельца стриптизного заведения об инвалиде в коляске из застенчивости, но скорее из осторожности. Отец велел быть осторожным.

Он держался на солидной дистанции от того парня, не желая привлекать к себе внимание. Норт-Кларк-стрит не была больше вотчиной алкоголиков и бродяг, как в середине семидесятых, но и не стала образцовой улицей. Теперь ее оккупировали гомосексуалисты, по вечерам посещавшие магазины кожаных изделий или заходившие в бар «Жезл» приглядеть себе парней, переодетых женщинами.

Мужчина в коляске свернул в переулок. Хейд не ошибся, предположив, что он — ветеран Вьетнама; на подголовнике его кресла виднелась приклеенная табличка «ЯХТ-КЛУБ РЕКИ МЕКОНГ: „КАН ТХО“». Да, парень наверняка многое повидал и достаточно настрадался.

— Я могу исцелить тебя, — догнав инвалида, произнес Хейд.

Он был упорен. Девять кварталов он шел за ветераном, дрожа от холода и нетерпения. Наконец, на углу Огайо и Уобош, в свете неоновой рекламы отеля «Кэсс», он решился сделать свой шаг. Хейд был уверен, что где-то рядом ночлежка, в которую направляется инвалид.

— Ну и зачем? Чтобы взять меня в рай? — усмехнулся мужчина. Его звали Роберт Долежал. — Я был в раю, и меня вернули обратно, сюда, в ад. Так что, приступай. Денег у меня нет, но можешь забрать мои талоны на еду, если уж тебе так нужно, парень.

— О чем ты говоришь? — Хейд был ошарашен. Неужели он похож… — Ты что, думаешь, я собираюсь тебя ограбить?

— Человек должен получать то, что заслужил, — ответил ветеран. — Я убил множество невинных людей, когда был в проклятых тропиках, так что…

Оба остановились, увидев еще один признак жизни на пустынной улице: желтое такси проехало мимо.

— Я здесь не для того, чтобы судить тебя, — Хейд подошел ближе.

Мужчина выглядел достаточно мускулистым, чтобы, даже сидя кресле, схватить Хейда за грудки и вытрясти из него душу.

— Так теперь называется ограбление? Я, наверное, пропустил выпуск переработанного издания «Словаря современного сленга».

— Отец велит помочь тебе, — отпор инвалида, его ирония смутили Хейда. Он попробовал взять себя в руки, вспомнив, каким был в детстве. Забиякой. Внушающим страх.

Теперь страх должен быть священным.

— Я спасу тебя, честное слово, — проговорил Хейд сквозь стиснутые зубы.

Он нагнулся, прижав кулак к груди ветерана. И тут случилось то, от чего инвалид забыл о всяком сопротивлении… Кулак Хейда раскалился, он прожег все слои одежды и достиг кожи.

Другой рукой Хейд закрыл рот калеки, чтобы не дать ему закричать. Разговаривать о спасении уже было не с кем.

Через секунду обе руки исчезли в теле сидящего мужчины, а Хейд смог поднять расслабленное тело и приблизить к груди. Все внутри него раскалилось и шипело от жара.

Обжарившиеся в местах отрыва ноги и еще что-то упало на землю, но Хейд не стал подбирать их, поскольку стремился быстрее скрыться. Отец побуждал его как можно скорее бежать отсюда.

Он не чувствовал больше холодного ветра с озера, потому что грудь и руки его были теплыми и их покалывало изнутри. Ветеран праздновал свое вхождение в рай.

Хейд отправился на остановку автобуса на Чикаго-авеню, ему хотелось сесть и забыться.

— Черт бы их побрал, — Дин Коновер повернулся к Аарону Мэферу, который сегодня сидел за рулем их патрульной машины. — Слышал — это гребаное начальство округа опять лезет к нам в задницу с своими бронежилетами? Трое полицейских погибли в этом году в Чикаго, а так как последний и единственный из них Дойл из четырнадцатого участка получил пулю в грудь — ага! — значит самое время опять поговорить о бронежилетах…

Он с отвращением помотал головой. Оба знали, что двое других убитых — Уиллетт и Снедгридж, патрульные из Саутсайда, получили пули в голову. Чикагские копы без восторга относились к бронежилетам. Мало того, что они были тяжелыми, лямки еще имели тенденцию перекручиваться и ослабевать. А новый жилет полицейский должен был приобретать за свои деньги.

В конечном счете эффективность бронежилета была такова, что любой бандюга или псих, находившийся на чикагской стадии эволюции, давно уже знали, что стрелять следует в голову или в пах. У всех дома были телевизоры.

— А вспомни-ка того детектива из первого сектора, забыл его фамилию, который не вписался в поворот на набережной, — Мэфер служил в полиции уже семь лет и, разумеется, был в курсе всего случившегося с городскими копами.

— Точно, — Коновер утвердительно кивнул. — Этот сраный жилет не даст тебе удержаться в воде на плаву и минуты!

Коновер имел стаж службы года на три побольше напарника. По радио их патрульной машины поступил приказ ехать к отелю «Кэсс». Там произошло разбойное нападение. Тусклый неоновый свет указал им место происшествия.

— Ну, конечно, буква «си» у них не горит, — кивнул Мэфер в сторону отеля.

— Может быть — для того, чтобы нормальные парни сюда не забредали, а только гомики.

— Это точно, Дин.

Во время разговора Коновер внимательно осматривал улицу. Некоторые постоянные «клиенты» полиции восемнадцатого участка, голубые и нормальные, уверяли, что Коновер никогда не моргает, его глаза только порой сужаются.

Выяснилось, что по номеру 911 позвонили не из отеля «Кэсс»; полицию вызвал бармен из «Мерди», бара, расположенного рядом. Оттуда, увидев патрульную машину, выскочил высокий блондин, по его лицу бежали синие блики от полицейской мигалки.

— Я — бармен, Мик Десмонд.

Коновер и Мэфер молча посмотрели через витрину в бар. Там было тихо словно в прибежище глухонемых. Следов разбоя не наблюдалось.

— Все произошло в той темной аллее, — сообщил Десмонд.

Он указал через правое плечо в темноту. Мэфер пошел туда, Коновер на секунду задержался, оглядывая Десмонда. Шесть футов ростом, волосы свисают до плеч и завиваются вокруг красных оттопыренных ушей. Одетый в черные узкие брюки, майку с короткими рукавами и надписью «Ленивая Ящерица», он не выглядел красавцем. Коновер подумал — интересно, у голубых он считается симпатягой или нет?

— Видите ли, я вышел через черный ход, чтобы выбросить пустые коробки. Услышал голоса, глянул вперед и увидел двоих. Туда как раз попадал свет от вывески.

— Они были здешние…? — Коновар кивнул в сторону бара.

— Нет-нет, тут, похоже, совсем были не наши дела, — бармен сложил руки на груди. — Мне показалось, что один парень угрожал другому, в инвалидной коляске, потом ударил его, а потом я увидел пустую коляску.

— А ты не слышал, — перебил его Коновер, пока Мэфер осматривал место происшествия, — что за угрозы? Речь шла о долгах?

— Нет, не слышал. Вообще-то я знаю этого инвалида. Он жил в отеле «Кэсс», не бродяга. Приличный парень, по имени Дол… Долби — как-то так.

— Хорошо, продолжайте. Тот, что на ногах, был вооружен, не заметил? — Полицейский открыл черный блокнот.

— Я не видел у него в руках ничего.

Коновер записал:

— Тот парень, что напал, был похож на вашего напарника, такого роста, волосы темные, может быть, с сединой, голос хрипловатый.

— Спасибо. У тебя все, Дес?

— Да, я должен возвращаться. Знаете ли, Мерди, хозяин, сейчас в отъезде, в Милуоки, но у нас и без него строгие порядки.

Бен Мерди был местной знаменитостью. Он владел в городе тремя барами. Рекламные ролики о них нередко показывали по телевидению.

Мэфера насторожил странный запах. В темноте что-то зашуршало, похоже крыса.

Позднее Мэфер скажет, что у него сразу возникла мысль о серии убийств. Мэфер уже соприкасался с двумя такими случаями. Он участвовал в расследовании убийств, совершенных Дэвидом Кэссиди осенью восемьдесят пятого, и в загадочной серии отравлений тиленол-цианидом в июне восемьдесят шестого. Последняя серия так и не была раскрыта.

Коновер приблизился к Мэферу, стоявшему возле пустой инвалидной коляски, лежавшей на боку.

— Я слышал, как бармен говорил, что инвалид жил в этом отеле.

— Угу, — Коновер подошел еще ближе.

— А он не видел, как парень возвратился в отель?

— Нет.

Мэфер поводил фонариком возле кустов за креслом.

— Господи Боже! — сказал он шепотом, увидев то немногое, что осталось от инвалида.

Мэфер искренне удивился тому, что тело было опознано столь быстро. Он не ожидал, что эти жалкие останки вообще будут идентифицированы и даже заключил на этот счет пари с Коновером. Хотя известно, что хорошими специалистами идентифицируются даже утопленники, у которых и лица и папиллярный узор пальцев почти совсем исчезли. Мэфер знал, что полиции Кливленда удалось опознать два трупа, пробывшие в воде чуть не полгода.

Час спустя после появления двух патрульных уже дюжина зевак толпилась на месте происшествия. Полицейские из восемнадцатого участка не подпускали посторонних.

К Коноверу и Мэферу вскоре присоединились детектив лейтенант Джейк Дэйве из отдела убийств, полицейский фотограф-криминалист, репортер ЮПИ Шоун Маккоппин, который, как выяснилось, заглянул пропустить стаканчик к «Мерди», и еще ассистент медицинского эксперта Фрэнк Бервид. Они рассматривали останки, теряясь в догадках о возможном орудии убийства.

На месте преступления лежала нижняя часть туловища — ноги и часть таза, а также правое предплечье. Проще всего было предположить топор. Но почему тогда плоть и сохранившиеся части одежды — серый свитер и джинсы были обожжены до углей? Паяльная лампа? Автоген? Десмонд говорил, что узнал в инвалиде постояльца отеля «Кэсс». Но то, что останки принадлежали ему — еще нужно было доказать.

Ноги в джинсах были, как у всякого сидящего в кресле, согнуты в коленях. Но где остальное? Складывалось совершенно дикое впечатление, что тело рассекли газорезкой и верхнюю половину унесли.

Бригада криминалистов тщательно исследовала кресло, мусорный бак, стоявший неподалеку, и землю вокруг места происшествия на предмет поиска отпечатков пальцев и других улик.

Мэфер и Коновер отошли погреться к решетке вентиляции метрополитена. Но Коновера, казалось, била нервная дрожь. Вид оголенной ключицы мертвеца почему-то заставил полисмена вспомнить одну его старую подругу, которая обожала целовать его в плечи…

Лейтенант Дейвс говорил с репортером из ЮПИ. Подъехал полицейский фургон, и останки, помещенные в мешок, были отправлены в морг, где убитый временно превратился в «анидентификэйтед боди»[1] номер 47–88.

Итак, убитого звали Долежал. Убийца оставался неизвестным. И направление поиска было еще в тумане.

Дейвс надеялся, что голова жертвы обнаружится в одном из мусорных баков поблизости, то-то будет сюрприз для бродяжки, который ищет там поживу, а найдет голову калеки, избавленного от боли и страданий.

Репортеру Дейвс именно так и сказал. Средства массовой информации подхватили это высказывание, и расторопная журналистка из «Сан Таймс» на другой день пустила в оборот термин «Болеутолитель».

Детектив сидел в одиночестве у стойки в баре «Мерди», куда зашел пропустить рюмочку. Дейвс вспоминал известные ему страшные дела: маньяков Гехта и Корколиса, поедавших отрезанные груди убитых ими женщин; одного шестнадцатилетнего ублюдка, который любил в момент оргазма бить партнершу молотком по голове; а на прошлой неделе наркоманка на Виллард-корт размозжила голову своему ребенку, тоже наркоману, чтобы не делить с ним порцию «крэка».

И все же, по сравнению с этим…

Где-то под мостом прогрохотала электричка. Невдалеке от отеля играл саксофонист, снова и снова выдувая низкие ноты «Концерта для влюбленных».

Все газеты по-своему откликнулись на это убийство с расчленением. Консервативная «Трибюн» поместила эту историю под крупным заголовком «Наводящее ужас убийство на Уобош-авеню поставило полицию в тупик».

«Сан Таймс», все еще склонная к сенсациям, как и «Нью-Йорк Пост», хотя Руперт Мэрдок полтора года назад продал ее, решив сосредоточиться на телевизионной сети «Фокс», посвятила убийству всю первую страницу:

Примерно так же, как репортер, введший в обиход термин «летающая тарелка» после интервью с Кеннетом Арнольдом по поводу НЛО, которые он видел над Маунт-Райнье в июне 1947 года, журналистка из «Сан Таймс» Нора Чветел перефразировала высказывание лейтенанта Джейка Дейвса в один броский заголовок, применив оригинальный термин: «Может быть, по улицам Чикаго ходит Болеутолитель?»

Независимый еженедельник «Фейзес» напечатал фотографию места происшествия и останков. Под ней была помещена статья с заголовком: «БОЛЕУТОЛИТЕЛЬ В ЧИКАГО».

«Трибюн» подхватила этот термин при следующем похожем преступлении, происшедшем пятью днями позже. Кто-то в редакции вспомнил, что газеты стали раскупаться куда лучше после того, как маньяка Дэвида Берковица стали называть «Сын Сэма» вместо банального «убийца».

БОЛЕУТОЛИТЕЛЬ не намекал на то, что по улицам расхаживает псих. Как и в случае с круглолицым Берковицем и даже с Джеком Потрошителем, публика была озадачена и заинтригована новым именем. БОЛЕУТОЛИТЕЛЬ. Некоторым людям нравилось, как звучит это слово, как оно скатывается с языка.

На следующий день после сообщения об убийстве многие были потрясены.

Виктор Тремалис оторвался от своего дневника (он писал о том, какие ощущения испытываешь, когда во время мастурбации делаешь надрез бритвой на запястье и кровь капает на член во время семяизвержения) и прочел то, что равнодушные газетчики написали об убийце. Или, как определил Тремалис, о новичке в полку кровавых мясников.

Сидя перед баром «Венди» на Куинси-корт и слушая шелест газетных страниц на ноябрьском ветру, он как зачарованный не мог оторваться от истории об убийстве.

Убийство интересовало его ничуть не меньше, чем самоистязания.

Майк Серфер и Вильма Джерриксон сидели в холле приюта «Марклинн». Майк занимался одной из трех обязательных ежедневных чисток своего шунта.

Портативный аспиратор лежал на его коленях и Серфер просто играл с ним. Вильме Джерриксон (для всех обитателей и посетителей «Марклинна» — просто Бабуля) порой казалось, что Майк Серфер ведет себя еще как ребенок, любящий пошалить.

Майк заговорил об инвалиде, убитом близ отеля «Кэсс». Заметка в «Сан Таймс» сообщала имя убитого — Роберт Долежал. Обычно Серфер читал «Дефендер», ежедневную негритянскую газету, но сегодня она проигнорировала убийство на Уобош-авеню, предпочтя поместить на первой странице ехидную аналитическую статью о только что избранном президенте Буше. Вот если бы убитым оказался черный…

Майк Серфер старался прогнать беспокойство о том, что Реджи Гивенс до сих пор не вернулся в «Марклинн». Он решил сегодня обязательно отправиться в бар «Трудные времена».

— Здесь пишут про парня, которого убили в таком же вот кресле, — Вильма знала, что Серфер всегда начинает беседу подобными фразами.

— В наши дни в газетах пишут такие гадости, — ответила она, зачем-то указывая согнутым пальцем на аспиратор.

— Я больше не смотрю и новости по телевизору.

— Знаю, Бабуля.

Вильме было семьдесят пять лет; редкий пушок на ее голове напоминал ореол вокруг луны в хорошую погоду. Никто из постояльцев не знал, что именно приковало ее к креслу. В «Марклинне» кроме нее проживала еще только одна женщина — Кэтрин Таунсенд, тоже белая, лет на двадцать моложе Вильмы. Кэт почти каждый день надевала черные тореадорские брюки, а поверх на щиколотки белые пластмассовые браслеты.

— Как печально, когда кто-то умирает, — сказала Вильма, глядя на свой стакан, двадцать унций с Уолтером Пейтоном, улыбающимся с передней стенки. Задняя стенка стакана содержала перечень десяти рекордов, установленных игроком «Чикагских Медведей».

Она отхлебнула джин с тоником — свой «открыватель глаз» — уровень в стакане упал до отметки 4. «Наибольшее количество 100-ярдовых геймов — 77.»

Майк Серфер печально посмотрел на собеседницу.

— Никогда не встречал этого парня. Роберта Долежала. В газетах написано, что он одно время промышлял незаконными делишками, — сказал он, рассеянно проведя мозолистой рукой по правому колесу своей коляски. — Знаешь, Бабуля, ведь несправедливо, что такое случилось именно с инвалидом.

Они походили на парочку влюбленных пенсионеров, сидящих на скамейке городского парка; кресло Вильмы почти соприкасалось с креслом Серфера. На подлокотнике кресла Вильмы была наклейка с изображением Хонки-Тонки, персонажа ее любимой телепрограммы о кэтче. Наклейку она отодрала с коробки хрустящих хлебцев, которые обожала, хотя крошки все время застревали в ее протезах. Сын Вильмы Герберт тоже любил мучное. Они тогда жили в Монтичелло, еще до того, как туда понаехали пуэрториканцы.

— Я думаю, что это так просто — подойти к любому из нас и прикончить с помощью паяльной лампы, — ее раздражение отнюдь не вызывалась утренней выпивкой. — Чисти-ка побыстрее свою духовую трубку, парень! — Она нетерпеливо взмахнула рукой, словно официанту, не торопящемуся обслужить ее.

Серфер откупорил шунт и присоединил пластиковую трубку к цилиндру. Затем он взглянул на Вильму, словно ожидая поощрения, но взор ее оставался пустым. Она думала о чем-то своем.

В памяти Вильмы всплывали какие-то нечеткие образы, лица. Когда-то ей удавалось избегать поражений и неудач, теперь же она была обессилена и сломлена. Здесь в «Марклинне» старая женщина нашла тихий приют.

Серфер и другие — Зуд, Карл, Слэппи, Вилли — все они, даже Кэт, помогали ей забыть о сыне, которого никто из них не знал; о сыне, которого убили ударом ножа в шею в электричке в 1974 году. Годы постельных пролежней, пищи, пахнущей слабительным, годы в клинике для душевнобольных, годы, лишенные любви. Совершенно лишенные любви, на место которой пришли узы убогого родства с обитателями Дома Рейни Марклинна для инвалидов.

Что касается этих людей, то они как раз почти любили ее. Ибо причина, по которой она приковала себя к этому креслу, была пугающе проста и не имела ничего общего с болезнью. Когда отвыкаешь вставать на ноги, становится почти невозможным изготовить петлю и повеситься на ближайшем крюке. Подложить под ноги семейные альбомы, потом выбить их из-под себя и устремиться вслед за ними в пустоту забвения.

Она вернулась в настоящее. Это всегда происходило очень быстро.

— Я совершенно серьезно говорю, Майкл. Я знаю, что нипочем не смогу своими слабыми руками откатить эту штуковину, чтобы спастись от пламени!

А станет ли она пытаться?

Серфер с десяток раз засунул трубку в отверстие в горле и вынул ее оттуда, вызывая ассоциации с половым актом. Потом поместил, наконец, шунт на место, придерживая сверху пальцем.

— Грустный мир, — его голос после прочистки аспиратора изменился. — Я хотел бы выехать вместе с тобой погреться на солнышке на берегу.

Вильма отрицательно покачала головой.

— Не глупи, Майкл. Ты же знаешь, что дальше театра я не смогу выехать.

Она имела в виду недавно отремонтированный Чикагский театр.

— Ну, пожалуйста, — Майк постарался изобразить на лице отчаяние.

— Подумай, Майк, ну как я там смогу сидеть, когда вокруг столько людей, сколько я не видела за всю жизнь!

Она заявила, что еще потому не поедет на пляж, что от озера Мичиган пахнет так же, как из решеток сабвея вдоль Вашингтон-стрит — гнилой сыростью, причем круглый год.

— Майкл, ты джентльмен и к тому же ученый, — она допила свою утреннюю дозу. Теперь можно было прочесть, что Пейтон за свою бейсбольную карьеру совершил пробежек на 16 726 ярдов. Девять с половиной миль. И взялась руками за колеса.

— Я прочел ту книжку про полицейских, которую ты мне дала, — сказал он, чтобы удержать ее рядом хоть ненадолго. — Ту, самую, которую написал МакБейн.

— Какую именно? Я позабыла, их ведь так много…

— «Фокусы», вот как она называется. Там дети на празднике Хэллоуин наряжались домовыми и грабили магазины.

Вильма уже начала отъезжать от него, но тут лицо ее просветлело и она положила руку на колено Серфера.

— Знаешь, мой племянник Генри привезет к рождеству новую книжку. По-моему, она называется «Колыбельная».

— Прекрасное название, — сказал Серфер, — Как в той старой песне «Доброй ночи, баюшки-баю». Береги себя, Бабуля! Я и эту книжку тоже хочу прочитать.

Он попытался сказать это, не прижимая пальцем свой шунт:

— Я хочу сказать, что тебе нужно беречь себя, я тебя очень прошу…

— Черт возьми, Майкл. Когда ты не присматриваешь за мной, этим занимается Эйвен, «Американская мечта».

Вильма похлопала его по руке. А потом, как бы внезапно приняв решение, она, прижимая к горлу шарф, дотянулась до Серфера и поцеловала его в грубую небритую щеку. Цвет его лица был темно-коричневым, поэтому никто не смог бы догадаться, что он покраснел, когда Вильма, наконец, отъехала от него.

В нескольких футах от Серфера находился биллиардный стол; после минутной тишины кто-то вновь нанес удар, и возобновилась игра. По телевизору показывали новую рекламу аспирина. На экране усердно работавшие яппи на короткий миг сжимали себе виски под звуки пения: «На боль у меня просто времени нет…»

Фрэнк Хейд прочел в «Трибюн» статью об убийстве. Уже к третьему абзацу его интерес угас. Он не любил читать, да и новости по телевизору не смотрел.

В спальне, при свете свечи тени от распятия на стене казались манящими пальцами над трупом Отца, все еще находившимся в кресле-коляске. Дважды перечитав комикс Гэри Ларсона «Дальняя сторона», но так и не поняв содержание прочитанного, он отправился спать.

Визит Виктора Тремалиса в церковь пришелся на день с типичной в это время года для Чикаго погодой.

Четверг начался замечательно, лучшего нельзя было и пожелать в преддверие уикэнда — утром небо было голубым и свежим, как рубашка у полисмена-новичка. Виктор даже записал в своем дневнике по пути к Луп, что голубизна, просочившаяся сквозь тончайший слой облаков, была до того радостной, что не будь обитатели города столь сдержанными, они непременно устроили бы пляски на улицах.

Но к одиннадцати часам почти все уже ворчали, поглядывая на скучное серое небо, и успокаивая себя тем, что хоть снега нет и ветер с озера не дует. Метеорологи, как всегда, ошиблись, предсказывая хорошую погоду и к полудню, когда первые мокрые хлопья стали облеплять деревья и припаркованные автомобили, каждая теле- и радиостанция посчитала своим долгом выдать собственный сценарий грядущей катастрофы. Предсказания температуры варьировали от десяти до сорока по Фаренгейту, в зависимости от того, на какой канал вы настраивались.

Виктор Тремалис проходил мимо собора св. Сикста на Мэдисон-авеню, ежась от холода в осенней ветровке. Последний раз ему довелось присутствовать на богослужении в августе на празднике Матки Боски Ченстоховской. Время от времени он посещал мессу в соборе св. Бонифация со своей матерью. Он все-таки любил матушку, что бы ни происходило. Любил в глубине души, куда не достигал дерьмовый запах этого города.

И вот теперь, по чистой случайности, он оказался рядом с францисканской церковью, где каменная фигура Христа взирала с фронтона вниз, на прохожих.

Боли в спине, расходившиеся по всему телу, снова начались, когда он пересекал площадь. За что эти муки мне, а не другим? Почему она всегда так ноет? Почему все считают меня жестоким? Последний вопрос он произнес вслух, так что оказавшиеся рядом люди посмотрели на него с недоумением.

Просто потому, что я измучен, подумал он.

Вообще-то Виктор направлялся в бар «Венди» залить свои проклятые боли стаканчиком спиртного, но тут как зачарованный остановился перед каменным Спасителем. В собор вели три отдельных входа; перед западным стояла женщина в голубом чепце и разговаривала сама с собой. Изо рта у нее свисала сигарета.

Тремалис остановился, наблюдая.

— Как тебе малышка, а?

Виктор повернулся и увидел здоровенного детину с каштановыми волосами до плеч. Нам нем была спортивная куртка, в руках темно-бордовый портфель. Виктор собрался было открыть рот, но мужчина опередил его:

— Небось вроде тебя, долбаный ты нюхач! Даже идти прямо и то не можешь, сраный псих. О, Господи…

Этот агрессивный выпад был настолько внезапным и обидным, что Виктор не смог на него отреагировать, и лишь посмотрел, как мужчина выходит на крытую пешеходную дорожку между собором и «Бревут-билдингом». Неожиданно появившийся чернокожий на инвалидной коляске загородил дорогу разгневанному мужчине.

— Ш-ш-ш, сынок. Ты, видать, с похмелья? — Тремалис увидел, как калека положил палец на какую-то пластмассовую штуку у себя на шее, видневшуюся из-под шарфа грязно-белого цвета.

Грубиян в спортивной куртке уставился на инвалида, как будто тот был привидением, вызванным винными парами, даже вытянул вперед средний палец и дотронулся до синей накидки старого негра. После этого протолкнулся мимо, неудоменно оглядываясь.

Инвалид протянул Тремалису заскорузлую руку и сказал, вновь прижав палец к горлу:

— Майк меня звать. Майк Серфер. — Не связывайся с такими козлами, парень. Не стоит.

Тремалис посмотрел вниз на улыбающееся лицо.

В церковь они направились вместе. Внутри Тремалис ощутил, наконец, тепло. Царил запах ценного дерева и ладана.

«Аллилуйя», — донеслось из-за следующих дверей, к которым вели мраморные ступени. Али-лу-йя. А-ли-и-луу-йя. Майк шепотом сказал ему, что однажды в храме случайно опрокинул свечу и поджег свой рукав. Тремалис опустил ладонь в чашу со святой водой и Серфер последовал его примеру. Чернокожий потянулся кверху, глядя на Тремалиса, как малыш, который пытается положить деньги на высокую стойку, чтобы получить сладости.

Напротив церковного киоска был подъемник и это умилило Тремалиса. Когда двери из прихожей отворились, то первое, что он увидел, это был золоченый крест на стене. Он почему-то сразу представил себе, как берет его скрюченными параличом руками и со вспыхнувшей старой злобой колотит им по стеклу икон…

Нигде не было для Виктора спасителя. Только боль, страх перед домашними, перед докторами, перед всеми здоровыми и снова боль.

Пожилая женщина, сжимая в руках красную коробочку с пилюлями, шептала молитву. Губы ее при этом выглядели смятыми как сушеные яблоки.

«… и земля даст нам Спасителя», — закончил Хейд чтение из своей книги псалмов. Перед ним была аудитория из одного слушателя, охваченного ужасом. Они находились в пустом школьном дворе недалеко от Плимут-корта. Уличные фонари сюда не доставали, и Хейд читал при свете окна школьной библиотеки, который очевидно забыли выключить.

Мужчина в инвалидной коляске, чернокожий и безногий, уже протрезвел от страха, судорожно сжимая пустую винную бутылку.

Температура воздуха резко понизилась. Работяги из Лупа спасались от ветра, разливавшегося по бетонным каньонам, на метро и пригородных электричках. Когда погода в этом городе показывала свой норов в середине трудовой недели, то пустели даже бары.

Ветер дул с озера Мичиган, пронизывающий и резкий. Этой ночью ветер свистел по линии надземки, выписывал зловещие круги над газонами Дирборн-Парка и, наконец, добрался до темного переулка, в котором Болеутолитель приступал к процедуре взятия живым на небо.

Холодный ветер наполнял капюшон Хейда, забираясь за воротник, но человек уже не ощущал холода. Мужчина в инвалидном кресле, много-много секунд назад назвавший себя Хатчем, пытался вжаться в кресло. Зубы инвалида клацали, но его тело покрывалось потом. На улице не было никого, кто мог бы услышать его крики. Хейд прекрасно понимал это.

Почуять запах паленого мяса, когда все это началось, тоже было некому.

Полицейские Рицци и Морисетти — патрульные на мотоциклах из первого района приняли сигнал возле закусочной «Маринованный укроп». Морисетти радировал, что они немедленно выезжают. Ветер стих, но старший из патрульных все еще ощущал онемелость в пальцах, которыми держал «уоки-токи». Даже в шерстяных перчатках.

Человек, который позвонил в участок, был охранником Исправительного центра «Метрополитен». Он спешил по Стейт-стрит на роботу в ночную смену и решил срезать дорогу, пройдя через школьный двор. Там он увидел пустую инвалидную коляску, а рядом — части человеческого тела.

— Мы с тобой ведь не новички, разве не так? — Морисетти попытался выдавить из себя усмешку и подавить тошноту, освещая фонариком обескровленные останки.

Рицци неопределенно хмыкнул…

Сказать по правде, они видели кое-что и похуже. Работа такая. В восемьдесят втором Гехт и Коркоралис отрезали у проституток груди и съедали их во время своих сатанинских ритуалов. Им обоим довелось увидеть последнюю из жертв. А Морисетти был в конном патруле, когда в лесу, в дупле дерева, обнаружили изрубленные останки мальчишки.

Рицци вспомнил было аппетитные закуски с витрины «Маринованного укропа», но решил, что лучше это не делать. У подножия кресла лежали нога и часть руки. Обе конечности уже застыли и стали серыми от пыли, которую ветер нес по переулку.

Ассистент медицинского эксперта Бервид заявил, что конечности отрезаны не более часа назад и обладатель их наверняка мертв.

Пятен крови было совсем мало, так что мысль об убийце с паяльной лампой казалась теперь куда менее безумной. Все в точности совпадало с делом Долежала и теперь можно было с уверенностью говорить о новой чикагской серии ужасов. Владелец бара, находившегося неподалеку, сообщил Морисетти, что парень в кресле часто крутился возле его заведения, а ночевал рядом у вентиляторов сабвея. Звали его Хэтч или Хатч, и он покупал бутылку «Найт Трейн» почти всякий раз, когда у него заводилось чуть больше доллара. Такая бутылка и валялась подле кресла.

Морисетти вернулся на место происшествия и увидел там детектива Дейвса и Петитта из отдела убийств, осматривавших двор в поисках следов и санитаров, упаковывавших отдельные части тела в пластиковые мешки.

Лаборатория судебно-медицинской экспертизы находилась на шестом этаже Главного полицейского управления Чикаго.

Ожидавший лифта телерепортер, который пришел сюда по совершенно другому делу, подслушал разговор между лаборантом и фотографом, обсуждавшими последнее убийство, и понял, что на этом можно здорово заработать. Он уже представлял себе собственную программу криминальных новостей с инсценировкой убийства. Блондинка с лицом зеленоватого оттенка и слезами на глазах будет взывать к Болеутолителю, умоляя его оставить в покое беззащитных инвалидов.

А в рекламных заставках очаровательная ведущая будет рассказывать о чем-нибудь вкусном и диетическом.

— Хотел бы видеть тебя на торжестве, — дребезжащий голос Майка Серфера заглушало клацанье биллиардных шаров. Он ехал рядом с Бабулей, слева от нее, по красно-белому ковру приюта.

За тем столом, ножки которого не были подпилены в расчете на инвалидов, играли Рив Тауни и Эйвен Шустек. Эти двое были ходячими и часто помогали другим обитателям «Марклинна». Рив — сногсшибательная двадцатилетняя девушка с крашенными хной волосами, только весной окончила Колумбийский университет и теперь пыталась начать литературную карьеру. Ее хромой партнер, Эйвен, воображал себя супергероем по имени «Американская Мечта». Рив мечтала когда-нибудь написать книгу об Эйвене. Ей нравился этот двадцатидевятилетний парень, жертва церебрального паралича, но история, которую она намеревалась рассказать, не была вызвана симпатией или сочувствием к нему.

— Хорошо, Майкл. Но зачем тебе такая старуха? — Вильма положила бледную и вялую, как дохлая рыба, ладонь на руку Серфера. Справа от нее Зуд что-то судорожно царапал в своем блокноте. — Ты прекрасно повеселишься со своими друзьями… Рив и Эйвен придут, не правда ли?

Последняя фраза была сказана в их сторону, и оба кивнули.

— Да, и еще тот парень, о котором ты говорил. Кажется, Вик?

— Да. Я познакомился с ним в тот день, когда ты посещала кладбище.

— Вот, знакомишься… Смотрю, ты не скучал обо мне, — обиженно сказала старушка. — В конце концов, твой праздник «Город серфинга» не будет у тебя последним.

— Когда я планировал все это на девятое, то совсем забыл, что у тебя…

— Все нормально, Майкл.

— Но я же помню день смерти Мандейи. Я эгоист.

Он откинул голову в кресле, как бы поразившись своему недомыслию.

— Мне бы следовало помнить твои знаменательные даты, Бабуля.

— Хватит, я сказала.

Она притронулась к его шунту и тут же отдернула палец.

— Нужно было почистить его после обеда, Майкл!

— А-в-в, — голос Серфера, когда он не притрагивался к шунту, напоминал скрипучий шепот.

— А-в-в-в, — передразнила она. — Проследи, чтобы Карл сделал хорошие фотографии. Пусть снимет тебя под плакатом, который я раскрасила.

Оба посмотрели на большой плакат, висевший над рядом комнатных растений. Яркие цвета, красный и синий, способствовали тому, что он резко выделялся на фоне серой стены:

Только раскрасив цветными фломастерами эту дату, Вильма сообразила, что в этот день исполняется ровно десять лет со дня смерти ее сына Герберта. Она собиралась прокатиться по своему обычному маршруту к Чикагскому театру, находившемуся неподалеку. Но сегодня она не вернется обратно, потому что ее племянник Генри заедет за ней туда после смены. Генри работал в автомобильной компании, и Вильма испытывала большое удовольствие, когда он возил ее в большом голубом грузовике.

Серфер и Бабуля еще немного поболтали о том о сем, потом попрощались с Рив и Эйвеном, которые пообещали прибыть на вечеринку. Спустя некоторое время Серфер заметил, что Вильма тихонечко похрапывает.

Мысли Майка перешли на его собственный «особый день» — второе августа — день, когда умерла его единственная возлюбленная. Майк Серфер познакомился с Мадейей Стоунвелл в 1972 году. Молодая девушка с диагнозом «мышечная дистрофия» посещала Сити-Уайд-колледж и специализировалась в маркетинге. Он тогда был еще Майком Шурлсом, посыльным в фирме «Лессе-сервис». «Серфинг» был ему тогда неведом: артрит, порожденный детскими травмами и холодными зимами в неотапливаемых квартирах, тогда еще не сделал недвижимыми его ноги.

Нельзя сказать, что физическое состояние Шурлса тогда доставляло больше неприятностей ему, чем окружающим. Он тогда еще держался молодцом. Но то, что он становился инвалидом, причем никому ненужным, становилось очевидным. Мадейя, светлокожая мулатка, с глазами, подобными терновым ягодам, стала его первой женщиной. И последней.

Почти два десятилетия назад, когда по земле еще бродили динозавры, а участники молодежных банд рассматривали их не как клубы, а как религиозные секты, они сняли квартиру на Федерал-стрит. Расовая дискриминация, по крайней мере явная, корчилась в предсмертных судорогах. Но вот преступления черных против черных всегда были и оставались чумой этого города.

Пуля, лишившая жизни Мадейю, предназначалась кому-то другому. Эта же пуля, принесшая смерть любимой, сразу сделала Шурлса калекой. Вскоре он оказался в инвалидном кресле, а затем и на улице.

Улица дала ему независимость и массу свободного времени… Он понял, почему Реджи Гивенс так любил проводить время на улицах, играя повсюду в свои карты. Дело было не в скромном заработке на спиртное, а в том, что улица помогала быстро забыться и не заметить, как «просвистела» паскудная жизнь.

Это ему удалось. Почти десять лет провел он близ Вест-Мэдисон в поисках спиртного и слез. Если бы не «Марклинн» и Бабуля, он вполне мог бы кончить так же, как Шефнер Блекстоун, слонявшийся вдоль аллеи Конгресса и сосавший виски «Джонни Уокер» из мерного стаканчика для стирального порошка. Шефнеру было около тридцати лет, но казалось, что все семьдесят.

В свое время Майкл благодарил Господа за женщину по имени Мадейя. А теперь если бы не Бабуля…

Он наблюдал за тем, как она спит; темные волоски на ее верхней губе шевелились от тихого посапывания. Позади нее к белой колонне была прикреплена бронзовая табличка — подарок, преподнесенный «Марклинну» пять лет назад Рендаллом Эндрью Синком, бывшим обитателем, который переехал в Торренс, штат Калифорния после того, как смог продать свой первый роман под названием «Усмешка Боли». Грудь Вильмы Джерриксон мерно вздымалась во сне, волосы ее касались бронзовой таблички, побуждая Серфера вспомнить о солнце и луне.

Табличка содержала фрагмент из романа:

Читая эти слова, он вновь вспомнил Мадейю. Тут Бабуля неожиданно очень громко всхрапнула и проснулась, оглушенная своим собственным храпом.

— Я передам Герберту привет от тебя и скажу, что ты за мной присматриваешь, Майкл, — она схватила его мозолистую руку и нежно поцеловала ее.

Хейд он шел вниз по Стейт-стрит, довольный своей недавней покупкой — оранжево-розовой рубашкой от «Чесс-Кинга». Он даже немного поговорил с продавщицей. Ей понравился его австралийский пиджак.

И вот он шел по улице и улыбался. Начинался час пик и он чувствовал себя в безопасности. Чтобы двигаться сквозь толпу, опережая медлительное большинство, при этом избегая столкновений с людьми, спешащими на электрички и автобусы, требовалось упорство и изворотливость Уолтера Пейтона или Брайана Пикколо. Игрок «Медведей», умерший от рака, был любимцем дяди Винса. А летом вдобавок ко всему почти весь тротуар заполняли хип-хоперы и музыканты, играющие на бонго, и улица уже раздражала.

Он выбрал свою следующую цель, когда стоял возле киоска на Вашингтон-стрит. Это не было похоже на возбуждение, которое охватывает жертву демонов алкоголя или наркотиков; им не овладевали галлюцинации, во время которых сумасшедшие видят пятнадцатифутовых клоунов, свисающих с пожарных лестниц. Нет, все было совсем не так просто. Это было дарованное свыше озарение.

Хейд однажды слышал песню под названием «Пошли мне импульс, Иисус» и хорошо понял это — чувство общения с Отцом, бурлящий оргазм внезапного восторга, успокоительное знание и понимание неслись по каналам его чувств подобно набравшему скорость поезду.

Блаженное ощущение, наверное такое же, какое испытывал дядя Винс от алкоголя или от того, что принуждал Хейда ходить полуголым по квартире. Сам Фрэнсис Хейд испытывал наслаждение, когда им управляли. Сейчас, обладая этой… этой мощью, он был марионеткой ВЫСШЕЙ СИЛЫ, и это означало, что ему дарована жертвенность. Но как же много нужно было сделать, сколь многих нужно было взять с собой…

Он наблюдал за старушкой в инвалидной коляске, пересекавшей Рэндольф-стрит. Ей, разумеется, будет лучше внутри него, в одном вздохе от Рая.

За его спиной в магазине радиотехники дюжина стереоприемников была настроена на одну и ту же станцию. Группа под названием «Каттинг Крю» пела:

«Этой ночью я умер в твоих объятиях, ты смогла этого добиться…»

Он перешел на другую сторону улицы и последовал за старой женщиной. Посторонние раздражители не мешали ему. Он их фиксировал, но шел за целью. Две чернокожие женщины беседовали о работе, о налогах, громкие голоса перемежались хрупанием кукурузными хлопьями, на них были теплые черные полупальто, их коричневые руки с длинными красными лакированными ногтями погружались в пакеты с поп-корном как окровавленные когти хищников. Подросток проехал на велосипеде, напевая: «Расправь крылья и лети», и проскочил на красный сигнал светофора. Густой аромат роз из магазина «Кэллен флауэрс» показался почти неприличным в этих холодных сумерках.

Женщине в кресле больше не придется страдать от холода, подумал Хейд.

Незадолго до этого Майк Серфер сидел, наблюдая через стеклянную дверь приюта, как Вильма Джерриксон ждет на перекрестке, держась левой рукой за ограду, пока машины проедут на желтый свет. Потом он увидел, как она остановилась перед магазином, вишнево-красный неон вывески окрасил ее волосы. За спиной Майка Карл с Зудом спорили о каких-то нюансах спортивной статистики.

Миниатюрная фигурка Бабули, наконец, скрылась из вида: она повернула за угол.

Серфер кивнул Натмену, читавшему за столиком роман в дешевой обложке, и направился в свою комнату. Нужно все-таки прочистить шунт, виновато вспомнил он упреки Бабули, да и умыться, пожалуй, не помешает. Он надеялся, что Виктор Тремалис сегодня придет. Серфер пригласил парнишку в тот день, когда обнаружили уже второго инвалида, убитого и расчлененного.

Майк понимал, как трудно Виктору знакомиться с людьми.

Ох, уж этот Майкл, — думала Вильма, увеличивая скорость. — Слишком уж он беспокоится о таких, как я. Что, в самом деле, может со мной случиться, когда кругом так много людей…?

Даже когда час пик закончится, на улице все равно будут прохожие. Стейт-стрит была популярным местом для гулянья, а на протяжении полумили вообще пешеходной, густо усаженной деревьями.

Бабуля остановилась на Бентон-плейс, протянувшейся вдоль южной стороны здания Чикагского театра. Эта улица хорошо освещалась. Сегодня в театре было объявлено шоу Грегга Олмена. Кто это такой, шут его знает. Вот, скажем, Синатра…

На углу чернокожий священник, которого обитатели «Марклинна» называли Брат-Проповедник, постукивал по своему микрофону, проверяя, работает ли он.

Еще один из тех, кто помогает людям, — подумала она. — Прямо как Майкл… Уличный проповедник каждый вечер говорил о вреде табака, крэка и супружеской неверности. Каждый порыв ветра доносил до Вильмы запах горячего хлеба из ближайшей булочной. Она перебирала пальцами теплый платок в своем кармане, решив завязать его поверх шарфа на шее, когда Генри подъедет и заберет ее.

Генри Мажек был ее племянником и вот уже восемнадцать лет работал водителем грузовика. Больше для того, чтобы доставить удовольствие своей тетушке Вильме, чем своему отцу Бернарду, Генри, вежливый худощавый человек, обязательно встречался с Бабулей на этом месте каждый год девятого декабря, чтобы она могла на следующий день посетить кладбище «Сент-Эдельберт». Так же он отвозил ее к себе и в другие дни, когда она принимала участие в разных семейных торжествах.

От холода у нее начала дрожать нижняя челюсть, она съежилась в своем кресле, хотя и была тепло одета.

Ну, где же ты, в конце концов, Генри?

В это время в «Марклинне» Колин Натмен беседовал с Майком Серфером за стаканчиком кока-колы.

— Ты что, Майк, и вправду хочешь выехать на улицу и охранять нашу Бабулю, — спрашивал он.

— Она же такая маленькая, Колин.

— Майк, в газетах пишут, что этот парень пользуется паяльной лампой. Как ты думаешь, разве это можно сделать прямо перед зданием театра, а? — Натмену нельзя было отказать в логике.

— Она такая маленькая, — повторил Серфер.

На Бентон-плейс Френсис Хейд подошел к старушке, чтобы поздороваться с ней.

— Ты мне лапшу на уши не вешай, — говорил Коновер, обращаясь к негру, стоявшему в дверях закусочной. — Не держи меня за осла, Эрвин. Я сам тебе могу рассказать, в чем тут дело, понял?

Свободный от дежурства коп с того берега реки хлопнул дверцей допотопного «Гран Торино» и подошел поближе. Только долбанутые могут такое купить, — думал Эрвин всякий раз, когда видел подобную машину, проплывающую по улице. Когда Коновер оказывался на «Свалке», как копы с Чикаго-авеню или Салун-стрит называют Луп, он либо пытался выглядеть в глазах местных негров своим парнем, либо, напротив, припугнуть их. Но они ему никогда не доверяли.

Эрвин Трювильон, «Гладкий Ти», прирожденный уголовник, беженец с Гаити, подумал, что этому белобрысому громиле больше всего подошло бы регулировать уличное движение. Главное, разоряется-то он только для того, чтобы произвести впечатление на вон ту белую штучку, которая спокойно жует свой гамбургер. Ти с порога оглядел закусочную и увидел там также Мэфера, напарника Коновера. Вообще-то Ти признавал, что эта Рив Тауни — и вправду лакомый кусочек.

Он догадался: Коновер хочет показать этой штучке, что он в курсе всех здешних дел и таким образом привлечь ее внимание. Похоже, что «серое мясо» появилось здесь только из-за того, что деваха часто навещает калек из дома напротив в связи, наверное, с этим Болеутолителем.

На самом деле Коновер, действительно, знал, что Ти зарабатывает на жизнь, добывая золотые цепочки с шей и бумажники из карманов уснувших пассажиров поздних электричек и торгуя этими прелестями здесь.

— Да я же честно говорю, — тянул Ти с неподдельной искренностью настоящего жулика, — Это были вещички моей сестрички, а теперь она решила от них избавиться. Врубаешься?

И это говорил человек, одетый по самой последней моде: черные брюки от «Перри Эллиса» с защипами, серый пиджак, в тон ему галстук и шерстяной шарф, спокойного оттенка голубая рубашка.

Его длинное, до лодыжек, черное кожаное пальто было расстегнуто, и множество золотых цепочек, которые «его сестра» предлагала на продажу мирно покоились в полудюжине отвисших карманов.

Все происходящее от начала до конца было обычным фарсом.

Микрофон у проповедника наконец-то заработал: ОСТАНОВИТЕСЬ, ГРЕШНИКИ, — как всегда началась его речь, — Вы, ПОДДАЮЩИЕСЯ ГРЕХУ табака, алкоголя, нарушающие священные… СВЯЩЕННЫЕ узы СУ-ПРУ-ЖЕ-СТВА! ПОКАЙТЕСЬ!

У черного проповедника Чарльза Лэтимора была своя роль в жизни, у черного карманника Эрвина Трювильона — своя.

Текущая мимо Лэтимора толпа поредела, и он увидел старую женщину, имени которой не помнил, из инвалидного дома напротив. Она разговаривала с крупным мужчиной в толстой куртке Казалось, что парень против воли старушки толкает ее кресло назад и это было подозрительно.

— Крошки. Это было первое слово, которое она смогла произнести, когда незнакомец завез ее в темную аллею. Только тут он понял, какая же старуха на самом деле маленькая. Он нависал над ней.

Она указала на землю под ногами.

— Прошу прощения, мадам?

Вежливо, как учил его Отец.

— Крошки, — повторила Вильма, как будто одно это слово могло устроить их обоих. Он смотрел в ее расширившиеся глаза. — Забавно, не правда ли, молодой человек, — сказала она, повышая голос, чтобы перекрыть очередной порыв ветра, — Я слишком стара и глаза у меня слабые, так что я не могу разглядеть надписи на автобусной остановке. Я уж не говорю кстати, что добрая половина автобусов не имеет подъемников для инвалидов в колясках, — она недовольно покачала головой. — Но вот крошки я вижу.

Хейд, наоборот, не видел на земле ничего, хоть отдаленно напоминавшего крошки. Может быть она имеет в виду мокрые, быстро таявшие снежные хлопья. Повсюду лежали самые обычные камушки и мусор, забившие канавки водостоков и промежутки между восьмиугольными плитками тротуара. Обертки от шоколадок и вафель, смятые пачки от сигарет, рекламные листки, окурки. На газоне под деревом лежал трупик птицы.

— Разве ты не видишь их, сынок?.

Вновь эта лукавая усмешка. И она назвала его Сыном…

— Да вот же они, там слева. Теперь видишь?

Она просто играет с ним, блефует, тянет время, чтобы справиться со страхом, пронизавшим ее до костей.

Хейд был уже готов поддержать иллюзию своей собеседницы, когда и в самом деле заметил рядом с останками птицы коричневые катышки. Крысиное дерьмо, — подумал он. — Ничего себе, последняя трапеза.

— Должен признаться, мадам, что ваше зрение куда острее, чем мое.

— Благодарю вас, — кивнула она головой с достоинством, даже с некоторым кокетством. — Но ведь это на самом деле не важно.

— Простите? — Хейд наклонился поближе.

— Ничего особенного, сынок, — он улыбнулся, услышав, как она вновь произнесла это слово. — Я только одно хотела сказать: почему же я больше не могу прочесть эти проклятые надписи на остановке? Я, конечно, не смогла бы сказать это Майклу, но как же можно ожидать от меня или, Боже упаси, от кого-нибудь, кому еще похуже, чем мне, но кому-то надо сказать об этом, чтобы мы могли спокойно передвигаться по этому городу? Я иногда думаю, и вы меня, наверное, поймете, — Хейд пожал плечами, — разве Чикаго это мой город? Ха! Надо сказать мистеру Синатре, чтобы он протер, наконец, глаза.

— Я могу помочь вам, правда, — Хейд произнес это, начиная уже сомневаться в себе. Он наклонился и взял ее за плечи, сразу же ощутив, что она легка, как птичка.

— О, Боже, разве это жизнь, — произнесла она так, словно ничего не случилось.

По его телу побежали какие-то теплые волны, особенно ощутимые в руках, пощипывая кожу. Ладони стали горячими как сковородки.

Сердце сделало три удара, каждый из которых щелкнул подобно клацанию затвора винтовки.

— … все продолжается, и восходит солнце и день долог, а зима не кончается, — она все еще улыбалась и говорила без умолку.

Пусть дни были бы еще дольше, — подумал он, — но пусть все это проходит. Оба они на пути к могиле. Он не рассчитывал дожить до ее возраста. Хейд удивлялся тому, какая она холодная. Казалось, что со всех сторон его окружает остывающий мир.

Они со старухой были довольно далеко от улицы. Справа, где аллея примыкала к задней стене автовокзала, за двойной застекленной дверью стояла целая батарея красных мусорных баков. Привлекательное место для взятия на небеса.

— Нет, холод меня не волнует. Я уже давно здесь живу. Очень давно, — Вильма Джерриксон все еще молола языком. Хейд посмотрел на ее морщинистое лицо, щеки, с которых свисала кожа, как воск с оплывшей свечи.

— Я тоже, — кивнул он, — Я тоже всю свою жизнь прожил здесь.

— Я жила в верхней части города. А раньше, лет, наверное, шесть или около того, мы жили на юго-западе. На углу сорок третьей и Уайпл.

Шум улицы почти совсем затих. Хейд понял, что для нее настало время соединиться с его Богом.

Ну, значит так: ты уже был готов успокоиться и расслабиться, — принять колесико успокоительное, слышь, а тут этот дешевый пижон Коновер подходит и говорит: «Парень! — знаешь, таким гнусавым свинячьим голоском, так вот и говорит — Парень, я, — говорит, тебя предупредил, а в случае чего — с дерьмом смешаю!» И вот Ти стоит и скребет в затылке, весь обчесался, будто в его стриженой башке вшей полно… Тут появляется Брат-Проповедник. Помощь ему, дескать, нужна, слышь.

Братишке этому, который с Луны свалился, приспичило посмотреть, чего это там с бабкой у театра, все ли в порядке, что-то он нехорошее почуял. И вот он, значит, попросил Ти, который еще не отошел от разборки с долбаным копом, присмотреть за микрофоном. Ти пообещал присмотреть и Братишка, значит, ушел.

Ух, как же ухмылялся этот говноед Коновер, когда Мэфер вышел из закусочной. А потом ухмылялся Ти, когда, взяв в руки микрофон, пробормотал: «Мать твою так, „серое мясо“», и сплюнул. Затем с блаженной улыбкой обратился к толпе прохожих:

— «Отец наш, сущий на небесах…»

Хейд больше не ощущал сопротивления хрупких плеч старухи. Они мялись в его руках, как сосиски, которые дядя Винс приносил к пиву по пятницам.

— Сынок, — похоже, что Вильма потеряла чувствительность. Но в глазах ее он заметил понимание, они сверкали, как хромированные части кресла.

— Скоро вы будете дома, — голос его звучал как-то волнообразно, ему было трудно сохранять определенную громкость. Все мышцы напряглись. Хейд стиснул зубы.

Женщина посмотрела на него.

— Сынок, — прошептала она в последний раз.

По правой щеке старушки скатилась слеза и исчезла в серых складках жакета. Отодвинувшись чуть назад, он подготовился к финальному рывку ее тела в свою грудь. В землю обетованную. Мои легкие — это голубые небеса, подумал он.

И тут послышался голос. Нет, это не был голос Отца. Он звучал не внутри его, он звучал за спиной, хриплый и тревожный.

— Мэм? Вы здесь, мэм?

Похоже, что женщина узнала этот голос, подумал Хейд. Они стояли напротив двойных дверей, мусорные баки источали вонь. Дверь была заклеена плакатами, приглашающими посетить бар «Нолен Войд».

Он легко толкнул кресло и покатил его к этой помойке, бросив взгляд за спину.

У меня неприятности, Отец!

Маленькая женщина в кресле казалась каким-то комическим персонажем; она дергалась в его руках, подпрыгивала, как будто уже испытывала восторг.

ОТЕЦ!

Если камень, на который он наткнулся колесом, был знаком свыше, то это был, разумеется, дурной знак. Возможно, это испытание, которое он не сможет пройти.

В пятидесяти футах сзади показался Брат-Проповедник. Он с трудом различал очертания кресла и склонившейся к нему фигуры.

Хейд от досады прикусил щеку. Отец предупреждал его, что пока еще нельзя допускать присутствия посторонних при сотворении чуда и, о БОЖЕ! левое колесо коляски наткнулось на камень. Он упал вперед, позабыв о силе своих рук.

Из-за этого падения он стиснул плечи Вильмы Джерриксон и тут же сломал ей ключицу. Ее правая лопатка треснула в его тисках. В тисках Болеутолителя. Будучи не в силах разжать пальцы, он проник ими под кожу, разрывая дряблые мышцы и сухожилия.

Хейд почувствовал, как горячая человеческая плоть кипит в его пальцах.

Крови не было. Но седой пушок женских волос, тот, что так напоминал лунное сияние, задымился, коснувшись груди Хейда.

Преподобный Лэтимор вспомнил эти страшные передовицы в газетах, почувствовал запах паленого мяса и побежал быстрее.

Хейд смотрел на женщину сверху вниз с восторженным любопытством. Секунды ее последних мучений на пороге блаженства тянулись так, что запоминались все подробности. Когда ключицы сломались, ее голова вывернулась вправо и наполовину вошла в его грудь. Он никогда раньше не видел лиц жертв своего болеутоления.

Теперь он слышал за спиной прерывистое дыхание приближающегося человека. Пока лицо женщины растворялось в нем, Хейд сумел коленями втиснуть кресло между двумя мусорными баками.

Кости черепа Вильмы ломались с тихим хрустом. Исчезли глаза, и Хейд с надеждой подумал, что там, внутри, ей предстанет обворожительное зрелище, и тогда, быть может, тело ее прекратит так ужасно дрожать. Волосы вспыхнули напоследок голубым сиянием.

— Все будет хорошо, — прошептал Хейд старушке и ему показалось, что дряблый уголок губ, напоминавший спущенный воздушный шарик, погружаясь в раскаленную грудь, улыбнулся.

— Бабушка, где вы? — голос проповедника прозвучал очень отчетливо; Хейд понял, что тот сейчас все увидит.

Лэтимор остановился у первого бака и положил руку на крышку, переводя дух. В эту секунду Фрэнсис Хейд упал животом на туловище Вильмы Джерриксон. Ее торс вжался в него, как будто она была мягкой резиновой куклой. Затем он развернулся и сел в кресло.

— Эй, ну-ка остановись, парень! Бабуля, с тобой все в порядке? — проповедник шагнул вперед, вглядываясь в полутьму, готовый вступить в драку, если понадобится.

— Меня в жизни, конечно, называли по-разному, мистер, но вот бабулей — никогда! — Хейд надеялся, что его голос прозвучал убедительно.

Лэтимор растерянно оглядел, подслеповато щурясь, мужчину с пепельными волосами и серым незапоминающимся лицом, сидящего в инвалидной коляске.

— Я очень… э-э… очень извиняюсь… и, э-э, прошу меня простить, — проповедник ничего не понимал. — Дело в том… что тут была… э-э-э… эта женщина… и я… э-э… подумал…

Хейд улыбнулся.

— Да, — сказал он, — всегда найдется какая-нибудь женщина, но сегодня здесь только я.

Хейд уже успокоился. Его ладони-сковородки быстро остывали.

— Конечно, конечно, — священник был смущен. — Еще раз прошу простить, что потревожил вас.

— Ничего, — сказал Хейд.

— Я — преподобный Чарльз Лэтимор, вы, может быть, слушали мои проповеди? Я читаю их здесь на углу, а иногда в другом месте…

— Да, — Хейд чувствовал себя в кресле очень неуютно. Оно было слишком маленьким для него; он надеялся, что священник этого не заметил… — Ну, что ж…

Проповедник отступил на шаг.

— Сегодня будет холодно, так что может быть вам лучше провести эту ночь в нашей миссии на Пасифик-Гарден?

— Зовите меня Винс.

Черт побери, почему он так назвался?

— Ладно, Винс. Так как же?

— Нет, спасибо, со мной все в порядке. — Хейд заерзал в кресле, незаметно для собеседника заталкивая ногой ногу старушки за ближайший мусорный бак. — Спасибо за вашу заботу.

Преподобный Лэтимор знал, что если уличный бродяга отказывается от крыши над головой, тогда никто, ни священник, ни даже полицейский с дубинкой не могут заставить его изменить свое решение. Бездомные — самые упрямые люди…

Но он был готов поклясться, что видел, как похожий на этого мужчину человек вез старую женщину из «Марклинна» на инвалидной коляске сюда!

— Что ж, да благословит вас Господь, — мягко сказал святой отец.

— О, он уже сделал это, спасибо.

Священник пожал плечами в ответ на такой цинизм по отношению к Богу.

После того, как он ушел, Хейд досчитал до двадцати, потом издал вздох облегчения и вытолкал из-под себя еще одну старушкину ногу — остаток от стопы до колена.

Хейд почувствовал, что где-то потерял ботинок, но только сейчас заметил это. Ботинок валялся рядом. Хейд чувствовал себя обессиленным, но был по-прежнему напряжен, поскольку ушедший священник мог возвратиться. Он решил еще посидеть, подождать. В кончиках пальцев он ощущал покалывание, а посмотрев на руку, поразился тому, как судорожно сжимал подлокотники кресла.

Где-то прогремела электричка, потом снова наступила тишина; Хейд зачем-то принялся подталкивать ботинок, соскочивший с ноги старухи, взад-вперед, играя с ним.

«Глупец! — Проповедник мысленно выругал себя. Зрение сыграло с тобой дурную шутку, старина!»

Он покачал головой. Никогда раньше не видел этого Винса. А ведь он вроде бы должен помнить в лицо местных инвалидов.

Боже милосердный, интересно, какие там гадости изрыгает в микрофон Ти! Проклятье, как же здесь холодно…

Двигаясь широкими шагами, проповедник уже выходил на свою улицу, когда наступил на что-то маленькое и квадратное. Черная книжечка, чуть больше записной. Обложка была гладкой, буквы в названии — полустертыми. Лэтимор подошел поближе к неоновой рекламе у здания театра. Прищурившись, священник прочел: «Мои псалмы на каждый день.» Тут он услышал сирену полицейского автомобиля и понадеялся, что это не связано с Ти и микрофоном. Если повторится то же, что и в прошлый раз, то, честное слово, он воткнет в него вилку.

Может быть, возвратиться туда, к Винсу, подумал он, и узнать, не он ли обронил книгу. Нет, сейчас важнее вернуться к Ти.

Хейд пошевелился. Его ягодицы занемели от сидения в узком кресле. Ему очень хотелось почесать ногу, но он боялся того, к чему может притронуться. А вдруг остались не только ноги, но и таз с несгоревшими половыми органами!? Хейд благодарил Отца за то, что священник вроде ничего не заметил.

Им овладело чувство сонливости и сытости. В его мозгу плавали ежесекундно меняющиеся образы… Он видел толстую крысу, беспомощно плывущую вниз по канализационной трубе навстречу своей неминуемой судьбе; воды становятся все более бурными, а туннель — все более мрачным.

Может ли крыса считать себя мученицей?

Голова его подпрыгнула от икоты, как у крысы в канализации, раз, другой. Наконец, подбородок нашел себе уютное место в складках куртки. Крыса прекратила борьбу. Болеутолитель уже видел другие сны.

В этом сне Отец положил четверть доллара на маленький столик, рядом с пустыми бутылками из-под пива и мужскими журналами. Обложки, мятые и влажные, имели заголовки типа «Торс» или «Джентльмен для джентльмена».

Он был очень рад доставить Отцу удовольствие. Серебряный четвертак, черные волосы, зачесанные назад расческой. Запах «Гловер-тоника» и еще каких-то отвратительных медикаментов на меду. Красные наклейки на пивных банках… Как-то раз ему было позволено выпить пива, много лет назад. У него из носа пошла пена. Курить в школе он уже пробовал, а вот пиво не мог терпеть еще долгое время. Журналы с черными обложками, голубыми небесами и бронзовыми телами. Мужскими телами.

Должно быть, во сне он был младше; чтобы почесать голову Отца, приходилось тянуться. По старому телевизору показывали комедию с Норманом Лиром, а ведь в квартире на Тукер-стрит у них не было этого телевизора. А во сне они находились на Тукер-стрит.

Хейд погрузил пальцы правой руки в волосы старика до первых суставов. Винс Дженсен застонал: «аааааххххххх». Хейд посмотрел на свое тело. Во сне он был подростком, потому что вокруг его члена и яичек уже вились курчавые волосы. На нем была надета майка с надписью золотым и коричневым «Иисус Христос — Суперзвезда», времен семидесятых. И больше ничего. Майка пахла марихуаной. Во сне ему почти всегда чудились разные запахи, поэтому в реальной жизни ароматы улицы или спальни часто вызывали у него ощущение уже пережитого.

Его левая рука тоже мягко легла на волосы Винса Дженсена, и пальцы начали массировать кожу на его голове. Сейчас Отец начнет делать движения, поворачиваясь в кресле так, чтобы прикоснуться к Сыну…! Ему не нравилось ходить по комнате полуголым. Но… раз он так хотел…

Пронесшаяся наяву электричка внесла еще один звук в его подсознание.

Стук вагонов складывался в фразу:

Вот мое тело, передаю его тебе…

Втирать, втирать… АААААааааааххххххх, сынок… Скрип, скрип по большой старой голове, взгляд на сильные ноги старика… брюки поднялись выше линии носков. Коричневые брюки, белые носки. Скрип, скрип, аааааахххххх, еще, сынок, еще, еще… Большие пальцы вылезли из дырок в носках. Длинные желтые ногти загибались.

Отец часто называл его «ди-пи», как и мать раньше. Это расшифровывалось «тупоголовый поляк». Толстуха Джейн, официантка из «Трайангл-Грилл» называла «ди-пи» всех, кто мало давал на чай. Она почему-то считала всех поляков недотепами и жмотами.

Пока Хейд скреб его голову, Отец смотрел на журналы. Он всегда давал за это мальчику блестящий четвертак.

Он скреб череп Отца яростно и неистово, как будто стирал белье на жесткой доске. Именно так нравилось Отцу. Отец издал еще одно, последнее аааахх, и тут Хейд почувствовал, как его рука погружается внутрь после звука, напоминающего треск разбиваемого яйца. Хейд почувствовал что-то мягкое и влажное.

Когда он поднес к лицу правую руку со скрюченными пальцами, она была мокрой.

На голове Отца теперь оказались видны глубокие борозды. О Боже, мальчик доскреб до мозга Отца! Рот его раскрылся в изумлении, когда он увидел серую мякоть на пальцах, с нее сочилась жидкость, похожая на сперму, которую он иногда извергал ночами. Мозги Отца растекались по руке, словно что-то запретное, словно полуголого подростка застигли в момент, когда он залез рукой в банку со сладостями. Левая рука оставалась погруженной в череп его дяди, его Отца.

Хейд вздрогнул, проснулся и увидел, что падает мягкий снег.

Человек, чье лицо было символом города, смотрел на себя в грязное зеркало в туалете бара. Он был очень стар, ему было уже двадцать восемь лет. В белках его огромных безумных глаз не наблюдалось ни одной красной прожилки. Всю их поверхность заливал один застывший испуг. Единственным утешением для него было то, что при закрытых глазах, его мучали еще более ужасающие образы.

Его звали Эйвен Шустек. Он любил этот город, в котором родился и страдал.

Эйвен принялся сушить свои ладони под струей теплого воздуха из белого хромированного электросушителя. Руки его были почти такого же белого цвета, как и сушильный агрегат. Сегодня было девятое декабря, на улице холодно, а Американская Мечта страдал артритом.

Стена, на которой был закреплен этот аппарат, была выложена белыми и черными плитками кафеля в шахматном порядке. На кафеле засохли какие-то неприятные желтые пятна, должно быть, от пива. А возможно это были брызги рвоты. Однажды Эйвен-Американская Мечта и в самом деле видел, как один парень перевернул раструб рукосушителя и направил туда струю блевотины. Кажется, это случилось в баре «Афтер Аурс» на авеню Ван Бурен. Регулярные приемы хэлдола ослабляли память.

— Почему бы всем людям не быть такими, как я? — произносил порой Американская Мечта.

Он держал руки в горизонтальном положении под рукосушителем, ладонями вниз, как иллюзионист, демонстрирующий фокус со своей прелестной ассистенткой, повисшей в воздухе над сценой. Он не переворачивал ладони, потому что не хотел, чтобы капли воды попали на ортопедические браслеты на запястьях, которые он представлял своими боевыми перчатками. Отражения своих нелепо вытянутых рук заставили его подумать о супергерое сороковых годов, Пластиковом Человеке из полицейских комиксов. В течение дня Американская Мечта неоднократно в мыслях возвращался к супергероям. По ночам же ему снилась смерть.

Эйвен Шустек вот уже три года был Американской Мечтой, а некоторые, включая наблюдавшего за ним психиатра, считали что в течение многих предшествующих лет он находился в пограничном состоянии, на грани шизофрении, а перенесенная в феврале 1986 года черепно-мозговая травма стала «началом его карьеры».

Звуки сушильного аппарата сменились песней группы «Бэнглс».

«Посмотри вокруг…» — предлагала ему песня. Он знал, что никто из посетителей бара не считает, подобно ему, эти слова самыми важными.

— Посмотри вокруг, Виктор.

Человек с длинными, до плеч, белокурыми волосами и с серьгой в ухе в виде черепа, представился ему как Натмен.

Он обвел комнату величавым движением руки.

— Майк наверное скоро будет.

Тремалис осмотрел холл «Марклинна». Стук подкованных железом каблуков Натмена удалился куда-то вправо. Тремалис взглянул в этом направлении. Табличка рядом с регистрационным столом содержала надпись:

Зачем, черт побери, они все время себе об этом напоминают? Чуть дальше на стене висела картина, на которой были изображены три Парки, все какие-то красные, как ковер, устилавший центральную часть холла. Виктору и вправду был симпатичен Майк, но настоящей причиной, приведшей его сюда, было отсутствие каких-либо иных вариантов на этот вечер. Сегодня он не работал в «Хард-Рок-кафе», да еще вдобавок домой приехала его сестра из провинции погостить.

Пройдет несколько месяцев, и Виктор Тремалис совершит свой собственный акт покаяния. Сегодня же его вполне устроит просто убить время.

Он представил себя Вергилием из «Ада» Данте Алигьери и продолжил свое путешествие по «Марклинну».

Надо было избавиться от кресла.

Он стряхнул с себя снег. Потом потянулся так, что хрустнули суставы. Несчастная женщина теперь была внутри него. Почти вся. Сон заставил его позабыть о том, что осталось.

Хейд покатил перед собой кресло вдоль стены к автовокзалу. Правое колесо вихляло, оставляя на свежей пороше извилистый след. Он остановился у бокового входа; на двери было написано «К СЕБЕ». Из соседнего ресторана доносился запах жареных цыплят. Это запомнилось.

Мимо проезжал патрульный автомобиль с ярко-голубой мигалкой. Хейд начал было лихорадочно придумывать какую-нибудь ложь, но полицейские даже не заметили его.

Никто не обратил внимания, когда он прошел внутрь, стукнув колесами по черному кафельному полу. Хейд зябко передернул плечами. Напротив двери полдюжины подростков собралось вокруг игровых компьютеров. Молодой голос выкрикивал непристойности. В углу одиноко стоял автомат устаревшего типа с игрой «Пакмэн».

Молодой и усталый мужской голос произнес по громкоговорителю:

— Отправляется автобус на Мемфис с остановками в Кэнкаки, Ренту и Эффингхеме, — Тут последовала пауза, видимо, говоривший зевнул. — Билеты можно приобрести в кассе перед посадкой. Автобус до Индианаполиса с остановками в Хэммонде, Саут-Бенде и Стэффорде.

Он оглянулся и увидел часы на стене. Затем прошел через темно-коричневую дверь с надписью «Для мужчин» и скрылся за ней.

Ему и в самом деле нужно было отлить. В туалете он и забыл кресло.

Две полы старого пальто торчали из одной кабинки. Он не обратил на это никакого внимания, прошел к северной стене и открыл дверь на пожарную лестницу.

Он знал об этой пожарной лестнице, потому что однажды, унылым вечером позднего августа 1978 года, раздраженный и отчаявшийся под воздействием нового лекарства, которое Отец достал для него, он стоял возле этой открытой двери и наблюдал за тем, что происходит на аллее, внизу, под ним. После этого вошел в одну из кабинок и сел на толчок.

Было тихо, холодно. Закупорив задницей унитаз, Фрэнсис Мадсен Хейд принялся стучать тупой стороной лезвия перочинного ножа себя по лбу. При этом он слышал какие-то голоса. Это были реальные голоса реальных людей. Посетители останавливались у двери его кабинки и заглядывали в щель, чтобы посмотреть, что он там делает.

Он насчитал двадцать семь ударов. Затем вновь принялся стучать себя острой стороной ножа по лицу, уже перестав считать. Проступила кровь.

Позже он сидел в баре автовокзала и пил кофе, а коп из участка на Стейт-стрит подошел к его столу и спросил ЧТО, МАТЬ ЕГО ТАК, он пытался ДОКАЗАТЬ там? Хейд и сейчас не понимал, что он, МАТЬ ЕГО ТАК, пытался доказать?..

И вот теперь, отправив старушку в рай, он снова встал в проеме открытой двери, и ветер хлестал его по лицу, растрепав волосы.

ЗАКРОЙ ДВЕРЬ, ТЫ, ДОЛБАНЫЙ УБЛЮДОК!

Хейд повернулся туда, где из-под двери высунулись ботинки. ДА ЗАКРОЙ ЖЕ ТЫ ДВЕРЬ И ДАЙ ЧЕЛОВЕКУ СПОКОЙНО ПОСРАТЬ, НЕ ОТМОРОЗИВ ЗАДНИЦУ, БУДУ ТЕБЕ ОЧЕНЬ БЛАГОДАРЕН, МАТЬ ТВОЮ!

Хейду захотелось через щель заглянуть в эту кабинку.

НУ ЧЕГО ТЫ ТЕЛИШЬСЯ, ДОЛБАНЫЙ ТЫ ПЕДИК?

— Ладно, усрись ты там, — ответил Хейд, покинул туалет и вышел на улицу.

Мусорщики обнаружили останки Вильмы Джерриксон на следующее утро.

За один квартал оттуда Американская Мечта продолжал рассматривать свое отражение в зеркале туалета небольшого бара. Маска, которую он надел, представляла собой шерстяную лыжную шапочку с кое-как сделанными прорезями для глаз. На спине руками Рив Тауни месяц назад к свитеру был пришит американский флаг, теперь уже совсем грязный.

На груди Эйвен сам написал кроваво-красными буквами:

На нем были также уже упомянутые браслеты, а поверх белья — плечевой фиксатор, оставлявший достаточную свободу для рук. Эти приспособления Эйвен считал своими рыцарскими доспехами. А как выжить в городе дикой страны США без доспехов?

Он бросил взгляд на писсуар слева от себя. И здесь — засохшая блевотина, а на ней — два черных курчавых лобковых волоска. Как загипнотизированный, смотрел он на них. Они ему показались двумя ястребами, кружащими в немыслимом желтом небе.

Этот приют весьма напоминал сумасшедший дом. Так подумал Виктор Тремалис, обведя взором все, что было вокруг. Он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и поджидал Майка Серфера.

Он ожидал увидеть заурядное общежитие, о которых обычно рассказывали газеты, описывая быт бездомных. Ему запомнились статьи Рика Солла о бесплатных столовых на Мэдисон-авеню и Хальстед-стрит.

Здесь в оформлении не было изобилия цитат из Библии, столь популярных в подобных местах. Никаких крестов, никаких рекламных щитов с надписями ПРИГЛАШАЕМ ДОБРОВОЛЬНЫХ ПОМОЩНИКОВ. Например, на здании миссии «Пасифик Гарден» висел гигантский крест с надписью ХРИСТОС ПРИНЯЛ СМЕРТЬ ЗА ТВОИ ГРЕХИ. Рядом с благотворительной закусочной на улице По на фонаре каждый день наклеивались цитаты из Нового Завета.

Тремалис понял в чем дело. Здесь никто не нуждался в спасении. Нет, не сумасшедший дом, а тюрьма для пожизненного заключения. Все здешние обитатели были неизлечимыми калеками. Виктору показалось даже, что здесь нет алкоголиков. Просто живет доброжелательная семья отверженных.

Внимание Тремалиса приковали три фигуры на картине у дальней стены, возле лифта. Греческие Парки, богини судьбы. Он подошел поближе, чтобы рассмотреть детали. О’кей, посмотрим-ка. Клото пряла нить судьбы человека, а Лахесис определяла его жребий. У обеих были изящные ручки и почти ласковое выражение лица. У третьей, Атропос, или Неотвратимой с ножницами, рот был раскрыт в крике. Тремалис подумал, что будь Атропос скульптурой, обитатели «Марклинна» наверняка использовали бы этот открытый рот в качестве пепельницы.

В холле находилось несколько мужчин. Рядом с диваном на подставке стояли бутылки пепси и алюминиевое ведерко со льдом. На краю дивана сидел в позе лотоса мужчина с темно-рыжими длинными волосами. Приглядевшись, Тремалис понял, что штанины его брюк пусты и завязаны на коленях.

Рядом находился блондин в очках с черной оправой. Рук у него не было, а рубашку у горла украшал галстук-бабочка. Еще один мужчина, постарше, сидел в инвалидном кресле с прямой спинкой и внимательно прислушивался к общему разговору.

Левее этой группы еще двое мужчин играли на бильярде на столе, покрытом бордовым фетром. Из рассказов Майка Тремалис догадался, что рыжеволосый игрок — это Карл, а человек, закрепленный в аппарате для прямохождения — Этчисон. За ними виднелись книжные полки, частично закрытые комнатными растениями. Перед тем, как нанести удар кием, Карл хрустнул суставами; это было похоже на звук, издаваемый на реке ломающимся льдом.

Входная дверь приоткрылась и на пороге появилось знакомое Тремалису лицо.

— Брат-Проповедник! — воскликнул Карл, — Мать твою!

Зуд слегка шлепнул партнера по ноге своим кием в знак восхищения его лексиконом.

Тремалис наблюдал за игрой.

Натмен поднял глаза от романа Ленсдейла, который читал, когда вошел проповедник. Он положил раскрытую книгу, прижав ее страницы пепельницей. Брат-Проповедник взглянул на обложку: «Контрабандисты в ночи.» О чем только не пишут, подумал он с легкой досадой.

— Холодный вечер, не так ли? — спросил инвалид.

— Да, Колин. И правда очень холодно.

Священник залез во внутренний карман своего пальто.

— Вот это я обнаружил возле театра. Подумал, что это принадлежит женщине, которая живет здесь.

— Хорошо, я ей передам, — Натмен положил переданное на пачку газет. Верхняя, «Дзенник Чикагски», была ее газетой.

— Передайте привет Майклу.

— Непременно, святой отец, — заверил Натмен, когда проповедник направился обратно к выходу.

Тремалис почему-то избегал смотреть на священника.

Мужчины на диване обсуждали последние убийства Болеутолителя.

— Нам только этой беды не хватало, — произнес пожилой.

Безрукий блондин ответил:

— Копы его поймают. После того, что этот сраный псих сотворил возле «Кэсса», его наверняка сцапают.

Обрубок у его правого плеча яростно вспыхнул фантомной болью.

— Будьте уверены, этими убийствами дело не кончится. Мы слишком беззащитны и беспечны.

— Забавно ты рассуждаешь, О’Нил, — обратился безногий к блондину. — По-твоему, выходит, что нечего, мол, инвалидам попадаться Болеутолителю. А так все о’кей?

Все посмотрели в сторону спустившегося лифта, и Тремалис увидел Майка, который поехал к ним мимо стола с прохладительными напитками.

— Майк, захвати-ка мне бутылочку, — попросил самый старший из мужчин. Майк взял пинту кока-колы и только тут заметил Тремалиса.

Бесцеремонно оглядев его с ног до головы, он вдруг сказал, пожалуй, чересчур громко:

— Похоже, что у какого-то белого, что ходит на двух ногах, крепкие нервы. Большой, сильный парень гоняется за калеками в инвалидных колясках, — он по-прежнему вызывающе смотрел прямо на Тремалиса. — Здоровый, видать, мужик, если так уверенно орудует паяльной лампой.

Этот негр теперь напомнил Виктору его мать; глаза у обоих буквально сверлили того, на кого был направлен взгляд. Что ж, значит и здесь он столкнулся с тем же непониманием? Еще одна группа людей, которая не видит его болезни, его недостатка, а потому не признает его равным себе. Он отошел в сторону, отошел от Майка, оставив за спиной голоса, сливавшиеся в общий гул:

— А мне кажется, что выдумка насчет паяльной лампы притянута за уши.

— Это что, твой друг Виктор, а Майк?

— Какой же ты тупой, Чузо, вот что я тебе скажу!

— Майк, ты что меня не слышишь?

Тремалис направился к выходу, продолжая ругать себя, на что он, в самом деле, надеялся, кого хотел одурачить, предполагая, что здесь его поймут? О Господи, ну и кретин же он…

Он так разнервничался, что захотел в туалет. Виктор вошел в дверь с надписью «МУЖЧИНЫ».

Поэтому он не видел, как в дом вошли Американская Мечта и Рив Тауни.

Чрэнсис Мадсен Хейд, сидя в спальне, слушал кассету Бадди Холли и беседовал с Отцом. Точнее, говорил только Хейд, Отец говорить не мог, Отец теперь всегда лишь улыбался, потому что избавился от боли. От своей личной, персональной боли.

Отец всегда улыбался, потому что две трети головы, все что выше нижней губы, у него отсутствовало. Все это растворилось в его Сыне. Вот мое тело, и отдаю его тебе.

— Я чуть не попался, Отец, но все обошлось, — признался Хейд, — Пришлось ШЕ-ВЕ-ЛИТЬ-СЯ, шевелиться. Шевелись, не то проиграешь. Или делай, или слезай с толчка, как ты говорил мне, когда учил играть в покер, помнишь?

Он засмеялся, вспомнив первое очищение, сопровождавшееся опорожнением кишечника. Или делай, или слезай с толчка. Он хихикал от удовольствия, голова приятно кружилась; он сидел здесь в спальне с тем, кого любил. Припомнилось, как выходил из него тот, первый, как… как техасская нефть. Ну что ж, понятно, первый раз он и есть первый.

Из газет он узнал, что те двое первых, которых он не смог переварить, были жуликами. А Отцу жулики не нужны. Да, он совершил ряд ошибок, но он ведь только учится. Даже Иисус делал ошибки.

— Но зато на этот раз я могу плясать от радости, Отец.

Хейд с улыбкой взглянул на распятия, висевшие на стене, изящно украшенные символы любви Сына к своему Отцу. Кресты, на которые когда-то ложилась тень от лохматой головы этого Отца.

— Да, именно плясать. Первая и последняя пляска святого Витта. Потому что этот случай оказался удачным…

Он вновь вспомнил телевизор в баре «Месси» на углу Деймен и Аугусто-бульвар, 20 января 1981 года. Для всех остальных жителей города и страны он стал днем освобождения американских заложников в Иране. Для Хейда — днем, когда Джеффри Ди Муси признался, что по его вине случился пожар, унесший множество жизней однокашников Фрэнсиса.

Теперь уже он почти позабыл вонь гари того пожара. Но вот тухлый запах останков дяди Винса, Отца, переполнял его ноздри. Интересно, подумал он, когда же его немногочисленные соседи по дому начнут жаловаться на запах, и начнут ли вообще?

— Да, этот случай оказался удачным, — повторил он тихо.

Винс Дженсен наверняка подмигнул бы ему в знак одобрения.

Если бы у него остались глаза.

Позднее Хейд с трудом пытался выдавить из себя хоть что-нибудь, утомив свои кишки. Джин, который он пил прямо из бутылки, стекал по подбородку и груди.

Старушка вела праведную жизнь: ни одного ее кусочка он не мог теперь из себя выдавить.

Он сделал еще одну попытку добиться облегчения. Его обширные ягодицы с такой силой надавили на желтоватый унитаз, что, казалось, он вот-вот треснет. Наконец вывалилась миниатюрная колбаска фекалий.

Хейд свесил вниз голову, при этом крестик, который он носил на груди, выскочил на цепочке из-за пазухи. Он тоже был залит джином.

Фрэнсис уснул на толчке, со спущенными штанами. Во сне Отец направил его руки к тому месту, которое было так знакомо им обоим.

Парень, который вслед за Тремалисом вошел в мужской туалет «Марклинна», поставил его в тупик первой же своей фразой. Он сказал:

— Ни в коем случае не пейте из этого крана.

Виктор повернулся и, увидев перед собой молодого человека в нелепой маске, подумал: «Так, чудеса продолжаются».

— Обезопасить себя от инфекционного заболевания не менее важно, чем защититься от наркоманов и подонков, шляющихся по улицам и готовых убить и расчленить собственных бабушек ради одного укола, который позволил бы им еще на один день погрузиться в извращенное подобие бессознательного состояния.

Все это было сказано на одном дыхании.

— Ну, в общем-то это правильно, — Тремалис тихонько двинулся к двери, забыв зачем пришел в туалет.

Может быть этот парень гордится своим уродством и поэтому склонен к проповедничеству? У него была довольно заметная хромота; Тремалис вспомнил супергероев из одной серии комиксов. Каждый персонаж обладал собственной «мощью», например «Ядерная Мощь» или «Компьютерная Мощь». Он представил себе фигуру этого парня, поперек спины которой шла бы надпись объемными черно-белыми буквами: «Это и есть Американская Мечта. Посмотрите, как он шагает с ЗАМЕТНОЙ ХРОМОТОЙ! Несмотря ни на что, у него все О’КЕЙ.»

Тремалис тут же испытал чувство вины за такие мысли. Ему вспомнился плакат, который он видел на стене в конце семидесятых. Нил Эдамс в роли Супермена в окружении дюжины детей-калек.

Он не мог себе представить жизнь множества прикованных к дому или к инвалидному креслу людей, если бы не было Бэтмена, Супермена и других, позволявших им забыть свои собственные кошмары.

Американская Мечта повернулся к зеркалу и изобразил гримасу. Над вязаной полумаской у этого человека еще возвышался желто-оранжевый колпак для чайника: парень носил его вместо капюшона, завязки свободно свисали до плеч.

Все еще глядя в зеркало, это чудо представилось:

— Я — Американская Мечта. Известен также как Эйвен Шустек.

Тремалис не понял: к нему обращается тот или же он стал свидетелем шизофренического диалога. Он уже приоткрыл дверь, и тут Американская Мечта положил руку ему на плечо.

— Погоди-ка, — шепнул он, — Разговор еще не кончен. Майк Серфер рассказал мне про тебя.

Прежде чем Тремалис успел что-нибудь ответить, парень продолжил:

— Обожди секунду, — пробормотал Американская Мечта, задирая кверху свой свитер. Красным по серому на нем было выведено «Адская Кухня Нью-Йорк-Сити». Как признание, написанное губной помадой. («Остановите меня, прежде чем я совершу новое убийство». Такую надпись сделал один студент колледжа в 1946 году, прежде чем расчленить шестилетнюю девочку.) Под свитером Шустек носил рубашку цвета морской волны с надписью: БЛЮБЕРРИ-ХИЛЛ, Сент-Луис.

— Важно, чтобы люди думали, что ты из другого штата, — таинственно пояснил он.

Истертая веревка, покрытая темными пятнами, возможно крови, а скорее всего — грязи, была продета сквозь ременные петли джинсов Американской Мечты. Веревка была завязана двойным узлом.

Ко всем ременным петлям были прикреплены маленькие пластиковые мешочки, раскачивавшиеся как миниатюрные маятнички. В них содержалось множество таблеток и пилюль. Некоторые из мешочков были пустыми, другие же были набиты лекарствами, как щечки белки — орехами.

Шустек привел в порядок одежду.

— Я считаю, что могу положиться на тебя в этом деле, — заявил он.

Он на цыпочках подошел к двери и чуть-чуть приоткрыл ее. Тут Тремалис, наконец, увидел Рив Тауни, и голова его закружилась.

— Я ведь могу доверять тебе, правда?

— Да, конечно. Скажи-ка, вон та девушка…

— Ты сможешь познакомиться с ней. Но учти… если ты только ПОДУМАЕШЬ рассказать кому-нибудь… ОСОБЕННО грозному Человеку-С-Восьмой-Улицы. Но нет, конечно ты не поддашься этому дьявольскому отродью. Ты выглядишь более решительным, чем обычный человек.

— Благодарю, — Тремалис чувствовал себя в положении человека, которого остановил на улице вооруженный ножом псих и спрашивает, за кого он болеет — за «Волчат» или «Забияк».

— Ты друг Майка Серфера, — повторил он. — Он поручился за тебя.

Кто еще, черт побери этот Человек-С-Восьмой-Улицы? Вся Восьмая состоит из двух кварталов!

— Я охраняю этот город от него самого и еще от всех нормальных людей в нем. Напомни, чтобы я принял свой хелдол через пятнадцать минут. Да, и еще скажи мне, какое обращение ты предпочитаешь — Виктор или Вик. Меня опять расстроили мысли о моем заклятом враге.

— О твоем заклятом..?

— О грозном Человеке-С-Восьмой-Улицы, разумеется. Иногда, во тьме ночи, когда неоновый свет наполняет меня пороками, я думаю, что он один в ответе за мое такое существование.

Он притронулся к своей веревке на поясе.

— Запасной ремень. Бэтмену всегда необходим такой. Он носил… и будет носить бронежилет и будет метать острые, как бритва, батаранги в своих врагов. Этого следует ожидать и в будущем.

Он кивнул в знак того, что его откровения окончены. Затем пальцы его принялись развязывать один из узелков на ременной петле, и, наконец, он извлек на свет кроваво-красную таблетку.

— Таблетка от стресса, — пояснил он, глотая ее сразу. Тремалис догадался, что именно так должен борец с преступностью глотать таблетки — не запивая. Можно предположить, что Американская Мечта никогда не отправляет большую или малую нужду, чтобы не отвлекаться ни на миг.

— Необходимо подкреплять организм железом, — продолжал пояснять Шустек. Тремалиса начинала забавлять мысль о том, что он, похоже, имеет шанс стать доверенным лицом Американской Мечты. Он не знал, что одно время у Американской Мечты был воображаемый партнер по имени Слепое Правосудие.

— Сегодня я должен быть на страже. Здесь один парень, Сейдж, все пытается заставить меня сесть, чтобы он мог научить меня дзен-медитации, но я нахожу свой режим куда более важным. Я никогда не подвергаю сомнению чужие убеждения, но по-моему Чикаго слишком далеко от Востока. А Индиана совсем не Индия.

— Так что же ты все-таки хотел мне сказать? — Тремалис постарался говорить ровно и спокойно.

— Я хочу, чтобы ты помог мне найти Болеутолителя.

— Видишь ли, Майк Серфер любит читать детективы, — сказал Тремалису Американская Мечта, когда они выходили из туалета, — я же хожу повсюду, прислушиваюсь и обнаруживаю то, чего он узнать не может. У него ведь всегда в мозгу знаешь, что?

— Догадываюсь, — ответил Тремалис, осматривая комнату и пытаясь найти женщину, которую заметил. Майк Серфер катился к ним, при этом шунт у него на шее подпрыгивал. Негр широко улыбался.

— Рад, что ты пришел, Вик! — рука Майка дрожала, когда он положил палец на шунт, чтобы говорить. — Я задержался наверху, а когда спустился, Колин сказал мне, что ты в туалете.

Тремалис чувствовал себя полным идиотом. А Серфер как будто бы и не сверлил его укоряющим взглядом пять минут назад и не бросал напрасных обвинений.

Тремалис подумал, что Майк, похоже, только что плакал.

— Я там увидел одну книжку, которую читал Реджи Гивенс, — продолжал Серфер, предвосхищая вопрос. — Он ушел отсюда как раз перед тем, как тот, первый парень, дал себя убить. Чем больше я об этом думаю, тем больше подозреваю, что он мог встретиться с Болеутолителем. Мне нужно было просмотреть старые детективы; когда я читаю про Стива Кареллу, то получаю большое удовольствие, — голос его в конце забулькал.

Тремалис подумал было, что его новый приятель выпил, а может стало действовать какое-то психотропное лекарство — было похоже, что он мгновенно забыл про исчезнувшего друга, о котором беспокоился.

— Скажи-ка, Эйвен представил тебя Рив?

— Я как раз собирался это сделать, Майк.

Теперь Тремалис понял, наконец, насколько юн Эйвен Шустек на их с Майком фоне. Виктор заметил, что парень убрал лыжную маску.

— Она сегодня единственная дама среди нас, поскольку Бабуля навещает родственников, а Кэт Таунсенд на этой неделе в Огайо, — губы Серфера в уголках слиплись. — Вот она, возле радио.

Он посмотрел туда, где Рив Тауни вставляла кассету в чудовищно вопящий аппарат — «радость гетто», который называли еще «бум-бокс». Виктор пытался сохранить спокойствие. Как это ни нахально, первая его мысль была о том, что Рив может уйти отсюда вместе с ним, поскольку он теперь — друг Майка и этого типа, Американской Мечты.

Звучала песня, вполне соответствовавшая настроению празднества «Город серфинга».

Тремалис обнаружил, что мычит мелодию себе под нос. Американская Мечта заметил, что Рив все еще не сняла куртку.

— Где же мои манеры? — встревожился Шустек. — Я обязан был помочь тебе снять верхнюю одежду, — сказал он, подходя к Рив.

Тремалис оставался на месте до тех пор, пока Серфер не махнул ему рукой:

— Иди туда, парень.

Американская Мечта представил гостя девушке.

— Рив Тауни, Виктор…

— Трембл. Вик Трембл, — вмешался он.

Американская Мечта взял куртку девушки и пошел к вешалке.

— Приятно познакомиться, — улыбнулась Рив. Тремалис растерялся, смутился и промолчал. Вот так с ним всегда!

— Мне нужно подобрать музыку, — сказала девушка.

Он наблюдал, как движутся ее маленькие груди под майкой. Прическа у Рив была в стиле «мальчик-паж», который вновь стал популярным в журналах мод. Пластмассовый обруч аккуратно прижимал ее волосы, черные и гладкие; при взгляде на них Тремалис вспомнил почтовую открытку с изображением пологого берега реки ночью. А вот ее прелестный задик он ни с чем не мог сравнить. Поэт Нельсон Элгрен назвал бы его фатальным. А создатель детективных романов Элмор Леонард просто сказал бы «симпатичное седалище». Виктор Тремалис ничего придумать не мог, но весь обливался потом.

Он увидел все ее отражение. На ее белой майке было зеленое изображение Джокера, Шутника (в 1989 году отмечалось 50-летие Бэтмена, и Джек Николсон должен был сыграть роль его заклятого врага в новой версии; зеленоволосый, бледный, одутловатый психопат шел теперь нарасхват. Тремалис, однако, подумал, что она носит эту майку, чтобы доставить удовольствие Американской Мечте).

Ухмыляющееся лицо Шутника искажалось на левой стороне майки, а грудь Рив делала «вдовий мысик» в волосах злодея особенно выступающим. Правую сторону майки заполняли разноцветные «ха-ха-ха». Глаза Шутника были испещрены красными прожилками. У Рив Тауни глаза были ясные карие, и Тремалис подумал, что она носит мягкие контактные линзы.

Она сменила кассету. Фрэнк Синатра пел о том самом летнем ветре, который все не унимается. Отдельные пряди ее черных волос выскользнули из-под обруча и упали на наморщенный лоб. В следующей песне сообщалось о том, как же это приятно — понежиться под теплым солнцем Калифорнии.

(Ну, что ж, отправляюсь на Запад, в родные места).

Рив, без сомнения, изумительно выглядела бы на пляже. Но она и здесь была хороша. Губы не подкрашены, длинные ногти без лака.

На другом конце зала О’Нил своими обрубками отбивал ритм на обивке дивана. Майк Серфер возле стола Натмена чистил свой шунт.

(где дни коротки, зато длинные-длинные ночи, где люди гуляют, и я буду гулять).

«Рив, опять Рив, Риив-ви», — произнес про себя Тремалис. Ее длинные ноги прекрасно выглядели и в стираных джинсах. Но ему бы, конечно, они больше понравились на пляже. Загорелые ноги, загорелые лицо и левая рука. Сейчас бледные, но уже в первую неделю мая на них будет загар. А вот ее правая рука вряд ли покроется загаром, подумал он. Скажем, его треугольный рубец — подарок няни, даже в разгар лета оставался белым.

Особенно сильное возбуждение он ощутил, уставившись на атрофированную штуку, свисавшую с ее правого плеча. Это была ее правая рука, но мышцы так ссохлись, как будто ее слишком долго держали в микроволновой печи.

Тремалис зачарованно следил за тем, как ее атрофированное предплечье дернулось кверху, ладонь была не больше кукольной. Рывками, через пятисекундные интервалы, рука поднялась на уровень ключицы. Она как будто нерешительно пыталась стереть с себя лицо Шутника.

За это Тремалис полюбил ее.

Тут она посмотрела на него, и Виктор очень испугался, что покраснеет.

Там, за стенами холодный ветер вонзался в его спину и искал себе прибежища на ночь. Улицы опустели, на них остались только бродяги и торговцы наркотиками.

А в «Марклинне»:

«Где веселятся они

Под теплым солнцем Калифорнии…»

Чувствуя, что он все-таки чего-то добился, познакомившись с девушкой, Тремалис отошел к Майку Серферу. Беседа не клеилась: Майк, похоже, испытывал очередной приступ боли, а Тремалис неотступно думал о Рив, особенно с того момента, как нафантазировал себе ее уродство. Серфер, наконец, сказал, что, пожалуй, отдохнет возле комнатных растений. Тремалису стало немного стыдно за то, что сам он не умел расслабляться.

Американская Мечта и Рив подошли к бильярдному столу посмотреть на игру Зуда с Карлом. Местный хроникер «Марклинна» почесывал бородку, а его кривая бровь поднялась углом кверху, когда рыжий положил «девятку» в дальнюю правую лузу.

Тремалис подошел поближе. Аромат кожи Рив буквально сводил его с ума. Волосы ее были для него, как ночь; глаза — две сферы успокоения, которые смягчали его боль. Когда она говорила, он отводил взгляд на комнатные растения. Потом снова смотрел на ее лицо.

— Нам нужно как-нибудь ночью выйти на дежурство вместе, — сказал ему Американская Мечта.

— Прекрасно, что ты был так добр к Майку, — заметила Рив. Голос ее звучал как-то неуверенно, хотя никто из молодых людей сегодня не пил спиртного. И все же атмосфера была пьянящей.

Виктор давно не видел ни одной женщины с физическим уродством — как ему хотелось — как будто они спрятались за закрытыми дверями в тихих пригородах. И теперь страстно воображал уродство у Рив.

— Майк сказал, что у тебя проблемы с мышцами, — заговорила она.

— Никто не… понимает моей болезни, — ответил он, низко опустив голову, как будто его вызвали к директору школы за то, что он бросался снежками. — Врачи не поставили мне точный диагноз. Боли в спине, спазмы шеи, такие вот вещи. Так что, как…

Он остановился, ему хотелось сказать «так же, как и у тебя».

— Скорее всего, твои врачи просто были некомпетентны и предложили тебе обратиться к психоаналитику, чтобы тот прикрыл их ошибки, — высказал предположение Американская Мечта, стоявший у дальнего конца бильярдного стола. — Нечто подобное случилось и со мной.

Он попал прямо в точку, но зачем же подавать это так, чтобы их можно было сравнивать? Парень в самодельных доспехах почесал кожу под браслетом на левой руке. Звук был примерно такой же, какой издает дешевая расческа, когда ею проводят по голове мертвеца во время подготовки к похоронам.

— Невропатолог еще четыре года назад сообщил, что мои симптомы носят психосоматический характер и прислал счет на четыреста восемьдесят долларов, — сказав это, Тремалис удивился, с чего это он так разоткровенничался. Может быть, Рив Тауни и любила копаться в грязном белье, но он в этом не был уверен.

— А я все еще посещаю психиатра, — сказал Американская Мечта. Тремалис подумал: интересно, откуда он берет деньги.

— Я получаю пособие по инвалидности из фондов штата, — ответил Американская Мечта, и Тремалис решил, что вдобавок тот еще и телепат. — Он работает в «Гэрланд-Билдинг» на Уобо-авеню, Курт Вагнер, доктор медицины.

Рив спросила Тремалиса:

— Скажи, Вик, как твои проблемы со здоровьем влияют на твои отношения с окружающими? Конечно, люди наверняка говорили тебе, что ты — симулянт. Но я не увидела, чтобы ты проявлял свою слабость.

Подожди, мы окажемся на улице, и я так обниму тебя… — вот, что он хотел ей ответить.

— Если позволишь спросить…

— Я всегда чувствую себя на грани, — перебил он. На помощь ему пришел образ ее высохшей руки. — Знаете, больше всего это похоже на то, когда берешь за верх банку майонеза из холодильника и какую-то долю секунды думаешь, что крышка плохо завернута, и ты уронишь банку, а затем внезапно понимаешь, что все держится крепко. Банка не упадет. Ни пятна, ни осколков — ничего этого не будет. Но вечно есть эта самая доля секунды.

— О Боже, — воскликнула Рив, широко раскрыв глаза, — прекрасная аналогия!

— Мне почти всегда это приходит в голову, — сказал Тремалис, — помогает справиться с ситуацией, как акробату на проволоке на большой высоте.

— Это зависит от размера банки с майонезом, — сказал Американская Мечта, соединив философию с рыночным здравым смыслом.

— И это прекрасная мысль, Эйвен, — ответила Рив, снова поворачиваясь к Тремалису. — Забавно, что ты упомянул проволоку. Мне всегда кажется, что я падаю головой вниз с высокого здания и слышу, как ветер свистит в ушах, и по мере приближения удара о землю, я сосредотачиваюсь на всех этих лицах и шляпах, которые разбегаются из моего «воздушного коридора» так, чтобы я не забрызгала их своими мозгами.

Она скорчила гримасу, либо оттого, что представила себе эту сцену, либо, сожалея, что представила ее.

К счастью, он не решился описать ей свой истинный взгляд на жизнь: как будто Бог держит у его виска пистолет и заставляет под его дулом сосать член у этого мира. А когда мир этот или, быть может, один лишь Чикаго — задрожит в судорогах оргазма, тогда милосердный Господь, не видя больше смысла в его дальнейшем использовании, спустит курок и разнесет его голову на мелкие части.

Майк Серфер теперь смотрел в его сторону, и Виктор подумал — да, это так, именно так.

И тут вдруг все повернулись в одну сторону, и Виктор увидел двух полицейских, входивших через парадную дверь. Звучала песня «Поездка вокруг озера»: звуки ее перекрыли скрип входной двери.

Патрульные Рицци и Морисетти приняли звонок Генри Мажека. Племянник Бабули, не обнаружив ее около театра, решил, что она испугалась слишком холодной погоды и отказалась от поездки. Он вернулся к себе домой и смотрел кинокомедию по каналу «Эй-Би-Си», выпил три бутылки пива, и вдруг испытал чувство вины за то, что не выяснил причину отсутствия своей тети в условленном месте и решил позвонить в дом, где она жила.

Тут он к стыду своему обнаружил, что был крайне невнимателен, когда она называла свой адрес. В телефонной справочной не нашли дома Маки или Маклелана на Рэндольф-стрит. А городской телефонной книги у Генри не было. Вдобавок ко всему в 21:45 должны были показывать фильм с Дианой Лейн, причем ему сказали, что там она появляется с обнаженной грудью.

Тогда он просто позвонил в полицию и сказал, что волнуется по поводу своей тети — инвалида в коляске, она не появилась на месте встречи, а ведь по улицам города бродит этот самый маньяк, Болеутолитель; что он, дескать, очень извиняется, но не могли бы патрульные полицейские с Рэндольф-стрит проверить, все ли с ней в порядке. После этого Генри откупорил следующую бутылку пива и принялся смотреть фильм об очередном маньяке, охотящемся за женщинами.

Вот почему два копа появились в «Марклинне» около десяти вечера. Говорил, в основном, Рицци, а Морисетти, у которого был более разборчивый почерк, записывал.

Редеющие седые волосы Лестера Рицци уже плохо скрывали смешную квадратную форму головы. Тонкие губы над раздвоенным подбородком были поджаты, напоминая глубокий шрам. Правую руку он держал в кармане своей кожаной куртки, нервно жестикулируя свободной рукой в конце каждого вопроса.

Эл Морисетти, чьи волосы все еще были черными и пахли бриолином, был постарше. Цвет волос чикагского полицейского ничего не говорит о его возрасте и стаже службы. Говорили глаза, одинаково спокойно смотревшие и на дуло гангстерского пистолета, и на приказ начальства, и на стопочку спиртного. Спокойствие приходит с опытом.

Седые волосы Рицци Тремалис связал с тем, что коп, наверное, видел так много событий в этом городе, так много страшного, что старается быстрее постареть и приблизить отставку.

Рицци начал с вопроса:

— Здесь случайно не проживает Вильма Джерриксон?

Большинство присутствующих сразу же приблизились к полицейским. Рука Майка Серфера подлетела к шунту, как будто тот был магнитом:

— О Господи, что-то случилось с Бабулей!

— Прекрати, — оборвал его Колин Натмен и обратился к полицейским: — В чем, собственно, дело?

Тремалис, Рив Тауни и Американская Мечта тоже подошли поближе. Рив дотронулась до ручки кресла Майка. Рицци бросил взгляд на девушку и обратился к Американской Мечте:

— С какой это стати вы так нарядились?

— Офицер, я — то, на чем стоит этот город, — ответил Эйвен так торжественно, как будто исполнял национальный гимн при открытии бейсбольного сезона.

Рицци, который уже сталкивался с Американской Мечтой прежде, бросил своему партнеру красноречивый взгляд. Мол, понял? Псих!

— Я — Американская Мечта. Вы здесь потому, что в дело замешан Болеутолитель, — уверенно добавил Шустек. Ручка Морисетти дернулась, но он не стал ничего записывать.

Один из постояльцев по имени Чузо сказал в своей обычной деликатной манере:

— Мы тут как раз обсуждали этого парня, Болеутолителя…

— Я так понимаю, — начал Рицци, бросив взгляд на своего партнера, — это означает, что миссис Джерриксон действительно жила здесь.

— Живет здесь, — поправил Морисетти, хотя и не очень уверенно, — Нам неизвестно, что…

— О Господи, неужели она… — хриплый шепот Серфера был не громче, чем голос кающегося на смертном одре грешника. Лукас Уинтер положил ему руку на плечо. Натмен глубоко вздохнул.

— Может быть, с ней случился сердечный приступ, и ее увезла «скорая» — предположил кто-то.

— А может быть в этот самый момент Болеутолитель нашу бедную Вильму… — больше Майк не смог ничего сказать, потому что слюна стала выступать из-под его шунта и в уголках рта.

— Ладно, давайте-ка начнем сначала, хорошо? — Рицци очень боялся, что найдется еще один труп, точнее еще какая-нибудь обугленная с краю конечность. Болеутолитель сейчас мог выйти на охоту, ему нравились холодные ночи, полные жестокости, и он готов был наказывать храбрецов, рискнувших в такую ночь оказаться на улице.

— Нам позвонил парень, который сказал, что Джерриксон — его тетка и она потерялась.

— Бессердечный тип этот племянник, правда? — вставил Натмен.

— Вы должны хорошо понимать, — сказал Морисетти, — Там в городе орудует маньяк-убийца…

— Видите ли, я не вправе вмешиваться в ваши дела, ибо вы свободные люди, — закончил за него Рицци, сказав то, что давно вертелось у него на языке. — Но неужели же никому из вас не пришло в голову подождать на улице вместе с ней, пока за ней не приедет ее племянник? Он приехал и подумал, что она отменила свой визит из-за плохой погоды, а потом все-таки решил проверить, все ли с ней в порядке.

— Вы хотите сказать, что ее не было там, возле театра вообще? — спросил Натмен, вспомнив о книге псалмов, которую принес священник.

— Мы же ее не провожали, — резко ответил Морисетти. — Одна девушка из «Бизнес-Сервис» сказала нам, где живет Вильма Джерриксон.

Рив с треском откупорила банку пива. Все вздрогнули. Она, не смущаясь устремленных на нее взглядов, присосалась к банке.

— Бабуля запрещала провожать ее, — сказал Майк. — Боже правый, джентльмены, это же был час пик, и она стояла прямо на углу!

— Это правда? — спросил Рицци.

— Подождите… позвольте мне спросить вас всех, — вмешался Морисетти, — Вы вообще когда-нибудь выходите на улицу?

Когда он говорил это, то смотрел на Тремалиса, Эйвена и Рив — ходячих. Они были преступниками, потому что не имели явных физических уродств.

— Может, стоит выйти посмотреть, не разъезжает ли она вдоль Стейт-стрит? — это сказал Зуд, который вообще говорил очень редко и очень тихо. — Может, она решила сделать какие-нибудь покупки к Рождеству, потеряла счет времени и…

— Одна из причин, которая привела нас сюда, — сказал Рицци, не слушая Зуда, — это выяснить ее приметы, во что она могла быть одета и тому подобное…

Пока продолжался этот разговор, двери распахнулись и внутрь ввалился Шефнер Блекстоун, имевший в Лупе довольно дурную репутацию. Он что-то бубнил про себя. Сквозняк зашуршал страницами газет, лежавших на столе.

— Я ее видел, видел ее! — Он говорил про Мими-Крикунью, знакомую алкоголичку, но копы подумали, что речь идет о Вильме Джерриксон.

— Где и когда это было? — спросил Рицци.

— Ну, в общем, там, — Шефнер немного растерялся, потому что никак не ожидал увидеть здесь полицейских.

— Когда это было, ты, грязная пташка? — теряя терпение, повторил Рицци.

Шефнер, польщенный всеобщим вниманием, осклабился, продемонстрировав беззубые десны:

— Дайте-ка подумать, это было примерно с полчаса после жопы и за четверть часа до яиц! — и он разразился хриплым смехом. — И Мими была уже пьяная в хлам.

— Твое счастье, что у нас теперь нет времени, ублюдок! — гаркнул на него Рицци.

Морисетти фиксировал описание одежды старухи, и оба полицейских вышли вслед за Шефнером, который со всех ног улепетывал от них.

— Как вы думаете, что нам теперь делать? — спросила Рив после того, как они ушли.

— Я думаю, что они правы, — сказал Американская Мечта.

— В чем правы? — отозвался Слэппи Вадер Паттен, тоже инвалид.

Мечта выждал паузу, чтобы оглядеть всех присутствующих.

— В том, что Болеутолитель хватает инвалидов поодиночке. Нам нельзя больше гулять поодиночке.

— Аминь, — шепнул кто-то. Может быть, это был Тремалис.

Десятью минутами позже три пары здоровых ног шагали по улице. Тремалис предложил Рив свою руку, чтобы помочь пройти через лужу, и к его радости, девушка взяла его за руку.

— Что ты думаешь об этом, Вик? — спросил Американская Мечта.

— Я… я ведь ее совсем не знал.

Господи, неужели в присутствии Рив он не мог сказать ничего лучшего?

— Вот что, Эйв, — Рив показала рукой вперед. Автовокзал сверкал красными и синими неоновыми огнями. — Что, если она замерзла и поехала погреться на вокзал?

Спустя полчаса Тремалис обнаружил кресло Вильмы Джерриксон в мужском туалете. Еще через некоторое время Рицци и Морисетти покачают головами, когда им сообщат, что из примерно дюжины людей, со времени исчезновения старушки дожидавшихся автобусов, ни один не заметил, кто заехал в этом кресле сюда или кто его завез.

И только на следующее утро уборщики мусора, поднимая баки на заднем дворе здания вокзала, обнаружили обгоревший кусок ноги женщины, которую все называли Бабулей.

Недели бежали так, как бывает в самой заурядной жизни. Выбирали нового окружного шерифа и миссис А. встретилась с миссис В. на избирательном участке, на Кингсберри, впервые после свадьбы их общих знакомых. Поль снова встретился с Джимом, предполагая что его давний попутчик, с которым долгое время они ездили в одной электричке, получил новую работу в «Дирксен-Билдинг», а вместо этого узнал, что Джим только сейчас начал потихоньку восстанавливаться после отравления сальмонеллой, которую подхватил во время лыжного путешествия на Теллоу-Лейк, штат Висконсин. А Джим, знает ли он, что Фреда Грингуса застал эпилептический припадок, когда тот ехал по автостраде, и, упав в кювет, он скончался? Все так и было, точно тебе говорю…

Было решено устроить в Чикаго досрочные выборы мэра в марте 1989 года; с тех пор как Харольд Вашингтон накануне Дня Благодарения скончался за письменным столом от сердечного приступа, вопрос о выборах стал предметом бурной дискуссии. Один знаменитый евангелист прислал письма «Д-ру Майклу Шурлсу», «Д-ру Д. Этчисону» и другим ученым мужам из «Марклинна» — не зная, что «медицинская степень» нужна была им лишь для того, чтобы снизить почтовые расходы — письма, в которых просил добропорядочных хирургов, или уж кто там они были, прислать пожертвования, чтобы покрыть расходы на демонстрации, которые готовились к предстоящему процессу Оливера Норта по делу «Иран-контрас».

Вильма Джерриксон, которая по каким-то причинам была лишена докторской степени, тоже, однако, получила подобную просьбу посмертно. Колин Натмен бесцеремонно выбросил ее в мусорную корзину.

Четырнадцатого декабря Эрвин Трювильон, «Гладкий Ти», был арестован за торговлю краденым. Он отрицал свою вину, уверяя, что копы приписали ему то, чего он не делал, а один из них, кажется, Коновер, да, точно, Коновер его фамилия, так тот его ударил. Выслушивая его показания, судья Эрл Стрейлок почувствовал сильнейшую боль в области виска. Этим же вечером Ти покинул территорию штата, чему в значительной степени способствовал преподобный Лэтимор, посчитавший своим долгом позаботиться о нем.

Шестнадцатого декабря в парке Дирборн было обнаружено частично расчлененное тело. Медэксперт решил, что наиболее вероятной причиной смерти было переохлаждение, а конечности, отделенные от тела, скорее всего были отгрызаны собаками еще до того, как тело окоченело.

На той же неделе близ дома приходского священника на Шеридан было обнаружено пустое инвалидное кресло, но специалисты отдела убийств восемнадцатого участка не придали этому значения, поскольку были уверены, что «их убийца» действует только в пределах Лупа. Кресло возле церкви, казалось, давно не использовали.

И хотя все имевшие отношение к этому делу, как уличные полицейские, так и детективы Дейвс и Петитт, знали, кому принадлежит конечность, обнаруженная у автовокзала десятого числа, главный медицинский эксперт Чикаго вызвал специалиста-антрополога для проведения исследований в морге на Харрисон-стрит.

Обитатели «Марклинна» устроили импровизированную церемонию прощания, и Майк Серфер зажег свечу у статуи святой Димфны в соборе св. Сикста; он повторял это в течение недели.

Еще одно событие, печальное и досадное, произошло двадцатого декабря: власти города выделили солидную субсидию трем подрядчикам на постройку административного комплекса в том квартале, где находился «Марклинн». Это был самый крупный проект перестройки в истории Чикаго. Подрядчики гарантировали переселение всех обитателей квартала в хорошие дома в другом районе. Но это еще как сказать.

Для Майка Серфера ситуация была — хуже некуда. Сперва Бабуля, а теперь вот — весь «Марклинн». Городские власти не собирались даже подождать, пока всех их приберет к рукам Болеутолитель. От расстройства он перестал чистить свой шунт три раза в день.

За три дня до Рождества радом со статуей Линкольна в Грант-парке было обнаружено тело замерзшего инвалида в коляске. Труп сохранился в целости, хотя когда фотограф из отдела криминалистики уронил на руку замерзшего фотоаппарат, у того отломился палец.

Все было в порядке вещей.

Накануне Рождества Виктор Тремалис смотрел по телевизору очередную серию «Охотника», выпил несколько баночек пепси и поругался со своей матерью, которая каждое свое высказывание завершала одинаково:

— Когда же, наконец, ты найдешь работу, которая приносит настоящие деньги?

В десятичасовых новостях этим же вечером сообщили, что еще один инвалид в коляске пропал возле отеля «Леланд» на южной стороне Уобош-авеню, в месте пересечения с четырнадцатой улицей. Позднее пропавший появился после затяжного кутежа, однако его исчезновение вновь побудило дикторшу теленовостей умолять Болеутолителя, чтобы он перестал убивать искалеченных обитателей Лупа.

Женщина, нервничая, постоянно крутила в пальцах свое жемчужное ожерелье — это говорило об ее искренности, совестливости и, конечно, повышало ее рейтинг. Тремалису эта диктор с обесцвеченными волосами нравилась больше других. Она была красивая, не слишком развязная и не так часто, как многие, шутила по поводу не особенно приятных городских новостей.

Виктору казалось, что поимка Болеутолителя — его жребий, дело его жизни. Ему уже было за тридцать и он до сих пор жил с родителями — деспотом-матерью и подкаблучником-отцом, работягой, любителем крепко выпить. В мире своих фантазий по идеальному сценарию он жил вместе с Рив; второй по привлекательности сценарий предусматривал, что его убивает Болеутолитель.

Его семейная обстановка была идеальной средой для формирования криминального типа, жертвы своих подсознательных позывов, какого-нибудь женоубийцы. Фрейд бы тут все разложил по полочкам.

Сыновья угрюмо и одиноко подрастают, пока отцы стремятся приобрести ферму, и каждый маменькин сынок, оказавшийся потом убийцей, клянет свою мегеру-мамашу.

«Дзенник Чикагски», вышедший на следующий день после вечеринки «Город серфинга», лежал на нижней полке кофейного столика и его можно было читать сквозь стекло.

«ZNALEZIONO ZWLOKI KOBIETY», — гласил заголовок. Найдена убитая женщина.

Интересно, были у Вильмы Джерриксон дети? Тело идентифицировали. Похороны получились символическими.

Его отец не был ни скрытым гомосексуалистом, ни растлителем малолетних. Мама Дидра и отец не относились ни к хиппи, ни к яппи, не были и тупоголовыми кретинами. В сущности это были любящие родители, католики, во всем старавшиеся следовать Божьим заповедям. Второе поколение в Америке приличной польской семьи, которая никак не могла понять своего закомплексованного сына.

Тремалис задумался о своей жизни в семье; о тех немногих днях, когда работал в «Хард-Рок-кафе» среди людей, которые хорошо к нему относились. Еще он думал о том, как люди, прошедшие через испытания вроде тех, что выпали на долю Майка Серфера, сохранили способность улыбаться. То же самое относилось и к другим обитателям «Марклинна».

Сейдж потерял ноги в железнодорожной катастрофе в 1974 году. О’Нил лишился рук в Ливане во время обстрела американского посольства. По крайней мере так они рассказывали. Интересно, подумал Виктор, свойственно ли чувство гордости новому поколению калек.

Более причудливой была история Колина Натмена. Его отец служил на базе ВВС США «Бентуотерс» в 1956 году и получил дозу радиации с неизвестного объекта, когда его вертолет совершал полет над Саффолком. Отец ничего не знал про облучение до момента, когда мать Колина была уже на третьем месяце беременности.

Виктор слышал и о Реджи Гивенсе, который не мог высидеть в «Марклинне» и трех дней, чтобы у него не появилось непреодолимое желание бродяжничать. Майк уже несколько раз упоминал о нем, а Колин сказал, что почти все уверены в том, что Реджи стал жертвой Болеутолителя.

Тремалис задал себе и следующий вопрос: каким должно было быть детство Рив, если ее так тянуло к калекам? С каждым из них непременно должно было что-то случиться в прошлом. Ну что, например, случилось с Эйвеном Шустеком? Что заставило его укрыться под шутовским нарядом Американской Мечты?

Но больше всего занимал его такой вопрос: какой отец мог назвать своим сыном Болеутолителя?

— … нашли парня, который взорвался или что-то в этом роде на Рузвельт-стрит, в сабвее.

— Шутишь, — сказал Линч. Это стоит рассказать Американской Мечте, непременно! Можно сорвать с него за это несколько баксов. — Взорвался, значит?

— Именно так.

— Взорвался! — повторил Линч.

— У тебя что, уши заложило, козел? Точно тебе говорю, что он взорвался, мать твою!

— Ни хрена у меня не заложило.

Тут Линч сообщил О’Мелли, что намерен на предстоящих выборах мэра голосовать за достойного кандидата, и капитан удалился.

Спустя несколько минут появился Американская Мечта, совершавший свой ежедневный обход. Двое вступили в разговор. Сзади находились заброшенные здания, в которых когда-то помещались дорогие стриптизные заведения. Эйвен внимательно слушал Линча, и пока чернокожий бурно жестикулировал своими длинными изящными пальцами, Американская Мечта вспоминал яркие неоновые вывески «Магазина Сладостей» и «Клуба Кит-Кэт Селины». Тогда улицы заполняли другие греховные ароматы.

— Сегодня об этом сообщили в новостях, правда я еще не читал газет, — добавил Линч. — Тебе бы, кстати, не мешало просматривать «Уолкмен», я уже не раз говорил.

— Это пройденный этап, дружище, — ответил Американская Мечта, — Это нарушит мою тактику борьбы с преступным миром.

— Слушай, а как насчет… — Линча, похоже, буквально переполняли свежие идеи.

— Я предвижу твои предложения, Линч, но ведь ты знаешь, как ко мне относится полиция.

— Да уж, — согласился Линч. — Ты думаешь, это был тот самый парень, которого все называют Болеутолителем? — крикнул он вслед удалявшемуся Американской Мечте. — Тот самый?

Это случилось десятью часами раньше, на линии сабвея у Рузвельт-стрит.

С важным видом спускаясь вниз по лестничному колодцу, как Элвис Пресли в лучшие свои годы, Хейд был горд, как мальчик, который впервые произнес нецензурное слово, глядя на себя в зеркало. Отец сказал ему, что пора заняться поездами. Нечего, мол, шляться в такую дерьмовую погоду по улицам, слишком холодно, мать ее.

Хейд терпеть не мог сабвея, за исключением, может быть, той части, что расположена в районе аэропорта. Там, где три станции названы в честь Джеймса Дойла, Уильяма Фейхи и Ричарда О’Брайена, трех полицейских, убитых в феврале 1982 года, причем двое последних были застрелены после похорон первого.

Длинный туннель, соединявший линию «Джефферсон-парк-О’Хэйр» с линией «Север-Юг», был пуст. Время близилось к полуночи.

Билетерша совершенно не отреагировала на него, когда он показал ей в окошечко свой специальный пропуск, как будто это был полицейский значок. Потребовалось четыре письма невропатолога в мэрию, чтобы его дяде Винсу четыре года назад выдали этот пропуск. В транспорте этого города ты, будучи физически или психически неполноценным, — особый клиент.

В районе узловых станций множество пешеходных туннелей соединяли улицы и здания со станциями метро. Так было и здесь — под Дирборн-стрит и Стейт-стрит. В течение дня этот переход был заполнен людьми. По вечерам здесь появлялись бродяги и уличные музыканты, пристававшие к прохожим. Здесь часто попадались и люди в инвалидных колясках.

Но сегодня вечером туннель был пуст.

Ну и что теперь? Идти, просто идти и все. Немножко согреться. Хейд подошел к эскалаторам, идущим вниз. Перед ними несколько человек сидели на деревянной скамейке рядом с афишной тумбой. Они продавали сигареты и журналы. Большой экран над тумбой что-то рекламировал.

Грязь и запустение царили между колоннами, расположившимися вдоль платформы; слонявшиеся тут же люди не обращали на мусор никакого внимания. На противоположной стороне платформы Хейд разглядел плакат с изображением Девушки года из журнала «Пентхауз».

А еще он увидел человека, которого звали Лекс Бестони, как он узнает позднее.

В столь привлекательной инвалидной коляске сидел белый парень с курчавыми черными волосами, в синих джинсах, протертых на коленях. На него падала тень от указателя, на котором белой и красной краской было написано: Голова поезда. Когда инвалид представился ему, назвав себя Лекс Бестони, и протянул руку, Хейд решил, что он хочет ему в чем-то признаться.

Хейд вынул свою руку из кармана замшевой куртки и сжал ладонь Бестони.

— Меня зовут Фрэнк.

Оторванный лист журнала слетел с платформы на рельсы. На нем была изображена та самая цыпочка с телевидения, которая говорит «Не ругайте меня за мои волосы». Лицо цыпочки перевернулось, и она поцеловала рельсы. Хейд, пронаблюдавший это, спросил:

— Что это ты здесь так поздно?

Как будто он знал, что парню есть, куда пойти. Начало легкого необременительного разговора. Ладони Бестони были сухие и потрескавшиеся.

— Да идти некуда, — ответил Бестони, попытавшись улыбнуться.

— То же самое и со мной, — ответил Хейд. — Не хочешь рассказать, в чем дело? Если ты не похож на других, то тебе есть, что рассказать.

— Да у всех одна и та же поганая история, — сказал Бестони, пожав плечами, — у адвокатов и у бродяг, и у нас с тобой.

— Не забывай о Господе, — сказал Хейд, переместившись так, чтобы стать лицом к инвалиду. Коляска была совсем новая, выкрашенная в голубой цвет. Футах в двадцати от них группа парней лет восемнадцати-двадцати спускалась по неработающему эскалатору. Они прошли на платформу и встали за колоннами.

— Нет смысла читать мне проповеди, — устало сказал Бестони.

— Я не проповедник, — откровенно ответил Хейд.

Мужчина пожал плечами. Один из молодых людей, только что сошедших на платформу, включил кассетник. Зазвучали старенькие мелодии начала семидесятых.

— Да я просто прогуливаюсь туда-сюда, — объяснил Хейд, — Здорово замерз, захотелось немного согреться.

Бестони посмотрел в сторону парней с магнитофонам. Хейд перехватил его взгляд и сказал:

— Послушай, — он вытянул перед собой руки ладонями кверху, — я не собираюсь тебя грабить.

Бестони посмотрел на него без всякого любопытства или подозрения. Точно так же смотрел на Хейда Долежал возле отеля «Кэсс». В лице — одна только усталость.

— Знаешь, я заметил, что слишком много думаю, когда хожу по улицам, — признался Хейд. Что за черт, он всегда думает так, как велел Отец!

— Я тебя слушаю, дружище, — сказал Бестони, и дальше они заговорили спокойно, как старые друзья. От Севера к Югу и обратно неслись поезда, ребята с приемником все еще торчали на станции; Хейд сомневался, что эти парни тоже укрылись здесь потому, что на улицах думали слишком много. Скорее всего, они и в самом деле хотели ограбить Бестони и ждали только, когда же, наконец, уйдет Хейд.

Бестони рассказал, что ему сорок лет, что он несколько месяцев назад приехал из Детройта. Еще о том, как чертовски трудно было раздобыть это кресло. Хейд рассказал о себе, о том, какой пустой стала его жизнь после смерти дяди Винса. Хорошо еще, что он оставил ему деньги.

Лица поздних пассажиров метро изменились. У ночных странников, даже у тех, что в веселом подпитии возвращались из клубов по мере того, как до рассвета оставалось все меньше времени, лица вытягивались, как будто даже намек на приближение дневного света вновь возвращал на них те же самые скелетные гримасы едоков дерьма, которые преобладали на улицах Лупа днем.

С магнитофона теперь звучала песня группы Аэросмит «Сладкое чувство». Старая песенка яппи. Бестони вытащил из кармана пинту «Канадского Клуба». И, как повелось с незапамятных времен, спиртное побудило грешника покаяться.

Наклонившись вперед, Бестони поведал Хейду, как он оказался в инвалидном кресле. Женщина-полицейский по имени Койя в Ройял-Оук, штат Мичиган, подстрелила его, а все лишь за то, что он кое-кого пощекотал ножичком, ну, сам знаешь, как это бывает.

На это Хейд ответил, что сам-то не знает, как это бывает, но кое-кто ему уже исповедовался.

— Чего-чего? — спросил Бестони. Хейд ничего не ответил, потому что у него вдруг ужасно заболела голова.

Этот человек — порождение зла. Но он уже уплатил свою цену. И все же он злорадствует, вспоминая дни своей славы. Хейд помотал головой, не в силах понять, какой же голос из звучащих в ней принадлежит ему самому.

— Эй ты, с тобой все в порядке? — Бестони потянулся вперед, пытаясь ухватить рукой куртку Хейда. Движение вышло неловким, он промахнулся, и, к удивлению обоих, рука калеки по запястье вошла в туловище Хейда.

Так же мгновенно рука вылетела обратно. Хейд уже овладел собой, он понял, что Бестони — нераскаявшийся грешник и потому душа его отвергнута Отцом. Сам же Бестони в первое мгновение решил, что все происшедшее — обман зрения, игра теней.

И тут он ощутил дикую боль, отложенную, но ужасающую, как будто руку окунули в крутой кипяток.

Бестони открыл рот, чтобы закричать. Хейд схватился рукой за нижнюю челюсть калеки, и его пальцы погрузились прямо в лицевую кость.

На секунду Хейд отнял руку, чтобы подхватить пустую бутылку, которая иначе со звоном разбилась бы об пол. Лицо Бестони было совершенно белым, как и его глаза.

В это самое время на платформе звучала песня:

Кто-то громко икнул.

— Никто… — успел сказать Бестони, прежде чем часть собственного языка упала ему на колени, подобно кусочку глины.

Тут он быстро-быстро заморгал, и руки его зашевелились в попытках открыть застежки на кресле. Левая застежка сработала; правая, за которую он судорожно схватился рукой, хлопала как рыба, выброшенная на берег.

Хейд схватил его за плечи и втолкнул обратно в кресло, которое притиснулось к стене. Выступили сухожилия на запястьях, суставы побелели.

Тело Бестони тряслось мелкой дрожью, калека издал булькающий звук, глаза его выпучились. Лицо Бестони оставалось совершенно сухим, в то время как Хейд обливался потом под своей замшевой австралийской курткой.

Из-под век Бестони потекла розовая жидкость. Изо рта пошел дым.

— Во имя Отца, — произнес Хейд, и тут молодежь за колоннами врубила музыку на полную громкость.

Тяжелый форн бас-гитары обвивался вокруг двух мужчин, как вибрирующий туман. Затем зазвучали ударные, подкапываясь к внутренностям, как руки Болеутолителя.

«Когда умру и смогу отдохнуть…»

Хейд узнал песню Нормана Гринбаума «Дух в небесах» и двигался, сам того не замечая, в такт музыке, как девочки в клубе «Леменн-корт», где Винс Дженсен любил понаблюдать за их аэробикой; сквозь разрезы они показывали свои привлекательные местечки.

«Найду себе местечко поуютнее…»

Бестони, по всей видимости, был уже мертв. Но Хейд мог помолиться о спасении его души.

— Сущий на небесах, — продолжил он.

«Лягу умереть и встречу духа в небесах»

Все лицо Бестони было изборождено зигзагами трещин в лопнувшей плоти. Хейд продолжал прижимать его к себе.

— Взываю к тебе, Отец, — прошептал Хейд.

Двое подвыпивших мужчин сошли с пришедшего поезда, продолжая начатую раньше ссору. Один из них предложил второму пососать свой член.

Бестони явно не собирался попадать внутрь. Но Хейд не мог отпустить его. Грудная клетка мертвеца затрещала, ломаясь. Остатки лица Бестони смялись, отходящий поезд заглушал песню, раны и разрывы на теле становились глубже и краснее, и, наконец, Лекс Бестони взорвался.

Его внутренние органы лопнули и забрызгали стену. Все, кто были на станции, посмотрели в их сторону, увидели море крови, куски человеческого тела вместе с изорванной одеждой на полу, стене и кресле и, наконец, Болеутолителя, забрызганного кровавыми ошметками.

Взрыв вызвал у него приступ еще более страшной боли, чем предыдущая. Хейд издал вопль, что позволило ему сбросить оцепенение раньше людей, находившихся неподалеку. Кресло с останками Бестони Хейд толкнул навстречу приближающемуся с Юга поезду. Машинист, тормозя, прикрыл глаза, как будто убийство совершалось именно сейчас.

Дико крича, Хейд несся вперед, мимо искаженных ужасом лиц. Он бежал, и кровь жертвы высыхала на нем, он проскакивал мимо открывавшихся и закрывавшихся дверей, бежал, плача, рыдая, взывая к Господу, пока не увидел впереди выход на Стейт-стрит.

Фрэнсис Мадсен Хейд с воплем промчался вверх по лестнице, через турникет и затем по аллее.

Он упал лицом вниз, проехался по льду, затем встал, тяжело дыша. Потом снова упал, на этот раз — на колени. Согнувшись пополам, он пыхтел и задыхался в приступах рвоты, как неопытный, начинающий вампир.

Джексон Дейвс остановился на слове «расчленение» и задумался. Это слово заставило его передернуться. Неужели этот трусливый подонок может быть столь жестоким? Болеутолитель непременно должен быть трусливым, раз он преследует на улицах беспомощных калек.

В 1946 году Уильям Хиренс вызвал в городе шок жестоким убийством шестилетней Сюзан Денен в подвале жилого дома с последующим расчленением трупа. Этой весной преступнику в двадцать восьмой раз было отказано в пересмотре приговора.

«Болеутолитель» (о, как же Дейвс пожалел, что эта не в меру бойкая блондинка из газеты поймала его на идиотской игре слов, и зачем вообще, черт побери, он ляпнул такое перед телекамерой?) был трусом, как Хиренс. Как, в самом деле, инвалид в коляске может себя защитить? Почему именно на них оказалась направленной такая ярость убийцы?

Об этом задумался Дейвс, прервав свое обычное печатание при помощи двух пальцев. Кресло слегка заскрипело, когда он со вздохом откинулся в нем.

Детектив несколько раз моргнул и вытер краешек глаза кончиком мизинца. Ногти его были подстрижены не очень аккуратно. Однако, он тщательно следил за их чистотой. Это, наряду с привычкой постоянно проверять, застегнута ли ширинка, составляло типичный для сыщика набор навязчивых действий.

Поиск преступников относился к этому же набору.

На другом конце комнаты, пол которой был покрыт черным и зеленым линолеумом, детектив Петитт разговаривал с патрульным полицейским по имени Лидер. Он стоял, опершись одной рукой о бежевую стену, напротив деревянной лакированной двери со стеклянной табличкой, на которой черными буквами было выведено 18-й район. Лидер почесывал свои прокуренные усы. За его спиной рядом со столом висел плакат «Десять самых опасных преступников Чикаго». Он предназначался для преступников с именами и лицами, вроде Эдди Вимса, который пристрелил в сентябре трех Латинских Королей, а не для неизвестных. Лишь один Болеутолитель без портрета удостоился чести быть упомянутым в самом конце листа. По настоянию Дейвса.

Дейвс вернулся к своим запискам, которые лежали перед ним на столе и не давали ответов на многочисленные вопросы.

Он беседовал с Бервидом ло поводу останков Долежала, Вильмы Джерриксон и Бестони. Сообщение Бервида заняло всего несколько минут и в записи Дейвса превратилось в несколько строчек малопонятных записей:

Он ожидал узнать, что тут речь идет об использовании соляной или серной кислоты, чего-то в этом роде. Вместо этого был сделан вывод о наличии компонентов мази «Бен-Гей» или «минерального льда», используемого в хиропрактике. Звонок в «Пфайзер инкорпорейтед», нью-йоркскую фармацевтическую фирму позволил остановиться на первом из двух вариантов.

Что же такое, черт побери, использовал убийца?

Боже милосердный. Болеутоляющий бальзам.

В канун Рождества, как раз когда Американская Мечта выслушивал расцвеченный выдуманными деталями рассказ о происшествии в метро близ Стейт-стрит, Вик Трембл и Рив Тауни были заняты поиском информации, которая помогла бы идентифицировать убийцу Бабули.

Проводя уборку после Дня Благодарения, Колин Натмен натолкнулся на книжку, которую уличный проповедник принес в «Марклинн» в день вечеринки «Город серфинга». Он показал ее Майку Серферу, все еще пребывавшему в подавленном настроении, и тот посоветовал показать ее также Рив или Эйвену. Тремалис вошел в двери «Марклинна» как раз в тот момент, когда Рив рассматривала титульный лист книги псалмов, принадлежавшей Фрэнку Хейду.

Обрадованный тем, что застал здесь девушку, Тремалис представил себе, что Рив страдает паркинсонизмом и что ее тело бьется в судорогах.

— Вик Трембл, — сказала она, когда увидела его в дверях, — Как дела? С наступающим Рождеством!

Она показала ему книгу и объяснила, откуда та взялась.

— Думаешь, ее обронил убийца? — спросил он, на что Рив пожала плечами. — А Майк видел ее?

— Ага, — сказала Рив, перелистывая страницы. — Он сказал, что у Бабули такой книги не было.

Она подала книгу Виктору. Тремалис настолько погрузился в свои фантазии, что выискивал на страницах складки, которые могла оставить ее рука, скрюченная параличом. Он страстно желал, чтобы она была такой.

— Псалмы, — он не смог сказать ничего другого.

— Эйвен высказал предположение, что этот парень считает себя спасителем…

— Но ведь он режет на куски совершенно беззащитных!

— Добро пожаловать в Чикаго, — сердито ответила она, — Что тебя удивляет?

— О’кей, вот значит в чем дело, — Тремалис изогнул свои руки за спиной, обхватив локти. Рив прикоснулась пальцем к своей ладони, как будто положив сигарету в пепельницу.

— Но ведь их смерть вполне могла быть безболезненной, — сказала она, — Эйвен имел в виду…

— Рив, подумай, избавлять кого-то от боли, безболезненно убивая, — какое же это дерьмо. Ведь они беззащитны. Вот в чем все дело.

Ему нравилось представлять ее искалеченной, потому что такие фантазии делали ее сильной. Представить ее голой означало сделать ее уязвимой. Беззащитной в его глазах.

— Но ведь все-таки здесь есть повторяющийся элемент, хоть пока это мало что дает, — продолжала Рив, — Инвалидные коляски. Возможно, ему кажется, что он всем делает лучше. Главное, что меня пугает, это его действия с останками.

— Рив, ты чувствуешь, как это все выглядит?

— О да, Вик, — она развела руками. — Газетенка «Фейзес» назвала этого парня новым воплощением Тиленол-убийцы. Помнишь, того самого, который вкладывал цианистый калий в баночки с аспирином?

— Конечно.

— Вик, я вовсе не спорю с тобой, — она прикоснулась к нему ладонью, и в тот же миг он понял, что просто обязан найти Болеутолителя; интересно, подумал он, может быть, это Рив вложила безумные силы в Американскую Мечту.

— Да что ты, дело совсем не в этом, — сказал он, — Я… На самом деле во мне самом всегда было что-то жестокое. Не такое, как в агрессивном пьянице, нет… — он почесал голову, рассеянно думая при этом, не может ли Рив почувствовать запах его подмышек через шерстяную рубашку, когда он поднимает руку.

— Все люди, с которыми я жил рядом, моя семья, всегда говорили мне, что мне вечно приходят в голову отвратительно жестокие мысли, а сами они с удовольствием смотрели Рэмбо. Они сами ели это говно ложками, — он сглотнул, потому что в горле у него пересохло.

— Вот тебе пример, Рив, — теперь, когда он сел на своего конька, его было трудно остановить, — Помнишь того врача в Декатуре? Ну, он еще обнаружил у своего сына болезнь Дауна? — Рив кивнула — Он выкинул ребенка на асфальт так, что у того раскололся череп. А там вдобавок были еще дети. Общество не осудило его, судьи признали невиновным благодаря его психической нормальности. Мои мать с сестрой нашли его поведение вполне объяснимым. И в то же время мой отец называет меня психом, стоит лишь мне сказать, что я готов задушить безмозглого посыльного из «Хард-Рок-кафе».

Взгляд Рив стал гораздо мягче, чем он ожидал, после этих слов.

— Ты думаешь, что общество одобрит Болеутолителя?

Тремалис промолчал.

Затем оба снова стали рассматривать книгу, как будто это был дневник убийцы.

В книге обнаружилась закладка — это был товарный чек — на странице с изложением Акта Покаяния.

— Я несколько лет посещала католическую школу, — заметила Рив, — и по пятницам после занятий у нас всегда был Акт Покаяния.

Товарный чек, сильно поблекший с момента появления из недр кассового аппарата, сообщал, что книга досталась владельцу за два доллара девяносто пять центов. Тремалис продолжал перелистывать страницы.

Угол одной из них оказался загнутым. Страница содержала часть псалма, а рядом помещалось изображение св. Витта, малолетнего мученика.

— Подожди-ка минутку, — сказала Рив, — похоже, что этот чек из лавки храма Св. Сикста.

— На Мэдисон-авеню? Я там был совсем недавно; кстати, именно в этом соборе мы познакомились с Майком.

— А сумасшедшую в чепце ты там видел?

— Да. Та еще дамочка…

— Однажды я купила там книгу для Майка, — сказала Рив, — «Трубы из уставшего металла». Он еще сказал, что название напоминает об инвалидных колясках. Вот почему я узнала этот торговый чек, — она откинула волосы назад.

Если бы моя семья хоть наполовину так сочувствовала моей болезни, как Майк гордится своей, подумал Виктор. Майк научил его, что Дарующие Боль и Восторг предоставляют ему, Тремалису, возможность испытывать хроническую боль в течение почти всей взрослой жизни. Во всяком случае, он не мог припомнить время, когда этой боли не было.

Он взглянул на Рив, потом снова на книгу.

— Так чего же мы ждем? Пошли туда.

Непрерывно курящая женщина исчезла со своего поста у входа в собор св. Сикста. Здесь она курила «Лаки Страйк» и бормотала про себя; из ее рта на прохожих вылетали клубы дыма и невнятные фразы. Раньше ее не отпугивала даже холодная погода. Рив и Тремалис сразу подумали, что Болеутолитель начал разнообразить свои жертвы.

Лавка находилась в холле собора, слева от чаши со святой водой — фонтанчика, из которого прихожане наполняли свои пластиковые бутылки. Тремалис обратил внимание, что Рив не остановилась у чаши, чтобы плеснуть на себя святую воду. Он опустил руку в чашу, но не коснулся лба. Вместо этого он приложил два пальца к шее подобно тому, как женщины слегка окропляют себя духами за ухом, потому что именно в этом месте он ощущал наибольшее напряжение мышц, именно там мучавшие его спазмы были самыми сильными.

Прямо перед лавкой им предстала статуя св. Сикста, окрашенная в бежевый цвет. Молодой мексиканец стоял за стеклянным прилавком. Он просматривал номер «Католического Ежемесячника». Юноша был одет в черный свитер под горло. Поверх свитера виднелся медальон с изображением св. Лацаро, покровителя бедняков.

Рив подошла к нему и вытащила из кармана джинсов книгу псалмов. Держа в одной руке книгу, а в другой — торговый чек, Рив сказала:

— Привет. Это у вас куплено?

Мексиканец подумал, что пастор подослал этих людей, чтобы проверить, насколько он справляется со своей работой. Но он был вполне информирован.

— О да, леди, — ответил он так же лаконично, как обычно высказывались мексиканцы и пуэрториканцы в Чикаго, когда говорили по-английски. — Если желаете, я мог бы предложить вам несколько других книг, возможно, они вас заинтересуют.

Он лучезарно улыбался, как все молодые люди на своей первой работе.

— Нет, спасибо, — сказала Рив. Они отошли от прилавка.

— Привет, Рив.

Оба обернулись, удивленные этим возгласом. Рядом с ними оказался священник.

— Здравствуйте, святой отец. — Рив повернулась к Вику. — Это отец Деннис; познакомьтесь, святой отец: это Вик Трембл.

Тремалис слегка смутился, потому что до сих пор никто, кроме него самого, не представлял его этим именем.

Священник протянул руку. Тремалис с удивлением ощутил во время рукопожатия мозоли на ладони святого отца. Оба кивнули друг другу.

— Вы новичок в нашем приходе, сын мой? — спросил священник. Отцу Деннису было чуть за сорок, его светлые волосы начинали седеть, и когда они вместе пошли через холл, Тремалис заметил, что святой отец заметно хромает. Потом Рив объяснит ему, что священник страдает артритом.

— Нет, сэр, — ответил он, — Я уже бывал здесь раньше.

— В таком случае я просто вас не узнал. Вы живете не здесь, может быть — в районе Дирборн-Парка? — он улыбнулся. — Я, знаете ли, угадываю место жительства так же, как некоторые угадывают по внешности знак Зодиака.

— Нет, сэр, то есть, э-э, святой отец, — голос Тремалиса дрогнул, — Моя семья живет в Викер-Парке. На Хонор-стрит.

— Как же тесен этот мир. Я изучал катехизис в школе св. Фиделиуса много лет назад, на Хонар-стрит.

— Святой отец, Вик — друг Майка Серфера, — пояснила Рив.

Священник не уставал поражаться причудливости и оригинальности прозвищ, которые выбирали для себя некоторые из его прихожан. Не то что преуспевающие бизнесмены. Отец Деннис порой думал, что если бы Сын Божий вновь появился сейчас на Земле, то на его визитной карточке значилось бы:

— Кстати, именно здесь я с ним и познакомился, — Тремалис огляделся по сторонам, как новый гость на вечеринке, — Мне здесь и правда очень нравится. Даже… — он в нерешительности замолчал.

— Да? — вопросительно произнес священник.

Рив заметила нерешительность Тремалиса и перешла к делу:

— Мы нашли вот это, — она показала книгу псалмов, — то есть, на самом деле, это обнаружил уличный проповедник, ну, тот, что похож на Эдди Мерфи, и принес в «Марклинн». Он нашел это на том самом месте, где Бабуля, то есть, я хотела сказать — Вильма Джеррик… — и на этом она остановилась, оборвав свою речь на полуслове.

— Полиция делает все возможное, — сказал отец Деннис. — Один из офицеров был у меня на исповеди после того, как они нашли первый труп. Он уже тогда подозревал, что на этом дело не кончится.

Он указал на книгу, которую Рив держала в руках:

— Этих книг не меньше, чем библий, которые лежат в каждом гостиничном номере. Мы торгуем ими уже многие годы.

Он не спросил, почему они не отнесли книгу в полицию.

Позже, на углу у Банка Америки на Ла-Селле, Рив схватила Вика за руку и крепко сжимала ее, пока они пересекали улицу перед машинами, проезжавшими на желтый свет. Они шли в «МакДональде».

Там они ели гамбургеры с жареной картошкой, запивали кока-колой из больших стаканов и некоторое время говорили о другом.

Американская Мечта от гнева с силой шлепнул трубку на рычаг. Этого детектива, Дейвса, невозможно застать на месте. Вечером, накануне Рождества, он стоял при всех своих регалиях в телефонной будке на углу Стейт и Дивижн.

На улице по-прежнему завывал холодный ветер. И без того не слишком яркие новогодние одежды обитателей Лупа стали еще более серыми на фоне металлического неба. Все бары были, разумеется, пестро освещены. Счастливый посетитель заходил туда, пил, пел рождественские гимны, сорил деньгами и затем уезжал, чтобы, потеряв управление, разбить свой автомобиль где-нибудь неподалеку. Бог с вами, веселые джентльмены. Американскую Мечту не интересовали бары да и вообще вся эта рождественская мишура.

От сильного ветра колпак на голове героя съехал на бок. На черном щите рядом с поворотом было выведено: ЗАГЛЯНИ К НАМ И НАПОЛНИ БРЮШКО.

Уже второй раз за этот вечер Эйвен промахнулся: он звонил с этого угла, только что выйдя из здания на Ист-Дивижн, где жил Скинни-Минни, «кожаный человек», вместе с одним вьетнамским ветераном, похожим на древнего старца. Подлинное имя Скинни было Энди, Энди Крейца, и его жизнь представляла собой непрерывную цепь обманов и надувательств; последнее из них составляло ношение фальшивой раны. Он разыгрывал из себя невинного прохожего, который якобы получил травмирующий удар в лицо зонтиком от какой-нибудь спешившей на работу с обеда секретарши. Чтобы передвигаться по улицам Лупа во время дождя или мокрого снега вправду нужно было иметь ловкость легендарного бейсболиста Уолтера Пейтона. Удача не всегда улыбалась Скинни, зачастую он натыкался на секретаршу, которая не собиралась оплачивать его несуществующие счета за лечение несуществующей травмы.

Дома Кожаного не оказалось. Ветеран понятия не имел о его местонахождении. Американская Мечта подумал, что Скинни мог встретиться с Болеутолителем, поскольку оба они были вовлечены в преступления. Мечта считал, что все преступники знают друг друга и, может быть, даже собираются порой в клубе «Стандарт», чтобы выпить пару рюмок после дела.

Ну, что ж, у него есть и другие контакты. Например, он знал одного деятеля, который в прошлом был самозванным Элвисом, а теперь занимается продажей вещей, которых якобы касалась рука Короля. А еще он хотел познакомить Вика Трембла с одной девушкой, которую все рисковые парни называли из-за ее уродства «Доброй Ночи».

Он пытался бороться с холодом, все глубже засовывая руки в карманы своей лимонно-зеленой, купленной в магазине уцененных товаров куртке.

— Эй, мистер, — голос пожилой женщины прозвучал из-за угла, и Мечта понял: там что-то происходит. Как всегда сработал его инстинкт. Он увидел, что долговязый человек с кривыми черными и золотыми зубами бежал мимо газетного киоска, в его волосатой лапе была зажата белая, сумочка.

Когда Американская Мечта начал преследование, пожилая женщина с подсиненными волосами яростно ругалась по-литовски. Только лишь приезжие вопят в этом городе, подумал он.

На воре были новые кроссовки с высоким верхом и пружинистыми подошвами, которые офицер Рицци называл «уголовными скороходами». Шустек пробежал за ним по Раш-стрит, и вскоре боль стала для Мечты невыносимой. Улицы и перекрестки слились в одно сплошное пятно.

Грабитель, лет двадцати трех, который уже девять часов был охвачен страшной тревогой в поисках средств на героин, ни разу не обернулся, чтобы посмотреть на преследователя. Небо потемнело и стало похожим на грязное нижнее белье. Беглец не увидел грузовика, который зацепил его и бросил на бетонную мостовую. Изо рта «нарки» плеснула струя молочно-белой рвоты.

Догнав его и с трудом переведя дыхание, Американская Мечта обеспокоился, не захлебнется ли несчастный наркоман собственной блевотиной. Засранец сам породил свою боль, а не родился вместе с ней.

Сумочка лежала открытой на тротуаре, тюбик зубной пасты высунулся из нее, как жирный червяк. Они оказались перед баром «Хотдэнс» на Вест-Хьюрон. На щите, прямо над головой Американской Мечты, было написано:

«нарки» вцепился в его лодыжку.

Американская Мечта смотрел сверху вниз, как тот лобзал его намокший ботинок, словно отрабатывал технику поцелуя туфли Папы Римского.

Оба они, каждый по-своему, жили сегодняшним днем.

Тремалис сидел в здании «Христианской ассоциации молодежи» и ждал Эйвена Шустека. Они договорились встретиться здесь, на углу Дирборн-стрит и Чикаго-авеню, чтобы обсудить свои планы. Было уже около восьми вечера; Шустек опаздывал. Тремалис грел руки над кружкой кофе и думал о своей первой встрече с Рив.

В глазах Американской Мечты в этот момент отражался взгляд бродяжки, лежавшего на мостовой у «Хотдэнса».

Было уже пятнадцать минут девятого, и Виктор думал о том, как они с Рив поженятся, и ночной поезд умчит их к побережью (чтобы там понежиться под теплым солнцем Калифорнии).

И все только потому, что Эйвен опаздывал.

Тремалиса всегда очаровывали женщины определенного типа. Не те, что каждую минуту ждали прекрасного принца, не те, в жизни которых все было разложено по полочкам и расписано по дням недели. Он любил женщин с траурной каймой грязи под ногтями, которую они не спешили убрать, потому что им было наплевать на это.

Кофе остыл, но он все-таки допил его. Сидевший напротив мужчина читал газету для гомосексуалистов «Вести Города Ветров». Мысли о Рив Тауни заставили Виктора вспомнить актрису из одного телефильма; действие происходило во Вьетнаме. На ней почти не было косметики; женщина не стеснялась плакать так сильно, что у нее текло из носа и с подбородка.

Он запомнил фамилию актрисы, а также имя ее героини, как запоминал имена Девушек месяца из «Пентхауза». Поступить иначе значило обесценить их жизни.

Он надеялся, что никогда не увидит эту актрису обнаженной. В двадцать минут девятого он был уже во Вьетнаме, а Рив выхаживала его.

Когда, наконец, появился Американская Мечта и рассказал ему об эпизоде с несчастным «нарки», Тремалис подумал, Господи, значит я не единственный, кто фантазирует, чтобы облегчить себе жизнь.

В первый день рождества, любовь моя…

Как говорят умные люди, непременно

случится какая-нибудь пакость.

Майк Серфер начал свой праздничный пир на рассвете. На улице не стало теплее, несмотря на обещания по телевизору. Он уже ночью понял, что температура не повышается; об этом ему сообщила боль в коленках. На чикагском девятом канале о погоде рассказывал Джерри Макбрайд. Бабуля всегда произносила его имя как «Джелли».

— Ну и пусть будет холодно, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь, просто, чтобы нарушить свою, личную, тишину. — Ничто не помешает мне забраться на мост.

Он произнес эти слова с вызовом, как сделал бы детектив Стивен Льюис Карелла, столкнувшись с Глухим в Гровер-парке. Каждый обязан выполнить свой долг, будь то персонаж полицейского романа или живой человек, способный дышать, который решил свести счеты с жизнью.

Представьте себя Майком Серфером, думающим о мосте на Мэдисон-стрит, рядом со зданием оперы. Он ездил туда в минувшие месяцы и размышлял о людях, которых пережил. Мадейя с ее до боли красивыми губами и печальными глазами. Бабуля, с ее привычкой выпивать по утрам немножко водки, чтобы открыть глаза. Он знал также, что его дружок — пьяница Реджи Гивенс уже ушел из жизни. Как отнесутся к этому Рив, Эйвен и его новый приятель — Вик, как они примут это известие? Может, в этом окажется какой-то смысл; может, об этом напишут в газетах, это привлечет внимание публики, поможет поймать Болеутолителя?

Он думал о людях, которых пережил, ощущая себя неудачником по сравнению с ними.

Сейчас он помчится в неистовом серфинге, чтобы обрести забвение, которое может принести только самоубийство. Он выкатился из дверей «Марклинна» ранним утром, когда колокольчики Санта-Клауса были еще далеко; Колин Натмен мирно спал за своим столом.

Серфер поехал на запад, потом свернул к югу и покатился по бетонному ущелью мимо зданий муниципальных учреждений на Кларк-стрит. Афиши у театра «Юнайтед Артистс» сообщали:

Он плотнее укутался в шарф, завязав его поверх шунта. Улицы были пустынны.

С какой стати он думает, что смог бы защитить Бабулю? А за что, собственно? Разве Бабуля так его любила, что почти не разлучалась с ним, и он частенько вместе с ней поджидал появления ее племянника? Нет, все это не так.

Он остановился, чтобы отскрести какой-то уличный мусор, приклеившийся к правому колесу. Зимой в Чикаго либо наваливало груды снега, либо стояли лютые холода, и тот немногий снег, что выпадал, уносило ветром с озера. Так было и теперь. Оставалось, правда, несколько белых полосок вдоль тротуаров и аллей, но не более. Майк катился через Кларк к Дейли-Плаза. В этом году рождественская елка поднималась до восемнадцатого этажа; позже должны были загореться красные и янтарно-желтые огоньки. Рядом находилась знаменитая скульптура Пикассо.

Он проехал мимо двух знакомых патрульных полицейских, они обменялись приветствиями. Серфер катился дальше и уже ощущал ароматы реки. Небо было еще тусклым, день пока что не вошел в свои права, напоминая кинокадр, снятый камерой с замутненными линзами.

Переход с Мэдисон-авеню на мост был достаточно пологим, чтобы Майк смог въехать наверх, цепляясь за металлические перила, расположенные на уровне его груди.

К моменту, когда пальцы Серфера наткнулись на металлическую табличку, сообщавшую, что мост был торжественно открыт в 1932 году мэром Уильямом Хэйлом Томпсоном, на лбу инвалида выступили бисеринки пота. Он остановился, чтобы перевести дух, развязал шарф; хриплые шумы вырывались из его шунта. Он посмотрел вверх на красный квадрат, вставленный в стекло внутри белого круга; надпись на красном гласила:

Небо над головой стало бледно-серым. Майк собрал все свои силы, все резервы, что позволили ему прожить так долго. Он пытался вспомнить, с какого именно момента все стало плохо.

Бабуля всегда говорила, что он очень уравновешенный, умеет держать свои эмоции под контролем. Как детективы в полицейских романах, которые ко всему готовы. Как полицейские в подлинной жизни, которые обнаружили младенцев в микроволновых печах в Фениксе. В одной из последних книжек, что давала ему Бабуля, детективы 87-го участка обнаружили студенток колледжа повешенными на уличных фонарях. Но однако же, им никогда не попадались люди, которых сжигали в инвалидных колясках. Мужчины и… Бабуля.

От нее осталась только одна нога! Одна ее нога, Боже правый!

Скоро здесь будет поток транспорта, появятся люди. Нужно спешить.

Он вцепился в холодные металлические перекладины ограды, подумав при этом, что со стороны сейчас, наверное, смешон.

Подтягиваясь кверху, он все сильнее напрягался. Шунт выскочил из отверстия в его шее и болтался на шнуре. Он тяжело, с присвистом дышал, оказавшись сейчас выше, чем когда-либо был в жизни, даже когда стоял на своих ногах и Мадейя была в его объятиях и обвивала ногами его талию, и они делали это прямо там, в коридоре, и Майк отдал ей всю свою любовь, стоя на твердом деревянном полу, и губы Мадейи любили его лицо и заросшую щетиной шею…

Тяжело дыша, но не плача. Ему и нужно-то всего лишь слегка наклониться вперед, как пьянчужке на табурете бара.

Наклониться вперед, совсем чуть-чуть, при таком ветре будет достаточно. Когда он вытянул ноги наружу, коленки дернулись. Кресло покатилось назад. Майк Серфер выжидал.

Река местами замерзла, но оставались еще обширные участки свободной воды. Лед лежал в основном у берегов. Майк Серфер находился на самом гребне моста.

Когда вода устремилась ему навстречу, он подумал — точно ли такую же темноту, холод и оцепенение испытали остальные жертвы Болеутолителя, прежде чем…

Город не услышал всплеска воды.

Утром того дня Тремалис решил первым делом позвонить в «Марклинн». Мать терпеть не могла его личных бесед по телефону, потому что всегда сама ожидала звонка от какой-нибудь пожилой подруги, изнывающей от предпраздничной скуки. Поэтому он вышел из дома, добрался до ближайшей закусочной, купил себе пирожок с ореховым маслом и позвонил из автомата.

Ответил ему Чузо, старик. Он сказал примерно так:

— Пришел бродяга Эдди, привел с собою Фредди, двуногий, колченогий, хромоногий Эдди.

Тремалис даже не пытался выяснить, что это значит, а просто попросил позвать к телефону Майка.

— Его здесь нет, — ответил Чузо. — А это кто говорит? Тот самый парень, который так хорошо ходит, Виктор, кажется?

— Да, это я, а вы не знаете, где Майк? — Сегодня Рождество. В центре сейчас все закрыто. — Или, может быть, там есть Эйвен Шустек?

— Послушай-ка, ты, — невнятно пробормотал Чузо, — тебе ведь на самом деле насрать на всех нас, тебе бы только трахнуть эту деваху, ну так вдуй ты ей, а нас оставь в покое. И Майка оставь в покое, ему и без тебя плохо.

И повесил трубку.

Тремалис напрягся. Официантка всем говорила «Дзень добры», с телефонной будки свисала серебряная мишура, пахло гоголь-моголем, сосисками и ветчиной.

Он вспомнил прошлое Рождество, наполненное радостью боли, причиненной самому себе. Он тогда у себя дома вышел на кухню, засунул пальцы в электрический взбиватель яиц и включил его. Итог — сорванный ноготь. И все.

Единственное, чего он испугался бы попробовать, хотя очень хотел — это немного подпилить циркуляркой подколенные сухожилия. Если бы только Майк был рядом.

Накануне вечером Эйвен предложил Виктору, чтобы они оба сели в инвалидные кресла в качестве живой приманки, Майк, как натуральный инвалид, мог бы стать их консультантом и координатором, он бы почувствовал себя полезным. Во всяком случае, этого убийцу вряд ли соблазнила бы, например, Рив в качестве приманки. Рив. Неужели Чузо действительно так думает? Или Чузо прав?

Вернувшись домой, он услышал, как его мать жалуется кому-то по телефону, что ее беспутный сын слишком много времени проводит со своими цветными друзьями.

В 16:15 поступил звонок: пустое инвалидное кресло обнаружено возле Мэдисон-авеню. Морисетти и Рицци были на месте уже через пять минут. Остальные члены их команды тоже прибыли быстро, некоторые — прямо из-за рождественского стола.

Кресло обработали на отпечатки пальцев, старый шарф был приобщен в качестве вещественного доказательства. На одном из подлокотников обнаружили замерзший плевок.

Кресло было от фирмы «Эвереста-Дженнигс»; Морисетти оно показалось знакомым. Фотограф сделал несколько снимков. Никому не пришло в голову посмотреть в сторону моста. Снега не было, поэтому не осталось и следов от колес.

Улица никогда еще не выглядела более пустынной.

— И всем — доброй ночи… — сказал Рицци; он потирал руки и дул на них, чтобы согреть.

Больше всего соответствовало религиозному духу праздника Рождества в этот день торжественное преломление хлебов, организованное Армией Спасения на Вашингтон-сквер.

На площади был выстроен гигантский павильон. Все бездомные района Ривер-Норт собрались здесь и выстроились в огромную очередь, подобную очередям на бирже труда. В основном мужчины (женщин было очень мало) толпились, дыша в затылок друг другу.

Рождественский ужин состоял из супа, ломтя хлеба величиной с кулак и стакана гавайского фруктового пунша. На этом празднестве милосердия присутствовали также Рив Тауни, Эйвен Шустек и полицейские офицеры восемнадцатого района Аарон Мэфер и Дин Коновер.

Шустек был одет в простую зеленую рубашку навыпуск и черные брюки. Отец Марвин Мелони, вот уже три года выступавший организатором этого действа, высказал предположение, что бездомные могут испугаться Эйвена, если он оденется как Американская Мечта.

В павильоне Армии Спасения было тепло, так что Рив не замерзла в джинсах и майке. Оба копа сняли свои кожаные куртки.

Многие стоящие в очереди знали друг друга по прозвищам, так же как и обитатели «Марклинна». Шустек поговорил с одним вьетнамским ветераном по прозвищу «Ди-минус-Рекс». До этого он встретил молодого человека по имени Саймон-Пирожник, который зарабатывал на жизнь, выискивая в мусорных баках формы для приготовления пирогов и продавая их. Двое патрульных присоединились к Шустек и Тауни, раздававшим угощение. Коновер не сводил взгляда с очаровательных грудок Рив, свободно колыхавшихся под майкой.

Мэфер подошел к окну, чтобы взглянуть на свое отражение и испугался — таким оно было неузнаваемым. Он давно обнаружил, что его лицо в ночных окнах выглядит как при галогенном освещении. На некоторых чикагских автостоянках было тоже установлено галогенное освещение, чтобы там не собирались подростки. Идея состояла в том, что ребята перестанут грабить машины, увидев, как страшно выглядят их отражения в стеклах.

Шустек, Рив и Коновер устроили себе небольшой перерыв.

— Мне нечего сообщить вам по делу Болеутолителя, кроме того, что написано в газетах, — сказал Мэфер.

Коновер почесал свой подбородок и поведал, обращаясь в основном к Рив:

— Мы тут смотрели видео в участке, учебный фильм, называется «Как выжить в схватке с применением холодного оружия». Сначала показывали одного копа из Хьюстона со стилетом в ухе…

Шустек не унимался:

— А вы правда думаете, что он сначала режет их, а потом прижигает раны кислотой?

— Вот, — Мэфер подал ему копию доклада, подготовленного Дейвсом, — Но только я тебе этого не давал.

— Само собой.

Но у него не было возможности прочесть доклад, потому что именно в этот момент снаружи остановился фургон с командой телевизионных новостей.

Блондинка из программы новостей вышла из боковой двери фургона так, как будто играла в фильме ужасов девицу, которая неожиданно обнаружила путь бегства и, крадучись, пытается им воспользоваться. Вслед за ней оттуда же вышел темноволосый парень с внешностью азиата с портативной камерой.

Несколько уличных бродяг собрались у окна, пока группа устанавливала свою аппаратуру. Пожилая женщина в парике пугающего вида и цвета махала рукой перед камерой, как будто передача уже началась. Дикторша пока еще приводила в порядок свое лицо, ассистентка накладывала блеск на ее губы.

— Вообще-то мы, полицейские, люди циничные, — сказал Мэфер Шустеку, — но сейчас, честно признаюсь, мы столкнулись с парнем, который слишком умен для нас.

Слишком умен для тебя, напарник, подумал Коновер, сгорая от желания узнать, как же выглядят прелестные бугорки Рив под этой майкой.

У дикторши были ослепительно яркие волосы и высокие скулы. Закутавшись в коричневую накидку, меховой воротник которой по цвету почти совпадал с оттенком ее волос, она вошла в созданный ею самой образ светской львицы, которая объявила местную сеть телевизионных новостей своей территорией и удерживала владычество над ней вот уже пять лет.

Ей уже не нужно было репетировать свои реплики. Дело в том, что вот уже пять лет она говорила примерно одно и то же, одни и те же печальные фразы звучали из ее уст во время рождественских репортажей. Все это было ложью и цинизмом. Милосердие и любовь к ближнему — чем сильнее ты это взбалтываешь, тем больше оно прилипает к стенкам кастрюли. Истории типа «Ешь, пей и люби ближнего» на время заменяли привычные истории типа «Режь, пей и лупи ближнего». Дикторша привыкла к историям последнего типа, в которых участвовала в качестве сочувствующей жертвам насилия, смакуя детали жестоких убийств.

— А вы не думали насчет использования приманок? — спросил Шустек. На что Коновер ответил:

— Подставлять ему полицейских? — как будто в этом предложении было что-то неслыханно кощунственное.

— Или использовать сопровождающих для охраны? — добавила Рив, — Ну, как сделали тогда с медсестрами в пресвитерианском колледже?

О, с каким удовольствием я сопроводил бы твой ротик к своему члену, с вожделением подумал Коновер. Он откашлялся.

— Наши детективы из отдела убийств, они, э-э-э, отсидели себе все задницы, ломая головы над этим делом. Но поймите, ребята, это вам не фильм из серии «Полицейские истории». Я не знаю точно, в чем тут зарыта собака, но чувствую, что дело совсем нешуточное.

Как бы в подтверждение этих слов команда новостей в эту самую минуту получила сообщение, что Болеутолитель, похоже, нанес еще один удар.

— Говорит Кларис Гримальди, выпуск новостей. Кажется, так называемый Болеутолитель нашел еще одну жертву…

…на Саут-Уокер-драйв…

…поблизости от здания оперы обнаружено пустое инвалидное кресло…

Город проглотил эту новость, столь необычную для обычно скупого на сообщения рождественского дня.

…здесь Мелинда Ченселейд. Я беседую с лейтенантом Джексоном Дейвсом из отдела убийств.

Темноволосая женщина сунула свой микрофон в лицо Дейвсу, большой шар с эмблемой радиокомпании заслонил подбородок детектива.

— Прежде всего, — нерешительно сказал Дейвс, — я не думаю, мисс, что следует торопиться с выводами. Пока что мы имеем лишь пустое инвалидное кресло…

— И только?

— Да. Это пока все, что имеем.

— Тело не обнаружено?.

— Нет.

— Насколько мы знаем, — репортерша была настойчива, — Болеутолитель всегда оставляет какой-нибудь жуткий признак своего преступления, частицу расчлененного трупа жертвы?

Дейвс почесал шею некрасивым жестом.

— Больше ничего не найдено.

— Но вы не исключаете, что это Болеутолитель совершил новое преступление?

Дейвс развел руками.

Мэфер получил сообщение по «уоки-токи». Начальство захотело связаться со всеми полицейскими, имевшими дело с убийствами Болеутолителя.

— Обнаружено очередное пустое инвалидное кресло, — объяснил Мэфер по дороге к патрульному автомобилю, — Болеутолитель продолжает свое дело.

— Послушайте, да что же это такое? — заметила Рив. — Отступать больше некуда.

В этот момент их догнала красивая дикторша в сопровождении оператора с камерой. Она хотела задать вопрос полицейским, но в кадр влез Шустек, уже успевший надеть свои браслеты и лыжную маску с американским флагом сзади, и взявшийся за микрофон. Двое копов обрадовались, что их избавили от интервью и забрались в машину, вместе с Рив.

— Я — Американская Мечта, — объявил Шустек телезрителям. — В данный момент мы идем по следу самого ужасного преступника в этом городе со времен грозного Человека-С-Восьмой-Улицы.

— По-о-о-ня-я-тно, — дикторша пожала плечами и интервью закончилось. Шустек влез в полицейскую машину.

Коновер беседовал с Рив, придвигаясь к ней по сидению ближе.

Шустек из окна продолжал осматривать площадь и впадающую в нее Тукер-стрит. У входа в квартиру на первом этаже какой-то человек возился с замком.

Человек на мгновение отвернулся от двери и взглянул на патрульную машину.

Фрэнк Мадсен Хейд внимательно посмотрел на Эйвена Шустека.

Фрэнк Хейд решил, что лучше всего будет, да и вежливость обязывала к этому, съесть рождественский ужин в присутствии разлагающегося трупа в спальне Отца.

— Мне не нравится, когда ты называешь меня Мадсен, — сказал он, тыча вилкой в свою тарелку, — Это девичья фамилия моей матери. Меня зовут Хейд.

Он подцепил кусок гамбургера и отправил к себе в рот. Кетчуп капал с одного зубца вилки, когда он вынул ее изо рта, все еще продолжая разговаривать.

— Отец…? — Хейд очень хотел бы заглянуть… заглянуть Винсу Дженсену прямо в глаза. Но теперь это было невозможно. — Ты знаешь того юношу-калеку, что живет на Дирбон-парквей? Так вот, ставлю сотню долларов, что его мамаша собирается уйти куда-нибудь праздновать Новый Год!

Хейд говорил о Девине Вербиирсте, страдавшем синдромом Леша-Нихена. Двадцатилетний инвалид жил вместе со своей матерью, которая работала в одном квартале от дома, официанткой.

— Я хорошо помню, что мать всегда бросала меня в праздники, точно так же, как эта бросает своего сына. Черт меня побери, я знаю, что она была тебе сестрой, — ему вдруг захотелось воткнуть вилку в обезглавленное туловище, — Но ведь ты же сам называл ее «проституткой», разве не так? Скольких шлюшек ты сам называл «блядями», как ее?

Комната была тускло освещена: светло-голубые и желтые свечи давали огоньки, которые играли с тенями серебряных распятий на гардеробе орехового дерева и на стене, оклеенной давно немодными обоями.

Тени ложились на полчища червей, которые ползали по обезглавленному телу Винса Дженсена. Его Отца.

Еще в сентябре произошел тот инцидент, в результате которого от головы Дяди Винса остался лишь подбородок, выпяченный вперед, как у Кирка Дугласа. Запекшаяся кровь застыла под его нижней губой, как размалеванная клоунская улыбка. Дженсен был в тот вечер сильно пьян, он сидел в своем кресле и смотрел телевизор. Его налитые кровью глаза с трудом следили за перипетиями бейсбольного матча. Все, даже реклама посудомоечной машины, вызывало у него безудержное ликование, которое он выражал шевелением обрубками своих ног. А его руки крепко сжимали стакан.

Вопреки повторяющемуся сну Хейда, в реальной жизни Винс Дженсен выписался из больницы без ног. Конечности были ампутированы вследствие гангрены. Почти все доктора многие годы твердили, что алкоголь убьет его.

Ампутация произошла в июне. В июле он выпал из своего инвалидного кресла и его правое ухо попало под пропеллер вентилятора, стоявшего на полу. Бежевая конструкция до сих пор была покрыта пятнами засохшей крови.

Весь тот день Хейд беседовал с дядей. И вот в один момент Дженсен наклонился вперед, согнувшись в приступе кашля. Фрэнк стоял рядом. Голова дяди коснулась его груди и вдруг… вошла в его тело.

Хейд посмотрел вниз, не отдавая себе отчета в случившемся, и тут вспомнил пожар, девочку с обгоревшими веками из своего далекого прошлого и того, Джефри Ди Муси, бравшего еще живых детей на небо. Хейд слышал, что отец что-то бормочет, но он так и не догадался, что же тот пытался сказать в последние секунды перед смертью.

Что-то холодное коснулось обнаженной кожи Хейда, безволосой на груди. Это была нижняя губа дяди, это был последний поцелуй.

С тех пор голос Винса Дженсена зазвучал внутри Фрэнка. Сын делал все, чтобы порадовать своего Отца.

В ноябре Фрэнк Хейд по настоянию Отца стал, наконец, спасителем, Болеутолителем.

Теперь, когда рождественский ужин был окончен, он пригласил Отца и души всех, кто пребывал в нем, на молитву. Псалом, который он выбрал — уже из новой книги, потому что старую он где-то потерял — был из вечернего богослужения, последний из семи обязательных псалмов.

Последняя вечерняя молитва, которую нужно читать после захода солнца. Вообще-то это нужно было делать в четверг, но он считал, что имел право самостоятельно выбрать время чтения.

Он читал, обращаясь к пустой комнате. Кажется, даже черви на теле Винса Дженсена перестали шевелиться и замерли, чтобы послушать его. Что же, все мы Божьи твари, и большие и малые.

МИЛОСТЯМИ ТВОИМИ ДАРУЙ НАМ НАДЕЖДУ НА БУДУЩЕЕ.

Хейд откашлялся. Следующий фрагмент всегда вызывал у него сильное волнение.

Да постыдятся и исчезнут враждующие против души моей; да покроются стыдом и бесчестием ищущие мне зла!

А я всегда буду уповать на Тебя и умножать всякую хвалу Тебе.

Уста мои будут возвещать правду Твою, всякий день благодеяния Твои; ибо я не знаю им числа,

Хейд остановился, испытав детское восхищение при виде иллюстрации, изображавшей Христа, играющего на лире.

Войду в размышление о силах Господа Бога

Воспомяну правду Твою — единственно Твою.

Боже! не удаляйся от меня…

Ты посылал на меня многие и лютые беды, но и опять оживлял меня и из бездн земли опять выводил меня.

Радуютсяустамоииии… …ИИИязыкмой

будетвозвещатьправдуТвоюибудуславить

Тебявсякийденнннннннннннььььььььььь

В конце слова уливались друг с другом, сплавляясь в одно-единственное значение, которое у них, по-видимому, было, и Хейд тянул эти последние звуки до тех пор, пока они не слились в простое мычание.

Прежде, чем заговорить снова, он посмотрел на одно из распятий, висевших на стене. Серебряный крест располагался как раз над флаконом «Гловер-тоника», принадлежавшим Отцу.

Все, что он прочитал, имело для него собственный глубокий смысл. Эта Библия была написана специально для него. Он представил себе, как псалмы истекают кровью, которая запекается между строчками. Написано специально для него.

Он закончил единственными словами, которые смог запомнить наизусть: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа».

Хейд осенил себя крестным знамением под неумолчное шуршание червей.

«И ныне и присно и во веки веков. Аминь»

Теперь предстояло сделать самое трудное. Хейд сделал шаг вперед, потянувшись к разложившимся останкам перед собой. Он уже давно привык к вони. Это тело не вызывало в нем отвращения.

Как он уже делал раньше, Хейд оторвал тонкий кусочек серой кожи с нижней части правой щеки Отца.

Положив кусочек на язык, он вновь осенил себя крестным знамением. Внутри себя Хейд снова услышал слова:

Вот мое тело, отдаю его тебе.

Рив Тауни познакомилась с методом «мозгового штурма» еще во время учебы в Иллинойском университете. В университетском городке они садились кружком на лужайке вместе с профессором Симмонсом, обсуждали — и успешно — самые разные проблемы.

Отдел убийств прибегал к методу «мозгового штурма» в тех случаях, когда весь город начинал сходить с ума.

Мэфер с Коновером подъехали к пустынной стоянке недалеко от своего участка. Там уже были две патрульные машины, а также «Додж», принадлежавший детективу Реми Петитту. Встреча была назначена в излюбленном месте отдыха Петитта и Дейвса, баре «Собачьи дни Лоудена», который работал до четырех утра.

— У них тут играет хэви-металл группа «Вдовы из Уайтчепеля», — сообщил Коновер, желая похвастаться перед Рив своей осведомленностью. — Каждый из участников носит имя одной из жертв Джека Потрошителя.

Встретивший их внутри Дейвс раздал всем полицейским хрустящие конверты.

— Вот какие дела, ребята, — сказал он, потирая глаза, как будто в них попал песок. — Знакомьтесь: Перри Контент, — он представил остальным молодого полицейского. У Контента были песочного цвета усы и большие очки.

— Эти двое с нами, лейтенант — Рив Тауни и Эйвен Шустек. Они знают всех обитателей приюта для инвалидов на Рэндольф-стрит, — Представляя Рив, Коновер слишком долго смотрел на нее, и Рицци отметил это.

— Мы встречались. В тот вечер, когда были обнаружены останки старой женщины, — Рицци сказал это довольно резко, — Пожалуйста, повнимательнее изучите эти бумаги.

Дейвс продолжил:

— Контент и Бен Кристофер прямо не связаны с нашим делом, но они обнаружили на Солт-стрит останки одного пьянчужки, и мы тут можем кое-что сопоставить. — Дейвс поерзал в кресле. — Ну а Петитта вы, ребята, знаете.

Модная ковбойская шляпа прикрывала лысину у детектива с бородой, маленького француза из Луизианы.

— Кристофера сейчас нет в городе, — сказал Контент.

— Счастливый. Где-то развлекается с девушками на Рождестве, а мы тут… — вздохнул Рицци.

— Да уж… — согласился Контент.

— Ну, хватит, ребята, — остановил их Морисетти.

— Да, правильно, — сказал Дейвс, — хотя и Рождество, но мы должны срочно разобраться в этой серии убийств, так что девушки на потом.

С этим никто не стал спорить. Морисетти и Мэфер вынули свои блокноты, а остальные, несмотря на шуточки, продолжали между тем изучать содержимое кремового цвета конвертов, которые пустил по рукам Дейвс.

— Ну, кто первый? — спросил Дейвс.

— Может быть он — голубой? — предположил Морисетти.

— Ты имеешь в виду, что все жертвы мужчины? — сказал Мэфер, глядя в свои записи.

— И еще старая женщина.

— Неплохо, Эл, — одобрил Дейвс, — Так, давайте высказываться, невзирая на лица, имена и тому подобное, о’кей? Рив, Эйвен, вы тоже участвуйте.

Они проговорили до рассвета.

Кажется, целая вечность минула с той ужасной поры. «Сезон тайны», как выразился один из моих профессоров в Иллинойском университете, где все мы кое-что узнали о себе. Некоторые, пожалуй, узнали слишком многое. Или слишком поздно, в самый роковой момент. Некоторые так и не смогли жить с обретенным знанием, у других не было подлинного выбора.

Та рождественская ночь, когда копы собрались вместе, была потрясающей. Эйвен буквально задыхался от возбуждения, получив возможность открыто высказать все свои идеи. Это было тем более важно, что он уже знал Рицци и Кристофера с 1987 года; оба тогда высмеяли его поиски грабителя, которого он сам назвал Всенощником.

Лейтенант Дейвс сообщил список всех, кто задействован в этом деле. Само дело было названо именем Роберта Долежала — первой жертвы в серии убийств — но, аналогично тому, как в 1982 году убийцы Квиты Маклин были, все той же прессой, переменованы в «быстрых транзитников», так и теперь, на конвертах, которые он раздал, стояли большие буквы — БОЛЕУТОЛИТЕЛЬ…

— Лихо же эти газетчики подхватили ваше словечко тогда на Уобош-авеню, лейт, — сказал Рицци.

— Да уж, — хмыкнул Дейвс.

Он намекал на то, что парень не стал осторожнее после того, как получил свое газетное прозвище.

— Я не удивлюсь, если сегодняшнее сообщение навлечет на газеты гнев городских властей, — сказал Морисетти, почесывая себя в затылке авторучкой.

— Да, это верно, — согласился с ним Дейвс, — Похоже, что все больше обеспокоены предстоящими в феврале выборами.

— Думаете, у нас теперь будет мэр с добавкой «младший»? — ухмыльнулся Контент.

— Почему «младший»? — покачал головой Петитт.

— Я потом объясню, — сказал Дейвс.

— Выборы на носу, а тут почти все жертвы оказались бездомными, — заметил Рицци.

— Как это скажется на выборах — трудно предположить, — сказал Дейвс.

— Вспомните, сколько раз Гейси и Эйлер допрашивались полицией, — решился, наконец, вставить слово Шустек, — Все их жертвы были гомосексуалистами. А когда Спек убил восемь медсестер, причем все они были из богатых семей, то его поймали в тот же день и сразу же предъявили обвинение.

— Мы вышли на Гейса по квитанции на проявленную пленку, обнаруженную у одного из убитых, — сказал Контент, который десять лет назад работал по этому делу, — А Эйлер, кстати, так и не признался в расчленении Донни Бриджеса, хотя в его квартире все было залито кровью жертвы.

— Кстати, в соседнем квартале жил парень, который выиграл сорок миллионов в лото, — вспомнил Рицци. Так оно и было. Счастливчик жил по соседству с тем, кто подозревался в зверских убийствах юношей, предварявшихся изощренными пытками.

— Я думаю, что Болеутолитель — нечто совершенно иное, — сказал Дейвс.

— Ну а что там выяснилось с этой кислотой? — спросил любознательный Морисетти.

— Вполне возможно, что парень работает с химикатами. Эксперты дали нам перечень мест, где можно было добыть этот… растворитель. Бервид, медицинский эксперт, провел анализ следов, обнаруженных на Уобош-авеню и в метро.

— Я встречал одного ублюдка, лейт, — ни к селу, ни к городу вставил Рицци, — который отравил крысиным ядом младенца своей подружки и пытался вчинить иск на компанию — производителя детского молочного питания.

— Материнское молочко, пожалуй, повкуснее будет, — подмигнул Коновер Рицци.

— Возможно, — резко перебил его Дейвс, — Короче говоря, анализ показал, что данное кислотное соединение не может разъесть человеческое тело.

— А паяльная лампа? — спросил Рицци.

— Тоже отпадает, — кивнул Дейвс, — на металле кресел нет следов огня.

— А ты что помалкиваешь, Петитт? — спросил Коновер.

— Я все думаю: с чем же мы имеем дело?

— Ты хотел сказать — с кем?

— Нет, Коновер, — ответил Петитт без тени сарказма, — Я, знаешь ли, вырос в таком районе Нью-Орлеана, где по сию пору ходят рассказы про Мормо, «Болотного дьявола». И люди верят. Так что, патрульный Коновер, я хотел сказать — с чем мы имеем дело.

На минуту воцарилось полное молчание.

Музыка из бара слишком громкая. Так много нужно записать. Например, полиц. Мэфер делает движения руками как заядлый курильщик. Коновер гладит свое лицо как психиатр. Дейвс, лейт. такой усталый, что мне сразу пришел на ум Призрак Гражданской войны.

Он был столь любезен, что позволил мне все зафиксировать.

НА СЕГОДНЯ: допрошено 30 чел. НЕТ СМЫСЛА ПЕРЕЧИСЛЯТЬ. Я запомнил лица и разговор. Кажется, что это было так давно.

(ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ В БУДУЩЕМ:

когда выслежу грозного Человека-С-Восьмой-Улицы…)

Полиция обращалась к специалистам по биоритмам, к астрологам, к Дерленн Кэнделл с кафедры поведенческих наук университета.

Американская Мечта обнаружил имя этой женщины Виды Стонесеку в справочнике «Америтек». По телефону никто не ответил. Он отсчитал десять гудков. Затем подъехал на автобусе почти к ее дому и ходил вокруг, как подросток, не решающийся позвонить девочке, которая ему нравится.

— Пришлось заглянуть в «Бюргер Кинг» высморкаться, — сказал Американская Мечта, — нельзя было переждать, из носа текло, мог испачкать свой капюшон. Летом отовсюду пахнет чужим потом, а зимой — собственными соплями.

Они сидели в холле «Марклинна», и Рив, наверное, в сотый раз спрашивала себя: может быть, она очарована Американской Мечтой только потому, что хочет когда-нибудь написать о нем книгу?

— У меня есть кое-что для тебя, Эйв, — сказала она, слегка коснувшись его руки.

— А мне совсем не повезло с той женщиной, — признался он.

— Это потом. Слушай. Я была в биб… Нет, подожди, сначала о другом. Я тут столкнулась на углу со Слэппи. Он сказал, что ребята подумывают о переезде, куда-нибудь в южный район.

— Они, наверное, думают, что Болеутолитель — трусливый подонок, который побоится напасть на кого-нибудь около бульвара Дрексел.

— Скорее всего, они считают, что убийца орудует в Лупе, потому что это самый удобный для него район. Люди приезжают сюда на работу, им не до того, чтобы кого-то спасать, да и просто смотреть по сторонам, потому что они боятся опоздать на электричку.

— Ничего они не понимают, — возразил Американская Мечта. — Мир постоянно меняется. Мои доспехи обратятся в мой саван, а на моих костях вырастет новое поколение.

— Успокойся, Эйвен. Дай мне договорить.

— Конечно, Рив. Извини, — он замолк и опустил голову.

— Слэппи еще сказал, что Вик выдвинул ту же идею с приманкой, что и ты.

— Виктор?

— Да, он сказал об этом несколько дней назад. Как раз когда пропал Майк.

— Знаешь что, — сказал Американская Мечта, глядя в пространство, — я мог бы связаться с Беном Мерди. У него есть друзья, больные полиомиелитом. Он знает, где можно достать подержанные инвалидные коляски.

— Ты думаешь, Вик присоединится к нам?

— Но мы же оба выдвинули эту идею, правда?

— Да, — Рив даже не думала, что Шустек ведет речь о попытке выступить в качестве приманки, не ставя в известность полицию. Ее гораздо больше волновало то, что она собиралась сказать сейчас.

— А вот что мне удалось найти в библиотеке. — Она вытащила из сумки несколько ксерокопий. — Взгляни-ка. Это из журнала «ЛАЙФ» спустя неделю после пожара в приходской школе.

Американская Мечта посмотрел на ксерокопию страницы журнала. Черно-белая фотография занимала большую ее часть. Пожарник держал на руках мальчика.

Непонятно было, жив мальчик или мертв. Волосы у него сгорели почти полностью. Пожарник был похож на военного санитара, его лицо искажала гримаса боли.

Подпись гласила: С искаженным от боли лицом пожарный Томас Шмидт, отец двоих детей, выносит из пламени Фрэнсиса Хейда, девяти лет.

Фрэнсис Хейд.

Американская Мечта торопливо рассказал Рив о том, что увидел вечером накануне Рождества. Человек на Тукер-стрит, взгляды, которыми они обменялись, после разговора с телевизионной дамочкой.

— Я видел это лицо и на Стейт-стрит, — добавил он.

Рив показалось, как она впоследствии вспоминала, что события развиваются слишком быстро. И тут в двери вошли Рицци и Морисетти.

— Мы рассчитывали застать кого-нибудь из вас здесь, — сказал Рицци. — Только что пришло сообщение из криминалистической лаборатории. Отпечатки на том кресле, что обнаружено у моста.

— Их проверили по картотеке ФБР, — закончил Морисетти. — Отпечатки принадлежат Майклу Шурлсу.

Все они испытали чувство мертвой пустоты. Спустя еще двадцать минут в дом вбежал Виктор Тремалис. Имя Майка Серфера звучало в теленовостях.

— … не могу поверить… не приходило в голову ЧТО ЕГО ЗДЕСЬ НЕТ, ГОСПОДИ, ЧТО ЖЕ ЭТО! — он выкрикивал эти слова, как психопат.

— Вик, — Рив подошла к нему и взяла за плечи, — никто не заметил, как он выехал. Все были уверены, что он по-прежнему в своей комнате, тем более, что он вот уже две недели отсюда не выходил. Даже на стук в дверь не отвечал.

— Был.

— Что?

— Был там две недели, — Тремалис отступил от нее. — Рив, Майк мертв. Болеутолитель расправился с ним.

Рив вздрогнула.

Все молчали. Никто не гонял бильярдные шары. Зуд, Сейжд и Карл сидели на диване, как те самые обезьянки, одна из которых не видит, другая — не слышит, третья — не говорит. Колин Натмен вытирал со своего стола воображаемую пыль.

Они втроем сидели в баре и пили кока-колу из больших стаканов. Тремалис только что сказал друзьям, что коль скоро тело не обнаружено, может быть, Майк Серфер не умер.

— Мы разговаривали с Морисетти, — сказала Рив. — Он сообщил, что предварительные исследования криминалистов не выявили на кресле компонентов кислоты.

— А что… что, если Майк просто хотел, чтобы его оставили в покое и ушел сам? — спросила Рив, зная, что это совершенно немыслимо.

— Он не собирался никуда уползать, уж это точно.

Девчонка за спиной Виктора слушала кассетник, который играл слишком громко; он хотел попросить ее приглушить эту долбаную штуковину.

— Майк мертв, Рив, — сказал Американская Мечта, — Мы это знаем, и ОН это знает.

Тремалис хотел спросить его, кого он имел в виду, когда сказал он: Майка Серфера или Болеутолителя.

Рив подумала: Эйвен имеет в виду, что Бог знает о смерти Майка Серфера.

Оба были правы.

Чтец Деннис закончил чтение по своему требнику и вышел к кафедре. В эти дни он мало общался с другими францисканцами, даже с новеньким в их братстве, отцом Гэри. Оказалось, что даже Гэри — святая простота! подобно студенту колледжа, свято верил, что лучшим из всего, что когда-либо было написано, пишется и будет написано в будущем являются «Моби Дик» и «Алая буква».

Все они понимали, что он читает проповеди уже без души. И его манеры, и его сравнения оставляли желать лучшего. Никаких восклицаний, никаких попыток выделить существенное, за исключением маловыразительных пауз. В его чтении требника отсутствовала душа.

Больше всего его огорчала, однако, тишина. Тишина на скамьях, из-за того, что люди просто не хотели оставаться на улицах. Люди, которым церковь была нужна как убежище, как крыша над головой и все. Каждую зиму отец Деннис ожидал появления броских газетных заголовков — иногда сенсационных, чаще — банальных — о замерзших трупах, бродягах, которые слишком усердно разжижали свою кровь алкоголем. О бродягах, которых полиция находила по утрам мертвыми на скамейках Грант-парка, сидевшими неестественно прямо, как подставки для книг.

Теперь ко всему этому кошмару добавилось еще большее зло, то, к которому он сам имел непосредственное отношение. Кто из священников не желал бы людям избавления от страданий? В кого же он превратился? Молится, чтобы их страдания были короткими.

Что ни делай, все равно будешь проклят.

Отец Деннис хотел вновь научиться плакать.

Мик Десмонд сидел у дверей «Мерди», праздничный свет заливал его усталое лицо, витрина была освещена огнями цвета красного перца. Зрачки бармена превратились в красные точки. И тем не менее, атмосфера здесь была самой праздничной во всей округе. Может быть, где-нибудь на Золотом побережье, да еще тридцатью этажами выше все было иначе, но тут, в северной части Уобош-авеню, при том, что от холода на улице яйца мерзли и сморщивались, лучшего нельзя было и ожидать. Снега весь месяц было очень мало, да и солнца не больше. От унылых песенок, которые раз за разом звучали с проигрывателя, одних и тех же песен одиноких пьяниц, сердце Мика Десмонда тоже мерзло и сморщивалось.

В отличие от другого бара Бена Мерди, «Эм-Си», расположенного близ Диверси-парквей, «Мерди» обслуживал уличных торговцев, голубых и других завсегдатаев из городских низов.

Когда трое вошли в бар, звучала песня Диона, который спрашивал, не видел ли кто-нибудь его друга Джона. Тремалис придержал дверь, пропуская Рив и улыбаясь при этом, как счастливая кукла. Поверх джинсов Рив одела кремовые гетры, но никто не повернул головы в ее сторону от стойки и никто не присвистнул за столом. Правда один парень в костюме из синтетики попытался изобразить нечто вроде приветствия, но не более. Такой уж выдался вечер.

Теперь Дион, очевидно спутав слова, спрашивал, не видел ли кто-нибудь его старого друга Бобби. Тремалис задумался, кто из сидящих здесь в рождественской тени выбрал эту песню. Пока они разговаривали с Десмондом, Шустек молчал, внимательно вглядываясь в длинный нос бармена. Может быть, он имеет пристрастие к кокаину, думал он.

Самого Мерди не было, он уехал по делам в Лос-Анджелес. Когда Десмонд вернулся к стойке, а Шустек, извинившись, вышел в туалет, Тремалис впервые за все время их знакомства смог по-настоящему поговорить с Рив Тауни.

Чак Берри тосковал по какой-то Надин. У кого-то разбился бокал с пивом, вслед за этим раздались аплодисменты.

— Знаешь, почему Эйвен так притих? — сказала Рив, — Он ненавидит пьяниц и нарков. Единственная боль, которую они испытывают, порождена бегством и уходом от реальности.

— Из-за него у меня возникает чувство вины, — сказал Тремалис.

— Почему?

— Видишь ли, Рив, я чувствую, что не в силах жить по его принципам. Я ничего не могу поделать с собой, знаю, что это звучит глупо, но обвиняю себя в том, что Майк ушел от нас по моей вине, и вот у меня возникает это дерьмовое состояние…

— Очень многие люди постоянно обвиняют себя, Вик, — Рив нахмурила брови. — Я, например. Так что ты принадлежишь к большинству.

Она коснулась его руки. Это было так приятно, что рука Рив показалась невыносимо тяжелой.

— Вот если бы мои родственники понимали это, — фыркнул он. — Знаешь, у меня дома…

Они прервали разговор, потому что подошел Шустек. Он сел, запустил руку в карман пальто, вытащил оттуда таблетку и положил на язык. Тремалис вспомнил одного мальчишку из своей школы, которого застали в туалете курящим марихуану и то, как он пытался скрыть этот факт. Шустек сказал им, что не хотел принимать таблетку в туалете: боялся, что она может упасть на грязный кафельный пол.

— Тиленол, — пояснил он.

На минуту воцарилась неловкая пауза. Виктор подумал, что совсем мало знает о Рив, так же, как и она о нем.

Им следовало бы остаться друг для друга незнакомцами, пройти дорогу своей жизни параллельными маршрутами, как, скажем, убийца и девушка, живущая по соседству с ним. Пересечение будет губительным. Что, интересно, она подумала, что могла бы подумать, если бы он рассказал о тех уродствах, которые приписывает ей в своем воображении.

Что бы она подумала, если бы он рассказал о самоувечьях, которые приносят ему облегчение холодными ночами?

Тремалис заметил, что глаза Шустека покрылись пленкой отчужденности; он постукивал пальцами по ноге. Виктор чувствовал, как твердеют и ноют его суставы. Он смотрел на Рив.

Что он делает в этом городе до сих пор, черт возьми? Жизнь дезертира, изгнанника, человека, скрывающегося от правосудия. Виктор Тремалис, известный как Вик Трембл, по-прежнему находится в бегах.

Рив, разумеется, обратила внимание на отстраненный взгляд Шустека. По судорожному движению, с которым он запустил руку в карман за очередной порцией тиленола, она поняла скрывающуюся под этим взглядом напряженность.

Виктор увидел за стойкой бара конструкцию, напоминающую миниатюрное чертово колесо. Сосиски свисали с металлических штырей, как надутые презервативы. Он скорее почувствовал, чем услышал, что Рив обращается к нему.

— … родные не в состоянии понять твои проблемы.

Он не уловил начала фразы, а потому не понял, задает она вопрос или делает утверждение.

Шустек, со свистящим звуком всухую проглотил горькую таблетку; почему он не хочет ничем их запивать? Видимо, такой метод дисциплинирует. Как мастурбация в гимнастических гольфах. Или надрезание век бритвой. Это он проделал однажды ночью, после встречи с одноклассниками по поводу десятилетия со дня окончания школы.

— Родители знают, что у меня бывают судороги, — сказал он, надеясь, что откровенность принесет пользу, — Они пытаются игнорировать мои боли, думая, что я могу с ними справиться — выбросив их из головы — если действительно этого хочу.

Эти слова сопровождались сильным приступом боли, и Рив запомнила появившуюся потом на его лице улыбку Чеширского Кота; и помнила ее всю жизнь, особенно после того, что произошло позже. Это была улыбка, которая появляется на лице, когда ты просто пытаешься подумать, где же у тебя болит, понять ощущение.

Ему уже за тридцать, а он все еще живет вместе с родителями, потому что чувствует себя пленником собственного тела. Обоим одновременно пришла в голову эта мысль, и оба почувствовали правоту сопровождавших ее чувств, хотя и с разной остротой.

Рив очень многое поняла в мужчинах, с которыми встретилась за прошедшие полтора года.

Шустек был нормальнее других, но и его боль доводила до цветных кругов перед глазами. Тремалис испытывал вину от того, что не в силах был вынести тот порог боли, которого от него ожидали другие. На почве страданий обитатели «Марклинна» сближались. Страдания же отдаляли их друг от друга. В «Марклинне» все отнеслись к исчезновению Майка, как к перемене погоды.

— Торопыга, — сообщил Тремалис сидящим рядом с ним, которые знали его как Трембла, — так меня обычно называли в детстве, за то что я всегда хлопал дверцей холодильника или с треском закрывал входную дверь. Это еще сильнее меня заводило. Всегда говорили, чтобы я не спешил, это не может решить все проблемы. Я вечно разливал молоко…

— И твой отец тоже тебя так называл? — спросила Рив.

— Мой отец всегда говорил, что я трус.

— Я совсем не помню своих родителей, — сказал Шустек, не вдаваясь в объяснения.

— Иногда, — продолжал Тремалис, — иногда отец называл меня наказанием Господним, это когда я был еще совсем маленьким.

— Раз уж о наказании господнем зашла речь, — голос Шустека хрипел от проглоченных без воды таблеток, — я спрашивал у Десмонда, когда возвращался из туалета. Хейд никогда не бывал здесь, но зато он видел его в районе Вашингтон-сквер.

— А почему он так в этом уверен? — спросила Рив.

— Видишь ли, Рив, среди всех весельчаков, которые выпивают вечерами, нашелся лишь один, который покрикивает на Господа, — Шустек передал рассказ Десмонда, который в ночь перед праздником Хеллоуин подслушал на улице бормотание Хейда. — Плюс к тому, он все время крестится. Я, разумеется, имею в виду Хейда.

Рив резюмировала сказанное, говоря о Болеутолителе, а не о Хейде; между тем Дион опять спрашивал, не видел ли кто-нибудь его лучших друзей: Джона, Бобби, Эмерсона, Лейка и Палмера, а также Сакко и Ванцетти.

— Как будто он и Отец, и Сын, и Святой Дух.

— Или судья, присяжный и палач.

Вокруг одинокие пьянчужки слушали свои любимые меланхоличные мелодии, и мир каждого вращался как черный диск с яркой, но изрядно потертой наклейкой.

В последствии Хейд будет вспоминать об этом с иронией.

Теперь, если бы его спросили, кто велел ему забрать этого юношу, он мог ответить лишь одно.

Он сказал бы: Я сделал это во имя Матери.

И этим ограничился бы.

Было одиннадцать часов накануне Нового Года, и он стоял рядом с домом, в котором жил Девин Вербиирст. Это место называлось Дирборн-парквей, и перед большинством зданий имелись железные ворота с оградой, окружавшей маленькие палисадники с пешеходными дорожками.

Чтобы войти в дом нужно было воспользоваться звонком, который имелся у каждых ворот. Если, конечно, ворота не были сломаны, как у дома 1111. Винс Дженсен хорошо знал вдову Вербиирст, и знал, что ее ворота уже давно сломаны.

Белые таблички рядом со звонком гласили:

Мать с сыном жили на третьем этаже. Судя по тому, что рассказывал про вдову Отец, сегодня ночью она наверняка будет отсутствовать.

Девину Вербиирсту было двадцать четыре года и он страдал от болезни Леша-Нихена. Хейд вошел в парадную дверь, не оглянувшись назад. Заболевание это поражало только мужчин и вызывало у них склонность к самоубийству или самокалечению. Поэтому больных нужно было привязывать к креслу. После того, как Девин прокусил свою верхнюю губу, у него пришлось удалить передние зубы. В квартирах первых двух этажей было тихо.

Вдова Вербиирст говорила Отцу, что болезнь ее сына усугубляется тем, что он очень умен. Чтобы открыть дверь в третью квартиру, Хейд воспользовался еще одним навыком, полученным от Отца. Быстро и гладко. Слева от двери находилась кухня, справа — жилая комната. Он заметил мерцание телевизионного экрана и искривленную тень инвалидного кресла на стене и потолке.

Он был ко всему готов — Бог свидетель! — но облик представшего перед ним калеки заставил Хейда затаить дыхание. В жилой комнате было темно, единственное освещение исходило от черно-белого телевизора возле западной стены. Показывали комедию с братьями Маркс. По девятому каналу перед Новым Годом всегда показывали комедии братьев Маркс. Часы над телевизором показывали 11:27. Он собрался с силами, чтобы помочь несчастному и сделать шаг вперед.

Тени, бродившие по лицу Девина в безумном танце, вызвали у Хейда шок. Дыры на месте удаленных зубов превратили лицо юноши в маску хихикающей и слюнявой старой ведьмы. На экране Гручо Маркс говорил что-то, обращаясь к группе представителей высшего общества. Девин забурчал, что должно было, видимо, означать смех. Прошла минута. Харпо Маркс нажал на автомобильный клаксон.

Закусив верхними деснами нижнюю губу, Вербиирст с искренним восторгом следил за перипетиями происходившего на экране. От его колен до подбородка возвышались три подушки. Под ними виднелась трубка, которая шла от живота Юноши к темному дрожащему мешку, расположенному у правого колеса инвалидного кресла. Трубка была забрызгана изнутри.

Хейд стоял перед изуродованной болезнью фигурой Девина Вербиирста. Глаза его постепенно привыкали к полумраку комнаты. В других комнатах тоже было темно, лишь на кухне светился маленький ночничок над мойкой. Как далекий маяк на озере Мичиган.

Он посмотрел на юношу сверху вниз. Лодыжки калеки были схвачены застежками. Хейд наклонился вперед и поднял первую подушку, затем вторую. Хейд положил третью подушку на пол, рядом с остальными.

Затем взглянул в карие глаза Девина. Тот попытался что-то сказать. Хейд подошел еще ближе. Тут Девин ужасно удивил его тем, что все-таки заговорил, выговаривая слова ничуть не хуже, чем работяга, хвативший несколько кружек пива.

Он сказал:

— Неужели это будет продолжаться бесконечно? — Последнее слово прозвучало невнятно, но Хейд понял его.

Пока он не мог ответить. Вместо этого посмотрел на полку за спиной инвалида. Коробки. Детские игры. «Бэтмен», «Робин Колорформ» и другие. Куплены до того, как его сразила болезнь. Неужели это будет продолжаться вечно?

— Нет, — ответил он в конце концов.

И вдруг Девин Вербиирст издал низкий, душераздирающий стон. Лишившись опоры в виде подушек, его голова стала клониться вперед в грудь Хейда. Беззубые десны Вербиирста захватили край куртки Хейда.

Замша шуршала, пока Хейд обхватывал парня руками. Он вдавил ладони в его плоть в плечах.

Пальцы проникли внутрь.

Хейд сделал глубокий вдох. Этот момент всегда был самым трудным.

— Бог призывает тебя… сын мой.

Стон парня внезапно оборвался, как звук в наушниках, провод которых выдернули из гнезда.

Наконец, он позволил себе перевести дыхание. Подняв глаза, Хейд увидел, что на него уставилась вдова Вербиирст. На мгновение показалось, что его сердце вот-вот лопнет.

Как много ей удалось увидеть? Она стояла на фоне света из ванной комнаты, света, который он, к несчастью, не заметил. Вот проклятье! Женщина в простой ночной рубашке, стояла, расставив ноги, нимало не смущаясь тем, что просвечивается насквозь. На первый взгляд — сама невозмутимость.

Он молчал. В глазах женщины не было никакого вопроса. Секунды текли, все более тяжелые и невыносимые.

Тут Хейд заметил, что она смотрит куда-то в сторону от него. Повернувшись в ту сторону, он увидел фотографию Девина в спортивной форме. На красно-белом полосатом костюме виднелось темное пятно грязи. Пятно располагалось на том самом месте, на животе, откуда спустя много лет выведут, подобно щупальцу, толстую кишку и соединят ее с пластиковым мешком.

Женщина, мать Девина, что-то сказала, тихо, едва слышно. Ему послышалось, что…

Ему послышалось, что она сказала… Уходите.

Теперь звуки донеслись уже из другой комнаты… из спальни? Глядя в коридор, Хейд сказал:

— Я спас вашего сына.

Затем он пошел в сторону спальни и увидел там мать Девина, которая лежала на кровати, зарывшись лицом в подушку. Лампа рядом с телефоном была включена. Она еще не звонила по телефону 911. Слава Богу. Женщина тихонько всхлипывала.

— Я же сказал, что спас вашего сына.

Она продолжала плакать, теперь уже громче.

Ощущая сильное головокружение, Хейд прошел к входной двери. Оттуда он бросил последний взгляд на женщину и увидел лишь мозолистые пятки ее босых ног. А что если ее плач — это просто уловка, чтобы тайком успеть позвонить в полицию? Так или иначе, но она обязательно позвонит в полицию, разве нет?

Уходите. Женщина велела ему уходить. В этом он был уверен.

Ушел он до того, как раздался вой сирен, если он вообще когда-нибудь раздался. Хейд вспоминал пятки босых ног вдовы Вербиирст. И фотографию, которая, возможно, и побудила ее принять окончательное решение.

Улыбающееся лицо мальчика в спортивной форме Хейд запомнил на всю жизнь.

Тремалис встретился с Рив и Шустеком в книжном магазине «Линч-Гиддингс». Бар Мерди «Эм-Си» располагался на той же улице, неподалеку. Была пятница, 6 января 1989 года.

Когда он вышел из автобуса, то обнаружил, что выпавший вчера вечером снег уже растаял. Ветра не было, температура воздуха поползла вверх. В мокром асфальте под ногами отражались неясные очертания зданий.

Было тепло, солнце ярко светило, и Тремалис расстегнул молнию своей серой куртки. Он открыл дверь в книжный магазин. Зазвенел маленький колокольчик.

На Шустеке был спортивный свитер с надписью «Адская Кухня» и черные брюки. В руке он нес куртку зеленого цвета. Рив сегодня была одета в голубую блузку, черную юбку и черные сапоги. Все выглядело очень элегантно, так что ее легкая хромота, вызванная воображением Виктора, была почти незаметна. В руке она держала новый бестселлер по дзен-буддизму. Когда она показала ему книгу, Виктор в который раз восхитился ее некрашенными ногтями. Его постоянно обуревало желание деформировать людей и вещи, которые он допускал в свой мир, наносить себе увечья во имя самопознания, но подлинное возбуждение охватывало его слабое сердце только в том случае, когда желанная женщина — а это не всегда была Рив Тауни — не пряталась под косметикой.

На странице книги мелькнула фраза Гераклита:

«Все течет».

Тремалис подумал о вещах, которые текут. Река Чикаго, уксусная кислота, кровь, моча…

Шустек ничего не купил.

— Я читаю лица, — объяснил он девушке за кассой, хоть она его и не спрашивала.

По словам самого Бена Мерди, «Эм-Си» представлял собой «бар с дансингом, где музыка звучала не столь громко, чтобы посетители были вынуждены переходить на крик».

Шесть лет тому назад это была обыкновенная пивная. Когда Бен Мерди приобрел помещение, он сохранил только белый полотняный навес над витриной. На другой стороне улицы располагались два жилых дома, где квартиры сдавались в наем. В одном из них в двадцатые годы жила любовница Аль-Капоне, для которой он снимал мезонин. Помещение это до сих пор сдавалось за 2100 долларов в месяц. Здания соединялись подземным туннелем.

Тремалис, Рив и Шустек сидели за столиком напротив стойки, над которой светилось несколько телевизионных экранов. Там показывали видеоклип. Стойка бара скрывала половину лестницы, идущей вдоль северной стены.

Наверху находилась еще одна стойка, поменьше, и танцевальная площадка. Когда вышибала открывал дверь в верхнее помещение, оттуда доносилась своя музыка. Все вышибалы казались братьями. Почему-то у многих были гладкие, зачесанные назад волосы с залысинами; каждый был одет в смокинг с накладными плечами, черные брюки и галстук-бабочку розового или бирюзового цвета. Когда в сторону Тремалиса вышибалой было брошено несколько подозрительных взглядов, он почувствовал себя очень неуютно.

Эйвен сидел прямо под гравюрой Энди Уорхола — портретом Мерди в голубых и зеленых тонах, и потягивал «Канада-драй». Тремалис расположился справа от него, лицом к стойке и телевизионным экранам; он пил ром «Бакарди» с кока-колой, чувствуя, что на него обращают внимание из-за прически, такой же, как и у мускулистых вышибал. Рив заказала себе джин с тоником.

— Привет, парни! — Бен Мерди помахал им рукой, в которой держал ментоловую сигарету, перевалившую уже за половину своей краткой жизни. Оживление — вот какое слово лучше всего характеризовало его поведение. На год старше Тремалиса, он был похож на кого-то из героев «Волшебника Страны Оз», во всяком случае, взгляд его был пронзительным, как у самого Волшебника.

Он сел в кресло напротив Рив. На нем были темно-синие, почти черные, джинсы и черная майка с надписью «Я в порядке. А ты — мудак». Его походка, фигура, крепкая грудь и изящные руки сводили с ума голубых клиентов. Он выпустил дым и удобно расположился в кресле.

— У тебя как-будто волосы стали светлее, — заметил Шустек.

— Жизнь сперва обесцвечивает, а потом убивает, — ответил Мерди. Один из вышибал услышал его и покачал головой:

— Нет, он вечный блондин.

Сверху доносились звуки бас-гитары, но Тремалису казалось, что она играет прямо у него в голове.

— Итак, вы ищете этого ужасного Болеутолителя? — Мерди сменил выражение лица и интонацию.

Шустек отодвинул свой бокал.

— Да, — подтвердил он, — мы знаем, кто он такой.

— Думаем, что знаем, — уточнил Тремалис.

— Что ж, — сказал Мерди, — может, ваша ловля на живца окажется поэффективнее, чем все, что успела сделать наша говеная полиция.

Шустек повторил все заказы. Официант принес каждому его порцию и еще сухой мартини с водкой и двумя маслинами для хозяина.

Он потягивал напиток, непроизвольно обводя языком внутреннюю часть верхней губы. Тремалис обратил внимание на голубую вену на нижней части языка Мерди, на секунду представил, как бы оттуда стекала кровь, переполняя рот, и снова посмотрел в свой стакан.

Шустек сказал Мерди, что придумал новую фразу, которую намерен однажды проверить на каком-нибудь уличном подонке:

— Я — новый наркотик. Попробуй меня.

— Здорово! Нет, мне правда нравится, — обрадовался Мерди.

Ночь наматывала вокруг него круги, как поезд кольцевой линии. Кружилась голова. Тремалис выпил достаточно спиртного и подумал, что сможет сегодня добиться эрекции, если бы это нужно было Рив.

Мерди сообщил им, что один его друг может достать им несколько подержанных инвалидных колясок. Тремалис извинился и вышел в туалет. Почему, черт побери, Мерди поддержал фантазии Шустека? — подумал он. — Может быть, он боится, что его многочисленные клиенты чем-то тоже привлекут к себе внимание маньяка. Если бы Болеутолитель взялся сейчас за гомосексуалистов, то они разбежались бы по домам.

Но разве поимка Болеутолителя не является и его, Виктора, идеей тоже?

А как они, черт побери, будут его ловить, если Болеутолитель приблизится к ним со своим набором режущих инструменов? Осенят себя крестным знамением? Задавят колесами?

Он закончил мочиться и теперь стоял, тупо глядя на свой вялый член. Над писуаром висел автомат по продаже презервативов. Кто-то написал на белом корпусе: «Лучшее средство от СПИДа — онанизм».

Он знал, что делает все это по одной-единственной причине. Чтобы понравиться Рив. От этой мысли его охватила дрожь. Он застегнул молнию и пошел обратно к столику.

К Рив.

В «Марклинне» темно и непроходимо, как в этой жизни, — подумал Тремалис.

Холл был почти пуст. Как будто они с Шустеком тихой ночью вошли в приемное отделение больницы. Натмен спал, сидя за столом. Телевизор был включен, но его никто не смотрел. На седьмом канале «Для полуночников» рекламные ролики сменили фильм «Зомби на Бродвее»

Они только что посадили Рив в такси и отправили ее домой, и теперь получили, наконец, возможность согреться. Тремалис не в силах был постичь, как люди вроде Шефнера Блекстоуна могут жить на улице. Да и как сам он мог раньше считать привлекательной жизнь уличного бродяги? Его пальцы сейчас ему напоминали тонкие заиндевевшие веточки, а под левую лопатку как будто вонзили заступ и намеревались хорошенько им ковырнуть.

Один Бог знает, что испытывал Шустек.

Ее совершенно измотал этот день. Рив Тауни падала с ног от усталости. Она сидела в своей маленькой квартирке, которую снимала вот уже три года на Огайо-стрит.

Она так устала, что даже не включила магнитофон. Обычно вечером ее сопровождали мелодии «Рокси Мьюзик». Рив разделась и подошла к постели, которую не заправляла уже четыре дня. Не стала прослушивать записи автоответчика: маловероятно, что в период послепраздничного затишья кому-то вдруг понадобятся услуги свободной журналистки, и все начнут ей звонить! Деньги, полученные в качестве платы за обучение от студентов, помогут ей прожить до конца лета. К тому же она все еще не отказалась от планов написать книгу об Эйвене, Американской Мечте, и послать рукопись в Нью-Йорк.

Оставшись в белых трусиках и оливкового цвета майке, она погрузила пальцы ног в густой красный ворс ковра, ощутив его как совершенно новую вещь, как будто купленную только сегодня утром.

После этого она упала в продавленную кровать. Так же, как другие считают баранов или свои сексуальные победы, настоящие или воображаемые, Рив принялась считать заголовки книг, которые могла бы написать:

Сможет ли она когда нибудь написать о Болеутолителе? Или о Вике Трембле? Сомнительно; слишком уж много пришлось бы тогда рассказать о самой себе.

В комнате пахло кедровыми бревнами и хрустящим картофелем. Рив почти сразу же заснула. Виктор Тремалис испытал бы сильное возбуждение, узнав, что она похрапывает во сне.

Эйвен Шустек лежал на соседней с Тремалисом кровати. В слабом красном свете рекламы с Рэндольф-стрит человек, обуреваемый страстью к самоувечью, разглядывал комнату.

На маленькой тумбочке между двумя кроватями Тремалис увидел пластиковую карточку удостоверения инвалида, выданную властями штата Иллинойс, несколько монет, упаковки таблеток. Серебристые монетки походили на капельки засыхающей спермы из несбыточных фантазий Виктора.

На стене висел выцветший плакат с изображением Супермена, напоминавший всем, что 1981 год объявлен Годом инвалидов. Рядом с ним голубыми кнопками была прикреплена к стене листовка, приглашающая в чикагское отделение Армии Спасения.

Он посмотрел на Шустека, шепчущего свои вечерние молитвы. Его собственная молитва, обращенная к Дарующим Боль и Восторг, теперь содержала новую просьбу — «благословить моих близких и друзей, чтобы я мог избавить их от боли».

Он снова принялся оглядывать комнату.

Пол был засыпан кусками эластичных бинтов, пустыми пузырьками из-под лекарств, комками ваты и коробочками из-под лейкопластыря. Часть имущества Американской Мечты? Или маскировочный материал? Кто знает?

Под кроватью, на которой лежал Тремалис, находились принадлежавшие Шустеку кипы комиксов.

Шустек объяснил, что все эти книги получил от Барри Бонасеры, владельца магазина «Все Американские Комиксы», потому что он как-то раз предотвратил ограбление этого магазина, за что благодарный хозяин теперь снабжал его старыми книгами бесплатно.

Тремалис снова подумал о Рив, о том, как поспешно попрощался с ней сегодня ночью. Может быть, Рождество и Новый Год в 1989-м окажутся для них удачнее. Для всех троих.

— Я был близок с Рив, — шепот Шустека вызвал у него шок. Он подумал, что сам произнес эти слова, дав волю воображению.

— Что? — сказал он, пытаясь сдержать нотки отчаяния.

— Да, это так, — сказал Шустек, глядя прямо в потолок, — Она видела меня без ручных браслетов.

Перед тем, как заснуть, Шустек вновь вернулся к своим мыслям. «Сегодня Американская Мечта был застрелен в туннеле Ван-Бурен, под линией надземки», — это был бы подходящий заголовок.

Но он достойно сопротивлялся. Никто и никогда его теперь не разбудит.

Никогда.

После этого он заснул глубоким и спокойным сном.

Той же ночью голос Отца потребовал, чтобы Фрэнк Хейд повернул инвалидное кресло, дав возможность обезглавленному трупу видеть черно-белую фотографию Джона Ф. Кеннеди, висевшую над флаконом «Гловер-тоника» и бутылочками с лекарствами и мазями.

Некоторое время Хейд безуспешно пытался приподнять сгнившие руки Отца с подлокотников кресла, так чтобы не отломились пальцы. Наконец, ему это удалось, и он, обняв труп по-медвежьи, обошел вокруг кресла, стараясь не думать о тварях, которые кишели в полости горла его Отца.

Затем он помолился.

О, Иисус, Сын Божий, ниспошли свою милость на Душу ДЖОНА ФИТЦДЖЕРАЛЬДА КЕННЕДИ.

Услышь, О Господи, наши молитвы, в коих смиренно просим Тебя явить Свою милость к душе раба твоего ДЖОНА, коему повелел Ты покинуть этот мир, да сохрани его в обители мира и света, среди Твоих Святых и Праведников.

На милость Твою уповаем. Аминь.

Хейду очень нравилось звучание слов коему повелел Ты, но после того, как Отец приказал ему повторить молитву двадцать пять раз, ибо Кеннеди заслуживал памяти, грузный неуклюжий мужчина разрыдался от усталости.

Бен Мерди столкнулся с трудностями в приобретении подержанных инвалидных колясок, но уверил Эйвена Шустека, что к концу недели он их добудет. Задержка не особенно обеспокоила Шустека, поскольку у Американской Мечты было и без того очень много дел. Главным среди них стало выявление мест, которые мог посетить Болеутолитель.

Вот почему они с Виком Тремблом стояли сейчас на улице, изрядно заморозив задницы. Была уже суббота, 7 января. Окружавшие их мусорные баки переполнял рождественский хлам: осыпающиеся елки, разбитые лампочки и игрушки, открытки с рождественскими поздравлениями, которые успели надоесть.

— Я вообще-то не очень хорошо понимаю, что мы тут делаем, — Тремалис первым нарушил молчание, которое до сих пор прерывалось лишь стуком зубов.

Галогенное освещение улицы придавало их лицам оттенок уродства. Американская Мечта одел сегодня кремового цвета маску, как атрибут своего костюма. Когда он погружался в тень от домов, безглазая маска выглядела особенно жутко.

— Мало того, что мы перепачкали свои куртки в разном дерьме…

— Моим доспехам — ответил Мечта, — ничего не страшно.

— Ну хорошо. Ладно, — пробурчал Трембл, — Но ты все-таки не ответил на мой вопрос.

— Если Фрэнк Хейд — это и есть Болеутолитель, — монотонно произнес Американская Мечта, почесывая руку под правым браслетом, — а мы оба уверены, что это так, судя по сообщению лейтенанта Дейвса, тогда он должен бояться женщин…

— Звучит довольно-таки банально, тебе не кажется?

— Все наше существование довольно-таки банально, Вик, ответил Мечта, что прозвучало мудро и в то же время туманно. Они продолжали прохаживаться по грязному талому снегу. — Посуди сам: все жертвы, начиная с ноября, были мужчинами, за исключением Вильмы Джерриксон.

— Она могла для него выступить в качестве образа матери, — допустил Трембл.

— Возможно, хотя мне представляется более подходящим образ Девы Марии.

— О, перестань, — хмыкнул Трембл, — Ей было семьдесят лет. Если ты думаешь, что она — девственница, то, как поется в одной старой песне, считай, что мне принадлежит океанское побережье в Аризоне.

— Ты же видел статью в «Лайфе» о пожаре в католической школе, где он учился в детстве, — Американская Мечта посмотрел в небо, как будто мог разглядеть там образ св. Витта, полыхающий в разрывах между облаками. — Я только хочу сказать, что все это для него связано с религиозными представлениями.

— Но ты же слышал, что сказал этот полицейский, Рицци, — возразил Трембл. — Он сказал, валяйте, теперь можно болтать всякую чушь.

Когда они миновали Грилли-корт, ветер сменил направление, и до них донеслись звуки панк-рока из ближайшего бара. Все, что нас окружает, подумал Трембл, даже крыса, грызущая объедки, вытаращив глаза в пустой надежде, все стремится к движению. Точнее, все надеется на постоянное изменение. Он часто думал о служащих, наполнявших по утрам Луп, о банкирах и секретаршах, как о нейтрино, несущихся в ускорителе.

Да, все движется вперед с головокружительной скоростью. Все, кроме их усилий по обнаружению человека, который убил Майка Серфера. Попытки найти Болеутолителя ничего не дали. Они топчутся на месте. Он снова посмотрел на кучу мусора из остатков рождественского празднества, отметив про себя, что в этом году праздник для него остался незамеченным.

Чикаго, к своему стыду, все-таки любил один тип маньяка-убийцы, того, чьими жертвами становились гомики или калеки. Как заскучает Чикаго, когда Болеутолителя, наконец, поймают. Город с широкими плечами, — назвал его Чарльз Сэндберг в сороковых годах. Трембл называл теперь: город, изнемогающий от болей в мышцах спины.

— Ну, так почему же, черт возьми, он должен оказаться там, куда мы идем? А, кстати, куда это мы направляемся?

— Мы уже почти пришли, вон тот дом на Мохаук-стрит. К проститутке.

— Ты что, шутишь? — остановился Трембл. — И ты точно знаешь, к какой именно он направится!

Американская Мечта повернулся к Тремблу, его рот под маской был похож на тонкую щель.

— Для каждого найдется тот, кто ему нужен, — произнес он многозначительно и объяснил. — Ее называют «Доброй Ночи», и она тоже калека. А кроме того, она — самая высокооплачиваемая проститутка в этом районе, — он кивком головы показал Тремблу, куда надо свернуть.

— Ты хочешь сказать, что она самая дорогостоящая шлюха, и при этом калека?

— Именно так, Вик.

Они оказались у лестницы, ведущей наверх, на конце дорожки, огороженной металлическими стойками с деревянными перилами, но Трембл подумал, что эти ступени ведут к еще одному аду.

Наконец, Американская Мечта объявил, глядя в темноту:

— Ну вот, мы и пришли.

Мохаук-стрит располагалась на вершине холма. Отсюда Трембл взглянул сверху на огни города, на автомобильные фары. В своих худших мечтах он желал иметь тело, которое позволило бы ему водить машину или ласкать в этой машине женщину, без всяких мышечных судорог.

«Доброй Ночи», как объяснил Американская Мечта, была женщиной с разумом младенца, которая не произносила ни слова, а лишь мяукала в нужные моменты. Ее Мама Томей брала с клиентов до пяти тысяч долларов за «последнюю ночь». Самые состоятельные садисты Чикаго приходили в эту обшарпанную двухкомнатную квартирку, чтобы замучить до полусмерти эту проститутку ради своего и ее оргазма. Каждая ночь для безмозглой калеки могла стать действительно последней. Мама Томей принимала оплату наличными и чеками. Значительная часть денег шла на залечивание последствий «бизнеса» ее дочери.

Последняя ночь. Американская Мечта подумал, что самоубийство — лишь слабое подобие того, что тут происходило.

Человек в маске дважды постучал в дверь, потом, после паузы, постучал еще дважды. Трембл решил, что это какой-то тайный пароль или же у Мечты просто рука быстро устает.

Дверь тихонько отворилась. На пороге появилась женщина, столь хрупкая, что на ее фоне Мечта выглядел гигантским борцом, из тех, что выступают в специальных телешоу. В ней было от силы пять футов два дюйма. Брови ее были подведены карандашом и изгибались кверху.

— Вы, должно быть, Эйвен, — просияла она.

Трембл ничего не понимал. Парень выдавал себя за супергероя, и в то же время все вокруг знали его так называемое «тайное истинное Я». А может быть, им только казалось, что они знают, в том числе и ему, Виктору, и в этом-то и состояла главная хитрость Мечты.

— А вы, наверное, Вик Трембл, — она подала руку. — Я — Мама Томей. Зовите меня просто Мама.

— Очень приятно познакомиться.

Мама Томей любезно пригласила их в обитель порока и они прошли по потрескавшемуся линолеуму оттенка горохового супа. На бежевой тумбочке стоял телевизор, усы его антенны располагались как стрелки часов, показывающих ровно два. На экране разворачивались события очередной серии детектива.

— Прошу, — сказала женщина, садясь в кресло. — Садитесь.

— А вы все так же молоды, хотя живете в городе, который старит все живое, — сказал Мечта, усаживаясь перед телевизором.

— Вы так добры ко мне, Эйвен.

Женщина потрогала салфетки в деревянном держателе, выполненном в форме утки. Ногти ее были покрашены в коралловый оттенок, но на каждом пальце лак заметно облупился. Трембл сидел напротив нее; их разделял стол, покрытый скатертью пастельных тонов.

— Новый одеколон? — спросил Мечта, принюхавшись.

— Нет, — мягко ответила Мама Томей, — Моя дочь… к ней пришли… Мы вообще-то не планировали…

— О, — удивился Мечта. — А мы что-то не видели машин перед домом.

— Не хотите ли кофе? «Маунтейн Гроун», самый лучший, — отодвинув вместе со стулом тему о визите к дочери, она занялась приготовлением кофе.

Пожалуй, с меня хватит, думал Трембл, выискивая все новые фигуры в разводах на скатерти.

Они втроем сидели за второй порцией кофе, и Трембл вел светский разговор об их общих знакомых, обитателях Дома Рейни Марклинна. И он, и Американская Мечта чувствовали, что Болеутолитель сосредоточился на его постояльцах. Ареал его охоты не превышал размеров Южного Лупа.

После этого разговора Американская Мечта, снявший при входе свою маску, чтобы спокойно попивать кофе, перешел к делу, которое привело их сюда.

— Ну, так вот что я хочу сказать. Дело в том, что нам, кажется, известно, кто такой — Болеутолитель. Если помните, я упомянул об этом в нашем телефонном разговоре.

— О, да, конечно помню, — сказала Мама Томей, подняв ладонь ко рту. Мать Трембла, Дидра, часто делала точно такой жест, когда смотрела ночные новости, при этом она беззвучно молилась за голливудских знаменитостей или об успехе предстоящей Первой Леди операции щитовидной железы. — Он сжигает людей, а потом разрезает их. Вот в каком ужасном мире нам приходится жить.

— Я подозреваю, что он не просто режет и сжигает свои жертвы, — сказал Мечта, шлепнув ладонью по столу, — Я пока еще не могу понять, в чем дело, но здесь что-то другое.

Пальцы Мечты легли на его лицо, словно огромный паук. Трембл услышал позывные новой серии теледетектива, вспомнил, что Майк Серфер очень любил их смотреть, и неожиданно почувствовал тошноту, подступающую к горлу. Приступ тошноты был непреодолим, как приближающаяся эякуляция.

Он откашлялся.

— Прошу прощения, миссис, э-э-э, Мама, но мне нужно, э-э, воспользоваться вашим туалетом.

Она объяснила, что ему нужно пройти в первую дверь налево в холле. Над раковиной в кухне висело зеркало, и, проходя мимо него, Трембл обратил внимание, что в его белокурой голове появилась седина.

Трембл заметил, что стены в полутемном холле совершенно голые, но не старался внимательно оглядываться по сторонам, боясь тех дьявольских видений, которые могут таить эти тени. Пол был устлан ковром; тени от деревьев, раскачивавшихся за окнами, плясали в унисон с голосом Мечты, который продолжал излагать на кухне свои фантастические предположения. Похоже, парень хватается за соломинку. Возможно, им все-таки следовало обратиться в полицию, тем более, что Рицци сказал им, что по делу работают очень активно вне зависимости от того, обнаружены новые расчлененные тела в инвалидных колясках или нет. Не было сомнений в серьезности этих усилий, учитывая предстоящие через два месяца выборы мэра.

Кроме всего прочего, не было никаких оснований считать, что Болеутолитель действительно мог прийти сюда. В городе было полно всяких дешевых притонов, которые сам Трембл посещал не один раз.

Обнаружив, наконец, туалет, он все еще нервничал, в результате чего залил мочой толчок. Сиденье унитаза было разбито и склеено желтой лентой. Закончив, Трембл аккуратно вытер сиденье тряпкой, которую затем затолкал в карман брюк, открыл дверь и вышел в холл.

Сверху донесся тихий стон. Женский стон. Наверх, где был приглушенный свет, вела лестница.

Тремблу хватило секунд, чтобы принять решение. Вновь включив свет в туалете, он тихонько закрыл дверь, чтобы Мама могла подумать, что он может страдать запорами и сидеть в сортире долго.

Поднявшись на три ступеньки, он сообразил, что уже спустил воду, но понадеялся, что сидевшие на кухне этого не расслышали.

Трембл насчитал двенадцать ступенек — это была еще одна его навязчивая привычка — и повернул направо.

Он пошел на приглушенный свет, где его ожидало безумие.

Он тут же отступил в тень. Но все мог видеть…

Полоска комнаты, которую мог видеть Трембл открывала ему женщину в профиль, от колен и выше. Она была голая. «Доброй Ночи». Комната была в идеальном порядке, а вот у женщины на кровати, у дочери Мамы Томей было две головы. Одна там, где и у всех, вторая росла прямо из грудной клетки.

Тело ее было таким бледным, как будто она никогда не видела дневного света. Лицо нельзя было назвать красивым. Высокие скулы, жидкие волосы, крючковатый нос и рот, напоминающий измятый клочок бумаги.

Звук, исходивший из этого искаженного в гримасе рта, подсказал ему, что в комнате был кто-то еще. Хрюкание, которое он различал теперь, ничем не напоминало звуки, донесшиеся до него, когда он еще был внизу, у двери туалета.

И за это извращенцы Чикаго платят пять тысяч?

Голова.

Все дело было в голове. Еще одна голова, покрытая редкими черными волосами, покоилась на груди дочери Мамы Томей, как на подушке. У Трембла была дома книжка о разных уродах. Там имелось фото чернокожей девушки, у которой из живота росла еще одна пара ног с частью туловища. Когда эта вторая голова наклонилась к левому локтю и легла на него, Трембл вынужден был заткнуть кулаком рот, чтобы сдержать крик.

Его присутствие, однако, еще не было замечено. Глаза второй головы закатились, оставив видимыми только белки. Они были какими-то грязно-серыми. Когда голова уютно устроилась на сгибе руки девушки, из ее открытого рта закапала слюна. Тут Трембл снова услышал чувственный женский стон.

Из той части комнаты, которая была от него скрыта, к кровати подошла стройная загорелая фигура. Она была полностью обнаженной. Это была ОНА.

Как загипнотизированный, он смотрел на крепкие груди и нежный соломенный пушок внизу. Он столько раз представлял себе это тело, воображал, мысленно раздевая ее, когда смотрел вечерние новости. Это была та самая дикторша, что умоляла Болеутолителя прекратить убийства невинных калек.

Трембл наблюдал, как завершает мастурбацию женщина, которая заставляет многих плакать во время своих передач. Большой палец ее руки и еще три пальца маслянисто поблескивали. На ногтях был тот же лак, что и во время выступлений, а пальцы двигались с той же ловкостью, с какой перелистывали страницы текста.

Когда она стала на колени между ногами откинувшейся назад девушки, с голодным блеском в глазах, Трембл зажмурился. Он положил руку себе на лоб и ощутил под мизинцем сильнейшую пульсацию жилки на виске.

Крик заставил его вновь открыть глаза.

Теперь лицо дикторши было погружено между бедрами девушки. Она кричала в оргазме. Мутантная голова не изображала никаких эмоций, если они вообще у нее когда-нибудь были.

Даже когда дикторша схватила ее за шею обеими руками и принялась душить, как будто это была тряпичная кукла для снятия стресса.

Ее прекрасные каштановые волосы, так знакомые зрителям новостей, дико метались, голова яростно подпрыгивала в промежности девушки-уродца. Голос звучал сдавленно. Может быть, она изрыгала проклятия своему бывшему супругу, а может быть выкрикивала имя президента телекомпании — все звуки глушились влажной плотью. Но голос ее становился все громче, и все сильнее ее длинные ногти совершенной формы впивались в кожу под челюстями мутантной головы. Лицо у той быстро наливалось кровью. Истечение слюны изо рта прекратилось.

Дочь Мамы Томей мотала нормальной головой из стороны в сторону, глаза были крепко зажмурены от страсти или от боли.

Пальцы дикторши блуждали по нижней голове, как будто пытаясь получить послание на азбуке Брейля. Она потянула книзу угол рта, что был ближе к Тремблу, разрывая кожу, процарапывая красную линию к уху. Крови при этом было очень мало. То, что вытекало, скорее можно было назвать сукровицей.

Другой рукой она оттянула язык твари и потом отпустила его, отчего он мягко шлепнул по губам. Вновь ее пальцы заходили по лицу.

Дочь застонала громче. Дикторша подняла свою голову, приготовила большие пальцы и, сливаясь в стоне с девушкой, втолкнула их в глазницы мутантной головы. По бледным щекам потекла густая жидкость, напоминая разбитое яйцо. Жидкость текла по щекам, попадая в ушные раковины.

Женщина дважды резко дернулась, сгорбившись над краем кровати, а затем подняла глаза кверху и выдохнула благодарю тебя, причем не девушке, а ее изувеченной голове, Трембл понял, что больше не в силах смотреть на это.

Когда Хейд шел по улочке между Стейт-стрит и Дирборн-стрит, порывы ветра с озера усилились. Близ одного из мостов, которые соединяли Луп с остальными частями города, какая-то кинокомпания снимала фильм. Хейд за несколько кварталов увидел прожектора.

Он не ощущал холода. Аура Отца согревала его. Как, впрочем, и нижнее белье, и свитер, поверх которых он надел свою замшевую куртку. Свитер принадлежал Винсу Дженсену, а надпись, которую Винс сделал на нем, гласила «ХУББА ХУББА».

«Да не будет у тебя долгов корми меня». Слова из повторяющегося сна. Их произнес вовсе не голос Отца. Но и не его собственный голос. Он стал слышать этот голос несколько месяцев назад, когда еще мог разговаривать с Отцом лицом к лицу.

Он внезапно все понял. Хейд стиснул руки.

Тот болеутолитель из 1958 года прошептал ему «ДА НЕ БУДЕТ У ТЕБЯ ДРУГИХ БОГОВ КРОМЕ ТЕБЯ».

Ощущение было острым.

Хейд остановился, чтобы съесть «ход-дог» и запить его банкой колы. Двигаясь дальше, он жевал и прихлебывал, наблюдая за электричкой, проходившей между зданиями. Он миновал двух мексиканцев, которые вели горячий спор о каких-то профсоюзных делах.

Возле Дирборна он пересек реку; Вербиирст жил неподалеку отсюда. Теперь он обитает в раю. Возрадуемся таинству жизни.

Проскочивший мимо таксист покрутил пальцем у виска, потому что Хейд чуть не угодил под колеса.

Он миновал Торговый Центр.

Порой он терялся в догадках: к чему он все-таки стремится, в чем пытается разобраться? Но одно он знал точно: он ценил жизнь не меньше, чем то, что будет после жизни. Тридцать один год тому назад ему на несколько минут показали, что будет после жизни. В том священном огне он возродился как единственный сын. И сам Иисус плакал по нему; плакал из-за того, что Фрэнсис Хейд вернулся.

Но распятый позволил юному Хейду посвятить остаток жизни тому, чтобы он приводил других пред его очи. Приводил из этого мира, где люди бессмысленно умирают каждый день. Он придает смысл их уходу.

Сегодня этого не произойдет, сегодня он просто гуляет. Ни одного человека в кресле. Но Отцу будет очень одиноко, если Хейд не поговорит с ним.

Он шел по направлению к кинотеатру, в котором показывали новые схватки Рэмбо и ему подобных. Новое поколение выбирает трахание и смерть. Плохо, что пепси-кола дискредитировала этот лозунг.

У Хейда был свой собственный лозунг.

Это мое тело.

Хейд пересек Кларк-стрит на красный свет. В это позднее время в среду улицы все равно были пустынными.

Тишина и прелесть зимнего вечера принадлежали «наркам» и бродягам. Очарование зимнего вечера было отнято у него с грубой бесцеремонностью, с какой срывается золотая цепочка с шеи секретарши, неосторожно задержавшейся на работе до позднего вечера. Но в отличие от цепочки, которую потом шепотом предложат на продажу где-нибудь в темном переулке, вечер никто не вернет.

Этот вечер получат разве что члены уличных банд, сошедшиеся в лунном свете для крутой разборки, когда свет луны и звезд отражается в каждом лезвии.

Скоро для него тоже все кончится. Жертвы уже не боятся смерти. Пусть этот глупый город останется тем, кто принимает наркотики, но не пережил ни одного дня, когда его мучила бы дикая боль. Жуликам и лжецам с крепкими ногами, которые промышляют в поездах надземки, вместо того, чтобы заниматься честным бизнесом.

Нет, Хейд пойдет по стопам своего Отца. «Пусть меня распнут на скульптуре Миро», — заговорщицки прошептал он про себя. Он рассматривал статую, расположившуюся в нише «Брунсвик-билдинга» на Вашингтон-авеню и больше напоминавшую какого-то причудливого монстра, чем крест, что, однако, не отвратило его от идеи быть распятым на ней. Его идеи и идеи Отца, точнее, той части Отца, которая жила внутри Хейда и направляла его.

Хейд повернул в сторону площади и направился к скульптуре Пикассо. Кому-то могло прийти в голову, что во взаимном расположении скульптур — «Женщины» Миро и «Головы Женщины» Пикассо — смотрящих друг на друга, есть глубокий смысл. Одна из них напоминала шлюху, избитую сутенером, а другая — львицу-мутанта. «А ведь ты могла быть моей шлюхой», мысленно обратился он к скульптуре Миро, прикоснувшись к воображаемой шляпе.

Отец всегда находил забавными такие шутки Хейда. А Хейд, как и при жизни Отца, до сих пор пытался произвести на него впечатление, сделать ему приятное.

Июль 1965 года.

Фрэнсис Мадсен, когда двое мужчин одновременно мочатся в одну посудину, в этом нет ничего дурного. Не дергайся, мальчик мой.

Это всего лишь тело, плоть.

Это плоть моей плоти.

Прикоснись к нему, Фрэнсис. Давай же.

Это мое тело, предаю его тебе.

Вот видишь, сынок. Теперь ты по-настоящему начинаешь взрослеть.

Мошенники, нарки, шлюхи. Вот почему он не смог спасти все души, которые ему попадались. Отец принимал только те части, которые не успели согрешить.

Он заметил блеск металлического предмета и насторожился. Взгляни-ка на меня, дядя Винс, зазвучало в нем эхо детского голоса, возвращая в ожоговое отделение больницы. Никто не мог объяснить природу темного пятна в мозге Хейда, которое было видно на рентгеновском снимке.

Хейд припомнил, как плакал Винс Дженсен, но чем это было вызвано — последней надеждой сестры на то, что мальчик останется невредимым или его собственными дурными привычками? Вид шрамов очень долго оставался для Фрэнсиса невыносимым.

Осторожно подходя ближе, Хейд ни разу не подумал, что маслянистый блеск может исходить от пистолетного дула в руках какого-нибудь чернокожего. Отец всегда предупреждал его держаться от них подальше с тех пор, как ниггеры стали особенно опасными после убийства Мартина Лютера Кинга.

Он подошел еще ближе. Обогнул сзади скульптуру Пикассо, открыв лицо порывам ветра. Отец в его сердце. Его голос как второе сердцебиение. Боль в его душе. Во имя отца и сына и святого

(страха)

духа. Аминь.

Хейд остановился перед полым клинообразным элементом композиции Пикассо; за его спиной светил неяркий неон Рэндольф-стрит. Он подождал, пока мимо прошел чернокожий в армейской куртке с пресловутыми золотыми цепочками в руках. Расскажи-ка, как ты их добыл?

Четыре урны стояли вокруг угловатого творения Пикассо подобно часовым. Клинообразная часть коричневатой, как будто обгоревшей, скульптуры наклонилась вперед под углом примерно в тридцать градусов. Блеск, который обеспокоил Отца, шел прямо из образовавшейся щели.

То, что Хейд обнаружил здесь инвалида, кресло которого и являлось источником металлического блеска, не было странным. По-настоящему странной оказалась, однако, история, рассказанная этим несчастным.

Хейд наклонился и долго всматривался в щель, прежде чем его глаза привыкли к темноте. Когда человек осветил его карманным фонариком, похожим на карандаш, бесстрашный Болеутолитель едва не подпрыгнул от неожиданности. Из-за скрюченной позы инвалида щетина на его лице показалась Хейду иглами дикобраза, а темные пятна под глазами были как будто мазками дегтя.

Отец удивился, так же как и сам Хейд.

— В чем дело? — прозвучал слабый голос скрючившегося человека. Создавалось впечатление, что у него вовсе не было скелета. — Предупреждаю, что у меня есть пистолет, так что не пытайся делать глупости.

Угроза звучала примерно так же убедительно, как показания Оливера Норта на слушаниях по делу Иран-Контрас.

— Я не бандит, — Хейд едва сдержал смех. — Я просто… удивился.

— Нечему тут удивляться, — отозвался слабый голос. Миниатюрный фонарик еще раз вспыхнул и погас. — Меня зовут Мартин. Мартин Ласт. Присаживайся, я расскажу тебе о пришельцах.

Хейд опустился на колени и забрался в пустотелый клин. Тут было теплее, чем на ветру. От инвалида пахло так, как будто его умывание сводилось к нескольким брызгам деодоранта «Аква-Велва».

Мартин Ласт прижал фонарик к туловищу, отчего его ноздри показались входами в таинственные пещеры. Брови походили на затененные огоньки пламени. Он был закутан в старые одеяла. Рядом лежали пачки из-под печенья и серебристая фляжка.

Инвалидное кресло разделяло их и выглядело крепостью Ласта. Хейд обошел его, чтобы приблизиться к калеке, и спросил:

— О чем ты хотел рассказать, я не понял?

Он сощурил глаза от любопытства.

Оказалось, что Мартину Ласту двадцать пять лет и он страдает параличом нижних конечностей, считая, что в его заболевании виноваты маленькие серые существа с планеты, расположенной на расстоянии сорока световых лет от Земли.

— Моя мать всю жизнь страдала агорафобией, — сообщил он с полной серьезностью, — Психиатр, который работал с ней, сумел заставить ее рассказать, что с ней случилось на автомобильной стоянке возле Ривервью летом 1963 года.

Ривервью тогда представлял собой большой парк развлечений на северо-западе Чикаго, на берегу реки.

— Она тогда была беременна мной, так что это не было изнасилованием или чем-то в этом роде.

Ласт замолчал, как будто не решаясь продолжать. Затем перешел прямо к главному.

— Пришельцы, серые, они притронулись к ней, и в глазах ихнего бога я стал нечистым. Они помнят обо мне до сих пор, и только здесь я могу от них укрыться.

Он взглянул на Хейда глазами, полными муки. Хейд не был уверен, что сказанное этим парнем имеет какое-то отношение к нему или к Отцу. Что он имел в виду, когда говорил «их бог»? Он вполне мог принять идею о существовании космических пришельцев; такие истории время от времени печатались в газетах, которые Отец приносил домой. Но ведь есть только один Бог, один истинный Отец, который любил и одаривал всех своих тварей, больших и малых.

— Ты… ты хочешь сказать… что живешь здесь?

В этом городе не набралось бы миллиона интересных биографий, но несколько жителей старались сделать свои сказки по-настоящему оригинальными.

— Да, — сказал инвалид, лицо которого было охвачено тиком. — Они вставили железный прут во влагалище моей матери. Не уверен, что их целью было изуродовать меня, но что-то попало в матку.

— Так ты живешь здесь? — снова спросил Хейд, думая, что он задает этот вопрос в первый раз.

— Не всегда.

Воцарилась тишина. Хейд знал, что его собеседник сейчас вспоминает прошлое. Может быть, он будет делать это вслух.

— Я родился с дефектом. Ноги так и не исправились. Мать сочла причиной дефекта свой испуг. Это было задолго до того, как ей объяснили, что агорофобия — это страшная болезнь, занесенная пришельцами. Не ЦЕ 4. Возможно я — ЦЕ 5.

Хейд не понял, о чем это толкует парень. Какой-то шифр или код.

— Она, я имею в виду свою мать, как-то ходила по магазинам и наткнулась на книжку «Ритуалы посещений». Она рассказала мне про нее. Книжка ее очень напугала, и в прошлом году она выпила сулему и умерла, а я с тех пор живу здесь.

Он сделал паузу и издал такой вздох, словно его рот был не шире отверстия футбольного мяча.

Хейд хотел было что-то спросить, но тут Мартин Ласт снова заговорил, на этот раз хриплым шепотом:

— Я думаю, серые рассердились на меня за то, что я дал ей умереть, прежде, чем они сами с ней расправились.

Хейд внезапно подумал о том, каким ужасным было его собственное детство.

— По крайней мере теперь мне понятно, почему в детстве у меня всегда текла кровь из носу, — продолжал Ласт. — В книге сообщалось, как серые имеют с женщинами. Когда они обнаружили, что у меня слабые ноги, то позволили ей меня сохранить, — он посмотрел на Хейда долгим взглядом. — Серые виноваты в объединении Германии и в войне на Ближнем Востоке. Этот район будет назван Саудовской Америкой, а здесь будет введено военное положение. Они не смогут меня здесь отыскать.

Хейд так и не понял, кто такие «они», о которых говорит Ласт. Отец тоже не понял этого.

— Я тебе верю, — сказал Хейд.

— Правда? — откинулся назад Ласт, выдыхая клубы пара.

— Ты веришь в Бога? — спросил Хейд, — В Отца нашего?

— Я вижу красных тарантулов, которые спускаются с небоскребов, но они меня не видят, как раньше, когда я жил в Тамбалле.

Хейд понял намерения Отца и приблизился к калеке.

— Во имя Отца, — убеждал себя Хейд.

— А вибрации у них совсем не такие, как у нас, — Ласт оставался в своем собственном мире. — Согласно единой теории поля Эйнштейна.

Хейд протянул руку и прикоснулся к плечу калеки. Ладони его потеплели и ему показалось, что в нише статуи стало светлей.

— Они могут направить сюда свои летательные аппараты. В той книге сказано, что серые живут на дне высохшего озера в Неваде.

— Твоя история восхитительна, — сказал Хейд, притянув инвалида к себе. — Почти, как скрижали.

Его грудь соприкоснулась с грудью Мартина, и глаза Хейда затуманились на мгновение. Скорее всего от света фонарика.

Хейду пришлось отойти в самую глубину ниши статуи, потянув за собой Мартина Ласта. Было похоже, что в руках у него живой плуг, колеблющийся из стороны в сторону.

— Почему мне так тепло? Может, у меня опять из носа кровь течет?

Это были последние слова Мартина Ласта, сказанные в тот момент, когда руки Хейда соприкоснулись на его позвоночнике. Существо человека, которого он обнимал, наполнило Хейда сиянием. Он еще ближе подтянул калеку к себе и поцеловал его, прежде чем поглотить его в блаженство вознесения.

Насытившись, Хейд заснул внутри творения Пикассо.

Эйвен Шустек чувствовал сильную боль. БОЛЬ БОЛЬ БОЛЬ раскалывает мне мозги БОЛЬ БОЛЬ раскалывает мне МОЗГИ, боль БОЛЬ БОЛЬ раскалывает мне МОЗГИ.

Вот оно в чем дело: утолители его боли исчезли. Его колпак для чайника, завязки которого давно истерлись, но еще годились в дело. Исчез. Свитер с надписью «Адская Кухня», ручные браслеты. Исчезли. Маленькие мешочки с таблетками и капсулами тоже исчезли.

Его костюм утолял боль.

Однако во всем этом было одно большое преимущество. В результате он оказался лишен облегчения. Боль помогала придать его лицу выражение потенциальной жертвы Болеутолителя.

Правое плечо Шустека (на этот период он перестал быть Американской Мечтой) наклонилось вперед, а рот исказила жалостная гримаса. Ботинки ему были тесны. Он нарочно обул такие.

Одна рука демонстративно терзала бежевое одеяло на его коленях.

Город оплачивал счета за психиатрическую помощь Шустеку в форме пособия по инвалидности, которое он получал регулярно. Власти штата готовы были поддерживать бездельников, бродяг и алкашей, чтобы не тратить бездну дополнительных усилий по патрулированию улиц, без особого, впрочем, эффекта.

«Марклинн» был в пределах видимости. На его лице отражались красные и голубые неоновые огни.

Шустек должен был гарантировать себя и от своих старых знакомых, если, не дай Бог, они по пьянке забредут сюда и увидят его; ему вовсе не улыбалось, чтобы Шефнер или Слэпки Ван дер Паттен сорвали всю операцию.

Он несколько дней не брился, не причесывался.

Мик Десмонд, бармен из «Мерди» помог полиции изготовить фоторобот парня, которого он видел возле отеля «Кэсс». Теперь Рив, получившая у своего воздыхателя Коновера этот портрет, показывала рисунок возможным свидетелям.

Рядом с силой захлопнулась дверь такси, и Эйвен судорожно дернулся, всем телом.

Это движение не было демонстративным.

Тремалис катил свои колеса по переходу метро на пересадке «Кларк-Лейк». Он должен был оставаться под землей, а Шустек — наверху. С конца декабря не было новых сообщений об убийствах Болеутолителя; детективы Дейвс и Петитт думали, что холодная погода побудила его впасть в зимнюю спячку. Или переместиться в места с более мягким климатом; Петитт даже разослал информацию во многие города вплоть до Нового Орлеана.

Все это было, конечно, очень мило, но пока ничего не давало Тремалису, в данную минуту представлявшего себе любовь и обожание, которые подарит ему Рив за то, что он, Вик Трембл, Обычный Парень, поймает Болеутолителя. Он продолжил путешествие на колесах, рисуя в своем воображении то, как он маленькими колесиками давит шею Болеутолителя, наваливаясь всем телом, чтобы убийца умер в судорогах агонии. Он вспомнил проститутку «Доброй Ночи», хорошо понимая теперь, как жажда убийства может принести удовлетворение.

Виктор продолжал маневрировать, привлекая к себе больше внимания, чем саксофонист у газетного киоска. К зависти последнего, едва появившись здесь, Тремалис набрал уже тридцать семь центов и автобусный жетон.

Рив Тауни сжимала в руках пачку рисунков, прогуливалась по морозу и раздавала рисунки встречным инвалидам. Боже мой, как много оказалось калек на улицах! Почему их столько здесь? Рив знала, что полиция, не до конца поверившая в зимнюю спячку Болеутолителя, рекомендовала инвалидам поменьше выходить на улицу.

Раздав основную часть листовок тем, кто находился в колясках, она намеревалась приклеить остальные к уличным фонарям на людных улицах. Только бы мороз не перешел в типичный для зимнего Чикаго дождь.

В сотый раз Рив задавала себе вопрос, правильно ли они поступают, пытаясь искать единственного человека в трехмиллионном городе.

Все это были лишь подозрения. Но и полиция работала так же, над теми же подозрениями. Да, конечно, Фрэнк Хейд был, похоже, психопатом, и его видели вблизи от места одного из первых убийств, но разве это дает им право подозревать его больше других? У полиции имелся список подозреваемых, включавший и тех, кто был задержан за последние недели. Один сумасшедший был выслежен и арестован за убийство инвалида. Но почерк был Tie тот, без тех ужасных расчленений. Подражательное убийство. Имя Фрэнка Хейда, разумеется, тоже имелось в списке полиции.

И все-таки Рив непрерывно возвращалась к мысли о преследовании и наказании невиновных. Сколько было таких случаев, а особенно в истории чикагской полиции.

Но еще больше Рив беспокоилась о том, что будут делать Эйвен или Вик, если они встретятся с неуловимым Болеутолителем.

Канареечно-желтые листки содержали приблизительный портрет злодея, сделанный по описанию Мика Десмонда, который особенно подчеркивал нахмуренные густые брови.

Под фотороботом Рив напечатала:

Вечером после первого дня их смертельного дежурства, все трое сидели в баре «Нолэн Войд». Тремалис оглядывал посетителей. В основном — группки из трех человек. Какая-то магия есть в этой цифре. Он вспомнил одного из вышибал в «Хард-Рок-кафе», который носил в своем бумажнике карточку. На лицевой ее стороне было написано: «ВЫБЕРИТЕ ОДНУ ЦИФРУ — 1, 2, 3, 4». На оборотной значилось: «ЕСЛИ ВЫ ВЫБРАЛИ 3, ТО ВЫ — СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК». На самом деле большинство действительно выбирало тройку.

Отец, Сын и Святой Дух.

Не увидь дурного, не услышь дурного, не скажи дурного.

В этот вечер в понедельник, 23 января, на телеэкране появился документальный репортаж. Недавно пойманный «серийный убийца» Тед Банди лихорадочно писал в полиции свои признания в убийствах женщин, совершенных им в Колорадо много лет назад, надеясь на смягчение наказания, которое, в конце концов все-таки его настигло, из-за давности лет.

В окружении пыхтящих любителей пива и солдат с деревянными шеями, только они трое выглядели пессимистами.

Тремалис и Шустек и здесь не покинули своих инвалидных колясок, стараясь быть последовательными в своей новой роли. Они сидели в баре, не сводя глаз с экрана, как будто надеялись, что там может показаться Болеутолитель, чтобы попрощаться с одним из себе подобных. Примерно так же, как убийца иногда появляется на похоронах, чтобы бросить последний взгляд на свою жертву.

Потеющего от страха Теда Банди можно было увидеть с трех различных углов: два телевизора стояли по обеим сторонам стойки бара плюс большой экран располагался над музыкальным автоматом. Телевизоры начинали трястись всякий раз, как снаружи громыхала электричка, и никого, казалось, не беспокоило, что громоздкие ящики могут на них свалиться.

Обычно в это время в баре показывали игры «Чикаго Блэк Хоукс», но сегодня вечер был отдан каналу «Си-Эн-Эн» и «серийному» Банди.

Звук всех трех телевизоров был приглушен. Посетителям вполне хватало зрелища потеющего Банди. Тремалис читал про него еще в старших классах школы. Его пальцы барабанили по подлокотнику кресла, в то время как на экране вспыхивали фотографии девушек — жертв убийцы.

Кто-то опустил серебряную монетку в музыкальный автомат. «Вдовы из Уайтчепеля» запели «Штучки, что мы попробовали сегодня». Шустек подпевал компакт-диску.

— Завтра утром Банди будет мертв, — сказал Шустек, поправляя бежевое одеяло на коленях, которое теперь пахло не только улицей, но и сигаретным дымом.

— Да, и слава Богу, — пробормотал кто-то, проходивший мимо их столика к туалету.

— Да, да, да — согласился один из сидевших рядом постоянных клиентов. Слова прозвучали так, будто вырвались и его рта по своей собственной воле.

— Одним меньше, — только это и смог выдавить из себя Тремалис.

— Одним меньше, — повторила Рив, притрагиваясь к бокалу с пивом.

— Интересно, сколько людей сейчас впервые точат ножи, просмотрев эту программу? — сказал Шустек, посмотрев сначала на Рив, а потом на Тремалиса.

Никто ему не ответил, хотя кто-то возле стойки заметил, что одна из школьниц, убитых Банди, очень симпатичная. На это его собутыльник возразил, что, во-первых, девушка уже мертва, а во-вторых, если бы даже была жива, то сейчас ей было бы не меньше сорока.

Но это ничего не меняло.

Они покинули «Нолэн Войд» сразу после полуночи, когда Тед Банди был еще жив. Рив вызвала такси еще в баре, и теперь, обняв друзей на прощанье, исчезла на заднем сиденье. В такси пахло ланолином.

Они заехали в задний двор «Марклинна» и решили отправиться спать. Ни один не заметил, что за ними следят. Чернокожий мужчина, который следил за ними, был уверен, что не ошибся. Они заехали в двор в креслах, потом встали, замаскировали их и вошли в дверь на своих ногах.

Следивший из окна седьмого этажа знал, кто они такие. Те двое придурков, что вязались к Майку Серферу. Об этом ему сообщил Гладкий Ти, а когда узнал, что он собирается сделать, Ти сказал, Прими лучше пилюльку, паренек. Ему легко говорить.

Тот, что постарше, его не интересовал. Он целиком сосредоточился на втором, которого Ти называл Американской Мечтой.

Тед Банди был казнен в 6:16 утра по чикагскому времени во вторник, 24 января 1989 года. Именно в этот момент с Виктором Тремалисом случился мышечный спазм во время бритья и он порезал себе кожу на подбородке.

Шустек посмотрел на это одобрительно и заметил, что Болеутолитель вполне может клюнуть на засохшую кровь.

Чтобы не думать о Рив, Тремалис, запершись в ванной комнате «Марклинна», смотрел как кровь густыми алыми каплями стекает с его лица. Сидя на низком умывальнике со спущенными штанами, он направил капли крови на свой вялый утренний пенис.

Дни продолжали сливаться воедино, как мелодии неистовых танцев на каком-нибудь бесконечном празднестве. Воздушные потоки над Средним Западом изменились, в результате чего на смену морозу пришли туман и непрекращающийся дождь. Вы ложились спать под шум дождя. И просыпались под него же. Ничего не менялось. Только январь плавно перешел в февраль, а дождь продолжал наполнять влагой воздух и легкие людей, вгонять их в сонливость.

Виктора Тремалиса, лежавшего на кровати в «Марклинне» обуревали мысли о Рив. Он хлестал себя воспоминаниями обо всем, что хотел сказать ей, но не сказал. И никогда не скажет.

Январь сменился февралем, и весна оставалась такой же недостижимой, как спокойствие для обычного жителя этого города.

Ричард М. Дейли-младший, похоже, имел хорошие шансы победить на предстоящих внеочередных выборах Юджина Сойера. В Иране аятолла Хомейни был госпитализирован по причине внутреннего кровотечения. Самым легким способом остановить такси в Лупе стало помахать перед лицом шофера экземпляром «Сатанинских стихов» Салмана Рушди. Большинство из таксистов являлись погонщиками верблюдов и носились по улицам так, словно они были просторными, как пустыня Калахари.

Правда, в пустыне дождей не бывает.

В полиции заметили, что помощь Рив в распространении листовок с фотороботом предполагаемого преступника не вселила божьего страха в уличных калек; во всяком случае было обнаружено еще одно пустое инвалидное кресло в нише статуи Пикассо, правда, без всяких человеческих останков.

На кожаном сиденье кресла остались следы, в которых эксперты из криминалистической лаборатории выявили смесь тонизирующей жидкости для волос и обезболивающего бальзама.

Вечером 19 февраля полицейский Коновер шагал по улицам Северного Лупа в одиночестве. Его громадные башмаки десятого размера попирали бетон мостовой, уже вторая пара носков за этот день промокла. Он пересек Монро-стрит и плюнул на тротуар. На крыше железнодорожной платформы Уобош все еще оставалась рождественская фигура северного оленя. Тупоголовые засранцы.

Коновер посмотрел на освещенные здания; внутри некоторых все еще скребли и чистили полы уборщицы. Холодный дождь хлестал его по лицу и никак не желал превращаться в теплый душ, да еще с девушкой.

Он задумался о Рив и этих уличных псевдокалеках, Шустеке и Тремалисе, что вознамерились поиграть в детективов, но все же больше о Рив. Господи, а что если его хер вдруг не заработает? Но будь он проклят, если его маленький корешок не превращался в славного крепкого гиганта, стоило ему подумать о Рив, представить себе, как темные волосы падают ей на лицо, когда она, оседлав его, двигает свою пушистую кошечку из стороны в сторону.

Именно это видение привело его к мысли подойти к этому полоумному Шустеку и разузнать побольше про девушку. Ведь она же, черт побери, наверняка не пойдет с ним, если он начнет действовать напролом.

Сегодня вечером он уже проходил мимо этого психа, который завернулся в бежевое одеяло, как араб. Он установил свое кресло в тупике, недалеко от собора св. Сикста, церкви, где всегда исповедуется Мэфер.

Коновер предпочитал очищаться в «Прикосновении», что на Фэллон-Ридж, где была возможность хорошенько засадить какой-нибудь шлюшке.

Он с шумом выдохнул из себя горячий пар. Ничего не скажешь, погода в Чикаго весьма располагает к размышлениям.

Он просто немыслимо хотел Рив Тауни.

Что ж, Гладкий Ти верно указал ему, где лучше искать Мечту. Приятель Трювильона прошел вслед за Шустеком мимо Американского Национального Банка.

Парень называет себя Американской Мечтой, так сказал Ти. «Больше похож на Мериканского Клоуна. Этот парень просто смешон. Долбаный псих».

Теперь вот разъезжает по городу в своем кресле. Господи, как же я не догадался! Преследователь всплеснул руками в притворном изумлении. А что если он пытается выследить самого дьявольского мистера Болеутолителя?

«Чесать мой лысый череп! Ты, дружок, занимаешься этим делом вот уже месяц, нигде не работаешь, а значит, имеешь бабки. Да и все эти пилюльки, что ты глотаешь, тоже немалых денег стоят. Вот, значит, Рэй Льюис тебя и прищучил! Что за мудацкое ты себе придумал имечко, долбаный ты педераст?! Хреносос, вот как тебя назвать бы. Точно. Хреносос.»

— Ну что ж, я подарю тебе хорошенькую гребаную мечту, — прошептал себе под нос бродяга и вор Рэй Льюис, приехавший развлечься и заработать из соседней Индианы. Он улыбнулся, и капли дождя упали на желтеющие зубы. — Ну, хреносос, держись.

Может быть, подумал он, стоит и одеяло себе забрать.

Шустек чувствовал себя подавленным и разбитым, как будто с трудом уполз из-под разваливающейся скалы. Боль его слегка утихла, он словно онемел в депрессии. Зажмурив один глаз, он сконцентрировал внимание на мышцах, которые позволяли держать его закрытым.

Итак, с Мамой Томей у них был полный провал, и убийства продолжаются. Он не может одновременно быть везде. Даже с поддержкой Вика, который взял на себя метро.

Вдобавок, никто в городе еще не знает, кто же такой Болеутолитель. У Дейвса и Петитта нет никаких зацепок.

Как он сказал Вику Тремблу, то, где я нахожусь, означает кто я есть. Ну, так где же находится сейчас Фрэнк Хейд? И где Болеутолитель?

Он уже привык к своему одеялу и переживал чувство беспомощности, присущее каждому, кто прикован к инвалидной коляске. Но ему очень хотелось снова надеть свои доспехи. Эйвен судорожно сжал край одеяла. Он очень хотел принять свою таблетку, но продолжал, войдя в роль, спазматическим жестом стискивать кулаком край одеяла. Представляя себе, что одеяло это шея Болеутолителя, и разорванные артерии убийцы залили кровью его руки, Шустек испытал огромное облегчение.

Рыцарь, который сокрушает врага.

Рыцарь, который не оставляет врага в живых.

— Ты и есть Американская Мечта, если я не ошибаюсь? — Льюис решил подойти к нему именно так, изображая родство душ, братские чувства и тому подобное говно.

Шустек посмотрел на него с тревогой и любопытством. Кто это, неужели восторженный поклонник в такое позднее время? Нет, еще не пришла пора открыть себя.

— Я спрашиваю, ты и есть Американская Мечта? — На этот раз без лучезарной улыбки.

Человек, стоявший перед ним явно не был Болеутолителем. Тот белый, и наверное, старше и полнее. В течение нескольких секунд Эйвен копил слюну, чтобы сплюнуть. Теперь она стекала у него изо рта, теплая и густая.

Он крепко сжал в руке под одеялом острый кинжал. Бен Мерди снабдил их не только инвалидными колясками. Слюна капнула на одеяло. Темная, как кровь.

— Теб-б-бя об-б-бманули, — его веки затрепетали, как будто под свинцовыми грузиками.

— Нечего изображать из себя придурка, меня этим не проймешь, — Рэй Льюис подошел поближе, шаркая подошвами.

Шустек моргнул. Лучше вообще не реагировать. Что ж, пусть этот парень говорит, что ему нравится.

— Ну ты и чудище, — неожиданно мягко сказал незнакомец, — Прямо как людоед из сказки.

Шустек не думал, что выглядит таким уж громоздким под этим одеялом. Ну разве что на фоне этого худющего чернокожего парня.

— Полюбуйтесь-ка, тут прямо пещерный человек перед нами, — парень как будто разговаривал сам с собой, а не с Шустеком, который принял его за нарка, а не за отощавшего от недоедания бедолагу.

— Пж-пож-жа-жа-лей-лей-те, — неожиданно для себя Американская Мечта задрожал от страха.

В это мгновение незнакомец толкнул кресло назад, вглубь какого-то двора. Кресло двинулось по брусчатке, удаляясь в темноту. Новая волна боли залила тело Шустека.

Под бежевым одеялом, которое, намокнув, приобрело коричневый оттенок дерьма, Эйвен сжал стилет, как сжимает обеденный нож страшно проголодавшийся человек. Еще один толчок и Шустек начал действовать.

Выскочив из кресла и расправив плечи, он гордо сказал Болеутолителю: «Я — АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ ОБМАРАТЬ ШТАНЫ».

Болеутолитель сделал шаг вперед; ореол света, окружавший маску палача, спустился к центру лица, оставив видимым только торчащий кроваво-красный язык. Столкнувшись с твердой уверенностью в глазах героя, он отшатнулся назад.

«Я НОВЫЙ НАРКОТИК, — прошипел Американская Мечта сквозь безупречно белые ровные зубы. — ПОПРОБУЙ МЕНЯ».

В воображении. Все лишь в воображении. Одеяло цвета дерьма, бывшее бежевое, стало теперь теплым, потому что Шустек обмочился.

Рэй Льюис бросил быстрый взгляд на появившееся темное пятно.

— Как я люблю этих маленьких цыплят, — пропел он, ухмыляясь. Как раз его зубы были безупречно ровными.

— Слушай, я же знаю, кто ты такой, парень. — Яростный плевок Льюиса смешался со слюной Шустека.

Он схватил подлокотники кресла руками. Совсем рядом с его ножом.

— Видишь ли, дружок, мы вместе с Ти бывали в тюряге, и Гладкий знает того уличного придурка, ну, проповедника, понял? А тот знает тебя. Просто, как пирожок в кармане, — белые зубы сверкали во тьме.

Чернокожий потянулся к своему ремню. Дождь хлестал по его мокрым рукам.

Шустек выпустил пузырек слюны. Он все еще представлял себе, как сбивает врага с ног.

Даже после того, как негр вынул свой собственный нож.

— Ты ведь наверняка получаешь какое-нибудь пособие по инвалидности, ну, там от штата или еще откуда-нибудь, ты же ни хрена не работаешь.

Американская Мечта сокрушил врага силой своей непоколебимой воли. Благодарность города будет тихой и незаметной. Публично же он будет объявлен линчевателем, разнузданным свободным охотником. Лежа перед ним на земле, Болеутолитель молит о пощаде, которую не дал ни одной из своих многочисленных жертв.

Шустек обыскал его. В одном из карманов он обнаружил кислоту в пластмассовой бутылочке, в которой обычно держат раствор для хранения контактных линз. На бутылочке была наклейка с надписью «СОЛЯНАЯ КИСЛОТА». В другом кармане он нашел миниатюрную паяльную лампу и набор китайских ножей. Тут Болеутолитель попытался подняться. Американская Мечта нанес новый удар, и череп убийцы, казалось, треснул, врезавшись в асфальт. «Я — АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА, — воскликнул он. В ОДНОЙ РУКЕ У МЕНЯ ДИНАМИТ, А ДРУГАЯ СЖАТА В КУЛАК. Я ТЕБЯ УНИЧТОЖУ, ГЛУПЕЦ».

Болеутолитель обмочился от страха. Он оказался слабаком по сравнению с грозным Человеком-С-Восьмой-Улицы. Его дьявольское царствование законч…

Чернокожий держал в руке нож.

— Ты Болеутолитель? — спросил Шустек, как спросил бы герой, оказавшийся в ловушке в логове врага. Сейчас тот расскажет свою историю, про метеор, который принес голоса, заставлявшие его убивать и кромсать на куски искалеченных людей. А может быть признается, что он дантист, заразившийся СПИДом от одного из своих пациентов и убивающий теперь своих жертв зубоврачебными инструментами.

Шустек подготовился, сжимая в руке рукоятку кинжала, темную, как материнская утроба, и безжалостную, как могила.

Но в этом городе иногда все происходит совсем не так, как ты задумываешь.

— Я — Болеутолитель? — рука, сжимающая нож, картинно прижалась к груди. Голодающий трагик.

Шустек не успел сообразить, что произошло в следующее мгновение. У него не было времени даже поднять свою руку с кинжалом.

Дождь перешел в сырой туман. Все это напоминало припадок, который никогда не длится долго.

Рэй Льюис полоснул по горлу Эйвена Шустека; четкая дуга прорисовалась от нижнего края левого уха. Лезвие аккуратно перерезало мышцы, трахею и левую сонную артерию. Шустек откинул голову назад. Кровь его густыми ручьями хлынула на одеяло, образуя там лужицу, которую в темноте можно было принять за жирную подливу к мясным блюдам.

— Я — поганый мистер Болеутолитель? — Сама мысль показалась Льюису столь оскорбительной, что оправдала содеянное и приглушила разочарование, возникшее от того, что в кармане ненормального ублюдка он нашел всего лишь несколько сраных баксов.

— А ты, значит, Американская Мечта.

И он рассмеялся так громко, что Дин Коновер, шагавший по Мэдисон-авеню, услышал его. Рэй Льюис вытер лезвие ножа о лоб Шустека. Потом сбросил тело на землю и еще раз обшарил его в поисках денег. И убедился, что мертвец был не так глуп, как могло показаться. Носил с собой лишь самую малость.

Закончив поиски, Льюис пошел по направлению к выходу из двора.

Он снова засмеялся и в последний раз обернулся.

— Ну вот, — произнес он, обращаясь к трупу, — Теперь можешь мечтать.

Для обоих это оказалось неожиданностью. Коновер шагал вперед, представляя себе, что дождь — это пальцы Рив Тауни, ласково перебирающие пряди его светлых волос, и ее язычок, притрагивающийся к его шее за воротником. Он слышал голоса, слышал смех Льюиса. И, наконец, увидел его самого.

Все еще с ножом в руке. Дождь мочил лезвие.

Коновер только отключился от своих фантазий и едва начал реагировать на Происходящее. Он еще видел тающий перед глазами образ желанного разреза между молочно-белыми бедрами, когда острое лезвие вошло в его живот как раз под грудной клеткой. И там сломалось.

Коновер рухнул на землю; в его голове вертелись какие-то обрывки слов и мыслей. Льюис тоже плохо соображал, ощутив внезапный выброс адреналина в кровь. Он лишь утром прочитал в газете, что его угораздило прикончить фараона. Он помчался по Мэдисон-авеню и потратил деньги Шустека на бутылку виски и красный перец в первой попавшейся закусочной.

Коновер лежал на спине, дождь хлестал его по глазам. Он пытался вспомнить тот самый анекдот, который не успел рассказал Мэферу. Про еврея и ирландца в самолете.

Ага, там, значит, самолет благополучно совершил посадку после поломки двигателя, и вот этот парень смотрит на своего приятеля-иудея в очках и вдруг видит, что тот перекрестился. Он спрашивает, эй, чего это ты крестишься, я же точно знаю, что ты еврей? А тот еще раз крестится и говорит, да я, дескать, просто проверяю, всели у меня цело: очки, яички, бумажник и ключи.

Коновер вынужден был поспешить с анекдотом, чтобы успеть напоследок уладить свои дела с Господом.

Но ему хватило времени только на Во имя Отца.

Когда же он попытался выговорить и Сына, то вдруг почувствовал, во-первых, что у него встал член, и, во-вторых, что он обмочился. И тут он умер.

Газета «Чикаго трибюн» девяносто пять процентов своей первой полосы отводила главным международным и национальным новостям, таким, как переворот в Либерии или переговоры о заложниках в Ливане и т. п., а местным новостям — лишь когда они касались политики. Все прочие местные новости содержались во втором разделе, в «Чикагской тетрадке» газеты.

Однако, из этого правила бывали исключения, например, в случае убийства полицейского. И вот, хотя Дин Коновер был в тот день свободен от дежурства и, таким образом, принадлежал «второй тетрадке», но его убийство оказалось связанным с эпопеей Болеутолителя. А Болеутолитель неизменно попадал на первую полосу, потому что маньяк-убийца, не пойманный перед выборами, это, сами понимаете…

Итак, на первой полосе «Ч.т.» за 20 февраля значилось:

Виктор Тремалис никогда не делал вырезки из газет, прежде всего потому, что мышечный спазм мог застичь его в момент, когда бы он пользовался ножницами. Вместо этого он разрывал и складывал страницы; так что эта страничка Трибюн была горизонтально разорвана снизу, а сверху он аккуратно согнул ее по краю заголовка. Он прикрепил заметку на стене комнаты Шустека, как раз напротив фотокопии рекламы комикса «Бэтмэн» 50-х годов, на которой Робин и Крестоносец в капюшоне обращались с просьбой о пожертвованиях на исследования полиомиелита.

Эйвена Шустека, Американской Мечты Чикаго, уже неделю не было среди живых, и лишь немногим были известны истинные обстоятельства его жизни и смерти; инвалидная коляска, в которой он ездил, вместе с бежевым одеялом были заперты в комнате с табличкой «ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА» в полицейском отделении.

Вполне возможно, что кресло Шустека оказалось рядом с креслом Майка Серфера, так что после смерти они вновь встретились.

Тремалис постепенно терял контроль над собой.

— Ты всегда думал, Эйвен, что мы сможем его остановить.

Голос звучал безжизненно и пусто. «Мы. Нам», — эти два слова прозвучали как шипение газа в трубе, дающей утечку.

Теперь остались только он и Рив. Даже тела Шустека здесь не осталось; после того, как вурдалаки из «Кук-Каунти» расправились с ним, обнаружилась какая-то тетя Ким, заплатившая за перевоз тела в Темп, штат Аризона.

Как же случилось, что Эйвен Шустек уже завершил свою миссию в Чикаго? И значит не наступит того момента в будущем, когда кто-нибудь, стоя на чикагском кладбище у края могилы, раскроет «тайну Американской Мечты».

Минуты шли, напоминая Тремалису, что он все еще остается частью похоронной процессии.

Рив Тауни беспокоилась о человеке, которого знала как Вика Трембла. Она подозревала, что это всего лишь прозвище, и он никогда не назовет ей свое подлинное имя. Рана, нанесенная ей смертью Эйвена, все еще не зарубцевалась.

Город, в котором жил Шустек, позабыл про него. Не то, что про полицейского Дина Коновера, которому устроили пышные похороны за казенный счет. Только Рив всегда будет помнить Эйвена, наверное, как и Вик.

После трагического инцидента Вик прекратил выезжать на дежурство. Она его понимала. Рив не сомневалась, что даже Болеутолитель затаится после той реакции, которую вызвало его последнее нападение.

Еще Рив думала, сидя в одиночестве в своей квартире, станет ли Эйвен героем у себя дома, в Аризоне.

Теперь же она беспокоилась о другом человеке, тоже скрывающемся под маской.

Она поехала на автобусе в «Марклинн», зная, что он должен быть там.

Пройдя в холл «Марклинна», она обнаружила приют почти пустым. Как будто семья совсем разрушилась, после того как Болеутолитель отрезал столько ее частей. Рив посмотрела в зловещие глаза богинь судьбы.

Эдгар Чузо сидел в кресле, глядя в пустой экран телевизора.

— Что же это такое? Что же так много смерти? — громко сказала она, и это как будто включило старика.

Но он проговорил лишь:

— Пришел бродяга Эдди привел с собою Фредди…

Виктор Тремалис собрался в последний раз спуститься в метро. Болеутолителю было бы слишком холодно ходить по улицам. Эйвен Шустек мертв, и больше некого убивать наверху. Вот как просто.

Он будет ждать.

В этой комнате оставались частички Американской Мечты. Он смотрел на наручные ремни, хирургическую вату, бобины склеивающей ленты.

Он уже давно ни с кем не разговаривал. Последний раз — с Зудом у автомата с кока-колой.

Теперь ему необходимо было подготовить себя к боли, которая ждала впереди, или, точнее, внизу. Со смертью Шустека единственным источником силы, который позволил бы ему перенести боль, оставалось самоистязание. Он выпихнул Шустека на улицу играть роль главного героя, а сам укрылся в туннеле. А все зачем? Мудрец Чузо точно сформулировал: если бы он просто-напросто прижал Рив где-нибудь в уголке и по-дружески трахнул, все его проблемы были бы решены. А потом — снова мыть посуду в «Хард-Рок-кафе», снова терпеть от окружающих разные гадости.

Он расхаживал среди обломков жизни Шустека. Одной из его жизней.

— Я сентиментален, — сказал он. Еще одна, последняя попытка, и все будет в прошлом. Он, наконец, нашел именно то, что ему подходит. — Я подчиняюсь тебе, Эйвен.

Виктор подумал, что говорит, как персонажи книги Элгрена «Никогда не настанет утро».

Утро настанет, это точно. Оно спустится туда, вниз, в туннель метро. После того, как он решится Иисус о Иисус дай мне силы

Формы из стекловолокна, заменившие за последнее десятилетие гипсовые повязки, были очень просты, как изделия из папье-маше, и вместе с тем сохраняли твердость стекловолокна… В детстве Тремалис посещал художественный класс, где дети надували воздушные шары, потом наклеивали на них полосы газет и покрывали темперными красками. Мисс Кэмит называла эти произведения «африканскими масками». Его одноклассники дали Виктору прозвище Бобовая Голова…

Форма, найденная в комнате Шустека, оказалась вполне подходящей для руки, он закрепил твердые петли на большом и указательном пальце. Форма была почти такой же легкой, как «африканская маска», покрывая руку наподобие длинной дамской перчатки.

У Шустека были патрульные журналы, а у него — дневники. Сейчас он думал об одном из них. Дисциплина. Постоянное обучение, дурному или хорошему. Извращенному или рациональному.

Вспомнив про этот дневник, который он назвал «Это Мое Тело», Виктор начал обливаться потом. Он посмотрел на форму, плотно облегающую его руку, и стал медленно сгибать мышцу под слепком. Он потел все сильнее и сильнее, и вот уже ткань под твердым веществом стала влажной, все там стало таким. Какими танцовщики заканчивают выступление в переполненном душном дансинге. Нет он не должен нет он не хочет думать о Рив нужно выкинуть этот слепок швырнуть камушки в море о у него есть камушки здесь нет корзины с крышкой его штаны были спущены до щиколоток, обнажив грязные коричневатые пятна на белье член вялый как лица людей внизу в холле яички прижались друг к другу он их напугал своими мыслями он вытянул руку локтем наружу

Опустил ее вниз к области между трусами и членом.

Схватил холодный член свободной рукой.

Приблизил к щели между «перчаткой» из стекловолокна и ладонью.

Еще ближе, так, что вырвавшийся кусочек ваты пощекотал головку члена как бы в любовной прелюдии.

Он мягко воткнул его внутрь, мертво спящая штуковина сминалась, укорачиваясь вдвое. Мягко очень мягко он стал теребить свою плоть, вталкивая внутрь погода ухудшилась он стоял на коленях как нищий с трясущейся протянутой рукой капли мочи вытекли на ладонь под твердым стекловолокном и он ощутил влажность алую влажность на своей просящей ладони

— Бьюсь об заклад, что твой друг Виктор там, в холле, воображает себе, что у тебя «цыплячья нога», — сказал Чузо.

— Что, простите? — Он совершенно ее ошарашил. Стоя прямо перед ней, он закрывал дорогу. Болезненно ухмыляясь. В руке Чузо держал пачку бумажных пеленок.

— Я знаю, — глубокомысленно произнес мудрец. — Рив спрашивала себя, где же Слэппи, Карл и все остальные. Как будто все ушли, скрываясь от Болеутолителя. Все, кроме Вика Трембла. Он был там, в комнате Мечтателя, — закончил Чузо, покачиваясь взад-вперед, чмокая губами и улыбаясь.

Она постучала в дверь и потом может это была ошибка а может судьба но так случилось и она открыла дверь когда была маленькая лужица крови и на лубке из стекловолокна виднелась кровь совсем немного крови и еще кровь была на кончиках пальцев Вика там

где

он

заталкивал

пыхтя, он пытался встать, осознавая, что Рив не поймет смысла его действий, штаны его были спущены до щиколоток от его усилий и он шатался

открыв рот но так и не подойдя к апогею боли запутался в своей одежде и упал на пол ломая руку в запястье и сминая свои яички в месиво.

Задницей вверх, зубами на кафельном полу, что-то бормоча про себя.

Она никогда не сможет забыть взгляд, который он бросил на нее, и слова, которые сказал.

Вик Трембл, он же Виктор Тремалис, он же Бобовая Голова, сказал:

— Это мое тело, и я могу делать с ним все, что захочу.

Рив Тауни отшатнулась назад и продолжала отступать, пока красное не превратилось в блаженно-черное. Она отступила в темный коридор и исчезла, как тает во тьме последний, сдавленный шепот женщины, которая провела с тобой одну-единственную ночь.

Больше я никогда ее не видел.

Никогда не видел ее, говоришь? Как давно это было?

Я не знаю. Я здесь потерял счет времени. Наверху, наверное, все еще холодно, да?

Как сучий взгляд, дружище. Да уж, жуткая история, скажу я тебе. Черт возьми, мои дружки ждут меня в кабаке на Уобош…

Да что ты мне объясняешь. Я ведь тебя не держу.

Ну что ж, будь осторожнее, приятель. Как тебя зовут, кстати?

Это неважно. Спасибо за доллар.

Не за что. Может быть еще увидимся.

Может быть.

О черт, надо спешить.

Это будет мой последний дневник. Я назвал его «Вне себя, со страхом». Я его пишу, вот как сейчас, или веду его устно. Понял это, потому что люди уже несколько раз просили меня заткнуться.

Мои яйца уже зажили, опухоль сошла, но перелом руки в запястье еще не зарос. Я ношу один из браслетов Американской Мечты, но уже понял, что заживление идет плохо.

Я всегда верил, что моя жизнь полна новизны. Вот что я имею в виду: я никогда никому не должен был отвечать. Ни одной живой душе. Мне тридцать шесть, и я еще холост. Хотя я все еще живу — жил — со своими родителями, но всегда остаюсь — оставался — таким же независимым, как те люди, у которых отродясь не было ни дома, ни родителей.

О, как я им завидовал. Только такие неосязаемые вещи, как погода и утраченные надежды, могли замедлить их движение. И то ненадолго.

Несколько недель, а может и месяцев тому назад, я мог позволить себе быть самоуверенным, и я стоял в автобусе, глядя на сидящую женщину, на розовый ободок, в месте, где ее контактные линзы соприкасались с веками. Сравнения вертелись у меня в голове, как потерянные надежды моей матери; ожидания, от которых она перевернулась бы в гробу.

Я где-то читал, что всякий дом строится на чьих-нибудь костях. Мое прошлое, фундамент моего будущего — я оторвал кусочек кожи со своего пальца, чтобы провозгласить, что оно зиждется на целом хороводе людей как живых, так и мертвых. Майк, Рив, Эйвен. Все они уже ушли.

Остались только двое: я и Болеутолитель.

Как-то я нанимался на работу в Элгине, штат Иллинойс. Хотел стать городским клоуном. По имени Бинго; улыбаться и валять дурака. А потом смотреть, как толпа требует деньги обратно. Тут я что-то залепетал на вавилонском наречии, потому что пальцы правой руки онемели. Я вспомнил о том, как испоганил ту знаменитую финальную встречу с Рив.

Я — эмбрион. Держусь за свое зачаточное, инфантильное «Я». Вдыхая в ребенка взрослое чувство вины, трудно ожидать от него нормальных детских хватательных реакций. Я подтянул колени к подбородку, но член все равно остался незащищенным. Яички находились в опасной близости от правого бедра. Они открыты для подземных прикосновений и тому подобных опасностей, вроде тех, свидетельницей которых стала Рив Тауни в последние секунды нашей совместной жизни.

Я вспомнил, что спустился сюда уже в 1989 году. Я ел шоколад и читал надписи на стенах.

У меня есть пузырек с антистрессовыми таблетками, который я нашел в комнате Шустека. Я вспомнил, что там, в Городе, железо или бета-каротин делали мою мочу лимонно-желтой. Здесь внизу она имеет цвет слишком долго отстаивавшегося пива. Но зато проклятые таблетки снимают чувство голода. Может быть они содержат кофеин; впрочем я даже не удосужился посмотреть на этикетку.

Несколько дней назад я встретил тут полицейского. Кажется его зовут Мэфер. Не уверен, что мы с ним раньше встречались, но помню, что Ри… что кто-то рассказывал о нем и о том, кого убили — о Коновере.

Предупредил, чтобы я был осторожнее. Болеутолитель опять вышел на улицы. Наверное, это в сегодняшней газете, которую я не видел, ха-ха. Спросил полицейского, как же все-таки убийце удается ускользать. Мэфер объяснил, что это самый удачливый сукин сын из всех живущих. Но он неизбежно должен оступиться.

Я едва не признался ему, кто я такой, и спросил как… ну, в общем, как там дела в Городе. Но не признался. Он заметил, что мне следует обратиться к врачу, проверить запястье. В ответ я любезно улыбнулся.

Газета на цементном полу подсказала мне, что уже 12 марта.

Неужели Мэфер думает, что Болеутолитель психически нормален и может ошибиться? Он явно не встречал проститутку «Доброй Ночи». Интересно, что бы он сказал, если бы получил возможность надавить большими пальцами ей в подглазья, а потом вводить член в пустые глазницы? Стал бы он и после этого считать, что Болеутолитель — самый обыкновенный человек?

Жил да был аутичный мальчик со светлыми волосами, которого взрослые шпыняли почти каждый день. Он всегда носил полосатые рубашки, обязательно с зелеными или синими полосками. Видимо, вертикальные полосы должны были скрыть его полноту. Почти у всех инвалидов в колясках, которых я встречал, было брюшко.

Есть один подземный переход, который ведет от «Стейт-Иллинойс-Билдинга» к железнодорожной линии. В одной из точек он пересекается со входом в метро, прямо над моей головой. Замкнутый мальчик сидит в своем кресле весь день и включает на полную громкость громоздкий радиоприемник. Провинциалы называют эту штуковину «бум-ящиком».

Парень начинал день с того, что вытаскивал большой бубен и стучал по нему, пока самому не надоедало. А проделывать это он мог часами, не произнося ни слова. Так продолжалось несколько дней подряд.

Болеутолитель, похоже, действительно подходил все ближе и ближе. Сегодня, когда часы над платформой «Монро-стрит» показывали четверть третьего, звук бубна внезапно прекратился.

Может быть это моя няня, персонаж де Сада, наложила первый слой непробиваемых мозолей на мое тело? Или невропатологи и терапевты из «Чилдермэс»? Я потешался над любовью моего отца к самым простым вещам, над его благоговейным отношением к покупкам, например, к катушечному магнитофону, который мне подарили к Рождеству в 1972-м. Отец записал на этот магнитофон фрагмент из сериала «Хи-Хо» и по два раза смеялся над каждой шуткой. Каким же я был мудаком. Никогда не замечал мучивших его демонов, и вот теперь они стоят рядом со мной. Пытаюсь разобраться в их загадочности.

Что касается матери, то она была по-настоящему травмирована моим появлением на свет. Вероятно, я оказался Хиросимой для ее молодой жизни. Я хочу сказать, что последствия стали гораздо более тяжелыми, чем сам по себе белый оргазм родовых мучений.

Она любила меня неровно, а порой и не очень убежденно, но все равно это было куда более сильное чувство, чем то, что я отдавал взамен. Она беспокоилась обо мне, когда я шлялся по улицам, по крайней мере — раньше беспокоилась. Бог знает, что они думают обо мне сейчас. В то время, как я возлежу здесь со своей ручкой и пишу, ибо это укрепляет мой характер и позволяет отгородиться от тупых рож в этой скотобойне. Жуют одну и ту же жвачку, с девяти до пяти, и так до полного забвения.

Вместо этого я должен проткнуть стальным пером этой ручки свой мешочек с яйцами и ощутить истечение соков в ожидании смерти.

О Господи, дашь ли ты мне закричать от боли?

Я не нуждаюсь в инвалидной коляске.

Это хорошо (Голос принадлежит рабочему-мексиканцу).

Когда-то я завидовал людям в таких вот колясках.

Это хорошо. Что тебе нужно?

Нет, я просто… (Мексиканец отмахнулся от него/от меня, как отмахивался от какой-нибудь злой расистской шуточки там, наверху).

Эй! (Это уже к другому) Я и вправду им завидовал. А знаешь почему?

Послушай, у тебя на руках кровь

Да, я знаю. Это, чтобы все поняли, как мне больно. Я (на противоположную сторону платформы пришел поезд, полы одежды взметнулись)

потому что эти инвалиды в колясках они забирают все сочувствие а мне ничего не достается ни капельки

Извини, старичок, мне нечего дать тебе.

Моя мать тоже так говорила! Вот как получается. Ну что ж, если я не в силах убить боль, я убью Боль.

Слушай, парень, у тебя, похоже, из жопы кровь идет!

Порой мне кажется, что я достиг самой последней границы боли. Это такое место, где если попытаешься убить себя, то начинаешь думать, что все твое существование было загробной жизнью самоубийцы. С кем мне поговорить? Меня постоянно сопровождает музыка любви людей, проклятых этой жизнью.

Того парня с бубном зовут, кажется, Канарски.

Когда мне исполнилось двадцать, я, как сейчас помню, поскреб дулом пистолета по зубам. Нажал на свой нос, и он стал похож на поросячий пятачок. Пистолет лежал в доме нашего соседа, и мне было приятно знать, что в соседнем доме, у мистера Видана есть пистолет, заряженный тремя пулями.

Я никогда не уезжал из этого города дальше Фэллон-Ридж но если бы оказался на борту самолета и самолет загорелся бы и я бы сказал прямо в кричащее лицо рядом со мной Мама как жаль что самолет падает я мертв Мама я мертв

И ВОТ ТЕПЕРЬ Я МЕРТВ. Провел всю свою жизнь в ненависти ко всем, а теперь моя прямая кишка кровоточит и я таю и затухаю, как неоновые огни винного магазина «Кэл’с Ликорс» поздно ночью. Я теперь точно знаю, почему некоторые чернокожие ненавидят всех белых или почему евреи не могут забыть и простить жестокостей Второй Мировой войны.

Люди живут реальностью лишь потому, что боятся наркотиков. Последний собеседник дал мне бутылочку «Ночного экспресса», и я тянул из нее, прижимая ее к зубам, как герои всех сочинений Зуда.

Чтобы увидеть зрелище, нужно самому стать зрелищем.

Я могу продолжать такую жизнь бесконечно… Люди переоделись, потому что стало теплее. Плакат на стене сообщает по-английски и по-испански, что СПИД не передается через дверные ручки.

(Ко мне подходит алкаш).

Ты — псих.

Я ничуть не глупее тебя.

Потому что большую часть жизни я пьян.

Я в этом, во всяком случае, не виноват.

Что ты там ни говори, я не нуждаюсь в спасении.

Вот моя телесная ткань, отданная за твою свободу. Вот мое говно, которое было высрано во имя всего человечества.

Давай-давай, болтай себе. Ты — псих.

Несколькими днями позже: Все вокруг одеты полегче, видимо там наверху стало теплее, но все песни говорят только о людях, собравшихся в Калифорнию. Шестнадцать дев-весталок отправились на побережье. Трое мужчин, которыми я больше всего восхищаюсь — отец, сын и святой дух. Ну что ж, отправимся в Город серфинга, где на каждого парня приходится по две девчонки, давай пробежимся наперегонки до Косы Мертвеца.

Они там веселятся. Под теплым солнцем Калифорнии.

(Сзади он услышал голос. Запах лосьона для волос и лечебного бальзама).

Я могу согреть тебя.

дарующие боль и восторг прошу о прошу вас дайте мне силы сделать это дарующие боль и восторг о боже прошу вас именем христа распятого на кровоточащем кресте…

Вик Трембл (он вновь на время стал им) посмотрел вверх через левое плечо; клочок бумаги, на котором он писал карандашом, куда-то улетел. Пока он поворачивал голову, Фрэнк Хейд обошел его кресло и встал перед ним. Глаза их встретились.

— Ты — это Он, — прошептал Вик, охваченный священным ужасом.

— Да, сын мой, — Хейд оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто не проявляет беспокойства. — Ты давно меня ждешь?

— Тебе еще не хватило трупов, или как?

Трембл старался выиграть время, собираясь с силами. Он пытался забыть о голоде, крови и головокружении. Вот он какой — Болеутолитель — очень похож на тот рисунок. В отличие от самого Трембла, убийца выглядел хорошо отдохнувшим. Старше, чем он ожидал, светлые волосы на висках были покрыты сединой. Бледное лицо. На Болеутолителе был ярко-синий пиджак с эмблемой спортивного клуба. Чисто выбрит. Ледяные глаза сияли радостью маньяка.

— Ты ожесточен, — когда убийца заговорил, Трембл обратил внимание, что он иногда притрагивается языком к правому уголку верхней губы.

Трембл уставился на него, ожидая следующего движения. Любого движения. Вокруг никого не было. Все избегали его, человека в кресле. Ты разговариваешь сам с собой на улице или в метро — не важно, говоришь ты что-нибудь разумное или выдаешь себя за вампира или президента США — в любом случае все думают, что ты просишь подаяния. Склонность Трембла к членовредительству и его болтовня заставляли держаться подальше даже самых любопытных и самых наивных.

— Сколько ты уже?… — спросил он, сжав губы как чревовещатель.

— Восемнадцать ушло к Господу, — это сказал скорее Отец, чем сам Хейд. Сказал с гордостью.

— Ты хочешь сказать, что отправил их в рай? — Трембл вытер нос краем одеяла, испачканного кровью и грязью. — Включил ли ты в это число Эйвена, Майка и Рив?

Хейд хотел было спросить — а кто это такие? — но тут проходящий поезд заглушил их беседу.

Очень многое пронеслось в голове каждого в это мгновение. Как будто оба сразу поняли друг о друге все. Хотя Болеутолитель вполне мог показаться Тремблу просто склонным к полноте парнем, который слоняется по метро в поисках девочек. А Хейд вполне мог принять свою очередную жертву за явного психопата, душа которого буквально вопила о спасении.

Вспышка наваждения: оба испытали ее, как Каин — первый в мире убийца, и Авель — первая в мире жертва.

Наваждение. Очередного поезда все не было. Как видно Хейд захотел узнать, о каких людях спрашивал его Трембл. Может быть тут происходит примерно то же самое, что и с человеком у скульптуры Пикассо, и он вскоре опять услышит историю о маленьких серых пришельцах?

— О ком ты говоришь? — хотел он спросить, но человек в кресле был слишком погружен в мир своих фантазий, чтобы ответить.

Он так давно находился в поиске, что отрастил бороду, оттенка более темного, чем собственные волосы. Над китайским пляжем взошло солнце, симпатичная медсестра с крашенными хной волосами облегчила его боль, он протянул руку к своему паху и ничего там не обнаружил, вокруг Болеутолителя появилось сияние, которое оказалось светом фар приближающегося поезда. Фил Коллинз пел о том, что чувствует в воздухе приближение чего-то, ему аккомпанировали удары барабана, глухие, как будто гвозди забивали в гроб, и вперед, вперед, вперед, в неистовом серфинге. Вот уже несколько недель он не снимал с руки лангетку из стекловолокна; локоть саднило так же, как запястье.

Забавные вещи приходят в голову, когда собираешься умереть.

При мысли о смерти он поморщился.

Хейд решил, что он морщится от боли.

И испытал большую радость от справедливости своей миссии.

— Кактыэтоделаешь? — Трембл еще раз поморщился, выпаливая эти смертельно слитые слова. Его левый мизинец дрожал, слегка поглаживая подлокотник кресла; таким движением отводят волосы, упавшие на лицо женщины, перед моментом близости.

Его финальной битве с Болеутолителем должно что-то предшествовать, в этом Трембл был уверен. Как мужчина, мобилизованный на войну, или полицейский, выезжающий по сигналу о помощи, он хотел прежде получить ответы на некоторые вопросы.

Его сердце стучало, как электричка, громыхающая на рельсах:

— Как ты…?

— Как я что, сын мой? — Хейд решил, что с этим психопатом нужно разговаривать очень мягко.

— Не смей меня так называть! Ты убийца, а я не желаю быть в родстве с убийцей!

— Мы все из одной семьи, семьи людей, сын мой. Прошу, позволь мне притронуться к тебе. Исцелить тебя.

Глаза Трембла шарили по телу Хейда в поисках оружия, которое тот носит с собой. Должно же быть какое-то оружие, черт возьми!

— Да, верно.

Трембл вспомнил тот вечер в баре «Нолэн Войд». Банди на телеэкране, пытающийся выиграть время. А кто из них выигрывает время сейчас? Он знал, что им обоим суждено сегодня умереть. Почему он должен, например, сомневаться в гомосексуальности Хейда? Этот парень — наверняка голубой. Играет роль этакого неженки, а потом кромсает людей почем зря. Но… где же его оружие?

Поцелует ли его Болеутолитель, прежде чем вонзить в него нож? Поцелует ли в губы того, чью плоть сейчас взрежет? Захочет ли слегка куснуть его за ухо, как Трембл хотел поступить с Рив?

Детективы, Дейвс и Петитт, говорили, что парень применяет какую-то кислоту. Вольет ли он эту кислоту ему в ухо, после того как слегка куснет его? Будет ли капать кислоту на половые органы своей жертвы? Будет ли у меня эрекция? Трембл размышлял.

— Исцели меня, — согласился Трембл. Освещение было вполне достаточным; у Болеутолителя были глаза доброго школьного учителя.

— Да, — сказал Хейд, как будто соглашаясь на просьбу заплатить за ланч.

Господи! Парень стоит перед ним торжественно, как проповедник, ожидая, что Трембл покается в чем-то, например, в том, что воровал или занимался онанизмом. Покается в грехах.

Все грех: засохшая кровь на одеяле, последний разговор с матерью, прощальный взгляд Рив. Все было ошибкой.

Легкость, с которой он позволил Майку Серферу и Американской Мечте исчезнуть там, куда ему самому предстояло шагнуть сейчас.

Наступил момент, когда Хейд ослабил бдительность, положив ладонь на плечо Трембла. Пиджак Болеутолителя зашуршал, голубая ткань напоминала весеннее небо, которое как будто опустилось сюда сверху.

Трембл сжал губы так плотно, что они из красных стали белыми. Пососал их и ощупал языком гниющие зубы. Он лихорадочно спешил обдумать ситуацию, боясь ошибиться. Как будто Рив могла еще когда-нибудь с ним заговорить.

В каком кармане у него кислота? В том же, где и нож? Есть ли у него миниатюрная газовая горелка? Все это для Рив, последнее грустное любовное послание в его причудливой жизни. Росчерк пера, перерезающий его шею.

Но теперь перед ним стоял стимул к жизни.

Кошмарный Тед Банди сказал человеку, который писал о нем книгу: «Кто вспомнит о нас через сто лет?» Болеутолитель стал внешним стимулом жизни Трембла в последние шесть месяцев. За спиной Болеутолителя на стене висела реклама кроссовок «Найк». «СДЕЛАЙ ЭТО СЕЙЧАС», гласила она.

Он сделает свой ход раньше, чем убийца извлечет нож или кислоту. Черт возьми, этот пиджак совсем тонкий. Где же орудия убийства?

— Вот тебе и конец, Болеутолитель, — Трембл резко встал. Истертое одеяло упало на пол платформы. Он покачался на ногах, чтобы вернуть забытое ощущение.

— Ты… ты можешь ходить, — произнес Хейд, отступая, явно пораженный таким поворотом дела. Пятки его оказались в опасной близости от края платформы.

— И не только это, ублюдок, — прошипел Трембл. — Я могу и ударить!

И он нанес здоровой левой рукой удар в грудь Хейду. Теперь настал черед Трембла испытать изумление: его рука вошла внутрь груди Болеутолителя. И все же дарующие не оставили его, дав часть силы павших — он призван отомстить, слышишь, Рив? — чтобы он смог правой рукой удержаться за подлокотник кресла.

На мгновение показалось, как будто кто-то забил в рот Трембла теннисный мячик. Хейд заметил это, но впечатление растворилось в другом, более сильном: этот человек, провалившийся рукой в его грудь, сумел-таки устоять на ногах, а не сложился как бумажные фигурки из его детства, которые его парализованные пальцы никак не могли удержать в стоячем положении.

Трембл теперь мог только тупо смотреть на свою руку, погруженную в грудь Болеутолителя; было ощущение чего-то густого и маслянистого, похожего на грязную воду озера Мичиган. Он не ожидал могильного холода, о котором всегда пишут в комиксах и рассказах ужасов.

Но холод был. Безразличный и безжалостный, как пышногрудая проститутка, которая лениво смотрела на него на лестничной клетке дома в Фэллон-Ридж, как скребок для очистки льда с окон машины его сестры, зажатый в промерзшей рукавице, стирающий слой за слоем.

В сознании Вика блуждали неясные образы, пока Болеутолитель в недоумении смотрел на него. Для окружающих они выглядели парой глухонемых голубых, задумавшихся о будущем своих любовных отношений, двумя парами глаз, искавших некую общую точку, общий повод, который позволил бы отказаться от разрыва.

Трембл рискнул искоса взглянуть на свою руку. Он ощущал покалывание в пальцах, погруженных в грудь Болеутолителя. Вик посмотрел убийце прямо в глаза и увидел в них замешательство. Но муравьи, маленькие злые муравьи поползли по волоскам на его запястье.

Будь прокляты Дарующие Боль и Восторг. Будь проклят весь этот сраный город. Как сверху, так и снизу. Из-за колонны выглядывал какой-то бродяга, напоминавший труп, который вот-вот вывалится из вертикально стоящего гроба. Не сказав ни слова, он тихо ушел.

Когда Трембл извлек свою руку, на лице Болеутолителя сияла блаженная улыбка. «Я брежу», — подумал Трембл, упершись взглядом в то, что осталось от его руки.

Жгуты его плоти тянулись из груди Болеутолителя, как растаявший сыр в чикагской пицце. Кожа слезла от локтя до запястья, обнажив мышцы и красные вены. Руку охватил холод; на месте ладони ощущался вакуум. Трембл с ужасом смотрел, как его мышцы исчезают в груди Хейда с противным чавкающим звуком.

Болеутолитель уже не выглядел уверенным или радостным. Он не усмехался. Трембл, позабыв произнесенные минуту назад проклятья, теперь шептал: дарующие боль обращаюсь к вам в этот последний час со смиренной молитвой…

Услышав слово молитва, Хейд брезгливо хмыкнул от гнева и раздражения. Фальшивые боги не уживались с его Отцом. Трембл этого не заметил. Он был слишком занят: наблюдал за тем, как куски мяса с его руки шлепались на цементный пол, как маленькие дохлые рыбки.

Хейд сверлил его взглядом.

— Ублюдок, — пробормотал Трембл так тихо, что и сам себя не услышал. Он поднял остатки руки к лицу, мышцы сохранились лишь узкой полоской между костями кисти.

— ЧТОБЫ НЕ БЫЛО У ТЕБЯ БОГОВ, — заревел Хейд, и эхо понесло его рев по тоннелю к другой платформе. КРОМЕ МЕНЯ оказалось оторванным, потому что Трембл, собрав все силы, нанес ему удар в лицо своей сломанной рукой.

Кости дробились по мере того, как он напрягал свою волю. Трембл не обращал внимания на окровавленные щепки, которые рассыпались вокруг. Он поднял к лицу то, что осталось от руки. Все, кроме большого пальца и мизинца, валялось на сером полу…

Трембл едва не упал. Боль, подобная прямому раскаленному снаряду, выстрелила в сердце. Болеутолитель взвыл от неожиданного шока и даже подпрыгнул; серая рубашка, сквозь которую прошла рука Трембла, сморщилась и прилипла к телу, как от статического электричества. Лангетка из стекловолокна со стуком упала на пол, кресло покатилось по правильной дуге против часовой стрелки; туловище убийцы вибрировало, как у молодого Элвиса. Затем Трембл сам попытался двигаться и обнаружил, что исполняет Пляску св. Витта. Вик понял, что так никогда и не узнает настоящее имя Болеутолителя. Впрочем, он забыл и свое собственное. Танцуя, он приближался к Болеутолителю, готовясь к прощанию. Мимо пронесся еще один поезд и разметал по платформе осколки его костей и мяса.

Трембл попытался обхватить другой рукой погибшее предплечье: мизинец правой руки лег на запястье, большой и указательный пальцы почти соприкасались на полпути к локтю. Хейд смотрел на него с изумлением.

Этого Трембл никогда не представлял себе. Последний удар сердца — да. Будут ли его уши еще некоторое время слышать, когда сердце уже перестанет поставлять кислород в мозг? Да, такие мысли были. Но это…

Он сжал пальцы правой руки в кулак. Кости в нижней половине левого предплечья смялись и рассыпались. Ломаясь выше, кости не щелкали и не хрустели, как веточки или вафли, они вообще не издавали никакого звука. Он опустил левую руку и обнаружил, что теперь она доходит только до пояса. Еще больше обломков упало на пол из полупустого рукава.

— Это тебе за Эйвена Шустека, ублюдок, — Вик ступил вперед и выбросил расщепленное предплечье прямо в лицо Болеутолителю. Хотя его целью был глаз, но укол угодил в левую щеку.

Хейд взвизгнул, почувствовав на своем лице кровь. Он хотел стереть ее рукой, но только размазал.

— А это за Майка Серфера, — склонив голову, со стеклянным взглядом зомби, Трембл вновь сделал выпад и снова промахнулся. Страдальческая гримаса появилась на его лице, когда он увидел осколки собственных костей, торчащие из груди Болеутолителя.

— И за Рив Тауни, — проговорил он, теряя равновесие.

Болеутолитель завопил, увидев на груди капли собственной крови. Он попятился назад и упал прямо на пути, избежав, однако, удара о рельсы.

Трембл рухнул, наконец, на пол, всей душой желая в следующее мгновение встретить свою смерть.

Шум поезда был еще далеко.

Убийства Болеутолителя прекратились с гибелью Криса Канареки — Человека с бубном — 22 марта. 4 апреля был избран новый мэр, и спустя месяц, в течение которого новых убийств не последовало, пресс-секретарь мэра объявил о процедуре прощания с жертвами.

Поскольку все они нашли смерть в Лупе, местом церемонии был выбран собор св. Сикста.

Незадолго до панихиды в разлившихся водах южного рукава реки Чикаго был обнаружен утопленник. Лейтенант Дейвс заявил, что, скорее всего, труп принадлежит самоубийце. Пожарная команда извлекла тело при помощи большой сетчатой корзины.

Плохое состояние тела не позволило определить возраст и расовую принадлежность погибшего. Отверстие, через которое Майк Серфер вставлял в горло свой шунт, в процессе разложения трупа закрылось, поэтому он был официально зарегистрирован как «Неизвестный N 89–6».

Пока заживали ушибы на лице и груди, у Фрэнка Хейда было время обдумать все происшедшее. Последний эпизод, по мнению Отца, многому его научил. Он показал, что Хейд может спасать души любых уличных калек, а не только тех, которые прикованы к инвалидным коляскам. Это ясно дал ему понять человек, искалечивший свою руку и бормотавший имена людей, которые Хейд слышал впервые в жизни. Отец, несколько поколебавшись, согласился с его выводами.

Одновременно Хейд готовился к прощальной церемонии в соборе св. Сикста. Он читал и перечитывал свой требник, подбирая соответствующие случаю молитвы. Тело Винса Дженсена все гуще и гуще покрывалось пылью. Месса должна была получиться очень торжественной.

Дин Коновер был похоронен двумя месяцами ранее на кладбище «Флэт-Рок». Аарон Мэфер вместе со своим новым партнером Кэнтью присутствовали на прощальной церемонии в полицейском управлении и в церкви.

Офицеры Рицци и Кристофер, незадолго до того попросившие о переводе в другой район, уж больно сильное впечатление произвели на них преступления Болеутолителя, тоже прибыли на панихиду. Дейвс и Петитт были уже по уши заняты перестрелками гангстеров, вздумавших заняться перекройкой границ своих сфер влияния.

Каждый вечер после завершения разговора с трупом своего дяди Хейд представлял себе грядущую мессу:

Отец Мадсен, безмятежный и умиротворенный, стоит, сложив руки поверх своего черного облачения. Отец Деннис, подавивший свою беспомощность, стоит рядом с ним. Отец Мадсен готов приступить к целительной мессе и сбору добровольных пожертвований. Параноики и жертвы артрита, умственно отсталые и лысеющие, страдающие церебральным параличом и мышечной дистрофией. С детскими лицами, подходящими для посещения воскресной школы. Добрыми лицами.

Скамьи в церкви переполнены страдальцами. Он в своем роскошном одеянии. Тяжелые двери собора гнутся под напором жаждущей толпы. Он не в силах спасти их всех, но попытается совершить невозможное. Все, чего ожидает от него Отец.

«Возрадуемся таинству этой жизни» — произнесет он с благоговением. Чаша с мирром стоит перед ним на подставке. Когда-то эта месса носила название Прощального обряда, но теперь ее обычно называют Помазанием больных и умирающих.

ГОСПОДЬ ДАРУЕТ ПРЕДАННЫМ ДУШАМ ПРОЩЕНИЕ ГРЕХОВ И ОНИ МОГУТ ПОЛУЧИТЬ МИЛОСЕРДИЕ, КОТОРОГО ВСЕГДА ЖАЖДАЛИ ИХ ДУШИ.

Он звонит в маленький колокольчик, ожидая первого, кто приидет в его объятия. Отец Мадсен простирает руки, черные покровы его одеяния воспаряют над страждущими, как крылья. Все стоят в ожидании знака. Некоторые кашляют.

В этом сне, который он скоро сделает явью, Болеутолитель возглашает:

«Помолимся, дети мои»

Прошло какое-то время, прежде чем Дарующие Боль и Восторг притупили, наконец, его чувства. Он обитал в развалинах старого дома на Кэлхаун-Плейс, пока три удара дубинки патрульного полицейского не ускорили решение перебраться в другое место.

Тогда он направился вниз по Монро-стрит, покинув инвалидное кресло, как печальное напоминание о своей неудаче и прихватив с собой две более счастливые вещи. Бежевое одеяло и потускневшую лангетку из стекловолокна.

Первое было символом надежды. Вторая, пожелтев от солнечных лучей и городского смога, стала уже необходимостью. Вот уже несколько месяцев лангетка служила продолжением руки. Левая верхняя конечность была наполовину поглощена убийцей калек. Оставшееся утолщение на месте локтя фантастически быстро зарубцевалось, он даже толком и не понял — как. Боль от потери руки и сокрушения костей в последней схватке с убийцей смазала и смешала многие из последовавших событий. Лангетка полностью прикрыла изуродованный обрубок, что позволило, по крайней мере — частично, отогнать неприятные воспоминания.

Хлопчатобумажная внешняя часть давно уже стала серой, а как-то ночью в дыру залезла крыса и принялась грызть култышку Вика Трембла. Он позволил ей продолжить, дорожа первым подлинным ощущением боли после той битвы в метро.

Настало лето, стояли томительно прекрасные дни; солнце весело расточало свое тепло, таксисты не ругались, и с озера Мичиган наплывала приятная прохлада. Здания, в которых размещались офисы фирм и государственных учреждений, вибрировали от энергии своих обитателей, в нетерпении ожидающих конца рабочего дня. А таксисты не ругались. Или об этом уже было сказано?

Невыносимая голубизна летнего дня сменялась пастельным бархатом ночи, ветер нашептывал жителям города обманные слова. Метро наполнилось запахом соленой воды, а уличные музыканты перешли на грустные мелодии. На углах улиц повис густой аромат пиццы, поп-корна и хот-догов.

Афиша театра объявляла о предстоящей премьере «Бесстыдной кровью» по Трумэну Капоте, где в главной роли дебютировал Бен Мерди. Рив Тауни, Аарон Мэфер и Мик Десмонд стояли в очереди за билетами, но Трембл никого из них не узнал.

Впрочем, так же, как и они его.

Порой он становился необыкновенно разговорчивым, особенно когда ему давали таблетку или монету, или и то и другое сразу. Он мог позабавить вас разными жуткими историями. Как он заявил однажды: «Дарующие Боль приходят в разных обличьях…»

Он мог, например, рассказать вам об американской мечте и страхе господнем. Мог говорить о болеутолителях и целительных мессах, о своих старых друзьях-собутыльниках и о мастерах серфинга на цементных мостовых. Он говорил, пока глаза его не начинали стекленеть. Коронная его история была совершенно невероятной и мало кому хватало терпения выслушать ее до конца. Суть, однако, была совсем проста: битва одного человека с другим с многочисленными деталями и отступлениями медицинского характера.

Вы могли даже поверить в правдивость этой истории, если вас убеждало зрелище, представавшее вашим глазам, когда он принимался крутить лангетку из стекловолокна вокруг обрубка левой руки. Он грубо хватал ее в области запястья и крутил до тех пор, пока вы не начинали думать, что в один прекрасный день он до кости сотрет шишку на бывшем локте.

Один конец лангетки оставался грязно серым, а другой постепенно приобретал ржавый оттенок крови.

Те, кого вид крови зачаровывал, готовы были слушать его рассказ и после того, как в театре занавес опускался в последний раз.

Он же готов был говорить за таблетку или мелочь.

И если вы оказывались одним из тех, кто непременно должен дослушать историю до самого конца, то вам предстояло стать свидетелем момента, когда рассказчик начинал бубнить себе под нос что-то совершенно невнятное, и вы уже слушали одинокий голос в тиши сумасшедшего дома.