ПОЛДЕНЬ, XXI век <empty-line/> Май (53) 2009 <empty-line/> <image l:href="#i

ПОЛДЕНЬ, XXI век <empty-line/> Май (53) 2009 <empty-line/> <image l:href="#i_002.jpg"/>

Колонка дежурного по номеру

Я пишу эти строки за несколько дней до Гоголевского юбилея, а прочитаете вы их, вероятно, когда уже схлынут юбилейные торжества. Собственно, слово «торжества» здесь мало уместно. По какому поводу торжествовать? Что нам повезло, и в русской литературе появилось это чудо, этот странный, смешной и несчастный человек, который записывал свои видения, до сих пор не до конца разгаданные, а его записывали то в сатирики, то в реакционеры, а то и в сумасшедшие.

Был ли Гоголь фантастом?

Вопрос не нов, но актуальности он не потерял, ибо от ответа на него зависит само определение жанра.

Формально — да, ибо повесть «Нос» никак не назовешь реалистическим произведением, да и в других вещах немало нереального.

А по существу Гоголь фантаст везде — ив «Ревизоре», и в «Мёртвых душах», потому что создает столь фантастичные образы людей, что всякий скажет, что таких людей не бывает, а в то же время образы эти правдивы, потому что отражают суть.

Почему мы в них верим? Да потому, что в них верил автор. Он не брался за перо с мыслью «а вот сейчас пофантазирую-ка я!», а желал написать правду и только правду. В назидание потомкам. И удивительнее всего то, что это у него получалось и получилось.

Я думаю, что если Пушкин лишь раз в жизни воскликнул «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» после «Бориса Годунова» — то Гоголь кричал то же самое после каждого абзаца. Да еще и приплясывал.

Фантаст обязан писать правду — более правдивую, чем реалист, потому что тому можно укрыться за подробностями быта и описываемых им реалий, за достоверностью, за историзмом, а фантаст как на ладони. Он может спрятаться только за свои образы и если они из картона, то их снесет тут же. Лишь правдивые по самому большому (метафизическому ли, мистическому) счету фантастические образы могут поставить фантаста в ряд настоящих реалистов. Фантастических реалистов.

А все эти картонные миры Средиземноморья или что там еще бывает, головоломки сюжета, технические термины и особенно борьба Сил Зла с Силами Добра — от лукавого.

Нарисуйте хотя бы унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла, или Авдотью Тихоновну, или крошку Цахеса, или Дон Кихота, или принца Гамлета — вот тогда все и поверят, что вы фантаст. А на картонных звездолетах в Царство Божие не въедешь.

Александр Житинский

1 <empty-line/> ИСТОРИИ ОБРАЗЫ ФАНТАЗИИ <empty-line/>

Александр Волков <empty-line/> «АПОЛЛОН-28» <empty-line/> _{Кое-что из истории покорения космоса и не совсем фантастика}

Дело было летом, аккурат к восьмому юбилею экономических реформ, на девяносто восьмом году двадцатого по счёту столетия. В серой, плюгавой от непролазного бездорожья деревушке по имени Косая, что сидела, как чирей, на попе у крупного индустриального центра Угреево, сроду никто не слыхивал о космосе. Стояла деревня на ветру, щерилась, умытая дождями да прожаренная солнышком, и тихо кряхтела, дожидаясь осени, — глядела на небо крышами и жила своей жизнью. А жизнь у неё, надо заметить, случалась очень интересная.

До революции о Косой ничего не было известно. Вернее, было, но что именно — за давностью лет никто не помнил. Советская власть отметилась флагом на коньке управы и глиняным бюстом не то Ульянова-Ленина, не то Клары Цеткин. Уж больно образ оказался всеобщий и собирательный. Под него очень любили ходить местные алкаши, это называлось «наказ избирателя».

Телеграфных столбов в Косой не имелось. Власть решила разумно: телеграфа нету, и за каким же столбы?.. И пронеслась с электрификацией и телефонизацией мимо, но далеко не ушла, заблудившись в болотах.

Из скудных воспоминаний о прошлом у местных старожилов осталась ещё память о гуманитарной помощи из Германии.

Стараниями зенитной батареи прилетела она самолётом люфтваффе, в памятном сорок втором. На каждую душу в деревне тогда досталось по банке каши с тушёнкой, по упаковке эрзац-кофе и по красивому дюралевому кресту. В общем, всё, что осталось от сбитого «Юнкерса».

Кстати, ту немецкую кашу и кресты почему-то долго ставил в заслугу Советской власти деревенский голова, до шестьдесят пятого года включительно. Он регулярно собирал деревенских на митинги, шевеля общественную сознательность, но раз пошёл гулять в лес, заплутал на болотах, и больше его никто не видел. В этих краях всегда так — есть человек, нет человека.

После войны в Косой стало хуже. Советская власть вспоминала о деревне только к юбилеям — спускала сверху планы и соцобязательства. Народ молчал. Власть настаивала. Народ опять молчал. Тогда власть избрала другую тактику, наведываясь раз в пятилетку, чтобы собрать оброк натурой, — требовалось служить в народной армии или сидеть в народных тюрьмах, в зависимости от обстоятельств и текущей необходимости.

Чинить людям хаты и обустраивать быт державе было некогда — занята. То возилась с Полпотом в Камбодже, то обгоняла Америку на лунном траверзе, а то и вовсе прирастала африканскими косяками. Косочане, люди не глупые и понимающие, державе не мешали, под ногами не путались.

Неравная борьба с мировой закулисой закончилась плачевно. Где-то с середины семидесятых Косая стала хиреть. Знаменитые первопроходцы, кроившие карты и составлявшие планы поворотов рек, не добирались до неё. Ну, не получалось у них! На Южный полюс сигали без особых проблем, а вот в Косую — не срабатывало. Должно, карты с изъяном или аномалия пошаливала. Мощные таёжные тягачи первопроходцев, рассчитанные на суровые условия Севера, вечно ломались. Пустые корпуса потом долго ржавели по округе. Ребятня ломала остовы на чугунные финтифлюшки, а самих незадачливых «Ермаков» извлекали из стрессовой экстремали вертолётами, роняя запчасти и пустые бутылки на головы медведям и егерям.

Ну, а кроме Советской, а потом и Российской власти в Косой больше ничего и не было. Совсем. Так, десяток халуп, восемь сараев, три бани и два колодца — вот и весь реквизит. Кто мог уехать, давно уехали, а до оставшихся доходили слухи, будто некоторым удалось добраться аж до Рязани! За Рязанью мир для косочан обрывался, был дик, страшен и не изучен.

Всё же добрая половина уехавших дальше уездного райцентра Угреево не добиралась. Устраивались на хиревшем ДСК разнорабочими и забывали про малую родину. Назад эмигранты не возвращались никогда. Наверное, стыдились. Это и к лучшему: оставшийся народ крепчал духом, не завидуя городу на предмет наличия дома культуры, пельменной и удобств в доме, вроде электричества.

Изредка наведывались в Косую одичалые грибники и ягодники. Ненадолго. Даже радиоточка в Косой отсутствовала! Верховная Власть сообщала о подвигах через дырочку детекторного приёмника, сию чудо-штуковину собрал агрономовский пострел в пионерлагере. Главное, жужжал приёмник без батареек.

— Это он что? Из воздуха, что ли, слова-то берёт? — дивился народ.

— А то! — отвечал, кто учёный. — Ты вон из головы их выдаёшь, а в голову они тебе как попадают?

— Через уши, ясен-красен.

— А в уши?

— Изо рта.

— А в рот?

— Из головы…

Спор заходил в тупик, но приёмник жужжать не переставал. То балет покажет, в общих чертах, так сказать — своими словами, а то и про победы концерт запоет, часа на три. Слушали косочане и светлели лицами — много побед у Родины.

Вообще, про победы приёмник особенно любил. Так издревле повелось. Сперва далёкая власть побеждала врагов народа и урожаи, потом взялась побеждать друзей народа и неурожаи. Когда никого в живых не осталось, решила добить какую-то непонятную косочанам «инфляцию» со «стагнацией». Словом, внешний мир, большой и пугающий, чудил, бушуя эфирными волнами.

Иногда добиралась до Косой старая автолавка. Бывало, причохивал старенький, антикварный «газик», окрашенный в синюю краску. На нём местный участковый, Сергей Никитич Скворцов, объезжал владения. Вообще, кто кого объезжал, вопрос спорный. Этот «ГАЗ-69» Родина родила на заре промышленного спада. Он и молодым-то был инвалид, с заводским браком, а уж теперь стал так стар и немощен, что всем казалось, будто сам Сергей Никитич вывозит боевого коня подышать свежим воздухом.

Лет Сергею Никитичу стукнуло далеко за пятьдесят, и в звании он состоял ответственном — младший лейтенант милиции. Выслужился в начальники. Молодые, зубастые «пинкертоны» из Угреева не торопились повесить на себя восемь деревень и полтыщи безразмерных вёрст отчизны. Одна радость участковому — с Косой особых проблем не было, всё в пределах национального мордобоя. Народ здесь проживал душевный и спокойный.

Сергей Никитич появлялся, как Фауст, — в клочьях дыма! Жал на клаксон, «козёл» блеял тусклым фальцетом, созывая жителей к колодцу. Потом участковый принимал от сухонькой бабы Насти стаканчик самогона и зелёную репку.

— Здравствуйте, Сергей Никитич.

— Угу… — обмахивался надкушенной репкой участковый. — Вы тут, случайно, моей фуражки не видели? Такая, с красным околышем. Ну, я в ней вчера у Федотова на именинах гулял.

— Нет вроде.

— А, ну ладно. Если найдёте, припрячьте. Заеду, заберу. Нынче таких уже не шьют. Не тот крой пошёл. А сапог моих хромовых, случайно?..

Забираясь назад в «газик», участковый сильно накренял его весом и захлопывал кривую дверцу. Дверца крякала, но упорно не закрывалась.

— От зараза.

Народ стоял смирно, с любовью и интересом глядя на участкового.

— А чего заезжали, Сергей Никитич? Может, сказать чего хотели?

— Чего хотел, того сказал, — кряхтел участковый, вращая педаль зажигания. — Я так, показать, что жива ещё наша милиция. И вот ещё… Федьку Куролесова позовите, пусть больше не прячется в сортире. Проколотую шину я ему простил, отработает в гараже.

Когда дым от участкового рассеивался, над лопухами снова принимались порхать бабочки, и в Косой всё возвращалось к прежней жизни.

Дел в деревне немного. Вернее, всего одно — никакого. Если раньше народец ещё подрабатывал между делом, шуршал чего-то там в колхозе, попивая по праздникам казённую и разбавляя домашними заготовками, то нынче колхоз «Рассвет зари» приказал всем долго мучиться. Председатель повесился на шнурках в управе, устав от долгов, белой горячки и затяжного конфликта с двумя сожительницами. В Косой, построенной ради одного свинарника, настала непролазная безысходь.

После кончины председателя уездная управа объявила всех вольными фермерами! Пожав руку старосте, вымарали списком из платёжных ведомостей, чирк-чирк, и нет у.

На радостях счетовод управы напился и спалил конторский флигель, вместе с паспортами и метриками косочан. Счетовода, конечно, судили, товарищеским судом по морде… Но паспортов и метрик уже не вернуть, а может, и не было их вовсе, померещилось. Так осталась деревня без документов и дальнейших перспектив.

В общем, на какие шиши жили-были косочане — неизвестно. Кому какое дело, живут же в прериях североамериканские индейцы, в качестве дикой природы и национального колорита. Никто не пристаёт к ним с дурацкими вопросами, могут ведь и по балде томагавком дать!

Народ в Косой не унывал. Пил, как и положено, и даже пытался чего-то там латать, кроить. Последним грандиозным проектом в Косой стало строительство сортира для Павла Ивановича Загорулько. Случилось два года тому — строили храм Естественной Надобности весело, всей деревней. Щепу и доски принёс Макар Зосимович Ширяев, о нём речь впереди, разобрав остатки свиного загона. Долго утверждали генеральный проект, спорили, стучали стаканами и топорами, а когда через месяц этот «билдинг» рухнул на голову Павла Ивановича, едва не сделав человека заикой, учредили комиссию и сошлись на непригодности свинских досок к важному делу.

Зато доски годились для печки — топить зимой. Как вы уже догадались, центральным отоплением в Косой не пахло, пахло навозом. Гора этого добра досталась в наследство от советской власти. Этим-то кизяком косочане и топили широкие, в пол-избы, печи, вперемежку с дровами и сухим торфом.

Memento mori… Первым, понятное дело, на заре реформ закончился торф. Затем исчез кизяк, следом дрова. И тут все вспомнили о гниющем на ветру свинарнике, крупнейшем в Европе! Два года свиноферма усыхала, убывая в размерах, пока не осталась от неё куча мусора. Аномалия проста — исчезал, скажем, шифер, и тут же появлялся на крыше бывшего агронома. Растворялись балки и стропила, а дед Игнат Коломийцев обзаводился новой банькой. Потом в дело пошли совсем огрызки — щиты от стен и утеплитель.

Вскоре деревню исключили из реестра колхозных угодий. Никто ничего не понял, три года терпеливо ждали, что районная управа одумается и вернёт всё на место — людям обещание зарплаты, колхозу обещание работы. Годы шли, а райцентр как в дыру ухнул.

Лишь в прошлом, в девяносто седьмом, году объявился в Косой некий мелкотравчатый начальник. Вертлявый такой, с рыбьей чешуёй в глазах. Объявил, что на Большой земле пришёл конец Советской власти, и всем теперь свобода! В смысле, свободны… Нет дураков за работу платить! Демократия вокруг и полная… Слово такое ввернул, мужики приняли за новые матюги.

— От ёлки, — задушевно почесал плешь Макар Зосимович. — И что теперь вместо? Неужели царя вернут?

— Бери выше!

Собрав пожертвования и пообещав построить в Косой междугородный деловой центр с магазином, начальник свалил с деньгами в туман. Кто есть выше царя, Макар Зосимович узнать так и не успел, а спросить больше не у кого. Разве у деда Игната, да вот беда — тот соврёт, не дорого возьмёт. Коломийцева как заклинило на событиях первой германской, когда армия Брусилова прорывалась сквозь болота Пруссии, до сих пор не отпустило. Да и самым умным в Косой считался именно Макар Зосимович, потому что была у него непростая, можно сказать — выдающаяся, для этих мест биография.

Но, коль скоро речь зашла именно о космосе, придётся всё рассказать по порядку, не упуская существенных деталей.

Итак, судьба Макара Зосимовича Ширяева — удивительна! Он не был коренным косочанином! Коренных в Косой всего двое — дед Игнат и водовоз Жильбельдиев. После восьмилетки пошёл Макар Зосимович в «профтех», откуда и вылетел с треском за неуспеваемость. Оттуда прямая дорога в «Земдренажработу», единственное заведение в Угрееве, где водились интеллигенты в шляпах. Там и набрался Макар Зосимович ума-разума. Женился, развёлся, опять женился, сбежал от алиментов, был пойман и возвращён на законное место судебным исполнителем. На втором году реформ, когда цены начали скакать, как блохи, Ширяева откомандировали в Косую с важным заданием — проверить состояние каналов и осушительных колодцев системы ирригации.

Наивный Макар Зосимович и не подозревал, что никаких каналов ирригации в Косой никогда не имелось! Комедию придумал начальник, чтобы раскидать по весям безмерно раздутые штаты и присвоить пару-тройку свободных зарплат.

— Где тут каналы? — сходу бухнул Макар Зосимович тётке Матрёне, божьему одуванчику на завалинке.

— Свят, — шарахнулась от него Матрёна.

— Понятно, — почесал лоб Макар Зосимович. — Ладно, прокукуем как-нибудь до пятницы.

Когда и через три недели никто из райцентра не приехал, он насторожился. Сначала даже испугался, чудак. Стал писать письма и бросать в почтовый ящик на околице. На ящике было нацарапано неприличное слово и отсутствовало дно, письма проходили сквозняком и падали в грязь, где их растаскивали собаки и вороны. За околицей, насколько хватало глаз, простиралась дикая, непуганая Россия, тянувшаяся, по признанию счетовода, аж до самого Парижа!

Так гражданин Ширяев стал аборигеном. С годами свыкся, обзаведясь хозяйством и сожительницей. Брошенных дворов — навалом. Стал жить-поживать и внезапно открыл новый вид философии — непротивление желаниям. Например, хотел Макар Зосимович спать — спал, хотел работать — спал, хотел есть — опять спал. Потому, как я уже говорил, с работой и общим продуктовым набором в Косой не ахти.

Долгими вечерами с тоской глядел он на заходящее солнце, красным блином плывшее над мегаполисом Угреево, где текла бурная и интересная, но, ёлки-палки, такая недоступная жизнь.

На четвёртый год необычной командировки Макар Зосимович затосковал. Да так, что бросил пить на четыре дня! По дню за каждый пропавший год жизни. Все тогда сильно удивились и зауважали философа ещё больше. До сего беспримерного героизма в деревне установили всего один неофициальный рекорд воздержания от спиртного — два дня. Результат не засчитали местные бабы, рекордсмен воздерживался не по доброй воле, а исключительно силой случая. Водовоз Жильбельдиев полез за хомутом на чердак и застрял в слуховом оконце. Пык-мык… Ни назад, ни вперёд. Так что, пока мужики не распилили раму, водовоза пришлось кормить с ложечки, по приставной лесенке, невзирая на мольбы.

Потом Хормасты Фернасудиллович Жильбельдиев, коренной косочанин, долго гордился рекордом, считая — неважно, случай вмешался или нет, главное — достижение! Отмечая рекорд, мужики утопили в реке трактор «Ярославец». Колхозный техник Федька Куролесов лишился мочки уха, а Косая — единственного трактора. Так оборвалась последняя ниточка, связующая деревню с внешним миром. Теперь попасть в Косую можно было только извне и по сильному желанию.

— Так оно и лучше, — поделился Федька с Макаром Зоси-мовичем, ставившим диагноз по брошюре «Медиздата» «Вы и ваша печень». — Меньше соблазна будет.

— Дурак ты, Фёдор! Тебе раньше никто не говорил?

— Да врут всё. У меня по пению в интернате пятёрка была.

— Оно и видно.

Да, забыл сказать, главное в нашей правдивой истории то, что самоходом, ногами то есть, из Косой ещё никто и никогда не выбирался. Совсем. Чёрная дыра российской глубинки действовала безупречно, поглощая зевавшую рядом материю. Без остатка!

«Протоплазменный излучатель выплюнул облако заряженных ионов, и неконтактный боёк дал осечку. Командор Грогг стремительно повалился спиной на рифлёную плиту капитанского мостика космического глейдера. Победные вопли воспрянувших гоморгов заглушили рёв огненных дюз.

— Дайте мне больше энергии! — зарычал Грогг, пытаясь нащупать импульсный сенсор на дешифраторе…»

— Ты гляди, — искренне удивился Макар Зосимович.

Осторожно нащупав ягодицами дырку сортира, он вырвал из книги очередной лист фантастической повести. Свернув «козу», присыпал махоркой и похлопал по карманам спущенных брюк.

— От, блин, растяпа.

Спички Макар забыл на подножке автолавки. Это чудо техники приплывало из Угреева и привозило соль, лежалые пряники и сухари. Денег в деревне всё равно не водилось, и торговая примадонна — толстенная Люська, вся в фальшивых перстнях из самоварного золота, выдавала неликвидный товар, исправно записывая фамилии должников в лохматую тетрадку. Добрая душа. Долг выбывших, умерших или упившихся Люська педантично распределяла по живым.

— Ладно, после покурю. — Макар Зосимович зажал цигарку зубами, чтобы не просыпать, напрягся тазом и продолжил чтение.

«…нялся вокруг излучателя.

— Я сам уничтожу Землю! — сказал Эгмор и схватился за лазерный лучемёт.

— Этому не бывать никогда, потому что я остановлю тебя.

— Ты не остановишь меня, потому что я этого не позволю.

— Я не позволю не позволить мне…»

Второй лист повести Макар Зосимович аккуратно размял в пальцах, тщательно разгладил и отправил по прямому назначению… При добросовестной читке Ширяеву хватало страницы, а при экономном подходе и грамотной кройке книги могло хватить на целый год.

В этот момент в щели появился карий глаз.

— Макар. — Глаз сморгнул и заныл сладким бабьим голосом. — Ты тут?

— Ну, — пробурчал Макар Зосимович, серчая. — Облегчиться толком не дадут. Чего стряслось?

— Коза у Сергеевны пропала. Слышь? Дашка! Паслась с утра на околице, и вот. Народ у колодца собирается.

— Дашка?

Макар Зосимович хмыкнул, продел ремень в брюки, ухватился за подол майки и пулей вылетел из сортира, забыв прикрыть кастрюльной крышкой бублик очка.

Здесь я на минуту прерву плавный ход повествования, потому что личность козы Дашки в нашей истории заслуживает отдельного пояснения. Чтобы лучше дать предмет разговора, прибегну к аллегориям. Скажем, у троянцев, жителей Трои, был конь. У древних греков — Зевс с Венерой… У Гитлера — Борман или, на худой конец, Риббентроп. У Сталина — усы. В Косой — рыжая коза по кличке Дашка. Надеюсь, понятно объясняю?

Коза, местная необходимость, жевала кору, сено, папиросы, чулки на верёвках и за это исправно снабжала жителей свежим молоком. Доилась Дашка обильно, продавать молоко в Косой некому, её хозяйка, одинокая и душевная тётка

Сергеевна, раздавала его за так. Соседи чинили ей кто самовар, кто печку, а кто и крышу на сарае. Сам Макар Зосимович не раз косил сено за ложком и носил Дашке. Работа не в тягость — всё равно в деревне тоска, производимого самогона на всех катастрофически не хватало.

Дашку любили. Однажды Макар Зосимович слёг с простудой и познал мощь горячего козлиного молока с мёдом. Молоко дала Сергеевна, мёд раздобыл Федька Куролесов — напал на дикое пчелиное гнездо и вернулся опухшим от укусов, но с сотами. Правда, после вылакал весь стратегический запас Макарова самогона и целый день лежал овощем в огороде, под старой телегой. С помощью Дашки, Федьки и мёда Макар Зосимович поправился в считанные дни. Вот отчего, заслышав страшную весть о пропаже козы, ирригатор не раздумывая покинул космический пост в сортире и трусцой побежал к колодцу.

Возле колодца собрался народ. Пьяные братцы Витька и Колька Полесовы, дед Игнат, без него не событие. Явился с пустым лукошком Федька Куролесов с бабой. Под руки притащили обмякшего Хормасты Жильбельдиева — час назад герой хвастал в сарае Коломийцева о рекорде. Все явились, плотно обступив Сергеевну — маленькую старушку в ситцевом платочке.

Сергеевна что-то взволнованно объясняла народу, нагоняя слезу. Бойко хорохорился дед Игнат, изображая Шерлока Холмса. Когда Макар Зосимович поспел к колодцу, он уже делал первые выводы.

— Так, обвиняемых нету? А следов?

— Нет там следов, — разрыдалась в подол Сергеевна. — И козы нет.

Макар Зосимович сдержанно поздоровался с мужиками, степенно кивнул бабам и сходу запросил уголька. Раскурив почти рассыпавшуюся самокрутку, пустил кольцо дыма поверх голов.

— А может, она за ложок ушла? — сказал он. — Ты, Сергеевна, чего её не привязала?

Сергеевна утёрла красные глаза, пожала плечами.

— А чего привязывать, дядя Макар? — встрял растрёпанный Егорка Пилеев. — Она сроду за околицу не ходила.

— А теперь пошла.

— Угу, в Угреево продавщицей наниматься.

Скрипнула телега — прибыл Аполлинарий Матвеевич Крутенков на пегой Калоше. Стегнув вожжой кобылу, оглядел сверху собравшихся и задом слез с облучка. В размеренных движениях чувствовалась стать благородного дона. Аполлинарий Матвеевич уже знал о постигшей деревню беде и выглядел подобающе моменту.

— Искать надо, — заметил он, похлопав флегматичную Калошу по тёплой и жилистой шее. — Сейчас народ по избам кликну, и пойдём в поле. Может, на заряд ушла? А может, в болото — и выбраться не может.

Чувствительная Сергеевна охнула и схватилась за грудь, представив, как несчастная Дашка блеет одна в болоте.

— Эх, — дед Игнат мечтательно потянул ноздрями махорочный дым. — Отпечатки бы снять.

— У козы? — покосился Макар Зосимович.

— У места происшествия. Вдруг там ещё уловки какие остались. Ты курнуть-то оставь, а то высосал всё до пальцев.

Макар Зосимович протянул Коломийцеву окурок, поплевал на палец и выпустил дым носом.

— Не уловки, а улики, — сказал он. — Да только один хрен, козу искать надо. Вон, у Петровича двое сорванцов растут. Им козлиные витамины сейчас нужны. Осенью поедут в интернат учиться, кто им такого насыплет? Одни помои из брикетов.

Народ вздохнул.

— Искать так искать. Пошли.

— Надо, это, прочистить местность, — кудахтал позади дед Игнат, имевший энциклопедическую память на всякую муру. — Я, это, по приёмнику слыхал.

— Голову бы тебе прочистить. Много за девяносто лет накопил!

Искали Дашку долго и бесполезно, все злачные рощи облазили. Даже в торфяник заглянули — нет козы. Испарилась бесследно. Уже отыскалась и старая резиновая лодка, потерянная рыбаками в прошлом году, и бочка из-под солидола, и ржавая бензопила, поломанная Павлом Ивановичем Загорулько, а козы всё не было! Одному деду Игнату да Кольке Полесову мерещилось — ходили парой, треща ветками и сбивая с толку честной народ.

К вечеру, порядком устав и проголодавшись, все вернулись в Косую, в рое очумелых мух и комаров. Плохо ходившая баба Сергеевна встречала на околице молча, как встречают отступающих солдат, глядя выплаканными глазами навылет.

— Ну, что делать будем? — спросил Егорка Пилеев, бередя душу. — Без козы нам кранты!

— Вот незадача, — сказал Полесов. — Видать, далеко ушла.

— Или прячется под корягой, дура.

— Её бы сверху посмотреть, с неба. Я в кино про такое видел. Сверху мы её сразу бы отыскали.

Макар Зосимович подозрительно глянул на Полесова и призадумался.

— Сверху да, — поддакнул он. — Сверху кого хочешь найдёшь, не то что козу.

В голове ирригатора уже зрел грандиозный план спасения Дашки — густел и собирался вокруг извилин, как масло на лопатках сепаратора. Пока он окончательно не созрел, я представлю главного героя.

Аполлинарий Матвеевич Крутенков работал простым колхозным ассенизатором, говновозом то бишь. Ездил на старой кляче по прозвищу Калоша, вдвоём возили кизяк в деревянной бочке от крупнейшего в Европе свинарника — кому на огород, кому для растопки. В общем, занят был человек при деле, пока колхоз «Рассвет зари» только лежал при смерти, председатель транжирил народные деньги на двух любовниц, а лёгкая промышленность и тяжёлое свинарникостроение не накрылись медным тазом.

Возраст у Калоши — загадочный, умей она складывать «иго-го» в буквы, могла бы запросто рассказать о походах Будённого не хуже деда Игната. Про подвиги кобылу никто не спрашивал, а самой трепаться недосуг — говна в бочке могли засохнуть.

Аполлинарию Матвеевичу стукнуло двадцать восемь. История его жизни в Косой была не так трагична, как история ирригатора Ширяева, но и хитрая изюминка в ней тоже имелась.

Не известно про зачатие, но рождался Аполлинарий Матвеевич не как все, идейно — вперёд ногами, не без помощи хирурга. Младенчество, детство, о которых и сказать особо нечего — лопухи, крапива, речка, мамкины шлепки, опять лопухи. Ну, зимой ещё сугробы добавлялись и катание на попе с горки. Детство быстро пролетело, и настала пора учиться.

Вот тут и начались чудеса. Все восемь лет, проведённые Аполлинарием в уездной школе-интернате, куда косочане сдавали отпрысков, как в камеру хранения, он, тогда ещё просто Апоша, имел совершенно чёткую жизненную позицию — неудовлетворительно. По всем предметам, категорически. Дело даже не в том, что он идиот, как полагали заслуженные педагоги, которым просто лень было возиться с мальчуганом. Дело в том, что Аполлинарий Матвеевич не тратил время на какие-то гипотенузы с рейтузами. Это могло интересовать только скучных и серых учителей. Хотя, признаем честно, Аполлинарий Матвеевич не являлся гением и на скрипке с трёх лет не пиликал, но был вполне обычным ребёнком, только очень застенчивым. По этой причине и разошлись пути с государственным всеобщим и условным образованием.

Уроки он ненавидел! Да и кому понравится пытка, когда тебя, ничего ещё толком не натворившего, выводят к доске и выставляют дурачком на глазах у гогочущих от радости сверстников. Им-то весело, они умеют отличать крест плюса от палки минуса!

Учителя не любили Крутенкова — полная взаимность. Даже вешали портрет на доске почёта, в графу «они позорят нас». Интернат шагал строем в буфет и пялился на надутую физиономию юного Аполлинария. Единственное, что вынес наш герой из такого наказания, — слава бывает разная… Отличники презирали, двоечники сторонились, и лишь пожизненные отличницы из женских классов с любопытством поглядывали на нескладного мальчика.

Появилась у Аполлинария мечта — красивая и светлая. О ней не догадывались не только сверстники Крутенкова, даже классный руководитель — толстая и нервная женщина, заведовавшая когда-то отделом в РОНО и терзавшая всю школу. Очень необычная мечта для железо-бетонного Угре-ева. Здесь мерилом человеческой нужности и успеха считалась должность нормировщика или начальника арматурного участка. А тут космос…

Случилось так. Попался Крутенков чудаковатому учителю словесности, изгою, тот тоже слыл юродивым — в конце семидесятых выслали откуда-то из-под Балабанова, за антисоветскую деятельность, на 101-й километр. Занесло человека, в общем. Ничего крамольного ссыльный учитель не делал, антисоветская деятельность заключалась в регулярном выпивании и поношении строя. Можно подумать, другие не выпивали и не поносили. Хотя кое-что всё же выходило за рамки. Вместо привычной нецензурщины, выражался он так художественно, что сие вообще не переводилось на язык рабочих и крестьян. Собутыльники враз трезвели и бежали стучать в обком и милицию. Благо, советская власть давно махнула рукой на вырожденца.

Так вот, стоял однажды Аполлинарий Матвеевич в углу кабинета химии, наказанный на виду у класса, и ковырял пальцем штукатурку. До конца урока далеко, и игра в шахтёра казалась интересней занудной математики.

— Зачем вы так, Валентина Сергеевна? — ужаснулся учитель, пришедший за журналом, и покосился на грустного карапуза в углу.

— Это вы о чём? — заслуженный педагог размазывала жирные двойки по линованной бумаге. — О Крутенкове? Не волнуйтесь, он совсем дурачок. Дебил.

Класс заржал, а у ссыльного учителя ёкнуло сердце. С тех пор и стали их видеть вместе. Учитель курит во дворе, Аполлинарий крутится рядышком, что-то спрашивает и морщит лоб. Да и сам одинокий учитель, потерявший в раздорах с властью семью, полюбил общаться с мальчуганом в свободное от «ятей» и «ижиц» время.

— О чём вы беседуете с Крутенковым? — интересовалась строгая и подозрительная завуч. — О чем с ним вообще можно беседовать? Мы ему и двойки с натяжкой ставим! За крестьянское происхождение.

— О звёздах, — загадочно улыбался учитель. — О звездах, Евгения Максимовна.

Увлёк учитель Аполлинария рассказами о ракетопланах, космических полётах, о Циолковском и русских сподвижниках космоплавания, всегда притесняемых властями. Часами слушал малец рассказы о далёких планетах. Они казались ему такими же понятными, как, скажем, велосипед, и, в сущности, очень похожими на Землю, только слегка неудобными для проживания из-за полного отсутствия воздуха.

Ну, удобно-неудобно — для Аполлинария не аргумент. Например, деду Игнату из родной Косой неудобно было жить без пенсии, её выдавали за сто тридцать вёрст с гаком, два часа в окошке, и добраться вовремя не имелось никакой возможности, а почты в Косой — ну вы поняли. Человек не блоха, проживёт и без. Привык и дед Игнат, и даже собес.

Сначала увлечение космосом было шуточным, потом стало доводить Крутенкова до трагических курьёзов. Что путь к звёздам тернист, Аполлинарий Матвеевич и раньше догадывался. Первое серьёзное испытание случилось на летних каникулах, когда, как учили в школе, переходя от теории к практике, хотел он залезть в космос, но свалился с забора и порвал парусиновые штаны о гвоздь.

Сколько было крику! Завхоз шлангом порол, завуч за уши таскала, пионервожатая значком стыдила и обзывалась. Чтобы, значит, впредь перед походами в космос снимал штаны и казённые ботинки. Государство не резиновое! В общем, полный антагонизм духовного с материальным. Лицом к лицу, вернее — шлангом к попе.

После той эпохальной порки Аполлинарий Матвеевич стал хитрее и задумался о природе людской неблагодарности. Да что там штаны! Он с ужасом представлял, как во взрослой жизни космонавтов дубасит лично Генеральный Секретарь ЦК! Хлещет ремнём за порванные о звёзды рукава и шлемы, за помятые на стартах ракеты.

Личные походы в космос Аполлинарий Матвеевич решил отложить до совершеннолетия. Покамест взялся запустить простой спутник и поглядеть — как он там болтаться будет? Не сошли синяки с попы, как стащил он кеды физрука. Очень удобная штука — кеды, раскрутишь за шнурок — до любого космоса долетят! Об Луну уж точно стукнутся, главное — попасть.

Запуск наметил днём, во время урока пения. С нотами Аполлинарий Матвеевич не дружил и, втихаря слиняв с урока, отправился на подвиг. Для старта Крутенков выбрал наивысшую точку во дворе — бюст Ленина в профиль. Взял кеды, влез на Ленина, размахнулся… Да по молодости не придал им достаточной амплитуды, и вместо орбиты они со звоном влетели в окно учительской! Бюджет интерната укоротился на три рубля двадцать одну копейку, а астронавт лишился обеда и тройки по поведению.

— Я исключу этого дурака к чёртовой бабушке! — брызгала слюной завуч. — В колонию, к уркам!

Больше всего расстроила Аполлинария потеря компота. Когда пороли, он почти не плакал, молча лежал на жёстких коленях завхоза с твёрдой решимостью на лице, догадываясь, что страдает за правое дело — право человека иметь мечту! Даже угроза завуча пришить оголтелый антисоветизм за попрание лысины вождя не возымела действия. Космос Аполлинарий Матвеевич из головы не выкинул.

Вскоре из интерната уволили учителя словесности, не сошёлся характером с завучем. Безработный тихо спился.

Аполлинарий кое-как дотянул до выпускных и с радостью покинул альма-матер, решив, что от учёбы проку мало.

В призывную комиссию военкомата Аполлинарий Матвеевич явился сам. Разыскал Главного — жилистого человечка в спецовке, крутившего пробки в распределительном щитке и нервно покрикивавшего на голых призывников.

Аполлинарий Матвеевич прокашлялся, уняв волнение, и сразу попросился служить в космос.

— В космос? — ничуть не удивился Главный, подышав на пробку. — Легко, юноша. Посодействуем, за чекушку.

Аполлинарий мигом сгонял в «продторг», купил ноль-пять «Зубровки» и плавленый сырок «Орбита». Ловко пронёс в кармане через проходную и вручил Главному, но… Как часто бывает, вместо космоса военкомат закинул в казахские степи, охранять ИТК.

Об армейской службе сказать нечего, сами догадаетесь. Вернулся Аполлинарий домой возмужавшим, окрепшим, но с мозгами набекрень. Так его военная служба допекла, что решил он прославить Косую на весь мир, чтобы слава о ней долетела аж до Америки! Как именно он будет прославлять Косую, ещё не решил. Сначала надлежало устроиться в колхоз, заработать денег, починить прохудившуюся за два года избу да справить постаревшей мамке подарок — платок с розами.

В колхозе «Рассвет зари» приняли душевно. Чаю налили, про армию расспросили, про кумыс, урюк и арбу. Поинтересовались, правда ли, что верблюд может плюнуть на полста метров? Потом взяли и назначили главным над Калошей.

Так и отработал он в колхозе пять лет — днём возил говны, вечером мечтал о всемирной славе для родной деревни. Честно говоря, с самим моментом подвига не ладилось, ничего не приходило на ум. Поэтому, Аполлинарий Матвеевич пропускал тёмный участок и начинал мечтать сразу с того ясного места, когда все радиостанции мира торжественно объявят о нём, прямо в громкоговорители. Представлял этот миг — счастливые лица односельчан, парадный мундир деда Игната, при медалях, синюю харю счетовода, председателя колхоза, ещё живого и при любовницах, плачущую от радости маманю, обнимающуюся с невесткой.

Деревенские отнеслись к мечте парня недоверчиво.

— Фрукт какой! — ворчали они. — Ни у кого тут мечты не было, а он себе завёл.

— А это что?

— Мечта-то? Ну, Фёдорович, это вроде встал ты с похмелья, и пива хочется, Родину бы продал… А в хате не то что пива, денатурату нет.

От мечты селянам — ни холодно, ни жарко. Плюнули и успокоились, пусть мечтает человек, если хочет. Главное, чтобы вреда не было.

В год, когда подкрался к Аполлинарию Матвеевичу героический подвиг, совсем невмоготу стало! Ну хоть на пустом месте подвиг твори! Космос, космос… Он ведь такой, ждать не станет. «Холодная стихия живой материи», — как любил выражаться окончательно спившийся учитель. Вот только почему именно живой? Этого Аполлинарий Матвеевич понять не мог. Материал, он и есть материал. Ведь если бы, к примеру, лист вонючего гудрона был живой, чёрта лысого бы стал лежать на крыше, встал бы и ушёл по своим делам… И ещё долго пришлось бы уговаривать вернуться — самогонкой, закуской, кисетами ароматной махорки и тринадцатой зарплатой. Всё это не раз проделывал директор интерната с живыми строителями на глазах у всей школы.

В сумерках искать козу бесполезно, вся Косая собралась в доме бывшего агронома. Общая беда сплотила деревню, и даже тяжёлый на подъём Дмитрий Петрович Кузякин пришёл вполне трезвый. Принёс благотворительную чекушку самогона — вдруг в пылу дебатов станет плохо и потребуется первая помощь?

Дмитрий Петрович сразу забился в угол и за время собрания не проронил ни слова. Он вообще числился личностью тёмной и загадочной. Под зелёным абажуром агронома дым коромыслом — накурено.

— Предлагаю создать штаб по ликвидации следствий! Или соглашательскую комиссию, — не удержался шибко грамотный дед Игнат. — На худой конец, можно назначить импичмент.

— Да погоди, дядя Игнат, строчишь, как радио.

Макар Зосимович обвёл собравшихся тяжёлым взглядом, как сталинский нарком — заместителей. Никого не пропустил, даже засевшего в углу Кузякина. С самого утра, как отложил в сортире фантастически мягонькую книжку, зрел в голове спасительный план. Чтобы не спугнуть, ирригатор начал издалека, с выходом.

— Я вот чего думаю, друзья. Хм… Без козы нам не житьё, а своими силами разыскать не сможем. Опыта не хватит!

Следовательно, не попробовать ли, и вправду, сверху поглядеть? — Макар Зосимович многозначительно показал в потолок агрономовской избы. — Сверху-то, это из физики ясно, всё виднее.

— Ты про что? — не понял агроном. — Про мой чердак, что ли?

— Твой чердак давно съехал! — обиделся Ширяев. — С твоего чердака огород Сергеевны не разглядишь, не то что козу. Предлагаю собрать от Косой делегата в космос…

Аполлинарий Матвеевич вздрогнул и насторожился. Горница затихла, такого строго научного подхода к пропавшей козе никто не ожидал. Первым очнулся дед Игнат, этого ничем не удивишь. Из научного подхода к жизни он помнил только про закон тяготения, который людям на голову выдумал какой-то англичанин, и потом не раз доставалось посторонним людям.

— Постой. — Коломийцев заёрзал на табуретке. — Это как? Не понял.

— Чего тут непонятного? — удивился Макар Зосимович. — Государство у нас народное?

— Это смотря как.

— Народное, народное. Ты вот, дядя Игнат, войну воевал. Аполлинарий Матвеевич в Казахстане служил. А сын Сергеевны вообще большим человеком был, возил председателя на «газике», царство небесное.

— Не томи, — поторопил оратора Захарка Замеряйлов.

— Я и говорю. Соберём ходока, пускай идёт в Москву, оттуда прямо в космос. С такой верхотуры всё как на ладони. Они сейчас, как электрички от Рязани, в небо по расписанию.

Народ ахнул. Клевавший носом Егорка Пилеев окончательно сморился, Фёдор Куролесов, неизвестно где набравшийся, полез щупать незамужнюю Вальку Горлову, получил от сидевшей рядом жены по морде и быстро успокоился, потеряв интерес к научной конференции. Один только Макар Зосимович кипятился.

— Дело верное, — сказал он, рисуя пальцем круги на скатерти. — Всё равно лучше, чем ждать, пока Дашка сама явится.

— А то! — поддакнул дед Игнат. — Это оно только на первый взгляд необычно. Я вон, тоже раз на ель влез, думал — назад не спущусь. А германец из пушки шарахнул, так слетел раньше сапогов с портянками!

Бабы захихикали, дед Игнат довольно прищурился.

— Ну ты сравнил тоже, — сказал деревенский скептик Сидор Петрович. — То ель, а то космос! Он повыше, чем сто елей будет. А может, и двести. Соображай разницу.

— Так я и говорю, космос не ель.

Сидор Петрович сонно чинил ботинок в свете фитиля лампы.

— Развели базар, — съехидничал он. — Чего балаболите? Космос, космос… Может, нету никакого космоса? Враки для дураков. Может, там фанерка с картинкой прибита? Вон, как в Угрееве — «Аграрный Нечернозёмный Банк построил для вас дома». Фиг он нам построил, а не дома! Срам висит, свалку прикрывает.

Макар Зосимович укусил большой ноготь.

— Как это нету? Ты чего? Должен быть… Ты когда носки сушиться вешаешь, и те на верёвку цепляешь. Нельзя небу без космоса! Иначе оно держаться наверху не станет. Усёк?

Приподняв голову, Егорка Пилеев размял щёку ладошкой и зевнул.

— Мне завтра рано вставать, — сказал он. — Голосуем, кто за то, чтобы отправить делегата в космос?

Народ стал поднимать руки, стесняясь и поглядывая друг на дружку. Макар Зосимович посчитал голоса. Вышло десять «за» и десять «против». Переголосовали. Получилось ровно наоборот, кто голосовал «за», повернули «против», но общий счёт остался прежним — десять на десять. Вся надежда оставалась на имевшую привилегию Сергеевну.

— При коммунистах с космосом легче было, — сказал Макар. — Ты-то, Сергеевна, в струе прогресса или как?

— Я за, — проплакала Сергеевна в платочек. — Лишь бы коза назад вернулась.

Собственно, никто не был против, чтобы отправить делегата от Косой в космос, сработал чисто российский рефлекс.

— Теперь о главном. — Макар Зосимович навис над столом. — Кого нарядим в космос, товарищи?

Несознательный народ лузгал семечки, покидать Косую в разгар летнего безделья никому не хотелось. Дел по горло. Один Аполлинарий Матвеевич, желавший вызваться делегатом, промолчал от природной скромности. Всё равно ведь никому другому не доверят.

— Ну. — Макар Зосимович покосился на Крутенкова, не замечая сердитого румянца его жены. — Предлагаю…

— Не пущу! — Глафира Крутенкова встала на защиту мужа грудью, заслонив свет от керосинки. — Вдовой хотите сделать? Сына сиротой оставить? Вы бы, дядя Макар, сами в свой космос шли… Нечего других подбивать.

— Да ты что, Глаша? — остолбенел Макар Зосимович. — Мне нельзя, у меня плоскостопие! Да и про космос, если честно, ничего не знаю. У нас тут один специалист по звёздам — твой. Кого же ещё послать? Спросят в Москве про Альдебаран, а я ни гу-гу, неудобно получится.

Аполлинарий Матвеевич обнял жену, на широком плече Глафира разрыдалась, вызвав сочувствие женской половины.

— Пиши письмо в космос, пускай кому положено глядит, — окончательно раскисла Глафира, понимая, что мужа не отстоять.

— Нельзя, — вздохнул Макар Зосимович. — Они нашей Дашки в глаза не видели. Знаешь сколько коз в России? Как они её искать будут, по особым приметам? Ты спроси у Сергеевны, есть ли у неё фотокарточка козы?

Сухонькая Сергеевна отрицательно покачала головой. Не было фотокарточки, не додумалась снять козу на портрет. Хлюпнув носом, Сергеевна тоже заплакала, из солидарности. Как баба бабу, она понимала Глафиру, но и козу жалко.

— Нечестно! — встала Катька Загорулько, известное жало бабской половины. — Давай ещё одного кандидата.

— Зачем?

— Чтобы честно! Чтобы выбор.

Мужская половина тихо посмеялась, закусив благотворительный самогон луком.

— Вот тебя и отправим, — дыхнул на Катьку сонный Егорка. — Чтобы по чужим сараям не шлялась и языком много не молола.

— Меня нельзя, не бабье это дело.

И завертелось — гав, да гав! С космоса перешли на корыта, на бабью долю, на мужиков-сволочей… Вот так всегда с бабами — ты ей про научный прогресс, она пелёнками по морде!

Перебранку остановил Захар-старший, ходивший глотнуть свежего воздуха и в сенях угодивший в жестяное корыто. В дверном проёме появился слегка ошалевший, с большой лиловой шишкой. Пошарив глазами чуб отпрыска, остановил взгляд на лице Ширяева.

— Слышь, Макар, — спросил он с порога. — А этим, как говорил, искусственным телом, может быть любое?

— Ну, в общем.

— Ага. Ну так и забирайте моего Захарку — искусственней не найдёшь, для родной науки ничего не жалко. Всё равно целый день баклуши бьёт, валяется на завалинке и лыка не вяжет. Хоть польза будет. Дома одного не оставишь, всю заначку отцовскую, щенок, вылакает!

Деревенский скептик поднял подбородок от ботинка. Захар-младший спал на столе, шевеля губами. Макар Зосимович почесал за ухом, прикинув, как Захар Захарович станет смотреться в космосе? С опухшим-то лицом… Оба Замеряй-лова, старший и младший, имели удивительную способность быстро переходить из твёрдого состояния в газообразное, особенно когда подворачивались под руку подходящие для этого дела химические реактивы.

— Нет, Захар не пойдёт. — Макар Зосимович покашлял в кулак. — На орбите валяться некогда будет, там козу искать надо. Захар твой такого наглядит, потом придётся в космос лезть, снимать оттуда. Устойчивое нужно тело в космосе, чтобы с первого стакана не падало.

Народ зашумел.

— Верно, верно. Ему и нужного направления не придашь, всё тянет налево…

Безучастная ко всему, Сергеевна опять шмыгнула носом и заскулила, вспомнив ласковое и тёплое вымя Дашки.

— Дашку жалко. Съедят её волки-то. Вы, мужики, поскорей решайте, кому наверх лезть.

Кроме желавшего славы Аполлинария Матвеевича и совсем безучастного к ней Захара Захаровича, кандидатур больше не имелось. Ну хоть режь! Безжалостный рок путём старинной демократической процедуры голосования вычеркнул захмелевшего Захарку из списка будущих героев.

— Поздравляю. — Макар Зосимович пожал руку первому космонавту и полез лобызаться. — Давай почёмкаемся… Значит, так, завтра с утра, часиков в шесть, собирай вещички и дуй в космос. Будешь пролетать над Косой, посигналь, чтобы мы, значит, знали.

— Ага, — подлез под руку Федька Куролесов. — Ты если сверху увидишь, что к козе кто-нибудь пристал, не жди, прыгай вниз и свисти. Мы подтянемся, так дадим, мало не покажется.

Лишь один деревенский скептик выразил кислой миной глубину сомнения.

— Так они его и пустили в космос. Ждите. У самих с местами туго. Страна большая, космос один. Кому корову глядеть, кому слово на Луне царапать, а кому и просто так с неба на землю плюнуть. Много вас таких дураков.

Нытьё Сидора Петровича проигнорировали.

— Я вот слышал, в космос по одному не пускают. — Пьяный Захарка поковырял в ухе бумажной пробкой. — Такая ялда у них круглая, вроде Калошиной бочки, тесная. И там их трое — рулевой, командир и человек из органов.

— Ничего, подвинутся, — успокоил Макар Зосимович. — Они в космос без дела ходят, неужели человеку в беде не помогут? А мы им потом за добрую помощь лукошко ягод насобираем. Правда, Глаша?

Убитая горем Глафира промолчала. Зато остальной народ дружно загалдел — ив самом деле, ягоды — пустяк, а людям в космосе, наверное, приятно будет. У них же там ничего не растёт на орбите, кроме крапивы!

Заботу о первом космонавте доверили супруге, пообещав всем миром прийти провожать. Дед Игнат давал под руку советы.

— Шапку накрест повяжи.

— Ты, поди, тоже в космосе бывал? — Егорка подмигнул бабам: варежки пошире открывайте, сейчас начнётся.

— Ну, бывать не бывал, — сощурился дед Игнат. — Но близко приходилось.

— Ну и как там, небось жара? — не унимался Егорка.

Поплевав на жёлтый от курева палец, дед залепил самокрутку.

— Дурак ты, Егор! — сказал он. — Откуда там жара? Там же воздуха нету! Магадан там, а не Гагры. Слышь, Глафира, пускай Матвеевич с собой лыжи возьмёт и рейтузы потеплее.

Расходились от агронома за полночь. Не вернулись двое — Дмитрия Петровича Кузякина, спонсора посиделки, впопыхах забыли в тёмном углу, а здорово перебравший Захарка Замеряйлов ещё долго горланил песню про танкистов за околицей. Ему в такт ржала Калоша в стойле да бухал в темень ночи дворовый пустобрёх на цепи, болезненно реагируя на Захаркины таланты.

В ту ночь, как никогда ранее, разумное человечество Косой оказалось близко к осуществлению мечты — походу живого человека в неприкрытый космос.

Конечно, портретная галерея восемьсот двенадцатого года в Эрмитаже побогаче будет, но не представить ключевых героев повести — непростительное свинство.

Итак, Глафира Петровна Крутенкова, в девичестве Невеличко. Лейтмотивом и смыслом жизни Глафиры Невеличко была Любовь. Именно Любовь и именно с большой буквы. В детстве это не доставляло больших хлопот родителям, хотя и вышвыривать из дому вечно просящих жрать котят, щенков, плешивых собак, ворон с перебитыми лапами и полудохлых ежиков, согласитесь, занятие не из приятных.

— Где Тотошка и Колючка с Фантиком? — каждое утро рыдала Глаша за тарелкой каши.

— Ушли по делам, — отвечал суровый отец, примеряя резиновые сапоги. — Вслед за Барсиком, Пончиком, Пупочкой и мышонком Жужей. Я никого не забыл?

Глаша ела кашу пополам со слезами, и любящее сердце её наполнялось томительным ожиданием. Участи российских баб — ждать Глафира Невеличко обучилась рано. Вслед за ужонком Пупочкой и мышонком Жужей исчез папочка. Не вынес яркого колорита Косой, сварливого характера Глашиной мамы и вечной безработицы колхоза.

Повзрослев, девушка переключилась на более весомые объекты для любви. Сначала влюбилась в Сидора Петровича — тот имел троих взрослых сыновей, вторую жену и кучу нажитых непосильным трудом болячек. Однако страсть к Сидору Петровичу не вышла за рамки девического увлечения и быстро погасла. Потушил её не кто иной как заслуженный красавец всея советского кинематографа — Максим Исаевич фон Штирлиц.

История почти мистическая, развивалась в соответствии с канонами жанра. Фотографию артиста Тихонова Глаша нашла в журнале «Киномир» от семьдесят лохматого года. Взглянула на неё, слегка подёрнутую плесенью, и ахнула, схватившись за сердце, — вот он, принц мечты. Конечно, кто такой Тихонов и почему он носит красивый чёрный пиджак с белой петлицей, красной повязкой и одним погоном, Глаша не знала. Точёным показался облик артиста. Да и угасающая любовь к Сидору Петровичу требовала немедленной сублимации. Слава богу, снимок — только по пояс, и ниже для Глафиры ничего не существовало, кроме тумана девичьих грёз.

Впрочем, в Тихонове Глаша тоже быстро разочаровалась. Она подходила к нему со всей любовью, которая только имелась в безразмерном сердце, — и гладила фотографию, и целовала, даже пыталась кормить с ложечки, но заслуженный эсэсовец оставался глух, как стена сарая, в котором его откопали. Даже не подмигнул ни разу! Так и смотрел с комода каменным взглядом решительного нордического лица мимо изнывающей Глаши, в сторону крупнейшего в Европе свинарника.

Глафира обиделась, утёрла слезы. Прокляла навеки чёрствую мужскую любовь! Вместе с ней и бессердечного эгоиста Тихонова, засалившегося от поцелуев до чумазой неузнаваемости.

— Это все мужики сволочи такие! — наставляла Глафиру лучшая подруга, успевшая годом ранее выскочить за Федьку Куролесова. — Все до одного! Ты им любовь, они тебе футбол с рыбалкой… Я вон своего уже год скалкой колочу, хоть бы слово благодарности сказал, скотина такая!

Глаша слушала опытную подругу и, вздыхая, вытирала красные глаза платком, по инерции размышляя — как там бедный Тихонов, один в сарае, не кормленный и не целованный.

Кстати, до армии Аполлинария Крутенкова Глафира в упор не замечала — обычный какой-то, без кителя. После демобилизации другое дело — вернулся Аполлинарий Матвеевич в родную деревню весь в орденах — комсомольский значок с левой стороны, — и дрогнуло сердце. Не знаю, как скрипел зубами от досады брошенный Тихонов, но стала Глафира Невеличко захаживать к Крутенковым на огонёк. Благо, поле для женской деятельности имелось, папаня крутенковский тоже сбежал, когда Аполлинарию в утробе не исполнилось и трёх месяцев. От помощи по хозяйству кто откажется?

Аполлинарий Матвеевич не такой красавец, как Штирлиц, но пылче фотографии — точно. Предложение Глафире сделал решительно, со свойственной изобретательностью, на промятом диване, с которого глядел на звёзды через трофейный бинокль деда Игната.

После девяти месяцев раздумий родила Глафира сына Никиту и переехала в избу Крутенковых. Бывший агроном написал на тетрадном листочке удостоверение, что, данной ему властью человеческого гражданина и именем сельсовета, он назначает их мужем и женой.

Стала Глафира жить-поживать, мужнины рубашки стирать заодно с пелёнками. Всё бы ничего сложилось в бабской судьбе, муж — умница, почти не пьющий, сын лапушка, бойкий карапуз, но никак из головы Аполлинария Матвеевича космос не вылазит. Заколотил прочно, скалкой не выколотишь.

Глафира Петровна сильно ревновала мужа к космосу. Пыталась устраивать сцены, но потом смирилась. От бессилия. Так и лежала ночами, мучаясь в сомнениях — кого это нынче муженёк её звезданутый обнимает, причмокивая во сне губами, — то ли грудь её тёплую и розовую, то ли Луну свою, галактически развратную.

Когда Макар Зосимович предложил послать мужа в космос, козу глядеть, Глаша чуть в обморок не упала. Угадал, подлец! Плеснул рассола на старую рану. Все глаза в ночь выплакала, кусая подушку. «Вот ведь кобель непутёвый, — горевала она. — Я ему жизнь отдала, а он и рад, что к космосу своему уходит… Ох, верно Танька говорила — нету у мужиков совести. Не приделал Господь. Вот где пониже, там приделал, а совести пожалел. Наверное, от того, что сам мужик. Была бы богом баба, нашенская, с пелёнками и мужьями-пьяницами окаянными, поглядела бы я…»

Весть о запуске первого человека в космос застала Макара Зосимовича Ширяева за вырезанием свистульки. Пристал к нему конопатый Серёга, Федьки отпрыск, — сделай да сделай! Вот и пришлось философу вспомнить рукоделие. Сначала из сосновой дощечки он сделал коня, но тот получился слишком неказистый. Потом из коня Макар Зосимович сделал собаку. Немного подумал и, под любопытными взглядами соседских сорванцов переделал собаку в бобра, до того непохожего, что недрогнувшей рукой срезал лишнее и получил искомый результат — абсолютно гладкую и круглую палочку.

— Так даже красивее, — обрадовался Макар и вручил свистульку лупоглазому Серёге. — На, владей, дырки завтра доделаю.

К дому Аполлинария Матвеевича пошли первые зеваки, желавшие поближе посмотреть на исторический запуск. Макар Зосимович отряхнул стружку, спрятал в карман складной нож и, вздохнув так, словно самому предстояло лезть в безвоздушный космос, направился к калитке.

Аполлинарий Матвеевич уже поднялся. Выкурив две цигарки, ходил по избе, волнуясь и постукивая сапогом в пол.

— Ну чего ходишь? — сердилась Глафира, не сомкнувшая за ночь заплаканных глаз. — Чего ходишь?

— Да гвоздь, зараза, насквозь прошёл. С таким не то что в космос, до Лопатова не дошагаешь.

— Ну и не ходил бы, — опять заревела Глафира. — Тебе что, со мной плохо?

— Глаша…

— О сыне бы подумал!

Оправив ладонью рубаху, Аполлинарий Матвеевич веско поглядел из-под бровей на жену. У самого с утра на душе кошки скребли, доставали до печёнки.

— Я быстро, — сказал он. — Без козы плохо. Народ мне поручил, не могу же на них наплевать.

Стали подтягиваться первые очевидцы — стояли почтительно на крыльце, шушукаясь. Это вчера к ассенизатору можно было просто зайти и похлопать по плечу — как, мол, дела, земляк? К первому космонавту Косой не завалишься. Робел народ, не каждый день соседа на орбиту провожаешь.

Сборы в космос прошли по-военному коротко. Глафира нажарила в печи гренок, выпросила у Таньки шмоток сала и стала завязывать мужнину котомку, положив под самый узелок бутылку с клюквенной настойкой. Сергеевна принесла свежего укропа с огорода, Сидор Петрович дал ржавую банку сгущёнки, припасённую ещё при коммунистах, Федька Куро-лесов вручил стёганую душегрейку, драную на локтях, но ещё довольно приличную.

— Вдруг Коломийцев не врёт? — сказал он. — А то там и правда, как на полюсе.

Самый ценный подарок вручил дед Игнат. Всё утро рылся в сарае, раскидывая старые хомуты, ржавые кресала и горы ветоши, пока не нашёл под кучей мусора старую, советскую каску без ремешка. Отменный котёл! Образца тридцать восьмого года, в таких на Халхин-Голе нипончуру гоняли.

— От сердца отрываю, — протянул каску дед. — Совсем новая, только раз простреленная. Для себя берёг, по грибы ходить. Но тебе сейчас нужнее, факт. Носи, значит, чтобы голову об звёзды не ушиб.

Аполлинарий Матвеевич расчувствовался, крепко пожал руку, спрятал каску на дно вещмешка, сунув макушкой вниз, чтобы не износить полезную вещь раньше времени.

После такого царского подарка остальные дарители засмущались, но Аполлинарий Матвеевич принял всё с чистым сердцем и благодарным словом. Последний дар — два охотничьих патрона от Макара Зосимовича — мог пригодиться космонавту для растопки костра или обмена на хлеб и сало.

Закончив сборы, присели на дорожку.

— Ой, бабы, — завыла в голос Глафира, нарушая тишину эфира. — А как не вернётся-то? Что, если заблудится?

— Цыц там, — обрезал дед Игнат. — Где там блудить? Баб нету, одни мужики. Да и не пропадёт, сейчас везде цивилизация, люди в космосе разве что лбами не стукаются, американцы с японцами.

— Три, два, один… Ну, с богом.

Аполлинарий Матвеевич попрощался с жующей сено Калошей, надел вещмешок, взял лыжи и потопал на околицу, волоча хвост идущих на почтительном расстоянии односельчан.

— Стойте, — дед Игнат нагнал процессию за колодцем. — Главное забыли!

— Чего?

— Название дать! В космосе без названия нельзя.

— А что думать? — сказал Замеряйлов-младший, торжественно трезвый. — Пускай будет как на земле, так и в космосе. «Аполлон»!

— Двадцать восемь, — добавил Макар Зосимович. — «Аполлон-28».

Аполлинарий Матвеевич Двадцать Восемь поклонился односельчанам на три стороны, поцеловал в лоб маманю, потискал сына, обнял заплаканную жену и, стараясь не оборачиваться, пошёл в космос.

Пока Аполлинарий Крутенков отчаливал от Косой, на высокой околоземной орбите, в самом апогее, аккурат в сорок тысяч саженей от маковки Южного полюса, происходили странные вещи. В юбилейном экипаже российского космического аппарата «Привет ТМ» зрел тихий бунт. Запуск «Привета» оказался сюрпризом для всех. К нему готовились три года, чертили схемы, созывали симпозиумы, накрывали банкетные столы, своровали миллион отпущенных средств, а когда настала пора поджигать фитиль — начался аврал.

— Вашу мать! Мать вашу! — орал председатель госкомиссии. — Если ко дню рождения нашего любимого президента эта фигня не взлетит, я вас… Киллерам закажу!

Всего отвалили экипажу перед стартом учёные люди — и поздравительных открыток от мэра Москвы, и бутылку нахичеванского шампанского, и даже майки от спонсоров. Фото сделали — спикер Государственной Думы в кругу друзей, космонавтов и номеров стартового расчёта. Только про план полёта в суматохе забыли. Так, что экипажу нечем было заняться на орбите, кроме как «козла» забивать да демонстрировать миру способность новой демократической России забрасывать тяжёлые, восьмитонные, куличики высоко в небо.

Казалось бы, лафа, летай, плюй в потолок. Плана нет, стаж идёт. Одна сторона медали. Летавший больше года экипаж корабля подъедал последние консервы и начал тихо роптать.

— Тебе чего на завтрак? — спрашивал командир. — Кашу гречневую или гречневую кашу?

— А у меня есть выбор?

— Я же сказал.

Командир экипажа — Сергей Игоревич Колобок, заслуженный космонавт-испытатель всея Руси. Бортинженером числился Валентин Петрович Соловей, тоже заслуженный. Больше на орбите живых не имелось, подопытные микробы, и те сдохли от тоски.

Внизу, изображая бурную космическую деятельность, родная Земля лукаво сообщала о новых стартах, меняя космонавтам имена и фамилии. Народ в стране пил, и ему, в общем, было плевать, никто даже не замечал, что у разных космонавтов одни и те же лица. Если сообщалось о запуске двоих, пустяки. Когда Родине приспичило сообщить о запуске экипажа из трёх человек, тут всем пришлось напрячься. Циничные репортёры просто чередовали фотографии в передовицах — Соловей, Колобок, Соловей.

Так, из года в год, и летал «Привет». Возвращать его обратно, кажется, никто не собирался. Экипаж подвоха не замечал, а сообщать о том, что в спешке юбилейного запуска к их агрегату не прикрутили некую дефицитную фиговину, без которой не видать посадки, Земля не торопилась. Берегли здоровье президента.

— Я что-то не понял, Петрович. — В то утро командир корабля слизнул с ножа остатки вязких щей. — Они нас возвращать думают? Я лично подписывал контракт на две недели.

— Фиг знает. Наверное, пока не свалимся, не почешутся.

Чёрт дёрнул Валентина Петровича за язык. В следующую секунду крякнуло, хрустнуло, и по колбе корабля прошлась чёткая волна забортного хлопка.

— Опа…

Сразу засияли аварийные транспаранты, новогодняя ёлка! Спокойно! Одноразовый корабль ещё ого-го! Крепкий кораблик, в космосе всего второй раз.

— Что это? — посерел лицом командир, поглядев на напарника.

— Не знаю.

— А ну-ка, запусти проверку агрегатов.

Валентин Петрович наморщил лоб, припоминая параграф длинного фолианта под названием «Проверка штатного режима работы комплекса жизнеобеспечения кораблей типов «Привет Т», «Привет ТМ»…» и, ничтоже сумняшеся, нажал не ту кнопку. Вернее, кнопку нажал ту. Беда в том, что собрали её на Сыктывкарском заводе тяжёлых агрегатов, в день аванса от шестимесячной задержки зарплаты, со всеми вытекающими.

— Ой, что это так орёт?

— Сирена.

— Валя, я начинаю волноваться.

— Я тоже.

На борту запахло паникой. Один бортовой вычислительный комплекс БЦВМ «Эльбрус» оставался тих и спокоен, его тоже неправильно собрали на заводе «Красный олигарх», и единственное, что он умел, — гонять в тетрис. Если отвлекали и просили посмотреть за «Приветом» или посчитать чего полезное, он обижался и надолго уходил в себя.

Валентин Петрович опять почесал лоб.

— Сергей, — позвал он. — Тут какая-то ерунда.

В люк спускаемого аппарата просунулся Колобок, посмотрел на рыдавшую красным панель и потянулся к уложенным в контейнер скафандрам.

— Валя, кажется, бобик сдох.

— Ё… Давление падает.

Бобик, и верно, — сдох. С землёй связаться не удалось, радиостанцию спёрли ещё на старте, а старый китайский приёмник ничего не ловил, кроме речей Мао и попсы.

— Где мы? Сориентируйся, — велел командир, болтаясь кверху ногами и медленно уплотняясь в гидростатический костюм, который положили экипажу вместо дорогого скафандра. — Чёрт знает какой бардак! Это же не мой размер.

Бутафорские приборы не вдохновили, пользы от них, как с лягушки меха. Валентин Петрович начал определять положение народным космическим методом — облизал палец и выставил под вентилятор, прикинув в уме положение Венеры и Сатурна. Положение оказалось не безнадёжным, но, в целом, достаточно хреновым.

— Так. — Валентин Петрович сложил логарифмическую линейку с логотипом «Инкомбанка». — Сергей, как думаешь, успеет жена снять вклад со счёта? Или получится, как в прошлый раз?

— Чего там снимать? Мне ещё за тот полёт не заплатили.

— Вот блин! Второй вхолостую. Одни убытки.

— Где мы, Валя? — поинтересовался Колобок, устраиваясь в тесном кресле. — Вот бы прямо на Кремль бухнуться!

— Где-где… — честно признался бортинженер, водя пальцем по карте. — В нашем районе сектора рекламой закрашены. Хочешь, почитаю? «Распродажа. Всего за три миллиона девятьсот девяносто девять тысяч долларов вы можете приобрести у наших дилеров дворец на Канарах…»

— На фиг, — раздражённо отмахнулся командир. — Запускай аварийную посадку. Уж и не знаю, лучше всё-таки в Швейцарию… Попрошу политического убежища.

Ситуация на орбите становилась двусмысленной. Конечно, западные паникёры, случись у них на борту хотя бы десятая доля таких поломок, сразу бы подняли крик и поспешили эвакуировать экипаж. По российским сводам космической безопасности нынешняя ситуация считалась вполне допустимой. Лёгкие неполадки, вроде внезапной гибели экипажа, считались неприятной, но неизбежной платой за престиж Родины. Экипажам строго-настрого запрещалось самовольно покидать орбиту. Начальство грозило бить рублём.

— Плакали наши денежки, — сказал Валентин Петрович, когда неизвестно каким чудом спускаемый аппарат отделился от служебного модуля. — И дорогая не узнает, какой у парня был кредит…

Чудакам, как известно, везёт. Служебный модуль, красиво вращаясь в лучах восходящего солнца и обрывках орбитального мусора, стал медленно уходить на низкую орбиту.

— Хрен с деньгами, — промычал Сергей Игоревич, когда девятикратная перегрузка вдавила в кресло. — За державу обидно! Вот гады, обещали же только пять Жэ…

А что же Центр Управления Полётами, спросите вы? Куда смотрел? Да никуда. Спички искал и свечки — за неуплату бюджетных долгов отключили свет, газ, воду, телефон, телеграф и все телефаксы, оставив только атмосферный кислород, и то до первой задолженности. Так что ЦУП был не в курсе… Когда после громкого скандала телефоны и свет всё же включили, на больших и красивых экранах не оказалось самого главного — корабля «Привет ТМ» с тридцать восьмым, юбилейным, экипажем на борту.

Руководителю полёта седеть дальше некуда — белый, как снеговик.

— Я всех уволю! — заорал он, бледнея и глотая валидол. — Ищите корабль! Должен быть! У Луны смотрели?

Сколько ни искали, найти не могли, как неизвестные ЦУПу косочане не могли найти козу Дашку. Тут ещё включенные телефоны стали раскаляться. Звонили из Америки, из Японии и даже из Северной Кореи. Спрашивали, не видел ли русский ЦУП их родные, заморские агрегаты? Видишь ли, неизвестное науке явление сшибло их безобидных, как ракушки, астронавтов из космоса прямо на территорию Российской Федерации.

— Ничего не видели, — руководителю не пришлось врать.

— А как у вас?

— Как обычно.

Знай они, что это за неизвестное явление, закатили бы скандал на весь мир! Юбилейный «Привет» тормозил по формуле — кто не увернулся, я не виноват… Корпус из танковой брони, по конверсии. Эта изюминка ускользнула от Запада, и они просто просили русский ЦУП как можно скорее выслать спасательную экспедицию к месту падения. Даже керосин для вертолётов обещали.

Не знаю, сошёл ли в тот день с ума руководитель полётов, но экипажу «Привета» было точно не до смеха.

Сойти-то с орбиты сошли… Долго тормозили, обходясь без маршевых двигателей и чокаясь с конкурентами из соседних держав. Разбрасывали над планетой антенны, куски баков, сопла и кислородные ёмкости. Уже под самый конец потащили за собой американский «Эндевер», японский «Экогуру» и безымянный северокорейский спутник-шпион. Вся эта космическая армада благополучно и очень кучно грохнулась на Россию, в пяти верстах от никому не известной деревеньки, перепугав рыжую козу.

Когда в ЦУП, самым последним, позвонил российский президент, у руководителя полётов не осталось сил.

— Скажите ему, что я в туалете, — велел он помощникам.

— Повесился.

Путь в космос оказался не близкий. Тут до районного центра пилить три дня, чего уж говорить про орбиту? Топал Аполлинарий Матвеевич топал, потом ещё, потом взял да и утомился. Сел на пенёк, достал узелок. В общем, непростое дело оказалось — до космоса дойти. Был бы трактор цел, может, оно и быстрее получилось бы.

Сначала закончилась клюквенная настойка, потом сухари с салом, так что к исходу дня проголодался Аполлинарий Матвеевич хуже волка. Само собой, уловил нос тонкий аромат дыма — то ли охотничьего костерка, то ли рыбацкой схоронки. Заурчало в животе у космонавта, и решил он с людьми пообщаться, перекусить, чем бог пошлёт.

Продрался Аполлинарий Матвеевич сквозь дикий шиповник, следуя курсом на запах, вышел на полянку и обомлел — прямо в лопухах бурьяна и тысячелистника валялись загадочные инородные предметы. Красивые такие, напоминавшие куриные яйца, только обгорелые и крупнее раз в сто. «Вот незадача», — почесал нос Аполлинарий Матвеевич и тут же узрел внеземной разум.

Внеземной разум сидел у костра. Сначала явился в образе двоих нервных мужиков, одетых в костюмы аквалангистов и пугавших мух и комаров стильным видом. Потом обернулся рыжими спасательными жилетами ещё троих существ. Эти очень напоминали людей… Только с тоскливой мутью в глазах. Потом разум вообще выкинул фортель — добавил к набору юного космоботаника ещё двоих — широко улыбавшихся, с раскосыми глазами. Инопланетяне чинно сидели возле костерка, жарили железные банки с тюбиками и обмахивались еловыми ветками.

Аполлинарий Матвеевич сразу всё понял — это космонавты, некому больше здесь, возле Косой, ошиваться. Наверное, устали к ночи шастать по орбитам, присели на часок, чаю попить и отдохнуть маленько. «Вот повезло», — обрадовался Аполлинарий Матвеевич. — «Теперь-то мы козу отыщем».

— Здоров, мужики! — бодро воскликнул он, подходя к костерку и снимая с плеча лыжи.

— Здоров, коли не шутишь, — отозвался поседевший Сергей Игоревич Колобок и покосился на лыжи, неуместные среди окружавшей природы настолько, насколько неуместен и его гидрокостюм. — Местный, что ли?

— Ага. Вас ищу.

— Оно и видно, — вздохнул Колобок, с тоской глядя на оранжевых коллег, хлебавших техасский кофе из тюбиков. — Нас, знаешь, наверное, уже полмира ищет.

Аполлинарий Матвеевич поздоровался с каждым, отметив неразговорчивость оранжевых, улыбчивость стальных, с узкими глазами, и присел к огню, подмяв замшелую корягу.

— Да я, это, — сказал он. — По делу. Мне в космос надо, козу поглядеть и назад.

— Козу?

— Угу.

Космонавты переглянулись. Американский астронавт, изучавший русский язык десять лет назад в военной академии, полез с расспросами — что есть такое «коза»? Не есть ли этот колоритный абориген начальник поисковой партии? Про козу-то ему объяснили… Про начальника не стали, чтобы не расстраивать.

Американец успокоился. Мало ли, какие непонятные человечеству загадки водятся в диком Нечерноземье России?

— Ну, как насчёт космоса-то? — напомнил Аполлинарий Матвеевич, раздавая гидростатическим махорку и обрывки фантастической повести Макара Зосимовича. — Коза заплутала, второй день найти не можем.

Седой тоскливо поглядел на обгорелый кокон, висевший на стропах парашюта и гнувший сосну, затем перевёл взгляд на японских астронавтов, с неизменными улыбками фотографировавшихся на фоне лохматого русского аборигена, и на американских космических пехотинцев, ломавших дрова с восторгом: «О, это же настоящий деревья, no substitute, exellent, very cool and as dear…»

— Тошно мне, — сказал седой. — Меня теперь в космос ни за какие медали не заманишь.

— Ага, — поддакнул Валентин Петрович, прихлопнув комара на лбу. — Жаль, до Швейцарии не дотянули. Сейчас балдели бы в отеле пять звёзд, интервью давали. А тут… Чёрт знает, когда тебя обнаружат. И обнаружат ли вообще?

— Надо спросить у коллег, радиомаяки есть? — задумался Колобок.

Радиомаяки у цивилизованных коллег имелись. Их, в отличие от наших, без этих штуковин в космос не пустили бы. Да вот беда, работали не по принципу искрового телеграфа и не на российских частотах, а на сугубо своих, американо-японских.

— Слышь, мужик, — седой толкнул загрустившего Аполлинария Матвеевича в бок и потянул ноздрями хвойный аромат с дымом. — В твоей деревне телефон есть? Нет? А радиостанция? Вот, блин, Отчизна. Влипли. Про машины не спрашиваю. Ни хрена здесь нет, ни дорог, ни коммуникаций.

— Как это нет? — обиделся за родину Аполлинарий Матвеевич. — Всё есть, что надо, и грибы, и ягоды! В райцентре, сто пятьдесят вёрст отсюда, даже дом культуры есть! Кино по праздникам крутят, индийское! Мне бы вот козу найти, я бы всё показал. А лещ здесь какой!..

Колобок выбросил пустую картонку из-под галет в огонь.

— Ладно, ладно, пошутил. Край сказочных богатств. Эх, надраться бы сейчас. И как мимо Кремля промахнулись?

Аполлинарий Матвеевич вздохнул, посочувствовал. Решил, что и ему будет сейчас в самый раз принять стаканчик, чтобы успокоить волнение души и неясность мыслей. Потянулся к вещмешку, но вспомнил, что всю клюквенную по дороге вылакал.

Выручили заокеанская дружба и невежество. Умаявшись от ломки дров, американцы стали протирать влажными салфетками руки и лица. Согласно инструкциям, смачивали в подозрительно пахнувшей жидкости, извлекая её из яркой пластиковой бутылки.

— О, а это что? — оживился Сергей Игоревич, показывая на бутылку.

— Liquid for wipe of hands. And that? — улыбнулся в тридцать три зуба главный американец. — Яд.

— Дай-ка сюда! Это же спирт, братцы! Спирт?

— Yes, yes, toxic substance. Отравьиться плёхо.

К немому ужасу американцев, русский командир руки протирать не стал, смочил только палец в прозрачном яде и, облизав, задумался.

— А ничего, — сказал он. — Толкает.

Качество американского токсина понравилось. Командир разлил яд в пластиковые стаканчики и для начала раздал своим, проверенным соратникам — бортинженеру и местному аборигену. Пусть порадуется человек, никогда, наверное, не пил так хорошо очищенного яда.

— С прибытием, — сказал тост командир и опрокинул стаканчик. — Ох, крепкая, зараза…

Аполлинарий Матвеевич шибанул спиртом в рот, прибалдел и скромно попросил добавки. Отказался от американских галет и от тюбика желе из сушёных японских кузнечиков. Он и раньше полагал, что в космосе дряни не наливают, но чтобы такое божественное!

— Десять minutes and your умирать, — сказал американец и показал на часы.

— Щас, — сказал Соловей. — Сами без спирта околеете.

Верно. Прошло десять минут, потом ещё десять, а русские гидронавты и абориген стали только здоровее и румянее! Когда они запели, иностранцы изучили бутылку пристальнее. Наверное, имелся в яде какой-то компонент, не действующий на территории России.

Первым не вытерпел американец, решив — будь что будет, но от местной заразы надо протирать не только руки. Горячо попрощавшись с товарищами, осторожно отпил глоток.

— Занюхай. — Аполлинарий Матвеевич сунул американцу рукав. — Не кусай, а носом.

Американец промычал, опять укусил Аполлинария за рукав и выставил большой палец — вещь! Отбросив ложную скромность, иностранные космоплаватели стали разливать.

— Ага! — обрадовался Колобок. — Я же говорил!

— Странно… — сказал главный американец спустя полчаса и на чистом японском языке, которого вовсе не знал. — Я уже третий год участвую в программах НАСА, а до сих пор не догадался — что же это за жидкость для протирки рук! Надо позвонить жене на мобильный, чтобы срочно запатентовала в Аризоне.

Аполлинарий Матвеевич счастливо смеялся, греясь у костра, подбрасывая головешки и подпевая «Катюшу». Так ему стало хорошо и весело от всеобщей космической дружбы, случившейся возле его деревни, что он даже хотел два раза сблевать, но усилием воли удержался в рамках международного этикета.

— Вот… — сказал он. — Сидеть бы тут, возле костра, вечно. Не знать никаких хлопот! Только иногда в космос заглядывать, как он там? Да козу найти, Дашкой её зовут, рыжая она.

— Да сейчас мы твою козу! В два счёта. — Заметно повеселевший, Колобок хлопнул в небо букет красных и зелёных ракет. — Момент. Эй, коза! Иди сюда!

Изрядно выпившая мировая космонавтика взялась за ракетницы и фальшфейера. Тёмное небо над лесом расцвело яркими бутонами вспышек, заголосило воем сигнальных ракет, буханьем автоматических карабинов и глухими щелчками пистолетов.

— Ура! — орали хором космонавты, братаясь с соснами.

— Миру мир! Нет инфляции!

Практичные американцы достали из НЗ новую бутыль, благо о гигиене астронавтов конгресс США заботился с похвальной тщательностью и даже не подозревал, на что тратятся деньги налогоплательщиков.

Ночью, сразу после ухода Аполлинария Матвеевича в космос, косочанам не спалось. За дальним лесом громко хлопало и дудело, небо расцвечивалось фиолетовыми всполохами. Все собрались у колодца и молча смотрели на необычное сияние, потягивая в кулаки красные огоньки цигарок. Ясно, что это Аполлон ибн Матвеич Двадцать Восемь сигналит, как условились.

— Кружит над Косой, — сказал дед Игнат. — С подветра заходит.

— Может, костёр запалим? Чтобы лучше гляделось.

— Дрова рубить неохота.

— А мы Коломийцеву фазенду зажжём! Пусть послужит делу науки и прогресса!

— Я вам подожгу! — прикрикнул нервно дед Игнат. — Балаболы.

За лесом снова полыхнуло и закрякало, словно кто-то палил из автоматов. Сонный Макар Зосимович поправил рваную в подмышках майку.

— Промахнулся малость, — сказал он. — Ему бы левее зайти, над озером.

— Это уже с утра. — Колька Полесов почесал за ухом кота. — Ночью не то что козу, носа не увидишь.

— Балда. Он же с фарой! Гляди, как светит.

Только расстроенная Глафира Крутенкова не глядела на светопреставление и всё комкала платок, не просыхавший от слёз.

— Катя, погляди, не летит ещё? — просила она подругу. — Сердце мне прямо щемит.

Разошлись за полночь, оставив у колодца Глафиру с Катькой да Куролесова-старшего, храпящего на лавке после долгой трудовой пьянки, босого, без сапог.

— Вернётся, — успокаивала подругу Катя. — Мужик, он что кобель. По космосу полазит, репейника нацепляет, а жрать к миске приползёт. Все на одно рыло.

С первыми петухами вернулся в Косую Аполлинарий Матвеевич. Не один, с козой на верёвке и в компании незнакомых мужиков, одетых так смешно и пёстро, что поглазеть на них проснулась вся деревня. Даже умиравшая третий год баба Дуня попросила вынести на крыльцо, показать марсиан.

Худую, ошалевшую Дашку Аполлинарий Матвеевич вручил растроганной Сергеевне, а остальным представил спутников:

— Космонавты они. Вместе козу искали.

Что тут началось! Такой радостный переполох случился, словно не космонавты пожаловали, а все двенадцать апостолов. Бабы — цап за сундуки, откуда только прыть взялась, в праздничные сарафаны влезли. Мужики, не сговариваясь — по заначкам, доставать торжественные растворы.

В общем, собрали богатый стол, каких давно не собирали — и самогон картофельный, и из бурака, и «дробилка» Куролесова, на ольховых опилках, и клюквенная, и смородинная. Постарались на славу, чтобы перед мировыми державами в грязь не ударить, по-людски, по-русски, отпраздновать возвращение из космоса Аполлинария Крутенкова и спасение любимой козы.

Аполлинарий Матвеевич сидел в центре стола гоголем и скромно уходил от расспросов, подливая гостям.

— Ну что космос, — сказал он. — Обычно всё, как в лесу.

— А грибы там есть?

— Не видел, не до грибов было.

— А люди?

— Это да. Люди есть, это верно. Главное, чтобы человек хороший.

— А пьют там чего? — поинтересовался Макар Зосимович, уже принявший почётное звание отца косой космонавтики.

Аполлинарий Матвеевич мечтательно закатил глаза, вспомнив красную бутылку, и многозначительно подмигнул американцу.

— Йе… — оскалился тот в ответ, показав большой палец. — Жидкост для потирания рука.

Банкет удался. Когда с неба вдруг стали сыпаться стрекозы вертолётов, на ногах в деревне почти никто не стоял, даже редко пьющие орбитальные самураи. Иностранных гостей разнесли по бортам, пожали косочанам руки, ноги и всё, что было протянуто, пообещали прислать журналистов и взмыли в небо.

Праздник продолжался. С полдороги вернулись стрекозы — оказалось, вместо японского биолога запихнули в вертолёт Федьку Куролесова. Он в тот момент был здорово похож на японца, весь в подаренном кимоно. Пришлось поисковикам возвращаться и вытаскивать из Федькиных полатей Хероито Кото, которого куролесова баба, обознавшись, сунула по темечку и уложила на печь.

Пока из-под тёплых грудей Катьки вытаскивали счастливого Хероито, из вертолёта успел выскочить американский космический пехотинец и, рванув на груди комбинезон, упал лицом в лопухи. Потом вскочил, гикнул и помчался в поле. Приглянулась ему, видать, Косая.

За американцем долго, пугая бабочек, гонялся прилетевший с поисковиками консул, уговаривая не дурить и вернуться на американскую родину! Консула поймали за сараями и напоили до бесчувствия. Отбивали его от гостеприимных аборигенов уже русские вертолётчики, ко всему привычные.

Короче, вывозили из Косой пьяных астронавтов два дня. То одного потеряют, то другого! То важные приборы забудут, то козу провожающих в салон запихнут, а то и ещё чего. Так бы и увязли навеки, пополнив число местных жителей, если бы начальник поисковой партии, уставший пить, не приказал отступать — любой ценой. Тогда стрекозы насовсем, окончательно ретировались, взмыв в небо наискось.

Так закончилась история с покорением космоса. Скоро и осень подошла, дожди, опята и морковь. Потревоженная Косая вернулась к прежней жизни. Страсти угасли, и все стали по-прежнему пить, ничего не делать. Только крутенковский отпрыск Никита вынес из этой нескладной истории свою мораль. Какую? Никому не говорит, сидит на крыльце, слушает рассказы отца о звёздах, Циолковском, учителе словесности и козе Дашке. Можно не сомневаться — космос в Косой поселился надолго, дело наследственное.

Следующим летом собрался Аполлинарий Матвеевич посетить с дружественным визитом Луну, захватив сына. Но это будет уже другая история, «Аполлон-29» с хвостиком.

Александр Егоров <empty-line/> ДЕВЯТЬ ДНЕЙ ДЕМОНА <empty-line/>

Скоро рассвет, а я только начал. Жаль, если мой рассказ оборвется на самом важном месте или еще, чего доброго, вместо последней строчки получится какая-нибудь ерунда, бессмысленный набор слов, звукоподобия, графические объекты или что еще там напечатает мой друг, chekhov2020, версия 2, updated. Пока что он служит исправно. Исправно включает многоточия, если я говорю лишнее. Переставляет местами слова… вот опять переставил. Говорят, у него англоязычное ядро. За эти деньги могли бы разработать что-нибудь поумнее. Или просто я к нему не привык?

Я ведь никогда не вел дневников. Поэтому и мысли путаются. Но мне нужно записать всё как было, по порядку, чтобы потом прочесть и вспомнить. Ну, или кто-нибудь другой прочитает всё это, если я не успею вовремя стереть.

Да, скоро рассвет. За окном висит половинка луны, похожая на полукруглый, слегка деформированный светящийся дурацкий череп, желтая самодовольная луна, почти такая же, как в ту ночь, когда все начиналось. Если вдруг умрешь, она тоже будет висеть и светить, и отражаться в темных лужах на асфальте. А может, и нет. Может, кто-нибудь выключит ее, как я вот сейчас выключу эту лампу… Ой, нет, так еще страшнее. Когда слова появляются в темноте из ничего. Да еще если такой заголовок.

Demon — это мое имя в сети. Я живу в Москве, и мне примерно восемнадцать, или около того, что немаловажно для этой истории. В нашей стране в некоторых специальных играх можно регистрироваться только с восемнадцати, поэтому будем считать, что мне восемнадцать. У меня довольно стандартная внешность, на которой я не стал бы останавливаться, разве что на одной детали: зрение у меня так себе. Приходится использовать стимулятор сетчатки. Это почти такой же вижн-дивайс, как для трехмерной графики, но сложнее и дороже. С ним я даже в реале неплохо вижу, и ночью и днем одинаково, только всё видится как будто в сумерках, как если смотреть через прибор ночного видения. Мне нипочем не разрешили бы играть в игры, если бы врач не сказал родителям, что так мне легче будет налаживать отношения со сверстниками. Совместные увлечения сближают, говорил он. «Кто знает, — говорил он, — что творится в это время у них в головах, но они, кажется, счастливы».

Не знаю, как насчет остальных, но я все это время был не слишком-то счастлив. И налаживать отношения у меня никогда не получалось.

Это я, Demon, говорю сейчас эти слова, a chekhov2020 записывает. Сейчас два часа ночи, все в доме спят, и я стараюсь говорить тише. Мне понадобится час или чуть больше, чтобы завершить мою работу. Нужно будет вернуться в самое начало, иначе я сам ничего не пойму. Отлично, Chekhov, так и сделаем, только не надо менять строчную букву на заглавную.

* * *

В тот день, когда все начиналось, я как раз решил подключить неплохую контактную графическую модель — Roman Empire, итальянского производства, tridimensione autentica, как написано в рекламе. Почему-то я люблю исторические игры. В тамошнем медленном мире я чувствую себя здоровым и сильным. И зрение не тормозит, как обычно. Это ощущение трудно описать словами, особенно для тех, кто не использует зрительный стимулятор… ну и хватит об этом.

Мне всегда нравилось, что пейзажи в Римской Империи прорисованы очень подробно: здесь есть дворцы на холмах и виноградники, выложенные камнем дороги и поросшие плющом изгороди, крестьянские домишки и громадные деревянные кресты, которые кто-то зачем-то расставил вдоль обочин. В этот день солнце уже садилось, и кроны деревьев на розовом небе казались вырезанными из бумаги.

Я хотел попасть на второй уровень, пока не стемнело совсем. Это было несложно, правда, пришлось потратить на трансфер сразу пять монет из кошелька.

В Риме действовал полноценный многопользовательский режим, о чем сообщали плакаты на городских воротах; на каждом из постов кошелек легчал на одну, а то и на две монетки, зато вокруг становилось все оживленнее, и гости (такие же, как я) встречались все чаще. Их легко можно было отличить от местных жителей. Хотя бы по тем взглядам, которые они бросали на девушек.

Тут было на что посмотреть. Правда, я давно подозревал, что итальянцы устроили пользователям подлянку и поселили на втором уровне только тех, что пострашнее. Эти девицы прогуливались туда-сюда рука об руку и делали вид, что не смотрят в твою сторону, и даже не разговаривали; правда, если обратить на них внимание, они оживали и начинали болтать на какой-то своей латыни и жестикулировать, и выглядело это довольно нелепо.

Симпатичные начинаются с четвертого уровня, думал я.

Пройдя по узким, скверно мощеным улицам, я неожиданно вышел на обширную площадь. Колоннада неизвестного мне дворца громоздилась впереди, а слева и справа тянулись каменные галереи, темные и пустынные. В стороне сцепились колесами две неуклюжие повозки, запряженные одинаковыми с виду быками, там же о чем-то спорили (и плевались) одинаковые погонщики. Но я смотрел не на них.

Девушка моих лет, худенькая, в джинсах и кожаном пиджаке, стояла совсем одна посреди этой площади: конечно, она тоже из гостей, подумал я, и конечно, в первый раз. Только вот что она забыла в этой игре? Девушка испуганно оглядывалась, словно искала кого-то взглядом. Меня она не замечала.

Погонщики щелкали кнутами и бранились по-итальянски, а сами подбирались к девушке все ближе и ближе. Деревянные колеса скрипели. Сейчас они вышибут ее отсюда, понял я. Такие уж правила в этих играх, и новичкам обычно приходится туго.

— Э-эй, — окликнул я местных. — А ну пошли вон.

Девушка обернулась. Глаза у нее были синие.

— Спасибо, — сказала она.

— Да не за что, — отвечал я. — Не бойся. Они вообще-то тупые.

— Я и не боюсь. Но все равно спасибо.

Погонщики, ворча, убрались подальше со своими телегами, а я все глядел на эту девчонку. Дело вот в чем: такие игры написаны специально для… ну, в общем, уж точно не для девушек. Она даже не смогла бы зарегистрироваться, думал я. А это означает, что…

— Я жду друга, — пояснила девушка и оглянулась. — Он скоро вернется.

Вот так, подумал я. Все очень просто, и дальнейшие вопросы не нужны. Я улыбнулся бы ей и пошел своей дорогой, если бы где-то глубоко, на самом дне ее синих глаз не плескался страх. Я же всё отлично видел в этой игре, видел и это. Вот-вот она заплачет, понял я.

Не помню, что мне пришлось говорить ей — кажется, я говорил, что ее друг никуда не денется, и все будет в порядке, и что я тоже живу в Москве, и если она не против, мы сможем познакомиться в реале, погулять где-нибудь (тут я вспомнил, что это довольно сложно сделать, и умолк). Ее звали Катей, и сетевое имя у нее было, конечно же, Katenok. Я держал ее за руку: у нее были тонкие пальцы с мягкими подушечками и розовыми, только что накрашенными ноготками. Она уже улыбалась сквозь слезы, и я глядел на нее и не мог оторвать глаз, когда где-то рядом раздался голос:

— Забавно. И что это за герой?

Я повернулся слишком резко, быстрее, чем мог бы, и вовремя. Он остановился на полудвижении, и его рука зависла в воздухе.

Забавно, ага, думал я. Самым забавным было то, что я уже не раз встречал этого парня. У него был довольно мерзкий сетевой никнэйм — YETY, вот именно так, большими буквами и симметрично, а как зовут его на самом деле, я и знать не хотел. И было ему года двадцать три, и руки у него действительно были длинные, как у йети, а еще он имел привычку постоянно криво усмехаться. Даже когда покупал себе сразу двух девочек в японской игре Hentai.

— Руки убери, — сказал я.

— A-а, это же наш глазастый Demon, — криво усмехнулся этот YETY. — Как там школа для уродов? Экзамены сдал?

Я стоял и молчал. Есть вещи, которые до сих пор убивают меня на месте. Я ничего не могу с этим поделать.

— Ты только не напрягайся так, а то хреново кончишь, — сказал он. — Ладно, котенок, пошли отсюда. Чего разговаривать с убогим. Смотри, что у меня для тебя есть…

С этими словами он протянул Кате розу. Очень красивую.

— Ой, спасибо, Тимур, — она порозовела, как цветок. — Но послушай… Может быть, мы…

Но Тимур взял ее за руку — ласково, и как раз так, чтобы она больше не смогла обернуться. И она не смогла.

Вот как его зовут, думал я, глядя им вслед. И верно, как же это забавно, думал я. Забавно входить в контактную графику и брать с собой подружку… такой подлости я еще ни у кого не встречал. Наверно, этот Тимур по обыкновению перешел сразу на пятый уровень, это у него запросто, у него же открытый счет на карте, — и так хорошо там развлекся, что даже забыл про своего котенка…

Котенок, повторил я тихо.

И он с ней.

Этот Тимур, как вы уже поняли, был лет на пять старше меня. Но это еще не все. В реале он жил неподалеку от меня, в Кунцево, и работал в префектуре, кажется, в службе информационной безопасности. Он даже заезжал к нам в школу с какой-то инспекцией. Инспекция проверяла, не увлекаемся ли мы запрещенными играми. A YETY болтался по коридорам и криво усмехался.

Школа для уродов, сказал он. Ну что же, он прав. Я именно такой. В реале я вынужден постоянно носить идиотский и громоздкий вижн-дивайс, и если Катя меня встретит в таком виде, то, вероятнее всего, просто не узнает.

И еще. У меня нет денег, чтобы гулять с девушками. И девушек тоже нет. А главное, тут мне ничего и не светит, кроме недорогих подружек на втором уровне какой-нибудь порно-ЗD-графики вроде этой бл. дской «Империи». Этих поверхностно смоделированных, зато безотказных фантомов.

Вот я и признался во всем. Мне и самому противно, только ведь с этим ничего не поделаешь.

Потом была ночь. Я лежал в своей комнате на диване, закинув руки за голову. Излучатели чуть слышно потрескивали, охлаждаясь. За окном висела желтая луна.

Вот если бы случилось чудо, и она вошла сюда прямо сейчас, я бы знал, что ей сказать. Я сказал бы ей, что она очень красивая и что я никогда не бросил бы ее вот так.

Я поцеловал бы ее тихонько, и мои пальцы ощутили бы тепло ее тела. Я почувствовал бы ее запах. Так никогда не получалось в контактной графике.

Еще пару минут я думал об этом. А потом, не вытерпев, соскочил с постели и снова запустил излучатели. Проверил счет.

У меня еще хватало денег, чтобы выйти на второй уровень и даже на третий, с расширенными возможностями.

Нет, chekhov, и не надейся. Подробностей ты не услышишь.

* * *

Два дня были заполнены полной ерундой. Я и вправду пытался готовиться к экзаменам. Перепробовал несколько обучающих графических моделей, одна другой скучнее. От нечего делать смотрел историю мировых войн. Мимо меня в облаках пыли проносились кавалерийские полки, проезжали, лязгая гусеницами, танки, где-то на горизонте падали самолеты и взрывались атомные электростанции. Пользователь в этих программах не имел никаких прав, ему оставалось только наблюдать за происходящим вокруг, и от этого все происходящее становилось неправдоподобным и неубедительным.

Сообщение от нее пришло, когда я уже и не ждал.

Katenok. Привет.

Demon. Привет:-)

Katenok. Ты не сердишься, Дима?

Demon. За что?

Katenok. Так…

Я знал, что она смущается, когда это говорит. Она даже не использовала видеорежим. Транскодер срабатывал с запозданием, как будто она проверяла каждое слово.

Demon. Я хотел тебе сказать…

Katenok. Что?

Demon. Где ты сейчас?

Katenok. Ну, я… в Москве.

Demon. Я тоже:-) но я не это хотел сказать. Я хотел бы тебя видеть.

Katenok. Сейчас нельзя.

Demon. Почему?

Katenok. Ну… потом расскажу. Не сейчас.

«Она не забыла меня, — я смеялся беззвучно, чтобы chekhov не заметил. — Даже не верится».

Demon. Катя, а как ты меня нашла? Ты включила поиск по имени?

Katenok. Нет, Дим. Как бы сказать… ты был тут в списке контактов. У Тимура. И я решила…

Demon. Погоди. Ты у него дома?

Katenok. У него. Ну, то есть, он снимает квартиру.

Demon. Понятно. Слушай… а откуда я взялся в его списке контактов?

Katenok. Не знаю. Там твоя фотка.

Demon. Не может быть.

Katenok. Ты там в какой-то игре. Это скриншот.

Demon. Понятно.

Katenok. Ты что, обиделся?

Demon. Давай еще поговорим о чем-нибудь.

Katenok. Хорошо. Скажи, а что это была за игра, Римская Империя? Там правда интересно?

Demon. Довольно интересно.

Katenok. A Russian Sunsets — она интереснее?

Demon. Не знаю. Там про девяностые годы. Я там не был никогда.

Тут я соврал. Я однажды заходил в эту игру. Стоит ли говорить, что это была жесткая порнуха, да еще со стрельбой, с гонками на БМВ и какими-то малопонятными оргиями на самом последнем уровне. Рекламный трейлер был ярким и причудливым: в окне спальни там виднелись кремлевские башни со звездами.

Katenok. Меня зовут поиграть в Russian Sunsets.

Demon. Кто зовет? Тимур?

Katenok. Ага. Он говорит, что знаком с разработчиками.

Demon. Понятно.

Katenok. Ну что тебе все время понятно? Ничего ты не понимаешь. Он со всеми знаком. С ним интересно.

Demon. Кать, скажи… ты с родителями живешь?

Katenok. Тебе зачем?

Demon. Я просто спросил.

Katenok. А я просто не отвечу.

Demon. Почему ты обижаешься? Что-то не так?

Katenok. Всё так. Ну да, я не из Москвы. Почему вы все об этом спрашиваете? Я как-то не так говорю?

Demon. Нет. Неужели ты думаешь, что я стал бы обращать на это внимание?

Katenok. Вот как ты умеешь говорить. Ты, наверно, много книг читаешь?

Demon. Я не читаю, я только слушаю. Я плохо вижу.

Katenok. А-а…

Demon. Это неважно. У тебя синие глаза. Ты мне очень нравишься.

Katenok. Спасибо.

Она так робко произносила это «спасибо», будто не привыкла. Мне и сейчас кажется: ей очень нечасто говорили хорошие вещи. Мне и сейчас кажется, что если бы я…

Katenok. Дима… а тебе сколько лет?

Demon. Восемнадцать. Почти.

Katenok. Понятно.

Demon. А тебе что понятно, Кать?

Katenok. Мне тоже столько же. Только меньше.

Demon. И что?

Katenok. Ничего. Я помню, ты меня успокаивал. Тогда, в Империи. У тебя это хорошо получается. Только знаешь… мне все равно немножко страшно. Как тогда. Я знаю, что-то скоро случится.

Demon. Не бойся. Я…

Katenok. Ты хороший, Дима. Но ты ничего не сможешь сделать. Пусть все будет, как будет. Наверно, я просто глупая. Я все делаю не так.

Demon. Подожди. Ты плачешь?

Katenok. Просто ты никогда не поймешь. Я же с юга. У нас там стало совсем страшно. А Тимур обещал… что я про это забуду навсегда. Вот он ушел, а я опять сижу взаперти и жду его. Господи, какая я дура.

Demon. Скажи, где ты сейчас? Я могу тебя увидеть?

Katenok. Это где-то на Северо-Западе. Тут оператор сети — NWtelecom. Этаж, кажется, пятый. За окном — железная дорога…

Demon. Дай мне свои координаты.

Katenok. Я не знаю, как.

Demon. Задействуй функцию GPS. Оно само нарисуется.

Katenok. Ну, может быть.

Demon. Кнопка где-то слева. Включи видеорежим, иначе не увидишь.

Katenok. Хорошо… только ты пока не включай, ладно? Я не хочу, чтоб ты…

Конечно, я ее не послушал. Перед тем как связь пропала, я успел ее увидеть. И увидел, как отворилась дверь за ее спиной, и чей-то силуэт возник там, в темноте. Затем по сетчатке как будто пробежала рябь, и все погасло. За окном садилось солнце, и в доме напротив уже светились окна, десять или двенадцать, на разных этажах.

Я снял очки и положил на стол. Мои руки отчего-то дрожали.

Но теперь у меня был ее адрес.

* * *

Чтобы видеть в сумерках, я надел самый мощный стимулятор, какой только мог. Спасибо родителям, на это они не жалели денег.

Этот вижн-дивайс — очень полезная вещь. Его можно надевать на глаза, на лоб или даже поверх волос, он все равно будет работать. Издали он напоминает довольно уродливые темные очки, только носить их приходится и днем, и ночью. Поэтому встречные часто глядят на меня настороженно. Они принимают меня за наркомана.

Смуглый бородач в ржавой «тойоте» — и тот оглядел меня с головы до ног, прежде чем отворить дверцу. «Куда?» — спросил он. Я назвал улицу, он покачал головой. К счастью, в машине у него оказался старинный спутниковый навигатор, да еще той же фирмы, что и мой вижн. Навигатор чуть слышно пискнул, уловив сигнал. Помню, тогда это показалось мне добрым знаком. Спустя секунду на карте засветился кружочек: это было где-то на окраине.

Свернув с кольца, мы были почти на месте. Четыре двадцатиэтажки выстроились в прямоугольник наподобие бетонных столбов, подпирающих низкое небо. До луны они не дотягивались.

Кинув на меня короткий взгляд, водитель подогнал машину поближе к подъезду. Под колесами хрустели пластиковые бутылки и еще что-то невидимое. «Ты уверэн?» — спросил водитель напоследок. Чем-то я ему понравился. Я молча кивнул.

Разноцветные квадраты окон расплывались где-то в вышине. «Пятый этаж?» — думал я.

Мне пришлось подождать, пока кто-то из жильцов не открыл дверь подъезда своим ключом. Внутри пахло краской; все стены были изрисованы размашистыми граффити. Мое неважное зрение избавило меня от подробностей. Поднявшись на вонючем лифте, я остановился в задумчивости: на стене красовалось сразу шесть кнопок с номерами квартир.

Дверь на лестничную клетку была приоткрыта. Там гуляли сквозняки. Использованные шприцы валялись на полу. Через окно, наполовину заложенное кирпичом, откуда-то издалека доносился тяжелый мерный перестук колес.

Тепловоз вдруг свистнул, прогоняя кого-то с путей. «За окном — железная дорога», — вспомнил я.

Я вернулся и нажал кнопку нужного звонка. Отчего-то я знал, что никто мне не откроет.

Фанерка, вставленная в дверь вместо стекла, напряглась и треснула. Я прислушался: за дверями квартир слышались шаги, бормотали телевизоры. Если соседи и видели меня, то не удивились.

Я сжимал перочинный ножик в кармане. Дурацкий швейцарский перочинный ножик. У самой двери я помедлил и зачем-то раскрыл его.

Клянусь: взявшись за ручку, я уже понимал, что дверь не заперта. Свет в прихожей зажегся сам собой, и я увидел себя в зеркале — нескладного, встрепанного, в темных очках и с ножом в руке.

Потом я увидел разбросанную на полу одежду. Зрение тормозило и медленно фокусировалось то на одном объекте, то на другом. Я пошатнулся и ухватился за стенку, едва не обрушив дешевый шкафчик для обуви. Ножик я для чего-то все еще держал перед собой, словно защищаясь от собственного отражения.

В ванной лилась вода. Я поискал выключатель и врубил свет. Поганое зрение настраивалось целую вечность, но от этого картинка не стала лучше.

— Катя, — позвал я и схватил ее за руку.

Рука была чуть теплой.

Чтобы ты знал, chekhov: мое от рождения слабое зрение все-таки компенсировано кое-чем. Я чувствовал ее пульс, как не почувствовал бы кто-нибудь другой. Проклятая жаркая влажность туманила мне глаза, по воде плясали блики, но я все равно видел ее побледневшее лицо и грудь, нежного розового цвета, розового, как… тут я чуть не вскрикнул.

Наверно, ее нужно было скорее вытащить из воды? По запястьям все еще струилась кровь. Я боялся, что ей станет холодно. Вслепую я перевязал ей руки каким-то полотенцем.

Назвав номер «скорой помощи», я минуты две дожидался ответа, проклиная все на свете. И особенно человека, чьего имени я не хотел даже произносить и сейчас не хочу.

Странно: «скорая» прибыла довольно быстро — вероятно, в этот квартал ей часто доводилось ездить. Молодой фельдшер (его лицо расплывалось перед моими глазами) задал мне несколько вопросов, покачал головой неопределенно. Он поднял с пола пустую упаковку из-под таблеток, понюхал, присвистнул. «Ты думаешь, это у нас первый случай? А четвертый за неделю — не хочешь?» — спросил он у меня. Но я не хотел ничего. Ее уже унесли к лифту, а я все еще стоял в прихожей и смотрел.

Ножик валялся на полу. Там его и обнаружил приехавший чуть позже человек в штатском. Внимательно осмотрев лезвие, он усмехнулся и сложил его (от щелчка я вздрогнул). «Спрячь, — сказал он. — Таким ножом только дерьмо резать, и то — пока теплое… Так ты говоришь, свет был выключен?»

Я вернулся домой поздно ночью, не помню как. Спотыкаясь, прошел в свою комнату, сорвал вижн и бросился на постель вниз лицом.

* * *

В больнице на меня никто не обращал внимания. Это была больница для бедных, убогая и безмятежная в своем убожестве. В этой больнице хорошо умирать, думал я.

«Дело знакомое, — отвечал на мои расспросы врач (заспанный, с красными глазами). — В общем, из комы мы ее вывели. Но учти: по синхрону передоз так легко не снимается. Если и вернется — дай бог, чтоб, как маму зовут, вспомнила».

Сидя на краю кровати, я гладил ее перевязанную руку. Я слышал ее пульс. Ее веки чуть заметно дрожали. Но я знал, что она меня не слышит. Ее здесь не было.

Человек, которого звали YETY, пропал тоже. Поиск не давал результатов, словно тот, кого искали, очень не хотел быть найденным.

Я возвращался домой и запирался в своей комнате. На игры и смотреть не хотелось. Я включал тупые фильмы и бродил по пустынным моделям National Geografic.

Так прошло еще несколько дней. Сидя дома, я подписался на одну работу, за которую получил немного денег. Это была, в общем, довольно докучная дрянь, которую устроители почему-то называли «фокус-группой». Весь фокус состоял в том, что нужно было отслеживать всплывающую рекламу и сообщать свои ощущения. Работодатель знал, что в реале я почти слепой, и поэтому мои реакции были естественными и незамутненными. Я считался ценным специалистом.

В числе прочего дерьма я наблюдал и новые трейлеры Russian Sunsets, сделанные (как я знал) специально для рекламного фестиваля Epica. Я искренне желал, чтобы жюри присудило разработчикам самое последнее место. Беда в том, что мои реакции фиксировались автоматически, и (я знал и это) во время прокрутки Russian Sunsets все датчики эмоциональной активности давали резкий всплеск.

Когда я увидел ее в одном из последних выпусков, я стиснул зубы, чтобы не потерять сознание.

Титры сообщали что-то про «веселый эротический китч» и про New Russian Style (знать бы еще, что это такое). В свадебном платье, больше похожем на прозрачную занавеску, Катя садилась в длиннющий белый лимузин в сопровождении рослого жениха и двоих его друзей в малиновых пиджаках, с короткоствольными автоматами. То, что начиналось в машине сразу вслед за этим, было и смешно, и грустно, и противно одновременно — слышишь, chekhov, это я говорю сейчас, а тогда не мог подобрать слов. Лимузин пролетал под воротами кремлевской башни, нарисованной очень небрежно, и часовые у ворот почему-то брали «на караул». Это был предпоследний, четвертый уровень. За окнами лимузина сияли небывалые кровавокрасные звезды, и здесь реклама резко обрывалась.

Рослым женихом был YETY. Прости, chekhov, но я не могу говорить разборчивее. У меня зубы стучат.

По истечении трех дней деньги упали мне на карточку, и я в последний раз приехал к ней в больницу. Неизвестная жидкость вливалась в ее вену из капельницы; руки были холодными. С ее ногтей все еще не стерся розовый лак, и мне стало грустно.

Вернувшись домой, я сказался больным. Запер дверь на ключ и запустил излучатели.

Разработчики Russian Sunsets не стали обновлять базовую графику. Когда картинка прояснилась, я различил вокруг знакомые бетонные коробки домов, тротуары с потрескавшимся асфальтом и опрокинутые урны — все как в 90-х, понял я. Поблизости оказался авторынок. Между железных ангаров в два ряда были расставлены автомобили, вокруг бродили продавцы-статисты в мешковатых спортивных штанах, с золотыми цепочками на шеях. Это было стартовое меню: мне предлагалось выбрать транспорт.

Я мысленно подсчитал деньги. New Russian style обходился недешево. Поколебавшись, я уселся в неказистый, но крепкий с виду пятидверный хэтчбэк (всплывающие надписи поясняли, что я приобрел «культовую вишневую девятку»). Пальцы сомкнулись на руле, и я даже ощутил мягкий противный скользкий пластик, в тысячный раз подивившись правдоподобию контактной графики. Как обычно, вскоре я перестал об этом задумываться. Мотор зажужжал, и я машинально двинул рычаг вперед и влево и понажимал педали. Картинка сместилась: я въехал на второй уровень.

Фонари на Тверской горели непривычно тускло. Непривычного вида рекламные щиты заслоняли небо. Что-то светилось и в воздухе: среди незнакомых названий я узнал только Samsung и Sony, да и те были нарочно прорисованы неправильно. Из окон проезжавших мимо автомобилей слышались полузабытые песни (почему-то я вспомнил оздоровительный лагерь, в котором кое-как прожил восемь или девять дней, а потом сбежал до мой).

Восемь или девять девушек выстроились на тротуаре, как на линейке в лагере герлскаутов. Культовая вишневая девятка сама собой притормозила и остановилась под фонарем. В свете фар приплясывали фигуры в коротких юбочках. Стекло опустилось.

— Девушки работают, — услышал я женский голос. — Вы просто так здесь не стойте.

Фигура пригнулась ниже.

— Ой, так ты пацан совсем. Скидочку дадим, а? По комсомольскому билету? — тетка весело засмеялась.

Последние слова я понял не вполне.

— Я ищу одного человека, — сказал я.

— Да хоть троих, если справишься.

— У нее никнэйм Katenok. Не видели?

— Сколько лет-то? — уточнила тетка.

— Семнадцать. Или шестнадцать.

— Нету здесь. Ищи на третьем. Или еще где.

— А Тимур? Который YETY?

Фигура отшатнулась.

— Ты откуда такой взялся, пацан? — тихо спросила тетка. — Тимура он ищет. Ты его не ищи. А то ведь найдешь на свою жопу.

Кто-то в стороне проговорил: «Тише, тише». Я покрутил пластиковую ручку, и стекло поползло вверх.

— На третий уровень, — прошептал я.

На стоянке было тесно от сверкающих черных галош — «мерседесов» («шестисотых», подсказали титры) и от широких американских джипов, на которых, подумал я, чрезвычайно удобно вывозить в лес трупы. Равнодушные водители сидели в джипах и курили. Над всем этим плясала, и скакала, и искрилась тысячей лампочек реклама казино со странным названием: «Мороз&Ко. Girls Non-Stop». Мне это даже понравилось. Девяностые были веселыми годами.

Охранник в темном костюме стоял в дверях, поигрывая металлоискателем.

— Нет, — процедил он, глядя на меня сверху вниз.

— Почему нет?

— У вас есть клубная карта?

— А что, нужна клубная карта?

Человек в костюме приблизил лицо к моему:

— Послушай, товарищ. Я вижу, ты пока не в теме. Так вот: вернись на первый уровень. Возьми тачилу попристойнее, бэху там или что, если денег хватит. Вот и будет у тебя клубная карта. Смекаешь?

— Я ищу Тимура, — сказал я наудачу.

— А, так ты по работе, — протянул охранник. — Тогда другое дело. Но тут тоже все непросто. Я слыхал, он сейчас четвертый уровень тестирует, на Ленинских горах. Только тебя туда все равно не пустят, по указанным выше причинам. Так что…

Я кивнул. Самый дешевый БМВ стоил вдвое больше, чем было у меня на счету.

Вернувшись в машину, я захлопнул дверцу и некоторое время размышлял. Понажимал кнопки допотопной магнитолы с ярко-синим дисплеем. Нет, никаких подсказок не появилось, включилась только музыка, одинаковая сразу на двух или трех радиоволнах, какая-то разухабистая, разбойничья. Я живо представил себе зимнюю заснеженную дорогу, длинный белый лимузин и друзей жениха, стреляющих из автоматов по звездам.

Кажется, теперь я знал, что делать.

Набережная на Воробьевых горах осталась такой же, как и в наше время, только поперек для чего-то были положены бетонные блоки, да еще дорожные знаки «кирпич» развешены были повсюду, закрывая гостям доступ на неоплаченный уровень игры.

Я загнал «девятку» в кусты. Вышел, осмотрелся. Над Москвой-рекой висела луна, как никогда похожая на половинку сыра «Эмменталь». Откуда-то издалека слышалась музыка и хлопки петард.

Напоследок я кинул взгляд на машину. Габариты горели: я забыл их выключить. Мне вдруг стало ужасно жалко оставлять здесь эту тачку, пусть даже вишневую и культовую. В реале у меня не будет никакой.

И сюда я тоже не вернусь, понял я.

Я перелез через бетонные блоки и, неудачно спрыгнув, подвернул ногу. Лунный свет растекался по мокрому асфальту, синие фонари мерцали в тумане. Широкая выщербленная каменная лестница вела наверх по склону и дальше, к пафосному небоскребу Университета. Слегка прихрамывая, я двинулся вверх, на четвертый уровень.

* * *

Белый лимузин скучал на площади. Где-то в темноте, среди деревьев, играл настоящий духовой оркестр. Музыкантов не было видно, только медные трубы блестели.

Как обычно, на периферии зрения загорелись титры: «Level 4. Бизнес-уровень». Здесь пользователь мог почувствовать себя «реально крутым бизнесменом из 90-х». Можно было даже выбрать род занятий: из длинного списка я запомнил только сбор металлолома, загадочные «ножки Буша» и вовсе непонятный «МММ». Разработчики явно хотели пошутить, но их юмора я не понимал.

Прокрутив титры дальше, я все же оценил колорит 90-х. На четвертом уровне за свои деньги «крутому бизнесмену» полагалось выбрать «достойную спутницу жизни» (да, написано было именно так). Оплата спутниц была почасовой. Здесь также был приведен прайс-лист, в общем похожий на контекстное меню всех подобных игр. За одним исключением: отчего-то все девушки были одеты в белые платья для новобрачных.

Ссылки не активизировались. На этом уровне я был незваным гостем.

Медленно, с опаской наступая на больную ногу, я пересек пустынный проспект Вернадского. Светофоры мигали желтым. Дорожная разметка светилась под фонарями, как след от трассирующих пуль.

Когда из-за деревьев как-то сразу и одновременно появилось четверо людей в темных костюмах, я даже не удивился. Мне оставалось только стоять, слегка сутулясь под прицелом сразу четырех стволов.

— Ты думаешь, ты крутой? — насмешливо произнес знакомый голос сзади.

— Да пошел ты, — отозвался я, не оборачиваясь.

— А может, ты и вправду крутой, — проговорил YETY. — Ведь как-то добрался сюда.

Впереди, возле здания Универа, в воздух с шипением взлетела ракета, потом еще одна, и еще. Какие-то люди толпились там, вокруг белого лимузина, кричали и размахивали руками. Кажется, кто-то грохнул об асфальт бутылку шампанского.

— Вот и салют в честь тебя, — усмехнулся YETY. — Я ведь так и знал, что ты придешь.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

Мне не нужно было объяснять, о ком идет речь. Он понял.

— Ничего особенного, — сказал он. — Скопировал ее сознание в сеть, только и всего. Ну, перенос пока что не проходит без потерь. Чем-то приходится жертвовать.

— Жертвовать? — переспросил я тупо.

— Да она об этом только и мечтала. На хрен ей этот реал. А тут сладкая жизнь, принц на белом лимузине, и так каждый день… кстати, в Древнем Риме ей бы не понравилось — там лимузинов нет.

— Ты гонишь, — я медленно обернулся. Кажется, я откуда-то научился говорить на сленге 90-х. — Ты накачал ее синхроном. Бросил в ванной умирать. Я все видел, ты, сволочь.

Его рожа была чисто выбритой, лощеной, успешной. И он опять криво улыбался.

— Ты видел? — пожалуй, он все же скривился больше, чем следовало. — Ну, это ничего не меняет.

Он был старше. Он был здесь хозяином. Его бандиты стояли в пяти шагах. Но я не опустил глаз.

— Отдай ее мне, — сказал я просто.

— Много на себя берешь, — рассмеялся он. — Видишь ли, Димон, это бизнес. Пусть девушка сначала отработает по договору. Да и не пойдет она с тобой никуда. Ты лучше подожди немного. Глядишь, через полгодика и встретишь ее на первом уровне, на Тверской… А там спасай, сколько хочешь. Если захочешь.

— С-сука, — прошептал я. — Гребаный сутенер.

Он перестал улыбаться.

— А ну-ка, пошли, — сказал он.

Дверца лимузина отворилась со скрипом. Внутри оказалось неожиданно скучно, как в экскурсионном автобусе, и вовсе не шикарно. Запрятанные где-то лампочки светили себе под нос, и в этом полумраке я видел только белое легкое прозрачное платье, и ее бледное лицо, и розовый букет, завернутый в полиэтилен, и бокал шампанского в ее руке.

— Мой сладкий, — сказала она. — Хочешь шампанского?

— Кать, — позвал я. — Что с тобой?

— Я тебя жду-у, — она вытянула губки трубочкой. — Ну поцелуй меня уже. Любимый.

Меня колотил озноб. Сколько раз мне доводилось слышать те же слова от блудливых служанок в Roman Empire, или от смуглых тоненьких дикарок в Tahiti, или от маленьких гейш в кое-как адаптированной игре Hentai! Почему же сейчас мне было так хреново? Что стало со мной за эти девять дней?

— Давай, садись, — скомандовал этот Тимур. — Садись, герой. Ты ведь этого хотел.

Я вспомнил кадры из рекламного ролика. Все, что угодно, только не это.

Но Тимур, больше известный как YETY, уже сидел на диване напротив нас, а два его друга (в малиновых пиджаках с золотыми пуговицами) разместились на откидных сиденьях, и кто-то еще уселся рядом с водителем — и только тут я понял, что я сам сижу на мягком диване рядом с Катей, и ее рука — в моей руке, и кто-то услужливый подливает мне в бокал соломенножелтую весело искрящуюся пузырящуюся жидкость из длинной зеленой бутылки.

Телевизор, подвешенный к потолку, показывал что-то невообразимое. В окне мелькнули деревья, площадь, осколок луны.

— Level five, — вдруг произнес YETY. — Не волнуйся. Сегодня я — спонсор.

* * *

Шампанское отдавало кислятиной и неприятно пузырилось во рту. Я поставил бокал на ореховый столик. Присел на краешек кровати, под пыльным балдахином.

Это был «Level 5. Президентский номер». Сквозь пуленепробиваемые стекла виднелись кремлевские звезды и почему-то колокольня Ивана Великого. Плоская телевизионная панель в углу транслировала CNN без звука. В баре поблескивали бутылки, как снаряды в ящике. Видимо, именно так разработчики Russian Sunsets представляли себе последний уровень роскоши 90-х.

Я вздохнул. Повертел запонку на белоснежной манжете рубашки. На ней был вензель: буква «D», сложенная из крошечных бриллиантов.

Тимур не пожалел денег на понты. Выбрал все самое дорогое по прайс-листу, кроме разве что «учениц теннисной школы». Он рассказывал что-то про Ельцина и какого-то Березовского, я не слушал.

Позади хлопнула дверь ванной.

— Ми-илый, — раздался тоненький голосок за моей спиной. — Я уже иду.

Я вскочил. Нет, это было невыносимо.

— Перестань, — сказал я ей. — Прошу тебя, не называй меня так.

— А как?

— Меня зовут Demon. Ты больше ничего не помнишь?

Катя опустила синие глазки.

— Я не знаю. Не помню. Но ты мне нравишься. Ты такой милый.

Она стояла совсем близко в шелковом, белом с золотом, неощутимом кимоно. YETY все же вставил в эту графику свой любимый Hentai, подумал я вдруг. И в эту секунду опомнился.

— Катя, — сказал я. — Katenok. Прости, что я не смог приехать раньше. Я не успел.

Ее ресницы дрогнули.

— Не успел, — прошептала она. — И не успеешь. Теперь слишком поздно, Дима.

— Почему?

— Не знаю. Здесь так красиво. Я лучше останусь здесь. В реале у меня все равно ничего не было.

— А я?

Она тихонько плакала. Я обнимал ее за плечи, зная, что ее не существует. Это всего лишь образ, думал я. Да, кончики моих пальцев чувствуют шелк ее кимоно, и ее волосы кажутся такими мягкими на ощупь, и это входит в набор шаблонов, привычных ощущений, ожидаемых реакций. Это разновидность гипноза. Фантомная графика.

Но ведь этот фантом помнит меня?

— Скоро забудет, — прокаркал голос YETY из угла. — А ты чего тянешь, Димон? Давай, лови момент. Поторопись, сказка кончается.

Я даже не оглянулся на телевизор. Бл. дская игра, думал я. Сколько раз я обнимал эти фантомы и никогда не задумывался, чье сознание в них живет. Никогда, до этого дня.

— Девять дней, — сказал YETY. — Девять дней они еще что-то помнят. Все меньше и меньше. А потом им это уже и не нужно. Сознание очищается, стираются ненужные синапсы… никаких привязанностей, никакой рефлексии. Сплошное совершенство. Хотя должен сказать, что общаться с ними уже не так интересно…

Девять дней, думал я. Если, конечно, он не врёт. Еще немного, и я стану никем для нее. Пустыми ячейками в ее памяти. Каким всю жизнь был для всех. Никем.

— Дур-рак, — криво усмехался человек с экрана. — Не, ну правда, дурак. Трахнул бы девушку, пока она тебя узнаёт… что тормозишь-то, девственник?

Катя подняла на меня глаза. А я опять не знал, что ответить.

— Это потому, что нашему Димону по жизни никто не даёт, — кажется, YETY обращался уже к ней. — Могу поспорить, что никто. Так и будет дрочить за копейки в своей Римской Империи. Вслепую, ха-ха…

Я отступил на шаг.

— Да, кстати, — продолжал YETY. — Я тут вот что понял, ребята. Вы оба в реале никому не нужны. Вы — неудачники. Это хорошо, что у вас не будет детей, потому что они стали бы такими же уродами.

Я ударил ногой в телевизионную панель, и она на миг выгнулась, перекосилась и наконец лопнула, рассыпавшись искрами. А потом все исчезло.

* * *

Я очнулся в своей постылой комнате, под утро. Вижн-дивайс еще работал, и в сумерках я видел опрокинутые стулья, сдвинутый стол и подушки, разбросанные по полу. Излучатели остывали.

Дверь по-прежнему была заперта изнутри. Может быть, родители стучались, а может, и нет.

Утром девятого дня я снова отправился в больницу. «Динамика отрицательная», — хмуро сообщил доктор. На его языке это означало, что дело обстоит очень и очень плохо. Я и сам знал, что надеяться больше не на что. Сказка кончалась.

— Прости, Katenok, — сказал я тихонько. — Я не успел.

Ее ресницы даже не дрогнули.

Я брел по широким окраинным проспектам, пряча слезы под темными очками. Стимулятор сетчатки не выносил влажности, и пару раз я чуть не попал под машину. Подвернутая нога все еще болела.

Рядом тормознула знакомая ржавая тачка. «Эй, парэнь, — окликнул меня бородатый водитель. — Садись, по пути».

Я не сразу сообразил, куда он меня везет. При свете дня местность вокруг выглядела совершенно незнакомой. Только когда где-то за высотными домами засвистел тепловоз, я понял, что именно сюда мне и было нужно.

Сидя в траве возле железнодорожной насыпи, я то впадал в сонное оцепенение, то просыпался от грохота проезжавших поездов. Кажется, моросил дождь; мне было все равно. Мы оба не нужны никому, думал я. Бедная девчонка из провинции и девственник-визионер, увлеченный порно-графикой. Вдобавок почти слепой.

Мой доктор был неправ. Мы не могли быть счастливыми. Никто не бывает счастлив вместе. Никто не может помочь друг другу. И наши игры написаны именно для того, чтобы мы это поняли.

Солнце садилось (Russian Sunsets, — пробормотал я с горькой усмешкой). Вижн-дивайс переключился на ночной режим. Картинка прояснилась: в высотных домах одно за другим загорались окна.

«Встань, Demon, — сказал я сам себе. — Пусть это будет твой последний закат. Ну и черт с ним».

Ты видишь, chekhov, насколько хреново мне было.

Замерзший и мокрый, я вошел в подъезд. На этот раз там даже не горели лампочки, но стимулятор зрения позволял мне по-кошачьи видеть в темноте; лифт вознес меня на пятый этаж. Дверь на площадку так никто и не починил. Тем лучше, думал я. Тем лучше.

Звонок прозвенел в глубине квартиры. Я стоял и ждал, держась за стену.

— Итак, ты здесь, — сказал Тимур холодно. — Наш мстительный Demon. Ну, заходи, заходи.

Он был в несуразном махровом халате, как после ванны. Это наполнило мое сердце неотчетливой тоской. В его комнате были включены излучатели — это я понял по еле слышному гудению, доносившемуся оттуда. Впрочем, в комнату он меня не пригласил. Включив на кухне свет, он усадил меня на стул и сам уселся напротив.

— А теперь скажи мне, Demon, как получилось так, что мною интересуется следователь?

Он уперся локтями в стол. Кухонный нож лежал в стороне. Почему-то я остановил на нем взгляд, Тимур заметил.

— Не знаю, — ответил я.

— То есть, это не ты застучал?

Жаргон девяностых прочно въелся в его сознание, решил я.

— Нет. Я бы сделал иначе. Если бы смог.

Как обычно, он криво усмехнулся:

— Не сомневаюсь. Только ты не сможешь. Ты просто маленький неудачник, о чем я тебе уже говорил.

Не глядя на меня, он повернулся к холодильнику. И достал оттуда (я удивился) бутылку настоящего французского шампанского.

— Давай-ка мы с тобой выпьем, — сказал он. — За конец моего бизнеса. Дело в том, что ты серьезно подставил меня, партнер. Ты и твоя неуместная спасательная операция.

— Я не хочу пить.

— А придется.

Пробка хлопнула в его руке. Жидкость разлилась по бокалам.

— Только вот что, — провозгласил он несколько театрально. — Раз уж я все равно выхожу из бизнеса, я не откажу себе в удовольствии устроить один маленький action. Специально для уважаемого следствия.

Я не понимал, о чем он говорит, пока не увидел у него в руке упаковку странных голубоватых таблеток. Я уже видел что-то подобное раньше.

Растворяясь в пузырящемся и шипучем, таблетки тоже шипели и пузырились.

— А потом ты примешь ванну, — негромко, ласково сказал он. — Там тебя найдет товарищ следователь. И наконец поймет, что доверия твоим словам мало… зачем доверять наркоману, да еще синхронисту?

Я попробовал встать. Но YETY очень твердо (как он умел) взял меня за плечи и водворил обратно.

В его руке был кухонный нож. Наконец-то мне стало страшно.

— Пей, — предложил он. — Пей, Димон. Давай… за твою любовь. За любовь до смерти.

И я выпил. Зубы стучали о стекло. Дождавшись, пока мой бокал опустеет, он выпил и сам — и опустился на стул напротив меня, удовлетворенно улыбаясь.

— Я прослежу, чтобы тебе было не больно, — сказал он. — У нас есть часа полтора, а затем…

Не дослушав, я вскочил и опрокинул стол. Бутылка полетела на пол и разбилась. От неожиданности YETY даже отпрянул, но тут же подхватил нож и ринулся ко мне: «Куда, у. бок?» — рычал он. Игры тоже кончились, понял я. Оглянувшись, я понял еще кое-что, что можно было сделать: я протянул руку и выключил свет.

Мой мощный вижн-дивайс превратил темноту в сумерки. Я видел, как в окне поблескивали рельсы железной дороги, видел даже зеленый свет семафора. Луна не была видна на этой половине неба: она только блестела на рельсах и на мокрой траве и растекалась мертвенным светом по лужам.

YETY меня потерял, а я его видел отлично. Размахивая длинными руками, он ощупью выбрался из-за опрокинутой мебели и рванулся ко мне; но я встретил его ударом ноги по ребрам, таким же точным ударом, как когда-то по экрану телевизора. Он охнул, но нож не выронил. Хуже того: мигом сориентировавшись, он замахнулся, и если бы я не заслонился табуреткой, мне пришлось бы плохо.

Табуретка отлетела в сторону. Я неудачно повернулся — и он заломил мне руку. Я взвыл от боли. Что-то лежало у меня в кармане, и это что-то было швейцарским ножиком. То ли ногтями, то ли зубами я раскрыл его и ткнул куда-то наудачу.

И тут YETY отшвырнул меня. И, шатаясь, пошел к двери. Казалось, он забыл обо мне: он стонал и держался за живот. «С-с-сука», — прошипел он. И скрылся в своей комнате.

Дрожа от ужаса, я выскочил в прихожую и кое-как открыл замок. Только когда двери лифта закрылись за мной, я понял, что выронил на кухне свой ножик. Однако лифт как ни в чем не бывало уже вез меня вниз, на первый уровень, и возвратиться на пятый было просто невозможно.

* * *

— Что же ты все гуляешь по ночам, — сказала мне мама. — Весь мокрый.

— Может, он на свидании был, — откликнулся отец из гостиной.

— Пора бы уже. Может, забудет про свои компьютеры.

Я улыбался. Почему-то я улыбался. Кажется, таблетки уже начали действовать. Они действуют и сейчас, дорогой мой chekhov2020, и я боюсь, что мой рассказ вот-вот окончательно станет бессвязным.

Синхрон — это странная вещь. Сейчас, например, я чувствую, как время прорастает сквозь меня, при этом я сам остаюсь неподвижным. Удивительное ощущение.

А тогда, добравшись до своей комнаты, я вошел в сеть. «Может, прогуляться по Roman Empire? — думал я. — В этом нет ничего предосудительного. Ведь когда-то мы там познакомились. Может быть, запись сохранилась? Я бы переиграл эту игру заново. Я подарил бы ей розу, я, а не он. И все произошло бы иначе».

Мои мысли путались. Спустя минуту я понял, что вот уже целую минуту смотрю на мигающий символ на периферии зрения. Мне пришло сообщение.

Katenok. Привет.

Demon. Кать… это ты?

Katenok. Мне доктор дал свой спикер, чтобы позвонить. Demon.:-):-):-)

Katenok.:-):-):-):-):-):-)

Demon. Этого не может быть.

Katenok. Не знаю. Я проснулась, а на руке какой-то провод. И темно. Знаешь, как я заорала.

Demon. А как ты нашла мой адрес?

Katenok. Доктор дал. Он в регистратуре посмотрел, кто ко мне ходил.

Demon. Он мне говорил — ты можешь ничего не вспомнить. Katenok. А я и не помню… почти ничего.

Demon. И даже как меня зовут?

Katenok. Тебя зовут Дима. И я помню, что ты называл меня котенком. Мне это нравится. Ты такой милый.

Тут я замолчал надолго. Слова мигали и плыли перед глазами. Только дело было не в транскодере.

Katenok. Дим, ты здесь?

Demon. Я здесь. Скажи, Кать… а что ты еще помнишь? Katenok. Не знаю. Это как сон. Мне снилось, что я в таком красивом платье. В подвенечном платье. Мы в каком-то дорогом отеле, и ты со мной рядом, тоже такой красивый.

Demon. И… что мы делали?

Katenok. Ничего. Ну… это же был сон.

Demon. А что я говорил тебе?

Katenok. Ты… ты почему-то говорил, что ты не успел приехать. И мне было грустно. Но ведь на самом деле ты успел? Demon. Успел. Прошло девять дней. Ага.

Katenok. Что ты говоришь?

Demon. Кать. Ты мне очень нравишься.

Katenok. Спасибо… ты мне тоже.

Demon. Я хочу тебя видеть. И не во сне, а прямо сейчас. Katenok. Прямо сейчас нельзя. Сюда не пускают. Ты приедешь утром?

Demon. Обязательно.

Katenok. Ты ведь не оставишь меня больше?

Demon. Н-нет. Нет, котенок. Никогда.

Katenok. Спасибо.

Это ее «спасибо» я мог слушать бесконечно.

А потом мы распрощались и пожелали друг другу спокойной ночи, хотя от ночи оставалось не так уж много, и луна

заглядывала в окно, будто тоже норовила попрощаться. И все это было… да, все это было час назад. Голосовой транскодер по имени chekhov2020 внимательно выслушал меня и записал все это в мой дневник. Проверим. Да, записал.

Мысли путаются. Это очень печально. Слушай, chekhov: завтра утром мне нужно приехать к ней в больницу. Она ждет меня. Я скажу ей, что я люблю ее. Что никогда не брошу. Больше не будет никаких игр, кроме самой главной для нас. Что там говорил мой доктор? Мы наладим отношения, и будем счастливы вместе, и будем жить долго-долго, и умрем в один день. Главное — не забыть, что завтра…

* * *

YETY. Ты здесь?

YETY. F.ck. Demon, ты здесь?

YETY. Я вас все равно найду. Вы не думайте, что от меня избавились. Наоборот, я теперь вас достану везде. Я же теперь практически бессмертный, ха-ха…

YETY. Demon, не пропадай. Мне без тебя скучно.

Chekhov2020. Sorry. I quit.

Илья Кузьминов <empty-line/> РЕКУРСИЯ

Не бывает радости без приправы из неудачи. Непосредственно перед покупкой машины я потерял мобильный телефон — дорогой, титановый. Кроме того, редкая модель, которую так просто не купишь. А все потому, что не нужно совершать лишних действий, в частности, лишний раз перекладывать мобильный из одного кармана в другой, когда возвращаешься в машину.

Впрочем, я собирался рассказать о другом.

Купив машину и покончив со всеми формальностями, я в субботу утром поехал с другом кататься по Москве. Мы с ним не виделись очень давно, так что разговор сначала сбивался, а затем приобрел глубокомысленный оборот, потянуло на тягучие, грустные размышления о прошлом, и чтобы усилить их, я ушел со скоростного Ленинского проспекта в прилегающие улочки, даже во дворы, и продолжал поездку на скорости двадцать километров в час.

Если бы я остался на трассе, мы отлично провели бы время, и впечатления от встречи не оказались бы испорчены! Но знал ли я тогда, что нас ожидало?

Когда мы свернули, мой друг шумно, с пыхтением раскурил сигарету — толстые люди примечательны тем, что умудряются даже самые незамысловатые действия выполнять, издавая сонмы неожиданнейших звуков. Затянувшись, он произнес:

— Подумать только! Два года назад мы еще были студентами! Вечно были кому-то чего-то должны: делать, учить, сдавать.

Прирабатывали в маленьких конторах на полставки и не гнушались халтурой, подвернувшейся под руку. Если нам перепадало денег на покупку ноутбука, мы считали это большой удачей. А теперь… — он снова запыхтел, и я подумал, что он раскуривает новую сигарету, но оказалось, он просто стряхивал пепел; до чего же громки толстые люди!

— Знаешь, — откликнулся я. — Ты попал в десятку. Я тоже этому поражаюсь! Получая диплом, никак не мог представить, что спустя два года куплю себе отличную машину, — я нежно погладил приборную панель, выделанную под полированное дерево, — и буду бросать такие суммы на ремонт квартиры. Только что, кажется, я был нищим, экономил на выпивке, приходя с друзьями в кафе, а теперь ни в чем себе не отказываю. Впрочем, теперь не до кафе, нет времени. Хорошо еще, сегодня свободный день выдался, а то я прошлые выходные провел в офисе и позапрошлые тоже… дай мне сигарету.

Он не упускает возможности раскурить новую сигарету от зажженной. Так он поступил и сейчас, наполнив салон разноголосицей шуршания, сопения и кряканья. Протянув мне тлеющую сигарету, он ответил:

— Вот и я про то же. Правда, в плане денег мне до тебя далеко. Я не так много работаю. Твоей выносливости можно позавидовать! И главное — тебе нравится быть белкой в колесе, я в положительном смысле имею в виду. Кстати, твоя жена звонила моей и жаловалась, что у тебя совсем нет времени на семью. Хотел тебе сообщить, но как-то руки не доходили.

— Чем больше она так говорит, тем меньше времени я хочу ей уделять.

— И тем больше она так говорит… куда ты едешь? Мы только что отсюда выруливали.

— Разве?

— Конечно, сдавай назад и поворачивай налево. Тогда мы попадем на очень красивую пустынную улицу, я думаю, ты сразу вспомнишь ее, когда увидишь.

Действительно, улица показалась мне знакомой. С высоких, склонившихся над проезжей частью тополей медленно, по одному, слетали пожелтевшие листочки. Солнце просвечивало сквозь неплотные кроны, играло холодными бликами на ветровом стекле, высвечивало ярко и четко — так всегда светит осеннее солнце в холодную погоду — очертания пивных банок на тротуаре, гаражей-ракушек, ларька с продуктами, школьного забора.

Ну, конечно! Я часто бывал здесь перед поступлением в университет. Вот в этой школе шли подготовительные курсы, и начались они как раз в начале осени. Помню, сидел в классной комнате на задней парте, в окно проникали оранжевые лучи заходящего солнца, ложились янтарными полосами на парту. Там, где они прорезывали воздух, становились видны пылинки, мириадами парящие в воздухе. Преподаватель быстро говорил, часто стукал мелком о доску, рисуя что-то, а за окном, сквозь шелестящие кроны, видны были как раз вот эти гаражи и вот этот забор.

Затормозив, я молча глядел на школьные окна. Мой друг, думаю, переживал то же, что и я: ностальгия, одновременно сладкая и болезненная.

Неужели мы когда-то были абитуриентами? Детьми, ничего толком не знающими о жизни, которые, тем не менее, считают себя взрослыми и серьезными. Страдали, не могли позволить себе того, чего желали, алчно смотрели на красивых девушек, боялись тратить даже маленькие деньги, не зарабатывали, не имели собственных вещей и свободного времени. По сути, у нас не было оснований, чтобы считать себя людьми. Однако — странно — мы могли так же тонко, как сейчас, чувствовать красоту деревьев, неба, солнечных лучей.

— Помнишь, с нами учился один парень, — услышал я голос друга, сухой, встревоженный.

И вспомнил! Господи, ну зачем надо было говорить о нем! Я же так старательно прятал от себя воспоминания!

— Его там уже нет, не может быть! — ответил я раздраженно и тронул машину, однако, отпустив до конца сцепление — люблю только ручную коробку передач, — вдавил тормоз.

Нас тряхнуло, машина встала.

— Почему ты молчишь? — чуть ли не закричал я. — Это же очевидно, что его там нет, проверять даже не нужно!

— Пожалуй, ты прав, — откликнулся друг; в тишине щелкнула зажигалка, я ощутил запах табака и закурил следом, достав свою пачку. — Думаю, нет смысла идти туда, и я совсем не хочу покидать твою машину, здесь очень уютно.

Сквозь слоистый дым я смотрел, как на ветровое стекло медленно опускался, казалось, махая крыльями, солнечно-яркий листок. Он замер, и я стал вглядываться в темную сеть жилок, пронизывающих золотистую мякоть.

— Ну, выйдем сейчас, ну, пойдем в школу! Хочешь? А там нет уже никаких подготовительных курсов или занятия в другое время! И мы ничего не сможем узнать.

Молчание. Я покосился на друга; заметив мой взгляд, он согласно покивал и крепко затянулся.

— Хорошо! Пойдем, проверим! — в исступлении крикнул я и заглушил двигатель.

Не говоря ни слова, мы поднимались по школьной лестнице. Эхо шагов обильно разливалось по всем пролетам и отвечало нам откуда-то сверху. Добравшись до третьего этажа, мы увидели знакомые двери, покрытые пленкой «под сосну», и темный, грубый паркет. Коридор пустовал, за стеной слышались приглушенные голоса.

— Они здесь! — прошептал мой друг.

Я непроизвольно передернул плечами и взмолился:

— Видишь, идут занятия. Не будем же мы ждать перерыва! Пойдем отсюда!

— Да, ты прав, — ответил он и, открыв ближайшую дверь, заглянул в класс.

— Одну секунду, — раздался знакомый женский голос.

В коридор вышла преподавательница. Она моментально узнала нас, ведь принимала не один экзамен за годы учебы в университете, Мы не виделись со времен выпуска, она за прошедшие два года мало изменилась: невысокая, полная, с проседью и румяными щеками.

— Рада вас видеть, мальчики! Какими судьбами здесь? — обрадовалась она, схватила и потрясла наши запястья.

— Да вот, зашли проведать, давно не… — начал было я, но она перебила:

— Он все еще здесь! — голос ее мгновенно изменился, стал враждебным и глухим. — Все еще ходит, сколько лет уже!

Я открыл было рот, соврать, что мне нужно срочно сходить к автомобилю. Я вознамерился под этим предлогом убежать отсюда, уехать, исчезнуть и не появляться никогда поблизости. Но она не дала мне сказать, продолжив с напором:

— Мы жаловались декану, чтобы избавил нас от него, не пускал сюда. Но декан сказал: он платит за курсы, так что я ничего не могу сделать. И нам приходится терпеть! Мы делаем вид, что не замечаем. Мы не требуем с него домашних заданий, ставим пять за любую контрольную, без проверки. Хорошо хоть, он сам не подходит с заданиями и не рвется отвечать! Но меня, например, от одного его вида трясет!

Она вздрогнула, и мы тоже: раздался звонок на перемену.

— Сейчас выйдет, вон оттуда, — она показала рукой на закрытую дверь. — И пойдет к этому окну. Будет стоять и смотреть на улицу, потом вернется обратно, ни слова никому не сказав, и сядет за последнюю парту.

— А почему он до сих пор не поступил? — стараясь говорить медленно и спокойно, спросил я.

— А почему он при вас не поступил? Он же не посещает сами экзамены, только на курсы ходит… Вы не знали? — спросила она, заметив наше изумление.

Из четырех классов повалили абитуриенты. Неоперившие-ся птенчики, маленькие и в основном худые, а если плотные, то какие-то не сформировавшиеся. Они казались даже полупрозрачными и по консистенции близкими к желе. Коридор пропитался звуками: девочки болтали торопливо и звонко, почти пискляво, мальчики — отрывисто, громко.

Последним вышел он.

Подумать только! Он ведь наш сверстник! Мы записались на подготовительные курсы в один и тот же год! Он мог бы поступить, отучиться пять лет, получить диплом и сегодня быть — как мы — свободным, обеспеченным человеком, все время двигаться вперед, открывать для себя новое, не топтаться на месте, не ходить по кругу.

Учился он средне, многие с его уровнем знаний поступили, он же — нет. И что-то с ним случилось: до этого был адекватным, нормально со всеми общался, а после — начал сторониться нас, игнорировать звонки, замыкаться в себе. На первом курсе его пытались расшевелить, заходили к нему в дни занятий на курсах, спрашивали, как дела, звали погулять; он отвечал односложно и, казалось, не узнавал приятелей, а позже взял за правило молча отходить в сторону. Тогда его оставили. На следующий год распространился слух, что он снова не поступил и снова записался на подготовку. Человек десять — уже второкурсников — пошли на него посмотреть. Помню, он стоял у окна — прямо как сейчас, — и когда мы подошли, просто развернулся и зашел в класс, сел там на последнюю парту и, поджав губы, уставился на шкаф. Мы звали по имени, он не обращал внимания, я сел рядом с ним и помахал руками у него перед носом, в ответ он просто закрыл глаза. Преподавательница зашла в класс и, увидев нас, рявкнула, чтобы мы немедленно уходили. С тех пор я не видел его. С каждым годом новость о его повторном зачислении на подготовку оставляла все более тяжелый отпечаток во мне. Когда я услышал о нем на пятом курсе, у меня испортилось настроение, и стало не по себе. Не знаю, почему. Возможно, как реакция на абсурд, возможно, от подсознательного страха оказаться на его месте. Не знаю.

Теперь, замерев, мы разглядывали его, упершегося в подоконник костяшками пальцев. Бледное, покрытое трехдневной щетиной лицо, лохматые сальные волосы. Воспаленные, как будто от недосыпа, глаза. Плотно сжатые губы. Темная, затертая в коленях и локтях одежда. Тощая и сутулая фигура. Он бросался в глаза, выделялся на фоне остальных. Казался посторонним.

В абитуриентах он, похоже, вызывал неприятное чувство, как и в нас. Они избегали находиться с ним рядом и смотреть в его сторону.

Когда прозвучал звонок, он развернулся и вместе с остальными пошел к двери, однако заметил нас. Взгляд его остановился на моем лице; у меня все похолодело внутри. Наверное, так чувствует себя человек, проснувшийся посреди ночи и обнаруживший, что на него пристально смотрит привидение. Он подошел ближе, перевел взгляд на моего друга, потом снова на меня и сказал всего лишь одну фразу:

— Опять? Но зачем? — в тоне голоса не было ничего, кроме удивления.

Не дожидаясь ответа, он оставил нас. Я понял вдруг, что крупно вздрагиваю и лоб влажен от холодного пота. Щеки моего друга покрывала синеватая бледность. Преподавательница, не прощаясь, ушла и закрыла дверь. Или мы не слышали, как она прощалась? В любом случае, мы остались одни.

Пришибленные, мы спустились, аккуратно держась за перила, и направились к машине. Мой друг все пытался закурить, но сигареты выпадали из дрожащих пальцев. Как заводная игрушка, он снова и снова делал одно и то же: доставал сигарету и ронял.

Открыв дверь машины, я вдруг подумал, не потерялся ли мобильный телефон. Нащупав его, зачем-то переложил из одного кармана в другой. В тот момент, наверное, он каким-то образом и выпал. Жаль, дорогое было устройство, а главное, уникальное. Хороший урок мне на будущее: не нужно совершать лишних действий, и не возникнет проблем. Никогда больше не повторю такую ошибку!

Но я собирался рассказать о другом.

Наконец-то я покупаю себе дорогой автомобиль. Нужно позвонить бывшему однокурснику и вместе покататься по Москве. Он будет рад за меня, он не завистливый, и мы отлично проведем время. Тем более, что очень давно не виделись.

Максим Чупров <empty-line/> СТЕПЬ <empty-line/>

Эмиль брел по мертвой степи. Степь была повсюду. Тысячи километров до самого горизонта. Бескрайний океан степи и маленький человек в его плену. И степь была мертва. Ни стрекота кузнечиков, ни пения птиц, ни единого шороха в траве. Даже ветер не трепал его волосы, не обдувал лицо — ветер умер.

Эмиль брел и боролся с правой рукой. Рука тянулась к бурдюку. При каждом шаге вода заманчиво плескалась. Он боролся изо всех сил. Он не знал, как скоро его спасут и спасут ли вообще, поэтому экономил. Но делать это становилось все труднее и труднее. Горло превратилось в наждачную бумагу, губы потрескались, он хотел поговорить с собой, чтобы облегчить страдания, но каждое слово вызывало жуткую боль.

Пройдя сто шагов, он сделал глоток. Потом второй. На третьем заставил себя остановиться. Вода опьяняла. Эмиль закрыл бурдюк, упал на колени и посмотрел на небо. Есть ли на нем кто-то всемогущий, всевидящий, следящий за порядком? Если есть, то почему позволил этой планете умереть? Почему забросил его на эту планету? Со свинцового неба на Эмиля смотрела только огромная звезда — умирающий красный гигант.

Через час или через два — Эмиль потерял счет времени — он вышел к реке. Поначалу он обрадовался, но по мере приближения к воде улыбка сползала с его лица.

Стараясь не сорваться, он спустился по крутому берегу и сел на корточки у кромки воды. Вода пахла гнилью. Запах поднимался над ее поверхностью и клубился как пар. Эмиль вытащил из кармана документ приказа — кому он теперь был нужен! — и положил на воду. Листок не двигался. Лежал на месте, постепенно пропитываясь влагой. У реки не было течения; казалось, это вовсе не река, а очень узкое и длинное озеро. Вскоре листок распался на мелкие кусочки и растворился. Слишком быстро, подумал Эмиль.

Он поднялся на ноги и оглядел реку. У противоположного берега из воды торчал камень. На нем сидела птица — первое живое существо, попавшееся Эмилю. Птица была черной, она сидела неподвижно и напоминала статуэтку. Эмиль не видел ее глаз, но мог поклясться, она смотрит прямо на него. Смотрит и надеется, что он умрет раньше. Эмиль подобрал камушек и запустил в птицу. Камушек не долетел полметра и упал в воду. Птица не шелохнулась. Он постоял на берегу еще несколько минут, глядя на воду, наблюдая за птицей, и двинулся дальше.

В какой-то момент ему захотелось умереть. К чему все это? Неужели он еще надеется на спасение? Неужели думает, что какой-нибудь корабль приземлится в этой мертвой степи? Не проще ли упасть в траву, дождаться смерти, и пусть птица выклюет ему глаза? И что хуже всего, вспоминая последние годы жизни, сопоставляя все факты, Эмиль задавался вопросом: а ищут ли его вообще? Слишком много существовало людей, претендующих на его должность (взять хотя бы его сына). Людей, которым ничего не стоит сказать: «Так, капитан, поиски можно считать оконченными. Если мы не нашли его сегодня, значит, он уже мертв». Возможно, его ищет Дворцовая Служба Безопасности, но у нее нет ни кораблей, ни людей для масштабных поисков, а сенаторы скорее пройдутся голышом по Храмовой площади, чем выделят ей деньги. Да и хочет ли он вернуться на свою должность? Эта ужасная одежда, эти бесконечные приемы, эта натянутая улыбка, от которой у него болят мышцы. А люди? Каждый день к нему приходили люди, и у каждого свои проблемы. Эмиль ненавидел необходимость вести себя с ними высокомерно. Ненавидел их идиотскую покорность. Он хотел видеть в людях своих друзей. Хотел хлопнуть человека по спине, угостить бокалом вина и поговорить с ним на равных. Эмиль знал, что мог приказать любому вылизать свои сапоги, и через минуту они блестели бы слюной. Друг, каким бы хорошим он ни был, никогда не станет вылизывать вам сапоги.

Должность, конечно, почетная, уважаемая, да чего там — лучше и пожелать нельзя, но с годами начинаешь уставать даже от безмерной славы и почета.

А кто он здесь? На этой планете? Ничтожный человек, капля в море, маленькая движущаяся точка на огромной, безликой поверхности. Хрупкое, беспомощное и, несомненно, умирающее существо.

Эмиль поднялся на холм. Он шел вдоль реки, и теперь она была по левую руку. Впереди простиралась мертвая степь. Примерно через километр река круто поворачивала налево. Эмиль решил идти прямо и не поворачивать за рекой. Река ему не нравилась.

Красный гигант клонился к закату, и перед Эмилем шагала его длинная тень. Температура упала на пару градусов, ему полегчало. Уже стоило подумать о ночлеге. Эмиль остановился. Ночлег? Что за глупость? Можно улечься на землю в любой точке этой мертвой степи, разницы не будет. Здесь нет ни одного места для ночлега. Разве что у подножия холма. Эмиль обернулся.

На холме стояло черное бесформенное существо, закрыв своим телом половину красного гиганта. Короткая рука-отросток шевелилась в разные стороны, словно подзывая Эмиля. Существо было не меньше трех метров в высоту и одного в ширину. Невозможно было понять, где у него голова, где ноги и как вообще оно передвигается. Эмиль решил, что оно учуяло его запах и вылезло из реки, чтобы поймать и съесть. Существо могло быть даже тем камнем, на котором сидела птица. А та птица могла быть сейчас у него в животе… или чем там оно переваривает пищу.

Наконец тварь двинулась. Она пошла на Эмиля. Двигалась медленно, очень медленно, как старик с тростью, но все же двигалась. Вернее, ползла, приминая траву, словно слизняк.

Эмиль двинулся следом. И если он и шел быстрее, то ненамного.

Десять минут назад он выпил последнюю воду. Пить пока не хотелось, но он знал: если бросится бежать, то через километр свалится, задыхаясь, на сухую траву. Будет лежать, не в силах подняться, пыхтеть и смотреть, как на него надвигается огромное бесформенное нечто. Может быть, он поползет, как раненный солдат на поле боя. Хотя, скорее всего, нет.

Эмиль посмотрел на тварь. Тварь ползла.

Он хотел спать. Он прошагал без остановок пять часов, очень устал и хотел спать. Глаза слипались, ноги заплетались. Однажды он читал о человеке, который протопал во сне полтора километра от своего дома до винной лавки и обратно. Кажется, это называлось лунатизмом. Эмиль тогда рассмеялся и, назвав прочитанное полной чушью, отложил книгу.

Когда красный гигант наполовину скрылся за горизонтом, Эмиль понял, что тварь двигается быстрее, чем он предполагал. Или она ускорилась. Или он стал идти медленнее. Как бы то ни было, теперь его и бесформенную тварь разделяло не больше пятнадцати метров.

Эмиль ускорил шаг. Ноги запротестовали, взвыв от боли и усталости. Он увеличил расстояние до тридцати метров и сбавил темп. Когда оно снова сократилось, снял с пояса бурдюк и запустил в тварь. Бурдюк прилип к ее телу, затем вошел внутрь, словно потонув в киселе. А через секунду тварь выплюнула бурдюк с такой невероятной силой, что он пулей долетел до Эмиля, чиркнул его по плечу и упал в траву метров через десять.

Плечо взорвалось болью. Эмиль поморщился, схватился за него и едва не упал. Несомненно, целилась тварь в голову. Могла ли она подобрать несколько булыжников и расстрелять Эмиля? Слава богу, в этой степи не было ничего, кроме сухой безжизненной травы. Впрочем, на берегу камни были. Возможно, она припасла их на случай неудачного исхода погони.

Эмиль надеялся, что тварь не может подолгу оставаться без воды и, когда он удалится от реки, оставит его в покое. Но тварь продолжала преследование. Ему стали мерещиться какие-то звуки, и он решил, что это ее издевательский смех. Смех кошки, играющей с мышкой.

Спустя некоторое время ему вообще стало все равно. Он уронил голову, так что подбородок касался груди, и брел, закрыв глаза, отгородившись от всего мира. Он готов был даже воспользоваться великой способностью человека поступать вопреки инстинктам и остановиться на месте, чтобы дать холодному скользкому телу сомкнуться на своей спине. Ему даже стало интересно, каково это — быть поглощенным заживо. Каково чувствовать всей кожей податливую мякоть, медленно тебя переваривающую. Ощущение, наверно, такое, будто плаваешь в болоте серной кислоты. Да, он хотел умереть, но характер не позволял ему сделать это. Поэтому он брел, и смутная надежда оставалась в его сердце.

— Эмиль Третий, не так ли?

Голос был приглушенным и, казалось, доносился из-за толстого стекла. Эмиль остановился, поднял голову и открыл глаза. Сначала все было мутным, в ушах — как будто вата, но потом мир обрел четкость.

Перед ним стоял человек в камуфляжных штанах, массивных ботинках и кожаной куртке. Высокого роста, широкоплечий, с мускулистыми руками. Позади него высилось огромное строение, похожее на космический порт старого образца. Но на самом деле это был замок.

Эмиль потряс головой, словно отгоняя видение.

Человек ухмыльнулся и заткнул за пояс бластер.

Эмиль посмотрел назад. Тварь лежала на земле бесформенной массой всего в пяти метрах от него и растекалась в разные стороны, будто тающий ком снега.

— Ты Эмиль Третий? — повторил незнакомец.

— Да, — ответил Эмиль.

— Ты плохо выполнял свою работу, Эмиль Третий.

— Кто ты?

— Меня зовут Артур, — сказал незнакомец. — Я хозяин этого замка.

— Замка?.. Если у тебя есть средства связи, именем Галактики приказываю тебе сообщить о моем месте нахождения на Ариадну и обеспечить меня всем необходимым до прибытия спасательного корабля.

— Ариадна? — удивился Артур. — Никогда не слышал.

— Что за шутки? Ты слышал мой приказ? Ты знаешь, кто я?

— Неправильно ты себя, Эмиль Третий, ведешь с человеком, от которого зависит твоя жизнь. Неужели ты настолько глуп? Здесь не то место, где можно командовать. Но, я вижу, эта привычка глубоко укоренилась в твоих манерах. Ты видишь это чудовище позади тебя? Почему ты не приказал ему перестать гнаться за тобой? Почему не приказал речной воде сделаться пригодной для питья? Да, я знаю, кто ты, но это не дает тебе никаких привилегий. И теперь я буду командовать.

— Прости, — прошептал Эмиль. — Мне самому это не по душе, я ничего не могу с собой поделать… У тебя не найдется стакана воды?

— Так-то лучше, — сказал Артур. — Иди за мной.

Они вошли в маленькую дверь в стене замка и попали в узкий коридор. На стенах висели картины с непонятными сюжетами. Эмиль обратил внимание на картину с изображением старика, сидящего на полу, и мертвого молодого человека в его объятиях. Самое интересное — глаза старика. Будто это он убил молодого человека и теперь с ужасом осознает содеянное.

Вскоре они пришли на кухню. Артур зачерпнул ковш воды из бочки, стоящей в углу, и протянул Эмилю.

— Пей медленно, — посоветовал он.

Ополовинив ковш, Эмиль сказал:

— Мой корабль разбился. Я летел с Кириака на Ариадну и…

— Мне плевать, куда ты летел, — перебил Артур. — Ты плохо выполнял свою работу, Эмиль Третий.

— О чем ты?

— Галактика в упадке. Это твоя вина.

Эмиль вздохнул. Старое как мир обвинение.

— Упадок Галактики не может быть виной одного человека. Это следствие многих причин.

— А если я скажу, что упадок начался с твоего правления.

— Мне это не нравится, Артур. Я не понимаю, куда ты клонишь.

— Ты убийца, Эмиль Третий, — спокойно сказал Артур. — Ты казнил людей безо всяких причин. Чем не упадок? И ты — главный виновник.

— Что тебе нужно?

— Посмотри на эту планету. Много лет назад она процветала. А теперь умирает вместе со своим солнцем. Я — последний коренной житель.

— Ты убьешь меня?

— Галактика забыла свою историю. Эта планета — родина человечества.

Тут уж Эмиль не выдержал. Ему едва удалось сдержать смешок.

— Эта планета? — Он кивнул в сторону окна, выходящего на мертвую степь. — Эта вонючая дыра на краю Галактики? Ты совсем спятил от одиночества?

— Где же, по-твоему, родина человечества?

— Не знаю, но точно не здесь.

Эмиль допил воду, поставил ковш на стол.

— Так ты сообщишь обо мне на Ариадну?

— А что, если я докажу тебе?

Эмиль уже начинал жалеть, что встретил этого человека. Конечно, он избавил его от твари, напоил водой, но ставить свою жизнь в зависимость от сумасшедшего и слушать его бесконечные бредни… Нет, уж лучше было погибнуть в желудке той бесформенной амфибии.

— Как? — спросил Эмиль.

— Пойдем.

И снова они оказались в длинном узком коридоре. Стены на сей раз были голыми. Артур освещал путь ручным фонариком.

Коридор заканчивался ярко-желтой дверью с табличкой на неизвестном языке.

— Входи и трепещи, — сказал Артур, взявшись за ручку.

Просторный круглый зал с панорамным окном напротив входа был уставлен высокими книжными полками до самого потолка. В центре стоял большой круглый стол.

— Это библиотека? — спросил Эмиль.

— Да! Библиотека!

— А эти книги, они печатные?

— Да. Ты никогда не видел бумагу?

— Конечно, видел. Иногда я составляю приказы на бумаге, но печатные книги…

— Большая редкость, не правда ли? Великие произведения, последние переиздания. Вот, взгляни на эту.

Артур подошел к полкам, поискал взглядом нужную книгу и аккуратно извлек ее из плотного ряда. Показал Эмилю обложку.

— Я не понимаю ни слова.

— Это древний язык. Я пытаюсь изучить его. Мой отец передал мне кое-какие основы этого языка. Название этой книги звучит примерно как «Элайс в чудесном мире» или «Волшебная страна Элайс».

— Что такое Элайс?

— Какое-то название или имя. Но это не важно. — Артур открыл книгу, принялся листать и бормотал себе под нос: — Эти книги — настоящее сокровище. Они — последняя связь с древним, давно потерянным миром. Я просто обязан изучить этот язык и перевести хоть какие-то книги, передать свои знания другим, чтобы они перевели остальные…

Эмиль зашел Артуру за спину. Бластер торчал из-за пояса.

— …книги должны жить вечно, они должны передавать знания предыдущих поколений будущим, они должны…

— Где радио?

— Что?

— Где радио, псих чертов?

Артур оторвал взгляд от книги. Дуло бластера смотрело ему в лоб.

— Где радио? — повторил Эмиль.

— Ты не понимаешь. Ты не можешь убить меня. Без меня эти книги будут потеряны навсегда. Я не скажу, где радио, потому что ты вызовешь корабль и все здесь уничтожишь. Эти книги — последняя крупица информации о прошлом, когда человечество только зарождалось и его домом была эта планета. Эти книги…

— Кому нужны твои книги, — сказал Эмиль.

Зал библиотеки озарила короткая вспышка света.

Игорь Минаков <empty-line/> СКАЗКА — ЛОЖЬ

1

Не все, что ложь, — сказка.

Глубокомысленное замечание

Недотыкомка выудил кончиком пера утонувшую в чернильнице муху и изумленно посмотрел на переминающегося с ноги на ногу ражего детину с простодушным лицом деревенщины.

— Как, ты говоришь, тебя зовут?

— Его Иваном, а меня Дураком кличут, — охотно повторил детина, искательно заглядывая писарю в выпученные зенки.

Тот медленно, словно опасаясь измазать и без того фиолетовые от чернил вихры, заложил перо за ухо и, привстав, еще раз оглядел приказную избу: печь с изразцами, да лавки по стенам, да слюдяное окошко, за которым стоял горячий и пыльный летний день. Если не считать самого не выспавшегося, а потому туго соображающего Недотыкомки, глупо ухмыляющегося деревенщины, и притаившегося за печкой стеснительного домового Тришки, более в избе никого не было.

— Кто Иван-то? — спросил писарь, осторожно опуская поджарый зад обратно на лавку.

— Он! — ответил парень и стукнул пудовым кулаком себя в глухо отозвавшуюся грудь.

— А ты?

— А я — Дурак.

— Ага, — пробормотал совершенно растерявшийся Недотыкомка. — А он, значит, Иван… реникса какая-то…

— Иван-Дурак это, — мышью пропищал из-за печки Тришка. — Чудо-богатырь предсказанный, един в двух лицах…

— Цыц! — прикрикнул на него писарь. — Сам вижу, что предсказан… — и осекся.

Мушиные полчища, воодушевленные установившейся тишиной, а главное, неподвижностью участников немой сцены, тотчас же облепили обкусанную писарем краюху с медом. Домовой завозился у себя в закутке, заерзал и вдруг сочным, хорошо поставленным баритоном, мастерски копируя манеру придворного Кота-Баюна, провозгласил:

— «.. и вот третья голова ящера, срезанная…»

— Брысь, проклятый! — опомнившись, заорал на него Недотыкомка. — Ишь, чо удумал… вот я тя щас березовым веником да поперек хребта…

Тришка испуганно умолк и, кажется, даже перекинулся ветошью. Не видно его стало и не слышно, зато отозвался деревенщина:

— Чаво это он? — спросил он недоуменно.

— Забудь, — досадливо отмахнулся писарь. — Ты мне лучше, Иван, вот что скажи…

— Тю, — перебил его детина, — Иван ему скажи… Как же, скажет он. Держи пазуху шире. Он, братка мой, немтырь от рождения. У меня спрашивай, коли надо.

Недотыкомка потряс головой, словно хотел вытряхнуть из памяти весь сегодняшний с утра не заладившийся день, но вытряс лишь соломенную труху из волосьев.

— Ладно, Ива… Дурак, — сказал он. — Ты лучше скажи, зачем пожаловал в Магов-город — по делу али так?

— Как так? По делу…

— Торговлишку ведешь? — писарь с сомнением оглядел рваную рубаху и дырявые портки Ивана-Дурака. — Али ремесло какое стараешь? А может, ты… в дружину царскую пришел наниматься, богатырь?

Последний вопрос Недотыкомка задал с откровенной издевкой. Кто ж возьмет деревенского дурня в дружину, без коня и зброи. Богатырь не богатырь, а без своего снаряду к царскому воеводе даже и не суйся, будь ты хоть трижды предсказанный… Вот же, нечисть подовая, тянули тебя за язык: дурака богатырем предсказанным назвать да еще Свиток заповедный цитировать при посторонних…

Писарь тайного приказу, несмотря на жару, мгновенно облился холодным потом, вспомнив, как казнили недавно на Чумной площади уличенного в измене дьяка: сначала кожу содрали живьем, а потом голого да в смолу кипящую! Жуть…

Писарь опять потряс головой, но теперь не добыл даже трухи.

— Так что скажешь, Дурак? — спросил он устало.

— Так по делу мы, — ответил Дурак. — К самому воеводе Лиху Одноглазому…

Затрещина вышла звонкой.

— Ну, чего ты дерешься? — плачущим голосом спросил сам себя Иван-Дурак. — Рази не сказано было в приказной избе спросить у писаря, а? Ты ведь писарь? — обратился он к потрясенному такой расправой Недотыкомке. — Видишь, и пергамен у него, и перо за ухом: писарь и есть. Можа, думаешь, он воеводу Одноглазого не знает, так я у него щас спрошу…

Недотыкомка чуть было не ляпнул, что писарь энтот должон быть из Воинского приказу, но вовремя прикусил себе язык. Уж больно любопытно ему стало, по какому делу приперся этот дурень к известному своей независимостью царскому военачальнику. На то он и писарь Тайного приказа, чтобы такими делишками интересоваться.

— Как же, — степенно ответствовал он на не заданный еще вопрос, — знаю я славного воя Лиху. Говори свое дело, я ему сам передам.

— Э, нет, — сказал хитроумный Дурак. — Сказано было, самому Одноглазому из уст в ухи передать… Ты сведи нас с ним.

«Вот как сведу тебя щас в погреб к Упырю, — подумал Недотыкомка злорадно, — там не то что воеводу, света белого не взвидишь».

Но, взглянув на пудовые кулаки Ивана, писарь оставил эту, казалось бы, здравую мысль. Пес его знает, вдруг он и впрямь предсказанный… Нет, тут хитрее надо.

— И то верно, — сказал он. — Сведу тебя с воеводой. Только вот беда, нету его сейчас в приказе. Подождать придется.

— Где ж мы будем ждать-то? — растерялся Дурак. — На постоялый двор нас не пустят, тугриков нету. Да и харчиться нам чем? Ванька, он знаешь, как жрет? За двоих! У себя, в приказной избе, что ли, поселишь?

— Ну нет, — отрезал Недотыкомка. — Приказная изба — строение казенное, а тебя мы в другое место на постой определим.

— Это куда? — с явным испугом поинтересовался Дурак. — Уж не в острог ли?

«Там тебе самое место», — подумал писарь, но вслух сказал:

— Не боись, к вдове одной, развеселой. Тебе по нраву придется…

Услыхав о вдове, детина сально ухмыльнулся. А Недотыкомка поманил пальцем застенчивого болтуна Тришку. Домовой спешно принял свой почти натуральный облик — малорослого старичка с кошачьими круглыми глазами — и, преданно глядя на хозяина, промурлыкал, повторяя его мысленное приказание:

— Свести к вдове, глаз не спускать, кормить, поить, сколько пожелает. Взять в загнетке кошель с медью…

— Ступайте за ним, — сказал писарь, впервые назвав Ивана-Дурака во множественном числе. — Как воевода объявится, я вас кликну.

Тришка, вытянув ручонку, ухватил деревенщину за палец и увел за собою, как дитя малое…

А Недотыкомка, не в силах совладать с волнением, отбросил орудие своего труда, выбрался из-за стола и заметался по приказной избе. Армады мух неохотно раздавались в стороны, пропуская его.

— Иван-Дурак, Дурак-Иван, Иван да Дурак, — бормотал Недотыкомка, — богатырь предсказанный… А что, собственно, было предсказано? — спросил он сам у себя. — Что явится Иван-Дурак и…

Не раздумывая более, писарь откинул в сторону половичок и, ухватившись за железное кольцо, приподнял тяжеленную крышку, скрывающую лаз в погреб.

— Эй, Упырь! — крикнул он в душную темноту.

— Чаво тебе? — глухо отозвался из погреба палач.

— Книжник-то жив еще? — спросил Недотыкомка, впрочем, безо всякой надежды.

— Жив, — проворчал Упырь, — еще нас с тобой переживет.

— У тебе переживет, пожалуй, — с притворным недовольством проговорил писарь.

— А я-то что, я бы всей душой. — Судя по тону, палач явно обиделся. — Да не велено было, чтоб до смерти…

— Ладно, тебе, — сказал Недотыкомка. — Ты вот что, Упырь, подними-ка этого книжника ко мне, потолковать с ним хочу.

— Надо потолковать, спускайся сюда, — резонно заметил Упырь. — Ему теперь Ярилин огнь вреден.

— Ах, ты поганец, — прошептал писарь, нехотя опуская ноги в лаз…

В погребе было жарко. И темно. Коптящий красноватый язычок масляной светильни не позволял толком разглядеть узника, мертво висящего на дыбе. Сие весьма порадовало Недотыкомку, даже в этой полутьме было видно, как изувечен книжник.

— Да точно ли он у тебя жив? — спросил Недотыкомка грозно, по-начальственному, хотя был ненамного старше палача по должности.

— У меня самостырно не умирают, — ответил Упырь, выступив из самого темного угла. Его длинный, влажный язык непроизвольно облизывал острые белые зубы.

— Эй, ты, — обратился Недотыкомка к узнику, — говорить можешь?

Книжник застонал утвердительно.

— Сними-ка ты его с дыбы, дружок, — сказал вдруг Недотыкомка Упырю. — Да напои, а после убирайся. У меня государственное дело.

Упырь пожал острыми плечами и принялся выполнять приказание. Освобожденный от ремней, удерживающих его под сводом, узник мешком свалился на пол и не подавал признаков жизни, пока Упырь не окатил его холодной водой. Выполнив веленое, палач отворил незаметную дверцу и ушел. Недотыкомка некоторое время прислушивался к его шагам и, убедившись, что оставлен с преступником наедине, спросил:

— Слушай, книжник, ты в пророчествах всяких, былинах стародавних, ведаешь ли?

— Ведаю, — отозвался узник хриплым, замогильным голосом.

— Тогда скажи мне вот что, книжник, — продолжил свой импровизированный допрос писарь. — Правду ли бают, что явится богатырь по прозвищу Иван-Дурак, и… — Недотыкомка усиленно заскреб в затылке, изображая работу мысли. — Как там дальше то, вот, дьявол, запамятовал…

— И победит он Кащея Бессмертного, — продолжил за него книжник, — и станет тот Кащей вечно служить своему победителю, и положит он к ногам его великое царство…

— Точно, — деланно обрадовался Недотыкомка. — Видимо, плохо старается Упырь, если память у тебя еще не отшибло… Ну да прощевай, книжник, заболтался я тут с тобою…

Постой, — сказал он сам себе. — А как ты думаешь, книжник, может энтот богатырь явиться наяву али байки все это?

Жуткий трескучий звук раздался в подземелье. Это рассмеялся полумертвый книжник.

— Нет, не байки это, писарь, — сказал он таким тоном, что у Недотыкомки аж все захолонуло внутри от недоброго предчувствия. — Явится богатырь, как солнце ясное, и все ваше поганое царство обратит в прах. Отольются тогда вам мои слезыньки…

Узник рванулся к Недотыкомке, тот с визгом отскочил к лестнице, ведущей наверх, заверещав:

— Не замай, вор!.. Велю Упырю, он с тебя шкуру живьем спустит!

Книжник захохотал как безумный, а писарь одним махом взлетел по лестнице и, только очутившись снова в пронизанной закатным солнцем избе, облегченно перевел дух.

2

Вышла Василиса Премудрая за Ивана-Дурака

и стала она Василисой Дурак.

Брачное объявление

Когда домовой Тришка с чудо-богатырем вышли из приказной избы, Ярило уже клонился за дальний берег Мокоши. На узких улочках Магов-города толпился праздный вечерний люд и нелюд. Румяные да рыжеволосые сбитенщики-пирожники мешались с остроухими и кошачьеглазыми торговцами амулетами, приворотными зельями и прочим волшебным товаром. Среди привычной кикимор-ской нечисти попадалась и иноземная. Светловолосые субтильные эльфы присматривались к домотканым холстинам, прикидывали, как будет смотреться на льняном полотне серебряная эльфийская вышивка. Носатые и горбатые гоблины рылись сухими суставчатыми пальцами в связках чебреца и зверобоя. Неповоротливые тролли пробовали в кабаках ягодные и медовые настойки, постепенно утрачивая даже нечеловеческий облик. Джины-ифриты дышали на прохожих волшебным неопаляющим огнем и показывали замысловатые восточные фокусы. Лисы-оборотни из страны, где восходит солнце, сбывали собственные шкуры незадачливым маговгородским скорнякам, не ведающим, что с наступлением полуночи эти золотистые с искрой меха обратятся в невзрачные лоскуты старой, не нужной даже хозяевам, кожи.

Иван-Дурак дивился всем этим чудесам, поминутно застревая то у лавки с иноземными диковинами, то возле заезжего ифрита-факира, глотающего собственный огонь. Тришке то и дело приходилось тянуть своего подопечного за палец, приговаривая недовольно:

— Ступайте, ступайте, чудилы. — Тришка помнил о придури деревенщины, а посему именовал его во множественном числе. — Насмотритесь еще…

Ни шатко ни валко добрались они до вдовьей избы, когда уж Месяц Месяцович стал засматриваться на собственное отражение в озерной глади. Вдовья избушка стояла на отшибе, на самой круче. Выше ее были только стены городские, воздвигнутые на древних меловых утесах, а посему неприступные. Избушку окружал частокол, а на столбах ворот сидело по сове. Обе они казались деревянными, однако, когда Тришка постучался, сова, что сидела справа, вдруг расправила крылья и с тяжким уханьем снялась с округлой верхушки столба. Спустя мгновение ее распластанный силуэт пересек лик Месяца, отчего отражение небесного княжича брезгливо поморщилось, или это просто рябь пошла по воде.

— Приколдовывает хозяйка помаленьку, — пояснил Тришка, проводив ночную птицу взглядом. — Гадает, ворожит, заговаривает… Дело ее вдовье, самой на кусок хлеба приходится зарабатывать…

Иван-Дурак на это смолчал, ему не терпелось увидеть саму вдовушку, а чем она там себе на хлеб зарабатывает, его не заботило.

— Кого там нелегкая принесла к ночи? — раздался за воротами не шибко приветливый женский голос.

— Открывай, родимая, — ласково сказал Тришка. — Постояльцев тебе привел…

— Молодых хоть, постояльцев-то? — игриво поинтересовалась вдова. — А то прошлый раз старика приволок… А на что он мне, старик? Я, чай, еще не старуха…

— Молодых да удалых, — признался домовой. — Тебе по нраву придутся…

Заскрипела воротина и отошла в сторону. Тришка, подтолкнув вдруг заробевшего молодца, прошипел по-кошачьи:

— Чего встали, орясины, входите, коль пришли…

Иван-Дурак сделал несколько шагов и снова замер, как истукан, с восхищением уставясь на хозяйку дома.

Месяцовичу надоело смотреться на себя в неверное зеркало озерной воды, и он тоже заглянул на вдовий двор, одев небольшую, но складную женскую фигурку своим жемчужным сиянием. В этом сиянии лицо вдовы показалось Ивану-Дураку белым как снег, а в вырезе ночной сорочки он со смущением разглядел глубокую теневую ложбинку.

— Входи, добрый молодец, — напевно произнесла вдова. — Гостем будешь… А где еще постояльцы? — спросила, поворотясь к домовому.

— Здеся они, — сказал Тришка, подмигивая вдове светящимся в полумраке кошачьим глазом, — оба-два… Братцы на подбор, только застенчивые…

— Ну что ж, — сказала сообразительная вдова, — заходите оба!

Она с поклоном отворила дверь в избу, откуда на молодца повеяло теплым жилым запахом. Неуверенно оглянувшись на Тришку, Иван-Дурак шагнул в сени.

— Ас этим мне что прикажешь делать? — накинулась вдова на Тришку. — Молод-зелен, да еще с придурью, как я вижу?!

— А что хошь, Василисушка, — развязано отозвался домовой. — Что тебе твое вдовье сердце подскажет… Пусть он у тебя поживет, всласть поест, попьет… Лишь бы до поры, до времени о деле своем не вспоминал. Ты уж расстарайся, Василисушка. И как-нибудь, про между делом, расспроси парня, какое дело он имеет к воеводе Лиху Одноглазому. Да так, чтобы он чего не заподозрил… Ну да не мне тебя учить, Василисушка, недаром ты в народе слывешь Премудрою… А уж Недотыкомка тебя своими милостями не оставит…

Произнеся эти слова, Тришка как бы ненароком уронил в сию же минуту подставленный вдовий передник кошель с медью.

— Ладно, ладно, ступай, — с притворной строгостью проворчала Василиса Премудрая. — Сами разберемся…

Довольный исполненной миссией Тришка попрощался с вдовой и направился туда, где высился дворец царя в окружении казенных строений. Кащеев дворец, по обычаю, был те-мен и тих. По крайней мере, он так выглядел, но домовой знал, что именно в эту самую пору начинается во дворце полунощное бдение над колдовскими зельями и черными книгами — собирает царь Кащей лучших волхвов да магов Вселенной, дабы, воскуривая серу и радий, зреть бестелесным оком в самую суть мироздания.

Книжная премудрость в Кащеевом царстве была под запретом, то есть простой люд и нелюд не должон был ведать никакой грамоты. Сие знание было открыто лишь прикормленным при дворе волхвам да в незначительной мере приказным дьякам. От всеобщей грамотности царь ждал беды, а посему каждого, уличенного в запрещенной начитанности, ожидали лютые пытки и казни. Но, как водится, заповедное обладало неодолимой силой, и записанное в книгах тайными тропами пробиралось во тьму народного разума. Находились смельчаки, самочинно постигающие грамоту, чтобы после в виде пословиц, песен и прибауток, а то и сказок разносить по округе. Особой популярностью пользовался так называемый Заповедный свиток, где предсказывалось появление чудо-богатыря, который свергнет постылого царя и наладит вольготную сытую жизнь.

Сам Тришка грамоте не разумел, но столько раз подслушивал как гуляющие пока на свободе книжники пересказывают охочим содержание Свитка, что выучил оный наизусть. А теперь, воочию узрев предсказанного чудо-богатыря, мелкий домовой тайного приказа испытывал жгучее любопытство, чем-то все это кончится? Задумавшись, он и не заметил, как дорогу ему преградили добры молодцы из личной дружины воеводы Лиха.

— Да никак это сам многоуважаемый Триф-фон?! — издевательски вопросил рослый дружинник, чьи кулаки не уступали размером голове. — Куда путь держишь, приказная крыса, опричь своего дружка Недотыкомки?

За глаза и в глаза дружинника кликали Опричником — за привычку к месту и не к месту вставлять словечко: «опричь».

— Род домовых, — гордо сказал Тришка, — ведет свое происхождение от кошачьих, а не от грызунов.

— Да ты никак грамотей? — деланно изумился Опричник, пихая локтями своих дружков, Хлебалу да Бухалу, не уступавших ему статью и силой. — А раз грамотей, следует свести тебя в Тайный приказ, на правеж… А может, обойдемся сами, опричь приказных, а?

— Обойдемси, — поддержали его дружки.

Тришка испуганно отступил в тень. Известно, что между Воинским и Тайным приказами давняя вражда. Дружинники никогда не упускали случая покуражиться над мелким служащим, за которого никто заступаться не станет. Домовому было ведомо, что к пойманным нелюдям дружинники применяли страшные пытки, используя при этом запрещенные в Кащеевом царстве ладан и так называемую «святую воду», привезенные из Царь-града, что стоит у Теплого моря. Чтобы избежать таковых мучений, Тришка попытался перекинуться ветошью, но был вовремя схвачен крепкой мозолистой рукой Хлебалы за шиворот, поднят вверх и буквально парализован крестообразной кипарисовой веточкой, которую дружинник, незнамо зачем, носил на шее.

— Аи, не мучьте вы меня, вой добрые! — запричитал Тришка. — Аи не ведаете вы того, что спешу я к славному воеводе Лиху, чтобы сообщить ему важную весть!

— Какую еще весть? — насторожился Опричник.

Хлебала опустил домового на землю, но продолжал удерживать за шиворот.

— Сие изложить могу только воеводе, — осмелев, заявил Тришка.

— А ежели я тебя ладаном попотчую, опричь святой воды? — с угрозой спросил Опричник.

— Тогда я все выложу, как на духу, — признался Тришка, вполне искренне и тут же добавил, многозначительно обведя мерцающими круглыми глазами двух других дружинников. — Но когда славный воевода Лихо Одноглазый возжелает узнать, откуда у могучего воина Опричника столь важные сведения, что вышеупомянутый воин ему скажет? Или сей достойный дружинник намеревается укрыть от своего воеводы лишь для его, воеводы, ушей предназначенное?

— Ты, Опричник, это, поосторожней бы с ним, — угрюмо пробормотал Бухала. — А то как Лихо разгневается, поедем мы тогда кандальников в рудную гору стеречь…

Услыхав про рудную гору, Хлебала выпустил домового. Тришка уже было наметился юркнуть в ближайшую крысиную нору (чтобы он там ни говорил о родстве с кошачьими, а тайными лазами грызунов при случае не брезговал), но Опричник вдруг перехватил его.

— Лады, приказной, — сказал он. — Пойдем к Лиху, скажешь ему все тебе ведомое опричь нас.

«Попал, как кур в ощип, — уныло думал Тришка, когда дружинники вели его темными проулками к своему терему. — И чего вам, вояки, в кружале не сиделось?.. А ведь придется выкладывать Лиху всю правду, от него недомолвками не отделаешься…»

Воевода принял нежданного известника в своей опочивальне. Со страхом смотрел Тришка на великана Лихо, что был на голову выше даже Опричника. Одноглазый сидел в одной ночной рубахе на краю своей гигантской постели, и его поросшие рыжим курчавым волосом икры возвышались над домовым, словно каменные столбы царских палат, невесть зачем обернутые звериной шкурой. Единственный целый глаз воеводы сверкал недоброй зеленью, а пустая глазница второго темнела, будто вход в пещеру Горыныча.

— Ну, чем порадуешь? — глухо пророкотал Лихо, вспугнув стайку летучих мышей, примостившихся было на ночлег под самой стрехой воеводиной опочивальни. — Говори, да только всю правду. Мне недосуг возиться со всякой подовой нечистью.

— Прости, великий воевода, — залебезил Тришка, — что беспокою пустяками, не достойными твоего слуха…

— Короче! — грозно рыкнул великан.

— Спешу доложить тебе, — зачастил домовой, — что нонче явился в Магов-град чудо-богатырь Иван-Дурак, в Заповедном свитке предсказанный…

— А ты почем знаешь, что это именно чудо-богатырь, а не самозванец? — настороженно спросил его Лихо.

— Так ведь писано, славный воевода, что явится чудо-богатырь единожды, а будет его вдвое…

— Ты чего молотишь, бес! — озлился воевода. — Как это «явится единожды, а будет его вдвое»?!

— Так ведь он ЧУДО-БОГАТЫРЬ, — пояснил Тришка. — Чудо зовут Дураком, а богатыря — Иваном, получается — Иван-Дурак, единый в двух лицах…

— Перун вас разберет, навьих детей, — отмахнулся от Тришкиных пояснений воевода. — Где он теперь, этот твой чудик?

— У вдовы Василисы на постое, — незамедлительно ответствовал Тришка.

— Это у какой Василисы? — спросил удивленно Лихо.

— У Премудрой, славный воевода, что на отшибе живет…

— А-а-а, — облегченно протянул воевода, — я уж думал, вы, крапивное семя, свели вашего Дурака на радостях к царской полюбовнице… Хе-хе-хе… Вот был бы сюрприз старику…

Тришку от такой фамильярности в отношении правящей особы аж передернуло, но он предпочел подобострастно хихикнуть.

— Ступай, домовой, — посуровел вдруг Одноглазый. — О нашем разговоре никому ни слова, тем более писарю своему… Проболтаешься — на кипарисовый кол посажу!

Воевода кивнул верному своему Опричнику, молча подпиравшему косяк, и тот, подхватив Тришку двумя пальцами за шкирку, вынес его за порог. Оказавшись на свободе, домовой со всех ног припустил к приказной избе.

Наутро, едва пропели третьи петухи, Недотыкомка растолкал Тришку, сладко спавшего в холодной печи после ночных приключений.

— Вставай, вставай, нечистый, — приговаривал писарь, тряся домового за мохнатое плечико.

— Чего тебе? — пробормотал сквозь сладкую зевоту Тришка.

— Чего, чего… На службу пора! — окрысился Недотыкомка.

Домовой вылез из печи, недобро щурясь на проникавшие сквозь узкие оконца солнечные лучи.

— Рано еще службу служить, — пробормотал он. — Я ж не людин какой-нибудь, мне Ярилин свет без радости…

— Некогда от солнца красного таиться, — сказал Недотыкомка. — Василиса горлицу прислала… Явились ни свет ни заря дружинники Лиха и увели богатыря… И как только дознались, — сокрушенно покачал головой писарь. — Ты вчера никому про Ивана-Дурака не сказывал?

— Что ты, что ты, — поспешил заверить его Триш км, весь трясясь от страха.

— Ладно, верю, — медленно проговорил Недотыкомка, задумчиво почесывая в вихрастом затылке. — Чтобы вое пода там ни удумал, — продолжал он, — мы должны это использовать в интересах дела…

Тришка с готовностью кивал своей шерстистой остроухой головенкой, слушая, что придумал писарь, и дивясь его хитроумности.

— Сделаешь в точности, как я велю, — сказал Недотыкомка, изложив своему помощнику задуманное, — я тебя своими милостями не оставлю. Станешь главным писарем Тайного приказа, будешь жить в палатах, и прислуживать тебе будут все кикиморы и все шишиги…

«Эка, вознесся, — думал Тришка, глядя на полыхающее румянцем самодовольства лицо писаря, — а ну, как донесу воеводе, возьмут его дружинники на кулачки да палки, небось по-другому запоет…»

— Все понял? — спросил Недотыкомка, оборвав свои обещания на полуслове.

— Как не понять, — пожал узенькими плечами домовой, — дело нехитрое. Лишь бы послушался меня богатырь-то… Он сейчас, после ночи с Василисой, небось совсем одурел, дело молодое… Влюблен-с… Сам знаешь, какова Василиса, когда в ударе…

— Да уж… — как-то не очень весело отозвался писарь.

Тришка подумал, что не так гладко прошло у приказного с Василисой, как тот после похвалялся, и усмехнулся про себя, дескать, знай наших.

«Василиса ведь наполовину нашего, навьего, племени… Как-никак, волхованка…»

3

Сива-Бурка, вещая каурка,

встань передо мной, как лист перед травой…

Древнее коневодческое заклинание

Кто и когда первым обозвал крестьянского сына Ивана — Дураком, дознаться так и не удалось. Но кличка эта присохла к необыкновенно сильному, но ленивому и трусливому увальню намертво. Крестьянской работой он брезговал, но зато любил разорять птичьи гнезда, дрыхнуть на сеновале и приставать к прохожим со всякими разговорами. С малолетства привык Иван-Дурак бее проказы сваливать на своего никому кроме него не ведомого брата, которого считал немым, а сам откликался исключительно на прозвище.

До своего путешествия в Магов-город Иван-Дурак знал о том, как велик белый свет, лишь из рассказов калик перехожих. Но худое его воображение не могло вместить больше отрезка земли, ограничивающегося тремя захудалыми деревеньками, непролазным болотом, окруженным редким леском, да четырьмя верстами столбовой дороги, где он подкарауливал странничков.

Те, кто попадал в лапы немтыря Ивана, вынуждены были терпеть любопытство Дурака, и вот однажды один калика перехожий, дабы избавиться от назойливого собеседника, рассказал ему о ларце с Кащеевой смертью. Дескать, у кого окажется тот ларец в руках, тот и будет повелевать Кащеем, который готов будет исполнить любое желание хозяина ларца, лишь бы и дальше оставаться Бессмертным. Где искать ларец, калика не знал, но присоветовал обратиться к воеводе Лиху Одноглазому, что живет в Магов-городе.

Иван-Дурак, не долго думая, отправился в столицу Кащеева царства, что стоит на острове посередь озера Мокошь. Удача сопутствовала деревенщине. Воевода, к которому привели чудо-богатыря на ранней зорьке, смекнул, что к чему, и решил, что пусть уж парень попытает счастья, а потом он, Лихо Одноглазый, запросто отнимет ларец у деревенского дурня и воцарится в Магов-городе, как подобает ему — родовитому и отважному воину.

По приказу воеводы снабдили Ивана-Дурака немудрящей зброей, вот только коня пожадничали. Да тут как раз и подвернулся, по наущению Недотыкомки, Тришка, подведя ко двору Василисы Сивку-Бурку, вещего каурку. Сама Василиса снабдила полюбившегося ей Ивана всяческой снедью на дорожку и велела обратиться за помощью к Бабе-Яге, зловредной, выжившей из ума старухе, что проживала в избушке на курьих ножках посередь дремучего бора. Иным словом, всем миром снарядили Ивана-Дурака в дальний путь, не ведая, что из этого выйдет.

На закате третьего дня пути, когда кончились все съестные припасы, въехал чудо-богатырь в дремучий бор и сразу же в нем заблудился.

— Заколодела дорожка, замуравела, — пробормотал Дурак, глядя перед собой с подслеповатым прищуром. — Не проехать, не пройти… Ах ты, волчья сыть, травяной мешок, — озлился он на коня, — что же ты, собака, спотыкаешься!

Сивка-Бурка неуверенно переступил через ближайшую колоду и снова замер как вкопанный. Пыльная проселочная дорога еще на опушке бора превратилась в узкую тропку, а потом долго петляла, уводя всадника в глубину чащи, пока окончательно не растворилась в буреломе. Лишь самые верхушки могучих елей были освещены сейчас уходящим солнцем, внизу же быстро загустевала ночь. Над головой Ивана-Дурака бесшумно промелькнула сова, едва не задев его голову мягким крылом. Выругавшись, он сполз с седла, зацепившись краем плаща за острый сучок. Дураку показалось, что кто-то схватил его сзади, и он заорал благим матом на весь лес. И тотчас отозвались лешаки, загукали, захохотали, на разные лады повторяя его вопль. От этой отзывчивости, Ивану-Дураку стало совсем не по себе и, чуя гибельную слабость в ногах, он присел на скользкую от опят колоду.

— Мама, мамочка родненькая, — заныл он, — вытащи меня отсюдова-а-а-а…

Сивка-Бурка тяжело вздохнул, словно уставший родитель над глупым чадом, пожевал большими мягкими губами и проговорил:

— Ну буде, буде тебе, Дурак! Далече твоя мамаша, не услышит… Самим выбираться надо.

— Как же, выберешься ты из этого бурелома, — проныл Дурак, ничуть не удивившись тому, что конь разговаривает по-человечьи, — сожрут тебя лешие и косточек не оставят.

— Невежа ты, хоть и Дурак, — фыркнул Сивка-Бурка, — не питаются лешие кониной. А вот волки, те и человечиной не побрезгуют.

— Волки! — Парень вскочил и неуклюже вытащил из ножен меч, видимо, на время в нем взыграл богатырь Иван. — Где они? Далеко?

Сивка-Бурка втянул широкими ноздрями прелый лесной воздух и успокоительно покивал гривой.

— Далеко еще… Если не будешь рассиживаться да сопли распускать, успеем добраться до жилья.

— Жилье! — оживился Дурак. — Где?

— Пол версты будет…

— Что ж ты сразу меня не повез! — заорал Дурак.

— Ты на мне сидишь, а не я на тебе, — туманно высказался конь.

— Еще чего не хватало, — буркнул Дурак, но в седло обратно не полез. — Веди уж…

Так они и стали пробираться через чащу — конь впереди, расчищая дорогу широкой грудью и мощными копытами, а всадник позади, стеная и охая, поминутно оглядываясь, с трепетом прислушиваясь к пересмешничанью лешаков.

— Кажись, огонек, — буркнул вдруг конь.

Иван-Дурак осторожно выглянул из-за плеча верного Сивки. И в самом деле, в десятке шагов в кромешной тьме светилось окошко, да так высоко, будто изба стояла на подпорках.

— Неужто изба на курьих ногах?! — ахнул Дурак.

— Она самая, — тихо подтвердил конь, — бабки-ешкины хоромы.

— Ага, — глубокомысленно изронил Дурак.

— Чего агакаешь, — зашипел на него Сивка-Бурка, — не стой столбом, иди, на ночлег просись.

— Как проситься-то?

— Али не знаешь? — удивился конь. — Василиса, небось, сказывала…

— А, вспомнил, повернись, значит, ко мне задом, а к лесу передом…

— Наоборот, дурень, — дохнул ему прямо в ухо Сивка, — и погромче вели, она, как пить дать, глухая.

— Ладно, ладно, не учи! — Дурак приосанился и гаркнул сиплым своим басом. — Избушка, избушка, повернись к лесу задом, а ко мне передом!

И ничего не произошло. Иван-Дурак открыл было рот, чтобы повторить заклинание, но в это же мгновение светлый прямоугольник оконца заслонил чей-то силуэт, и голос, вроде бы женский, сказал:

— Не повернется она, Дурак, даже и не проси. Заела. Без смазки который уж год стоит.

— Что ж ты ее не смазываешь, старая, — пробурчал Дурак.

— Во-первых, нечем, а во-вторых, не такая я уж и старая.

— Не старая, зато жадная, — не унимался крестьянский сын. — Сала жалеешь…

— Умолкни, дурень, — опять одним дыханием шепнул ему Сивка-Бурка в ухо. — Курьи ноги она смазывает человечьим салом!

Иван-Дурак аж обомлел от такого известия, но отступать было некуда, позади только ночной лес с волками и лешими, а впереди — в перспективе — целое царство. Какой тут может быть выбор?

— Ладно, бабуля, — сказал он, — отворяй ворота…

После тьмы и сырости дремучего бора изба Бабы Яги показалась Ивану-Дураку девичьей светелкой. Он словно бы и не замечал давно не беленую печь, замусоренный пол, грубо сколоченные лавки, покрытые засаленными, сплетенными некогда из разноцветных, а теперь одинаково серых лоскутов половиками. Впрочем, может быть, тут виновато было тусклое освещение. «Светелка» озарялась лишь одинокою лучиною. Сама хозяйка, согбенная, неряшливо одетая старуха, долго возилась у широкого зева печи, шуруя в нем ухватом, что-то роняя и непрерывно бубня себе под нос:

— Не обессудь, касатик, накормлю чем Сварог послал… Не ждала я нонче гостей… Давно человеческим духом не пахло в моей избе, ох, давно…

— Что есть в печи, все на стол мечи, — сквозь зевоту проговорил крестьянский сын. — Да не вздумай накормить какой-нибудь отравой!

— Что ты, что ты, касатик, — ласково проскрипела Баба Яга. — Гостю дорогому почет и угощение, нешто я обычаев не знаю?

С натугой удерживая на длинном ухвате, она выставила на голый без скатерти стол, который не скоблили, наверное, последние триста лет, объемистый горшок с дымящейся кашей, потом присовокупила к нему крынку топленого молока и каравай хлеба. А сама села в сторонке и, подперев впалую щеку костлявой рукой, стала наблюдать, как незваный гость уплетает за обе тугие щеки ее угощенье.

— Благодарствую за обед, — отложив ложку и тремя глотками опорожнив крынку, степенно отдуваясь, сказал гость. — И, кстати, привет тебе просили передать…

— Кто же это? — насторожилась лесная ведьма.

— Да… так, — смутился вдруг чудо-богатырь. — Женщина одна… Ее все Василисой Премудрой кличут…

— Знаю, знаю, — прошмакала Баба Яга, проницательно глядя на зардевшегося гостя. — Сестрица это моя… старшая…

— Сестрица?! — изумился Дурак. — Старшая?!

— А чему ты удивляешься, — сказала, кокетливо хихикнув, хозяйка дома. — Следит за собою женщина, вот и молода… Но хватит об этом, — решительно сменила она тему, — ты лучше поведай, касатик, что тебя привело в такую даль? Неужто дома не сиделось, в тепле, в светле?

— Дома сидючи, бабуля, много ли высидишь, — вздохнул Дурак.

— Этта верно, — поддакнула Баба Яга. — Видать, ты по делу ко мне пожаловал.

— Угадала, Ягуся, по делу. Хочу спросить у тебя, как найти дорогу к заповедному дубу, на котором сундук с Кащеевым ларцом…

— Ума рехнулся! — Баба Яга от изумления аж подскочила, придавив хвост черному коту, что мирно почивал под лавкою, и тот своим мявом в точности повторил восклицание хозяйки, только уже по другому адресу. — Кто тебя надоумил на такое, болезный? Это ж верная погибель!

— Типун тебе на язык, ведьма! — окрысился на нее Дурак. — Чем каркать, лучше надоумь, как нам с братом и ларец добыть, и головы не сложить.

— И не проси, касатик, — испуганно отмахнулась старуха, — не скажу. Прознает Кащей, что это я тебя на эту дорожку навела, не сдобровать мне.

— Дурень, ты дурень, — вздохнул Сивка-Бурка, что подслушивал под окошком. — Не видишь, что ли, мзда ей, старой, нужна? Посули чего-нибудь, она и перестанет ломаться.

— Без тебя знаю, — пробурчал Дурак и сказал старухе: — Пособишь, Ягулечка, мы тебя не обидим, любое желание исполним. Есть у тебя желания-то еще, а?

— Есть, как не быть, — ответила Баба Яга, призадумавшись. — Надоело мне в лесу этом в вечной старости гнить. Хочу омолодиться, замуж выйти, поселиться в стольном граде, в светлом тереме. И чтобы жених достался мне богатый да знатный.

— Ну вот, — обрадовался крестьянский сын, — ты нам пособишь, мы — тебе. Как только окажется ларец в моих руках, я велю Кащею вернуть тебе молодость и приданое дать, чтобы жених нашелся хороший. По рукам?

— Погодь, ясный сокол, — сказала старуха, — не так сразу. Надоть сначала соглашение заключить, скрепленное подписями и заверенное стряпчим. Чтобы без обману.

— Надо бы, — зачесал в затылке Дурак, — да только где ты возьмешь в дремучем лесу стряпчего, да такого, чтобы язык за зубами держал?

— Это уж моя забота, касатик, — успокоила его Баба Яга, — я враз все организую, уж будь надежен.

Старая лесная ведьма вскочила и заметалась по избе, будто ее уже омолодили. Не успел Иван-Дурак й глазом моргнугь, как на столе появился чистый пергамен, чернильница с дохлым пауком на донышке и старое костяное стило с кончиком, испачканным чем-то бурым. А напротив устроился за столом давешний кот, только теперь он стал вдвое больше, на голове у него появился парик с буклями, а на коротком носу круглые очки. Обмакивая стило в совершенно сухую чернильницу, кот принялся быстро строчить в пергамене, но как ни вглядывался крестьянский сын, ничего различить не сумел.

— Что-то твой стряпчий, старая, ваньку валяет! — возмущенно сказал он. — Стилом строчит, а на пергамене ни строчки!

— Так и надо, Дурак, — назидательно произнесла Баба Яга, — пока подписи не поставим, невидимое не станет явным.

— Как же я подпись ставить буду, — удивился Дурак, — ежели не знаю, что там написано?

— Прочти ему, котик, — велела старуха своему «стряпчему».

Кот поправил сползающие очки и загнусавил, как заправский нотариус:

— Я, Баба Яга, настоящим обязуюсь предоставить в распоряжение Ивана, по прозвищу Дурак, меч тире кладенец, а также полные и исчерпывающие сведения о местонахождении так называемого…

— Ладно, Ягулечка, — прервал кота крестьянский сын, у которого при слове «кладенец» загорелись глаза, — подписываю!

— Молодец! — похвалила его старуха. — Подставляй мизинец.

— Это еще зачем?

— Кровь брать буду… Да ты не бойся, — добавила она, видя как побледнел ее компаньон, — всю не высосу. Мне она ни к чему, а вот соглашение надо обязательно скрепить кровью. Хотя чернила были бы надежнее, но таков уж обычай…

4

Скоро сказка сказывается, да не скоро… пишется!

Еще одно глубокомысленное замечание

И вот третья голова ящера, срезанная кладенцом у основания черепа, рухнула к ногам победителя. Чтобы увернуться от мечущегося в предсмертных конвульсиях, брызжущего ядовитой кровью обрубка, сил почти не оставалось, поэтому Иван-Дурак, отшвырнув меч, ничком пал в дымящуюся траву, вжимая накрытую шеломом голову в кольчужные плечи.

— Поделом тебе, Горыныч, — бормотал он, с ужасом прислушиваясь к шипению, которое издавали капли змеиной крови при соприкосновении с надетым на него железом, — не поймавши бела лебедя, да кушаешь…

Жаль было шелом, да и доспехов с зерцалами тоже, а уж как коня жаль, того ни в сказке сказать, ни стилом описать! Сожрут его змееныши, когда, не дождавшись обещанного родителем добра молодца, выползут из глубоких нор семейного логовища.

— Ладно, — утешал себя богатырь, — выгорит дело, целый табун таких коней заведу… доспех — ромейский… и палаты отстрою, почище хором цареградского басилевса…

Дождавшись, когда побежденный Змей Горыныч затих, Иван-Дурак вскочил и споро полез на скалу, стараясь не оглядываться на обреченного Сивку, как ни в чем не бывало щиплющего поодаль травку.

Цепляясь за едва приметные выступы и трещины, чудо-богатырь одолел последнее препятствие только к исходу дня. Внизу, в долине уже залегли глубокие тени, а здесь умирало и никак не могло умереть гневное солнце. Крученный-перекрученный, кряжистый дуб чернел на краю утеса. На его нижних, самых могучих сучьях висел, тяжело раскачиваясь, окованный цепями сундук. Поплевав на ладони, богатырь обнажил чудесный клинок и в два счета разрубил ржавые цепи. Сундук грянулся оземь. Развалился. Поддев за кольцо на крышке, Иван-Дурак вытащил из-под его обломков малый ларец.

— Ну, Трипетович, теперь держись! — пробормотал он, глядя в багровеющее небо. — Ужо тебе…

Но небо никак не отозвалось на его угрозу. Тогда Иван-Дурак присел у подножия дуба и стал думать. Думалось ему тяжело, он то и дело начинал скрести в рыжей шевелюре. Наконец богатырь сообразил, что если и дальше будет чесать в затылке, то придется ему переночевать на скале. А не хотелось, было боязно.

Это только в глупых бабьих сказках сказывается, что, ежели богатырь при мече-кладенце, то ему и храбрости прибавляется. Одно дело вдарить волшебным мечом по трем страдающим от остеохондроза шеям дряхлого полуслепого Горыныча, который на свою беду выполз из логовища погреть старые косточки, а другое — остаться на ночь на этакой верхотуре, рядом с заветным ларцом, в котором заключена смерть Кащеева.

— Сивка-Бурка, вещая каурка… — пробормотал со вздохом Дурак. — И зачем я тебя только оставил на съедение змеенышам?!

— Ну чего вздыхаешь, дурень? — ворчливо спросил его знакомый голос. — Начал, так уж договаривай…

— Чего договаривать-то? — радостно спросил Дурак, озираясь.

— Как чего? Заклинание коневодческое…

— А-а, — спохватился чудо-богатырь. — Сивка-Бурка, вещая каурка, встань передо мной, как лист перед травой!

— Давно бы так, — буркнул верный конь, появляясь на гребне скалы. — А то мне уж надоело змеенышей топтать, так и лезут, поганцы, под ноги…

— Как же ты уцелел? — простодушно поинтересовался Дурак.

— Да вот так и уцелел, — ответствовал конь, — мне не впервой. Я и Святогора возил при Рюрике еще, и Муромца при Владимире, и Алешу Поповича при Ярославе, а уж кого только я не возил при Александре Святославиче…

Осознав, что Иван-Дурак, никогда не слышавший о таковых, только рот разевает от изумления, Сивка-Бурка осекся и, тряхнув серебристой гривой, добавил:

— А можа, не возил еще, можа, буду еще возить… Поехали, Ваня, покудова ночь не вызвездилась…

Сунув кладенец в ножны, взявши ларец под мышку, Иван-Дурак взгромоздился в седло.

— Куда поскачем? — спросил конь. — В деревню аль в город?

— Давай в город! — решительно сказал Дурак.

— Как скажешь!

Не разбирая дороги, Сивка-Бурка прянул со скалы. У седока аж дух занялся. Он и не подозревал, что говорящий конь способен на такие штуки. Искры летели из-под копыт Сивки, когда он тяжело перемахивал с уступа на уступ. И если на пеший подъем в гору у Ивана-Дурака ушло полдня, то на спуск Сивка-Бурка потратил меньше минуты, а уж достигнув долины, где темнели тела сгинувшего со змеенышами Горыныча, и вовсе припустил.

Иван-Дурак только ларец к себе прижимал да подсигивал от страха, когда богатырский конь с разбега одолевал естественные препятствия. Холодной лунной сталью промелькнула река Горынь, на мгновение ощетинился еловыми зубцами дремучий бор, где Баба Яга бессонно ворочалась на печи, мечтая о будущем женихе, и пропал вдали. Темные по ночному времени деревеньки, как горох, раскатились между трех дорог. И вот уже показался берег Мокоши и Магов-город на белых скалах срединного острова.

— В городе-то к кому поворачивать? — спросил Сивка-Бурка перед тем как одним прыжком одолеть водное пространство от берега до острова. — К воеводе, Недотыкомке, ал и к Василисе?

— Прыгай сразу в Кащеев терем, — велел Дурак таким тоном, какого Сивка от него еще и не слыхал.

— Что тебе там делать, ночью-то? — изумленно спросил конь.

— Власть брать буду, — не шутя ответил Дурак. — Власть, ее завсегда ночью берут… Из постели, тепленькую…

Сказав это, чудо-богатырь разразился таким хохотом, что Сивка-Бурка едва не свалился в воду с перепугу, но в последний момент напружинился и скакнул на остров, прямиком на царский двор. Приземлившись, конь наделал столько шума, что из караульной повыскакивали сонные дружинники под предводительством Опричника.

— Кто тут смеет шуметь, опричь царской стражи?! — заорал

— Как ты стоишь, скотина, когда перед тобой твой повелитель! — гаркнул Дурак совсем уж неузнаваемым голосом.

— Да это никак Ванька-Дурень вернулся! — узнал-таки его дружинник. — Нашел, где разоряться…. Опричь сведу тебя к воеводе, там и доложишься…

— Как ты смеешь, смерд, мне указывать? — спросил Дурак, вынимая кладенец. — Тащи сюда своего воеводу, он будет мне сапоги вылизывать!

— Да он никак сам чегой-то нализался, — предположил приятель Опричника Хлебало. — Надо свести его в холодную, пусть проспится…

— А вот ты у меня никогда не проспишься! — взъярился Дурак и, размахивая волшебным мечом, двинулся было на дружинников, но Сивка-Бурка уперся.

— Охолонись, — пробурчал он. — Чего ты перед дружиной разоряешься? Коли в цари метишь, так будь милостив к своим воям…

— Верно баешь, — сказал Дурак, пряча клинок. — Щас я Ка-щеем займусь, а потом с дружиной разберусь.

Он слез с коня и поставил у ног своих ларец. Сообразив, что пора ноги делать, мудрый Сивка тихонечко побрел к воротам, лягнув по запорной балке, распахнул их и был таков. А на царском дворе меж тем разворачивалось светопреставление. Дружинники дотумкав, ЧТО стоит у ног Ивана-Дурака, уже не пытались его образумить, а начали потихонечку расползаться по углам.

Недобро усмехаясь, Иван-Дурак открыл ларец. Внутри него сияло нездешним светом небольшое яйцо, словно выточенное из индийского алмаза. Богатырь взял его корявыми пальцами и поднял над головой.

— Ну, царь Кащей, выходи!

В ответ на его призыв тихо скрипнула неприметная дверца, и во двор вышел согбенный грузом разом навалившихся прожитых тысячелетий Кащей Бессмертный.

— Оставь яйцо в ларце, повелитель, — умоляюще прошамкал Кащей. — Исполню, что ни пожелаешь…

— То-то! — хмыкнул удовлетворенно Дурак, пряча яйцо обратно в ларец. — Во-первых, корону твою и все царские регалии, во-вторых, само царство, в-третьих, пир на весь мир, в-четвертых…

— Что за шум, Коша? — перебил его томный женский голос, и на крылечке показалась стройная, полногрудая Кащеева полюбовница в ночной сорочке, соблазнительно облегающей ее гибкое тело.

— Твоя девка, Кащей? — спросил Дурак, таращась на бесстыжую.

— Твоя, повелитель! — смиренно ответил бывший владыка Верхней Нави.

— А ведь верно, — спохватился Дурак. — Теперь здесь все мое… Ладно, прежние приказания отменяются. Новые будут…

И он изложил бывшему царю свои повеления. Кащей поскрипел зубами от досады, но отправился выполнять. Тут же весь терем-дворец озарился огнями, запылал огонь в кухонных печах, поварята побежали на птичий двор за утями да курами, отворились кладовые с дичью и всякой снедью, из ледяных погребов понесли вина заморские.

— Ох, что это я стою, — всплеснула руками бывшая Кащеева полюбовница. — Милый мой из дальнего похода вернулся, а я его еще не обняла, уста сахарные не облобызала.

С этими словами она быстро спустилась с крыльца, споро просеменила босыми ножками по сырой брусчатке двора и кинулась Ивану-Дураку на шею.

— Ванечка, любимый!

— Тебя как звать-то? — отчего-то угрюмо спросил ее Дурак.

— Василисушкой, — нежно пролепетала девица, припав к могучей груди Ивана.

— Премудрой, что ли?

— Ой, скажешь тоже… — засмеялась Василиса. — Разве похожа я на эту дебелую корову… Между прочим, скрытую книжницу, — добавила она, округлив и без того глупые глаза. — Меня в народе прозывают Прекрасною… И впрямь, посмотри, какая коса у меня длинная да золотистая… — жарко зашептала она. — А грудь белая да сладкая, а…

Договорить она не успела. Грянули трубы медные. Отворились двери золоченые. Выбежали слуги и проложили к ногам Ивана-Дурака красную дорожку. Следом высыпали сонные и полуодетые придворные и прочая челядь. Некоторые из иноземных гостей: эльфы да гибеллины разные тоже вышли на шум — строча в уме донесения своим государям о чудном происшествии в Кащеевом царстве. Высокий старик-камердинер в исподнем склонился перед богатырем, метя дорожку длинной белой бородой.

— С возвращением, батюшка-царь! — сказал он. — Добро пожаловать в свой терем. Все твои приказания исполнены…

— Кащей где? — грубо перебил его Дурак.

— Баньку тебе готовит, царь-батюшка, — ответил камердинер, не разгибая спины: видимо, его прихватил радикулит.

— Дружина, ко мне! — заорал Дурак.

Дружинники во главе с Опричником выскочили из толпы челяди и вытянулись перед Иваном-Дураком.

— Дружина построена, ваше величество! — доложил Опричник.

— Все здесь? — подозрительно спросил Дурак.

— Все, ваше величество… Опричь караульных и воеводы Лиха…

— Та-ак, — проговорил новый царь. — Слушайте мой приказ! Первым делом Кащея в подвал, да на цепь. Вторым делом бывшего воеводу перевести в конюхи, а на его место назначаю тебя, Опричник… Тя как матушка с батюшкой звали-то?

— Малютой, ваше величество! — дрогнувшим голосом ответил новоназначенный воевода, тронутый такой заботой.

— Так вот, Малюта, — продолжал Дурак. — Третьим делом приведи пред ясные мои очи следующих лиц: писаря Тайного приказа Недотыкомку, подручного его домового Тришку и вдову, что живет понад кручею, волхованка она…

— Буеде! — гаркнул Опричник-Малюта и, обратясь к своим молодцам, отдал соответствующие распоряжения.

Путаясь в ногах, руках и бердышах, дружинники кинулись исполнять.

— У-у, Ваня, — обиженно надула губки Василиса Прекрасная. — Не приголубив свою горлицу, сразу за дела… Аки пчела…

— Иди в баньку, красавица! — ласково сказал ей Дурак. — Мы туда скоро прибудем…

Василиса на всякий случай не стала уточнять, о скольких персонах идет речь, а, чмокнув нового полюбовника в губы, ускакала на легких ножках. А Иван-Дурак, прихватив заветный ларец, вступил в окружении подобострастных, хотя и изумленных таким стремительным развитием событий придворных, в царские палаты.

Едва он воссел на трон, который оказался для него немного маловат, привели Недотыкомку, Тришку и Василису. Верный Сивка-Бурка уже успел их предупредить о небывалом взлете карьеры Ивана-Дурака, поэтому, когда дружинники пришли за ними, они были уже умыты, одеты и причесаны.

— Ну, здорово! — сказал Дурак, с усмешкой глядя на них.

— И тебе доброго здоровьичка, — дружным хором отозвались они, не забыв поклониться.

— Позвал я вас вот для чего, — начал Дурак. — Службу вашу я помню, а потому и награждаю по-царски. Тебя, Недотыкомка, ставлю главным писарем царства (у Недотыкомки обиженно задрожали губы, но возразить он не посмел), дел будет много, намерен я навести порядок в Кикиморье. Ты, Тришка, будешь моим личным посыльным, — домовой вздохнул с облегчением, он ожидал худшего, — а тебя, Василиса, назначаю… этой… главной фрейлиной моей будущей царицы. Кстати, твоей тезки, только она помоложе будет и покрасивше тебя, так что не обессудь…

— Да что ты такое мне предлагаешь, Дурак! — возмутилась оскорбленная вдова, — чтобы я пошла в прислужницы к этой шалаве непутятичне! Да ни в жисть…

— Как смеешь ты мне перечить, женщина! — взвился Дурак. — Да я тебя сгною, в дружину отдам…

— Да уж лучше в дружину, — откликнулась Василиса Премудрая, — чем твоей подстилке ноги мыть… Думаешь, ежели обманом да хитростью царем стал, так можешь творить беззакония? Не выйдет ничего у тебя, Дурак, помяни потом мое вещее слово…

— Стража! — заорал, брызгая слюной, новоявленный повелитель. — Взять ее! В яму! На хлеб! На воду!

Ворвавшиеся караульные кинулись к горестно и горделиво улыбающейся Василисе.

— Эх, ты, дурачок, а ведь я успела полюбить тебя! — горестно вздохнула вдова и растворилась в воздухе.

Стражники столкнулись медными лбами на том самом месте, где она только что стояла, и попадали.

— Найти! — заверещал Дурак. — Из-под земли достать! Всех сгною!

Стража кое-как поднялась на ноги, похватала оброненное оружие и кинулась прочь. А вослед ей покинули царское помещение и придворные.

— За ними! — велел Дурак остолбеневшим Недотыкомке с Тришкой. — Покуда не сыщете, ко мне не являйтесь!

Приказные были рады-радешеньки убраться подобру-поздорову подальше от взбеленившегося Ивана-Дурака.

— А ты говорил, будем вертеть Дураком, как нам вздумается, — упрекнул Тришка подавленного таким развитием событий писаря. — На золоте есть и спать, с кикиморами забавляться…

— Тихо ты! — прикрикнул на него Недотыкомка, воровато оглядев тихий переулочек, по которому они возвращались в резиденцию Тайного приказа. — Не выгорело у нас, но и у воеводы тож…

— Что делать-то будем?

— Как — что? Приказ царя исполнять… Заготовим листы с подробным описанием беглой преступницы, раздадим глашатаям, чтоб на площадях выкликали… Наладим вампиров-ищеек на розыск, они одну каплю живой крови за версту чуют, их невидимостью не собьешь… Как обычно…

— Сивку надо бы вернуть, — озабоченно пробормотал Тришка. — Ведь потребует же…

— Потребует, — согласился Недотыкомка.

Но сему не суждено было сбыться. Едва они достигли приказной избы, как в переулке раздался топот копыт. Оглянувшись, Недотыкомка с Тришкой увидели мчащегося во весь опор Сивку-Бурку с рослым и широкоплечим всадником на спине. Всадник был в одном исподнем, но препоясан мечом. Один глаз его скрывался под черной лентой, другой гневно сверкал отраженным сиянием Месяца Месяцовича, с любопытством посматривающего на ночную суету в Магов-городе.

— И на беглого бывшего воеводу Лиха Одноглазого тоже листы заготовим, — деловито сказал Недотыкомка. — По статье: угон царского средства передвижения…

— А это еще кто? — озадаченно вопросил Тришка, тыча пальцем в небо. — Никак САМА пожаловала?!

Недотыкомка задрал голову. Над городскими стрехами, затмевая редкие звезды, проплыл силуэт ступы со скрюченной в три погибели фигуркой Бабы Яги, уже проведавшей о воцарении Ивана-Дурака и спешившей получить с него должок по договору. Когда ее тень пересекла светлый лик Месяца Месяцовича, отражение небесного княжича в озерной глади брезгливо поморщилось.

А может, это просто рябь пошла по воде…

Максим Macкаль <empty-line/> ИПОТЕКА ДЛЯ ДУРАКОВ

Жена уехала на корпоративную встречу, их компания дружно отмечала свое десятилетие на базе отдыха под Новосибирском. Поэтому я сходил в магазин, купил две баночки «Старого мельника», а вернувшись, стал набирать воду в ванну. По-моему, нет ничего лучше, чем полежать в горячей ванне с баночкой холодного пива. Раньше-то я вообще не понимал смысла ванны. «Как можно часами лежать в корыте теплой воды?», — думал я. Еще год назад мне хватало пятнадцати минут, чтобы постоять под душем. Теперь же я просто обожаю залезть в ванну, вылив туда колпачок ароматной пены, включить специальное непромокаемое радио, открыть книжку и поваляться так часик-полтора. Кажется, в сериале «Друзья» был подобный эпизод. Ну вот, и у меня то же самое.

Только один момент — если жена дома, то она не разрешает мне брать с собой пиво. Говорит, что я могу захмелеть и утонуть, а бегать каждые пять минут, чтобы проверять меня, у нее желания нет. Как можно утонуть в ванне после бутылки пива? Я не понимаю, но с женой не спорю. Если ей так спокойнее, то, пожалуйста, — обойдусь без пива, сойдет просто стакан воды или сока. Но раз она уехала веселиться с коллегами, то и я имею право расслабиться.

В качестве приятного дополнения к процессу на этот раз я выбрал свежий номер журнала «Супертриллер» и настроился на «Классик-радио». Журнал печатает небольшие рассказы известных авторов на мистические и фантастические темы. Можно прочитать про то, как пришельцы решили поужинать землянами или узнать, чем закончился очередной эксперимент сумасшедших ученых. Идеальное чтиво для электричек, поездок в метро или да — для ванны. А «Классик-радио» создает для всего этого отличный фон из старых блюзов и ретро-хитов. Сначала я думал, что по радио с таким названием ничего, кроме Бетховена и его команды, не включают, но оказалось — более качественной подборки просто хорошей музыки в нашем радиоэфире не найти. Везде сплошные Тимати и прочие новомодные R'n'B-герои. Как там в анекдоте? Если ты вырос в рабочем квартале и дрался в подворотнях, то ты читаешь рэп, а если папа подарил тебе клуб и новую тачку, то ты реально R'n'B. Впрочем, черт с ними. Нестареющий Челентано затянул свой «Adriano Rock», я открыл пиво и стал читать.

«А теперь новости на «Классик-радио». За первое полугодие 2008 года строители Новосибирской области сдали почти 500 тысяч квадратных метров жилья. Напомним, что в прошлом году в области было построено более 1 миллиона 200 тысяч метров жилья. Руководитель департамента строительства заявил, что это рекордные для нашей области показатели, столько у нас не строили никогда».

Слов нет! Строят и строят, в Центральном районе, где мы с женой снимаем эту однокомнатную квартирку, уже совсем места не осталось. Где еще вчера был кусочек земли, уже сегодня разбита очередная стройка. Но самое-то главное, кто же это все покупает по такой сумасшедшей цене? За последние несколько лет цены на квартиры взлетели больше чем в два раза. За обычную однокомнатную квартиру в старом панельном доме просят два миллиона рублей. И куда это годится? В новых домах еще и дороже. Одно время все твердили про программу «Доступное жилье». Теперь про нее почти и не вспоминают, видно, самим чиновникам стало неловко за это глупое название. Доступное за два миллиона жилье, ага, не смешите меня. Откуда у молодых семей такие деньги? А точно, есть же еще ипотека, ха-ха. Мы с женой даже почти решились взять ипотечный кредит. Кое-как накопили на первоначальный взнос, а потом грянуло новое подорожание квадратных метров. Менеджер в банке, радостно улыбаясь, предложил нам платить всего по двадцать тысяч в месяц на протяжении пятнадцати лет. Мне так и захотелось предложить ему засунуть свою ипотеку в задницу. Не знаю, может, это мы как-то неправильно живем и не на тех работах работаем? В общем, плюнули мы на это дело, а накопленные деньги потратили на покупку машины. В моей фирме, если таксуешь на своей машине, выручка больше. Так и живем, я таксист, Светка моя менеджером в компании кондитерской работает. Сейчас снимаем маленькую квартирку на улице Мичурина. До этого успели пожить почти во всех районах Новосибирска. То хозяйка арендную плату заломит, то продавать эту квартиру решат, приходится чемоданы паковать и искать другое пристанище. Что и говорить, квартира — это мечта. Сам себе хозяин, свой угол каждому человеку нужен. А детей если соберемся заводить? Тоже с ними бегать по городу — в одной руке чемодан, в другой ребенок? Плюнул я в пену и открыл вторую бутылку, чтобы мысли мрачные прошли.

Уже когда душ включил, реклама по радио началась. «Магазин «Седьмое солнце» приглашает на летнюю распродажу! Спешите к нам за дубленками!», — радостно пропел мужской баритон. Сейчас помоюсь и побегу, заверните две. Я вылил на голову шампунь, хорошенько вспенил и направил на себя душ, поэтому расслышал только последнюю строчку новой рекламы: «Мы не берем за квартиры деньги, а ипотека для дураков. Звоните нам». Это что такое было? Я высунул голову из-под воды, но рекламное время кончилось, снова заиграла музыка. Ну и ладно, наверняка ничего интересного — какая квартира без денег, явно обман. Я выключил воду и потянулся за полотенцем.

Второй раз я услышал эту рекламу, когда поехал забирать Светку с работы. Сначала отвез последнего клиента на вокзал. Всю дорогу этот толстый франт в дорогом костюме с кем-то яростно спорил по мобильнику. Последней его фразой стало выражение: «Чья бы корова мычала, а твоя закрыла свое хлебало!» Он сердито отключил телефон, сунул мне деньги и не без труда вылез из машины. Я позвонил девочкам из нашей диспетчерской и поехал за женой. Пока ждал ее возле офиса, настроился на «Классик-радио». Рекламу пустили после старой песни Мадонны. «Вам нужна квартира, а банки предлагают стать их должниками на всю жизнь? Мы не берем за квартиры деньги, а ипотека для дураков. Звоните нам по телефону 222-24-18, мы реально решаем квартирный вопрос». После этого включили прогноз погоды, и я убавил звук. Что это, интересно? Новое «МММ»? Хотя позвонить можно, от одного звонка меня не убудет. Я начал набирать номер, но тут из дверей офиса вышла жена. Ладно, позвоню позже.

— Привет, Андрюшка! — она села в машину.

— Привет, солнышко, — я чмокнул ее в щечку. — Домой или куда-нибудь заехать нужно?

— Да вроде никуда, возле дома в магазин только заскочим — колбаски купить и молока.

— Хорошо, — я вырулил на дорогу.

— Ой, слушай. У нас на работе Наташа, которая зимой замуж вышла, квартиру купила. Взяли они с мужем ипотеку — правда, у них половина стоимости была — то ли дед наследство им оставил, то ли что, я не совсем поняла.

— Ну, за половину квартиры еще можно рассчитаться. У тебя нет какого-нибудь богатенького дедушки? — спросил я.

Светка рассмеялась и покачала головой.

— И у меня нет, так что пока нам ипотека не светит, — я свернул на Красный проспект и проехал мимо баннера с большими красными буквами — «ИПОТЕКА ДЛЯ ДУРАКОВ».

— Ой, что за новая реклама? — спросила Светка.

— Ага, я по радио слышал. Надо будет им позвонить, что они там придумали.

— Позвони, позвони, — кивнула она, переставая улыбаться.

— Не грусти, милая. Будет и у нас своя квартира. И еще лучше, чем у твоей Наташи.

— Конечно, Андрюшка, — она улыбнулась, но улыбка явно была фальшивой.

В общем, во многом благодаря этой улыбке я и стоял в четверг перед новеньким зданием, принадлежащим корпорации «3 Horses». При чем тут лошади, я не понял, но, судя по всему, деньги у этих ребят водились, и деньги немалые. Таким шикарным офисом могла похвастаться далеко не каждая крупная фирма. Может, все-таки зря я не послушался Светку и не стал надевать пиджак?

— Ты должен выглядеть солидно, — убеждала она меня.

— Света, на улице жара — я буду просто потным енотом, — сказал я и ограничился свежей рубашкой.

Впрочем, когда я увидел их охранника, то отсутствию пиджака осталось только порадоваться. Здоровенный детина в черном пиджаке, как говорится, от ведущих дизайнеров вполне уместно смотрелся бы на вечеринке нефтяных миллиардеров. Причем в качестве полноправного хозяина скважины. Если у них охранники носят такие шмотки, то дела у фирмы явно идут в гору. Сверкнув золотым бейджиком с надписью «Security», он подошел ко мне.

— Чем могу помочь?

— Мне назначили встречу на 12 часов, менеджер Владимир Соколов, — сказал я.

— Четвертый этаж, кабинет 47, — детина показал рукой на лифт.

— Спасибо.

В лифте пахло свежескошенной травой. Отличный запах, надо купить такой освежитель в туалет.

Владимир Соколов не разделял любовь моей жены и этого детины внизу к пиджакам. Синие джинсы, тонкий зеленый свитер. Единственное, что показывало его принадлежность к богатому классу, это золотые часы, которые я заметил, когда он пожал мне руку.

— Здравствуйте, Андрей Алексеевич.

— День добрый.

— Садитесь, пожалуйста. Итак, как я вам уже сказал в телефонном разговоре, мы действительно не берем за квартиры деньги.

— Да, — я кивнул. — Так в чем же смысл?

— Смысл на самом деле очень простой. Вы что-нибудь знаете про пересадку органов?

— Ну, что-то слышал. Очень дорогие операции.

— Все верно, очень дорогие. Человеческие органы уникальны, чтобы там ни говорили эти умники из институтов по клонированию. Наверняка вы слышали и о том, что некоторые люди завещают свое тело после смерти науке. Однако таких людей очень и очень мало. Большинство предпочитают, чтобы их закопали в землю или сожгли в крематории. А ведь даже после смерти многие части нашего организма можно использовать для пересадки, чтобы спасти чью-то жизнь. Те же детали человеческого тела, которые не подходят для прямой пересадки, крайне важны для медицинских экспериментов.

— Я думал, что для этого годятся только… э, свежие органы?

— Вовсе нет.

— Ладно, вам видней. Только я не понимаю, как это относится к моему квартирному вопросу? Вы что, хотите купить мою печень?

— Ха-ха, — рассмеялся он. — Не совсем так.

— Я вас слушаю, — мне стало, и правда, интересно.

— В общем, дело обстоит так. Мы заключаем с вами договор, согласно которому после смерти, причем причина смерти не имеет значения — автокатастрофа или сердечный приступ, без разницы, — ваше тело переходит в собственность корпорации «3 Horses». Мы используем его для пересадки органов или же медицинских опытов. Что вы получаете взамен? Вы получаете то, что вам нужно, — квартиру в новом доме. До самой смерти вы спокойно живете в ней и платите только за коммунальные услуги. Естественно, вы не можете продать эту квартиру и совершать с ней какие-либо рыночные операции, например, сдавать внаем.

Соколов немного помолчал, ожидая вопросов. Но я молчал, в голове крутилось только: «Он шутит? Что за бред?»

— Вы можете спросить про детей, у вас с супругой, я так понимаю, их еще нет?

— Пока нет.

— Я понимаю, в съемной квартире жить с детьми тяжело. Ну, так вот — вы можете смело заводить детей и позднее, когда они станут совершеннолетними, просто заключить дополнительный договор уже на их тела. Звучит не слишком цинично?

— Не слишком, — я усмехнулся. — Совсем чуть-чуть.

— Хорошо. Что еще? Есть такой момент — если вам достаточно однокомнатной квартиры, то мы заключим договор только с вами. Тогда, сами понимаете, после вашей смерти ваша супруга уже не сможет проживать в этой квартире. Я бы предложил заключить договор на вас и на вашу жену — тогда вы сможете въехать в просторную двухкомнатную.

— То есть вы заберете и мое тело, и ее?

— Да, все верно, после смерти, — он кивнул.

Глядя на мое растерянное лицо, а я именно растерялся, он с понимающим видом улыбнулся.

— Я понимаю, вам нужно все обдумать, посоветоваться с женой. Сейчас я дам вам некоторые документы по нашей организации, выдержки из договора. Спокойно изучите их дома и потом позвоните мне. Теперь я ваш персональный менеджер.

— Да, хорошо, — только и ответил я.

Выйдя на улицу, держа под мышкой папку с бумагами, я вдруг ощутил жуткое желание закурить, хотя последний раз держал во рту сигарету на выпускном вечере в институте. Ипотека для дураков? Интересно, кто же тут в дураках? И еще вопрос, поверит ли Светка во всю эту историю.

Она поверила. И даже первой пошла сдавать кровь. «Чистая формальность, на решение о заключении договора это никак не влияет, нам просто нужно иметь данные в вашей анкете», — заверил нас персональный менеджер Соколов.

— Нет, ну, в самом деле, подумай, Андрюшка — зачем тебе это дряхлое тело, когда ты умрешь? Если уж тебе так хочется, я могу после смерти отрезать у тебя, например, палец и с пафосом похоронить его. На те деньги, которые мы не будем платить за ипотеку, я смогу устроить твоему пальчику достойные похороны. А потом буду в черном платочке ходить на могилку и ронять скупые вдовьи слезы.

— Почему ты уверена, что я откину коньки первым? — спросил я.

— Женщины живут дольше мужиков, это всем известно, — засмеялась она.

Переехали мы в конце августа.

Я уже закончил свою смену, а Светка еще была на работе. Валяясь на диване, я лениво переключал каналы телевизора. Сериал, реклама, «синоптики прогнозируют, что зима в Новосибирской области будет теплой», реклама, «очуметь, Максим Викторович, вы наконец-то сказали это», реклама, «медики сообщают, что после сердечного приступа министр находится в критическом состоянии», и снова сериал. Смотреть абсолютно нечего. Я приглушил звук и решил подремать, Светка сказала, что сама доберется на метро, так что за машиной идти не надо.

Проснулся я часа через три. Посмотрел на часы. Это где же она пропадает? За окном уже начало темнеть, и я потянулся к телефону. «Абонент временно недоступен». Может, едет в метро? Еще через час я начал серьезно волноваться. Светкин телефон по-прежнему не отвечал, в их офисе тоже никто не брал трубку. Я перерыл все блокноты и нашел номер Наташи со Светкиной работы.

— Что? Нет, Андрей, мы вместе выходили с работы, часа четыре назад. За мной Коля приехал, она с нами не поехала, в метро пошла.

Черт! Я еще час походил по квартире, а потом набрал 02.

Милицейская «девятка» приехала, когда во дворе стало уже совсем темно. Будто в тумане я ответил на вопросы хмурого усатого сержанта, написал заявление и отдал им Светкину фотографию. На ней она стоит на балконе, держит в руках стакан оранжевого сока и весело улыбается. Почему я выбрал именно этот снимок, их ведь у нас сотни. Наверно, надо было дать ее фотографию в офисном костюме, она ведь в нем сегодня ушла. Не знаю, я тогда плохо соображал.

— Не волнуйтесь, оставайтесь дома. Как только что-нибудь станет известно, мы вам позвоним, — сказал сержант.

Это была самая долгая ночь в моей жизни. Я зажег все люстры и светильники и просто ходил из комнаты в комнату, каждые полчаса набирая ее номер. «Абонент временно недоступен, абонент временно недоступен…»

Из зыбкого сна, которым я забылся уже под утро, меня вырвал звонок, я схватил телефон, но через несколько секунд понял, что звонят в дверь.

Светка! Я бросился к двери. За ней оказался какой-то незнакомый парнишка в зеленой униформе.

— Вам письмо, — протянул он мне большой конверт.

— От кого?

— Я просто курьер, распишитесь здесь, — сунул он мне ручку.

Отметив, что ручка явно не за 10 и даже не за 100 рублей — уж больно тяжелая и красивая, — я поставил свою подпись в папке.

— До свидания, — курьер, не дожидаясь лифта, стал спускаться по лестнице.

Я взглянул на конверт — на месте, где обозначается отправитель, было напечатано: «3 Horses».

— Эй, постой, — крикнул я парнишке, но в ответ лишь услышал, что внизу хлопнула дверь. — Быстро бегаешь.

Конверт я открыл лишь после того, как несколько раз услышал «абонент временно недоступен» и что в милиции ничего нового по поводу исчезновения Беленковой Светланы Игоревны пока сказать не могут. Милиционеры проверили больницы и морги, но похожих женщин туда накануне не поступало, поиски продолжаются.

Три лошади… Я не общался с ними уже два года, с тех пор, как мы переехали в эту квартиру. У меня к ним не было никаких вопросов или претензий — квартиру нам дали отличную, с евроремонтом, в хорошем районе. Периодически натыкался на их рекламу по радио и телевизору, еще как-то прочитал небольшую статью в «Деловом квартале» — мэр Новосибирска выражал благодарность корпорации за инновационный подход к решению жилищной проблемы города. В общем, у них все, видимо, шло хорошо, как и у нас до вчерашнего дня. Светка, где же ты, что случилось? Никаких мыслей в голове не было, и я открыл конверт.

«Уважаемые Андрей Алексеевич и Светлана Игоревна. Настоящим письмом корпорация «3 Horses» доводит до вашего сведения, что ввиду нарушения вами условий договора, а именно пункта 3.19, корпорация вправе по своему усмотрению выполнять соглашения, прописанные в главе 5 настоящего договора № 247-А. Благодарим, что сотрудничаете с нами».

Что? Что, черт их раздери, это значит? Какой пункт 3.19?

Я открыл шкаф и достал коробку из-под Светкиных сапог, где мы хранили разные документы. Усатый сержант сказал мне оставаться дома, и хотя мне страшно хотелось прыгнуть в машину, чтобы поехать по городу в поисках Светки, я думаю, страж порядка был прав. Вдруг она вернется, а меня нет? Да и где ее искать? Я выудил среди инструкций и квитанций нужную папку и принялся листать толстенный договор. Честно признаться, два года назад я хоть и пытался изучить его внимательно, но выдохся уже на половине и поручил это Светке, в конце концов, по работе она имеет дело с такими вот бумагами, а мы, таксисты, люди простые. Она отнеслась к делу ответственно и провела за чтением весь вечер. «Я думаю, все нормально, Андрюшка. Написано по делу, обмана я не вижу», — сказала она тогда.

Так, 3.17, 3.18, 3.19, вот оно: «…не имеют права прописывать в указанной квартире третьих лиц без получения на это разрешения от корпорации». Я схватился за голову и застонал. Нет! Нужды искать главу 5 не было, про нее мне рассказывал наш персональный менеджер Соколов. В главе 5 говорилось, что корпорация, получив наши тела, распорядится ими по своему усмотрению. Светка, ну что же ты наделала?

— Андрюшка, ты не против, если мой двоюродный брат пропишется у нас, в этой квартире? — спросила она несколько месяцев назад.

— Да не знаю, а зачем? — поинтересовался я, вспомнив ее брата, лохматого нескладного парня в круглых очках.

— Понимаешь, ему предложили хорошую работу в крупной фирме, программистом, но нужна новосибирская прописка. А он до сих пор прописан у нашей тетки в Ачинске.

— Может, лучше пусть купит прописку, сейчас это, кажется, не проблема.

— Ну, не будь букой. Ничего страшного в этом нет, просто прописка, — сказала тогда она.

Неужели Светка забыла про пункт 3.19? Или пропустила его при изучении договора? И я тоже хорош, поленился лишний раз включить мозги и прочитать несколько бумажек! Но что же тогда получается? Они забрали ее? Странно, до этого момента я на самом деле всерьез не задумывался о том, что корпорация заберет наши тела. Нет, конечно, я согласился на этот договор, получил квартиру. Наверно, все дело в том, что формулировка «заберет ваши тела после смерти» звучала для меня примерно так же, как «на пенсии я буду ходить на рыбалку». Мне представлялось это настолько далеким, что было почти нереальным. Когда-нибудь я умру, когда-нибудь умрет моя жена, и это будет через много-много лет, примерно так я рассуждал. Но, боже мой, разве они могут разделать нас на органы при жизни? Это же бред, такого быть не может! Я схватил мобильник и нашел в телефонной книге номер Соколова. Короткие гудки, занято. На папке был указан номер приемной, 222-24-18, тот самый номер. Короткие гудки, занято. Еще раз набрав номер Соколова и услышав короткие гудки, я бросился одеваться. Больше оставаться в квартире я не мог.

Припарковавшись возле здания «3 Horses», я достал из-под сиденья маленький газовый пистолет, который возил с собой. Стрелять из него в машине было бы глупостью, но один его вид действовал на некоторых зарвавшихся пассажиров отрезвляюще. Я сунул пистолет в карман джинсов и выпустил рубашку, чтобы выпуклость стала незаметной.

Надо же, в холле дежурил тот самый охранник, которой был тут в первый мой визит. Казалось, он стал еще больше, наверно ходит в спортзал и ведрами ест стероиды. Проигнорировав его вопросительный взгляд, я напрямую прошел к лифту. В кабинет своего персонального менеджера я вошел без стука.

— Вы получаете то, что вам нужно — квартиру в новом доме, — говорил Соколов бородатому мужчине в гавайской рубашке.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказал я.

— Здравствуйте, Андрей Алексеевич. Прошу меня извинить, вы не могли бы подождать меня в приемной? — кивнул он бородачу.

— Хорошо, — тот прошел мимо меня с озадаченным видом.

— Я вас слушаю, — Соколов повернулся ко мне.

— Где моя жена?

— Как, разве вам не сообщили? Я же распорядился, чтобы вас поставили в известность. Ничего нельзя доверить другим, все нужно делать самому. Присаживайтесь, Андрей Алексеевич.

— Спасибо, я постою.

— Приношу свои извинения, что вы лично были вынуждены приехать к нам. Вам должны были прислать письмо.

— Я получил письмо. Пункт 3.19.

— Ах, письмо все-таки дошло? Тогда чем я могу вам помочь?

— Я спрашиваю, где, черт побери, моя жена? — сорвавшись, заорал я.

Соколов сжал губы.

— Вы правы, я должен быть позвонить вам и все объяснить. Простите, очень много работы, — он присел на край стола. — Ситуация такова, что по условиям договора у нас появилась возможность воспользоваться своим правом распоряжаться вашими органами досрочно, то есть до наступления вашей смерти. Это произошло из-за нарушения вами одного из пунктов договора, а именно пункта 3.19 — прописка в квартире третьих лиц. Заверяю вас, что при обычных обстоятельствах мы так не поступаем и забираем тело только после естественной или иной смерти. Обычно никакой спешки нет. Но сейчас мы стали заложниками случая. Вы слышали новость про министра?

«Медики сообщают, что после сердечного приступа министр находится в критическом состоянии».

— Именно ваша супруга была идеальным донором сердца, — не дождавшись моего ответа, продолжил Соколов. — Мне жаль, но таковы условия договора, вы согласились с ними добровольно. Теперь министр будет жить, ваша жена, увы, — нет. Если бы речь шла о пересадке части костного мозга или одной почки, тогда бы вы еще увидели ее, но нам нужно было ее сердце. Вы побледнели, позвольте предложить вам стакан воды.

Я с криком оттолкнул его руку со стаканом и попытался достать пистолет. Проклятые узкие джинсы! Пока я возился с карманом, вокруг моей шеи обвилась тяжелая рука. Охранник! Когда он успел зайти в кабинет? Через минуту я уже сидел на стуле безоружный, на руках были наручники.

— Вы не имели права убивать ее! Вам это с рук не сойдет! Я вас по судам затаскаю! — закричал я от бессильной ярости.

— Не стоит так нервничать, Андрей Алексеевич, — Соколов салфеткой вытирал пятно от воды на своем свитере.

— Вам стоит знать, что смерть вашей супруги для всех выглядела как несчастный случай. Очередной пьяный водитель, что может быть банальней? А после смерти ее тело принадлежит нам. Наши договора абсолютно легальны, у нас есть одобрение от всех высших инстанций. Вы помните уникальную операцию дочки нашего мэра? Откуда, вы думаете, врачи взяли нужные органы? Кстати, раз мы завели этот разговор, должен вам напомнить, что ваше тело теперь тоже принадлежит корпорации. Пока что мы им не воспользуемся, вы можете вернуться в свою квартиру и продолжать спокойно жить. Прошу вас, просто наслаждайтесь жизнью, не делайте глупостей.

Я открыл рот, но Соколов словно прочитал мои мысли.

— И не нужно покупать в подворотне пистолет и караулить меня или еще кого-то из наших сотрудников у офиса. Уверяю, это будет очень и очень глупо, — усмехнулся он. — А теперь позвольте нашей охране проводить вас. Всего доброго, я рад, что вы сотрудничаете с нами.

У меня не было ни сил, ни средств бороться с ними. В милиции заявили, что дело закрыто с графой «Несчастный случай».

В редакциях газет и на телевидении журналисты стыдливо отводили глаза, бормоча про то, что материала на этом не сделаешь. В общем, пришлось бросить это и думать о себе. Становиться деталью в теле какого-нибудь толстозадого чиновника мне не хотелось. Да что там не хотелось — теперь мне была противна сама мысль об этом.

Вечер понедельника я провел в интернет-кафе. Удивительно, чего только не найти во всемирной паутине. Впрочем, меня не интересовали сайты с голыми знаменитостями, секреты звезд шоу-бизнеса или тайные чертежи космического корабля. Я искал нечто другое. По запросу «Как избавиться от трупа» Яндекс выдал мне почти миллион страниц. Излюбленное средство авторов детективов было в первой двадцатке.

Отправив несколько листов на принтер, я пошел к стойке администратора, чтобы забрать текст. И кого же я там увидел? Лохматый парень в круглых очках, не глядя, протянул мне листки и буркнул: «С вас пять рублей». Взгляд его был прикован к монитору, где спецназовцы воевали с террористами.

— Витя, ты что тут делаешь, работаешь?

— Андрей? — вздрогнув, он, наконец, повернулся ко мне.

— Светка говорила, что ты устраивался в какую-то крутую контору программистом.

— Да ушел я оттуда, тоска там. Сиди с утра до вечера — с бестолковыми чайниками общайся. То у них программа не печатает, то мышка сломалась. А здесь лафа — и график нормальный, и в игрушки можно рубиться сколько хочешь. Кстати, за прописку спасибо вам, но не пригодилась она. Здесь в клубе им главное, чтобы в компах шарил, а где живешь плевать.

— Ясно, — я еле сдержался, чтобы его не ударить. — А где ты живешь?

— На Снегирях комнату снимаю, у бабки. Вот тоже хотел свою квартиру, но ипотеку мне не потянуть. Может, ты что посоветуешь, у вас с сестрой вроде удачно все получилось с этим делом?

— Удачно? Знаешь, Витя, чья бы корова мычала, а твоя закрыла свое хлебало, — я выхватил у него из рук листки с текстом и пошел к выходу.

— Эй, ты чего? Что я не так сказал? — закричал мне вслед этот кретин.

— Пошел ты, — прошептал я.

К пятнице у меня на кухне было несколько десятков аккумуляторов. Доставал я их в разных магазинах и на рынках, чтобы не привлекать лишнего внимания. Как писали в интернете, серная кислота из аккумуляторов хоть и не была идеальным средством, но вполне годилась для того, чтобы растворить труп за несколько дней. Надо было набрать ванну и смешать кислоту с водой. Еще авторы сайтов советовали заменить пластиковую затычку в ванной на резиновую, а также заткнуть вентиляционные отверстия, чтобы запах не дошел до соседей. И еще мне все-таки пришлось купить настоящий пистолет. Нет, от мысли стрелять в Соколова я отказался, пуля предназначалась для меня. Корчиться от боли в кислоте мне не улыбалось. Пусть тело с продырявленной головой упадет в ванну, а пока меня хватятся, кислота успеет сделать свое дело.

Я сходил в магазин, купил две баночки «Старого мельника». Прихлебывая холодное пиво, я слушал радио и ни о чем не думал. В голове было пусто и легко. Может, так сказывались испарения кислоты, которая смешалась с водой и пеной для ванны. Зачем я добавил туда пены, мне ведь уже будет все равно? Я достал мобильник и начал листать телефонную книгу. Сколько же самых разных имен и номеров! Интересно, что многие я совершенно не помню. Вот, например, «Галина Ивановна» — кто это? Или вот еще лучше: «Щетки», какие щетки, ума не приложу. «Зубы», ну тут понятно, это стоматология. «Федор», «Вокзал», «Петрович», эх, сто лет не видел Петровича, а ведь раньше регулярно встречались, чтобы выпить пива и поболтать о разных житейских пустяках. Был у Петровича пунктик — он никогда не пил импортного пива. «Русский человек должен русский хмель употреблять, забугорный на него вредно влияет, а уж про солод и воду я и не говорю», — любил рассуждать Петрович. Он всегда злился на меня, если я заказывал в баре чешское или немецкое пиво. «Что чеху хорошо, то русскому смерть», — твердил он мне. А потом женился Петрович, во второй раз уже женился, детишки у него, некогда стало видеться. Ну, ничего, свидимся еще, поболтаем. Наконец я нашел нужный номер.

— Витя? Привет, Андрей это. Ты знаешь, прости меня, что я сорвался, не в себе был. Ну, хорошо, если не обижаешься. Я вот тут подумал, ты про ипотеку спрашивал. Так вот, что я тебе скажу — ипотека для дураков. Записывай номер, 222-24-18. Позвони им, это фирма проверенная, решают квартирный вопрос реально. Ага, ага, давай — удачи тебе.

Deep Purple спели мне про дым над водой, а я почти прикончил вторую банку пива. Подвинув пистолет к себе поближе, я стал слушать рекламу.

Андрей Дубинский <empty-line/> ЗЕРКАЛЬНЫЙ <empty-line/>

Мне было двадцать четыре года, когда это началось.

Отлично помню тот теплый киевский сентябрь, самое его начало. Робкая прохлада вечеров — предвестница осени. Выжженные солнцем деревья, уставшие от жары уже начинают сбрасывать летнее и готовиться к холодам. Особо мерзнущие люди, перестраховки ради уже влезли в однотипные кожаные куртки и тщательно потели днем, убеждая всех вокруг (а себя в первую очередь) в том, что ветер-де уже холодный, осенний, продувает вдоль и поперек.

Осенние закаты над Брест-Литовским в сентябре — самые красивые. Разлитая в небе кровь нависала над впившимся в Святошин проспектом. Помню, каждый год клятвенно обещал друзьям, что в следующем году, прямо с первого января, каждый вечер буду приходить на Воздухофлотский мост и фотографировать закат. Потом сделаю альбом, и это будет супер. Лет с восемнадцати обещал. До сих пор, кстати, эта идея не умерла во мне. Наверно, в каждом человеке должно быть обещание, которое он никогда не выполнит.

Знакомые, соседи, друзья поприезжали с дач, отпусков, морей, островов — кто откуда. Снова веселый, но жесткий дворовой футбол. Пятое сентября до сих пор помню. Вышли практически все, кто вообще мог хоть как-то пнуть мяч, отличить его от любого другого круглого предмета. Даже Танкер протиснулся сквозь дыру в заборе, подплыл своим огромным телом к нам, напросился и стал в ворота, гад. Закрыл всю раму — фиг попадешь. Людей хватило на четыре команды, играли до двух голов в одни ворота.

Рубились в тот день как-то особенно дико, пару раз чуть не дошло до драки. Ноги-руки в ссадинах, в глазах — страшный огонь, не уступал и уступок не ждал никто. Рваные штаны, пыль столбом, в воротах стояли либо самые отчаянные, либо самые плохие и невостребованные, типа Танкера. Мы проигрывали, я рвался к воротам, и тут Зюзик в прыжке влетает мне ногой в бедро. Зюзик был единственный, кто играл в настоящих бутсах. С изуверскими стальными шипами.

Я отлично помню удар, потом поле, пыль, и игроки резко дернулись вправо и ушли чуть вверх. Головой я въехал в единственный еще не выкопанный столб от когда-то ограждавшей поле сетки-рабицы, потом боль и жар в ноге — отключился. Пока все вокруг спорили, что делать — бить ли осторожно по щекам, облить ли водой, бежать за нашатырем или звать дядю Женю-врача из соседнего дома, я постепенно пришел в себя. Голова по-пьяному гудела, что-то теплое бежало по правому бедру. Странно, боли было не так много, как должно было быть. Она была мягкой, практически нежной, и не увеличивалась, а постепенно уменьшалась. Над ухом виновато бубнил Зюзик, и в расплывшихся красках неба то проявлялось, то смазывалось его красное, шевелящее губами лицо. Мир становился четче, наплывал на меня, и одновременно с ним наплывал чей-то вибрирующий, только что родившийся, крик. Я приподнялся на локте. Крик шел справа. Все повернулись туда.

В песке, в воротах, катался Танкер. Кричал. Хватаясь то за ногу, то за голову. В поле моего зрения вдруг ворвался дядя Женя, бегущий со всех ног. Танкер был его сыном — единственным, не очень любимым, ругаемым и изредка поколачиваемым, но все-таки единственным. Посмотрев в мою сторону, дядя Женя нахмурился.

Мое правое бедро было разорвано шипами до мяса. Точно так же, но непонятно чем, было разорвано правое бедро Танкера. На моей башке был стесан достаточно большой кусок кожи с волосами, и то же самое было на голове Танкера. Только часть моих волос осталась на проклятом ржавом столбе, а кусок скальпа толстячка… а фиг его знает, где он был.

Помню, как дядя Женя, как раз шедший с работы, поливал перекисью наши раны. Мне было щекотно, Танкер же орал, как мучимый всеми чертями ада. Оба одинаково перебинтованные, мы похромали каждый к себе домой. Ему рядом, мне через квартал.

Через пару дней дядя Женя зашел ко мне. Он не любил излишнюю грубость ни в жизни, ни на футболе и считал, что грубияна всегда надо наказывать — так или иначе. Оказывается, дядя Женя потом подробно и дотошно расспросил ребят о том, что произошло. Все как один — 19 человек в один голос — подтвердили, что Зюзик влетел мне прямой ногой в бедро (вообще удивительно, что ничего не сломал мне), я пролетел метра два и врезался башкой. Ни я, ни Зюзик, ни Черемуха (дичайшей грубости игрок) — никто другой Танкера не трогал. Более того, это подтвердила какая-то бабка, выгуливавшая свою мерзкую псинку как раз рядом с полем. Откуда, почему на Сашке (так, как оказалось, звали нашего Гаргантюа-вратаря) оказались такие же раны, как на мне, — никто понять не мог. Все решили, что Танкер упал на какие-то подлые камни, часто встречавшиеся в песке. Проверять, есть ли камни, никто не стал.

А дядя Женя проверил. Место, где лежал Саша, он запомнил — чуть ли не единственное на всем поле место, где не было ни камешка, ни палочки, ни веточки. Странно, мягко говоря.

Дядя Женя рассказал это на работе, в поликлинике. И его сотрудница, Зоя Михайловна, онколог, женщина с богатейшим опытом, какими-то неимоверными знакомствами и гиперэнциклопедическими знаниями, заинтересовалась мной да попросила, чтобы я зашел к ней. Что-то странное и любопытное она должна была мне сказать.

Я зашел. Зоя Михайловна — сморщенное яблочко, обрамленное копной рыжих волос, — сразу взяла метафорического быка за метафорические же рога и рассказала следующее.

Есть люди… определенно, люди… Зоя Михайловна назвала их Зеркальными, которые в результате физической травмы или каких-то мощных эмоциональных встрясок приобрели дикую способность — их тело автоматически отбрасывало эмоции или физические ощущения. Отбрасывало случайному адресату, не обязательно источнику. Никакой закономерности, когда это происходит, обнаружено не было. Зеркальный мог полгода жить, ощущать все, что может ощущать живой человек, и ничего не происходило. А потом вдруг в течение пары недель он отчаянно зеркалил любовь, боль, щекотку, оргазмистические ощущения, симпатию — все. Потом снова период спокойствия — хоть люби его, хоть ненавидь — назад ни к кому ничего не вернется. В общем, никаких закономерностей не было, кроме одной, и очень неприятной. Мерзкой и фатальной.

Все Зеркальные рано или поздно (причем скорее рано, чем поздно) заболевали раком мозга. Все без исключения. Причину такой смертельной определенности определить пока не представлялось возможным; наверное, кризисы, при которых проявлялись способности Зеркальных, были настолько сильными, что нарушали что-то в работе мозга. Что-то, из-за чего в голове появлялась медленно тикающая бомба опухоли. Сильнее способность — быстрее и прожорливее опухоль.

Зарегистрированных Зеркальных, отпасовывающих назад эмоции, было 42 на всю Украину. Возвращающих боль и удовольствия — двое. Причем оба уже были приговорены и доживали последние месяцы, если не недели.

«Андрей, вы можете верить или не верить этому… Но я бы порекомендовала вам пройти у нас обследование. Судя по всему, вы — Зеркальный», — завершила рассказ Зоя Михайловна, затягиваясь крепчайшим «Кэмелом».

Я сам себя удивил тем, насколько спокойно воспринялось рассказанное. Если все это правда — обречен. Причем обречен быстро и болезненно. Вдруг, неожиданно для самого себя, я рассмеялся:

— Зоя Михайловна, а зачем обследование?

Умные глаза прищурились.

— Чтобы знать наверняка.

— А чем мне это поможет? Умирать, зная это или не зная, — все равно умирать.

— Ну, не спеши пока. Кое-что мы тоже можем. Если определим на ранней стадии и опухоль будет операбельна — фифти-фифти. Можем и вылечить.

— А можете и не?

— А можем и не. Но пятьдесят процентов — уже хорошо. Поверь мне.

Я поверил.

Небольшой приступ клаустрофобии в гробу томографа. Потом — результат. Чист. Пока. Обязавшись заходить раз в три месяца и сразу, если будут проблемы, я покинул подозрительно приветливых врачей.

Шло время. Зеркальность моя проявилась во всей красоте. Иногда к месту, иногда к стыду. Иногда я просто не знал, куда и каким бумерангом бьет мое тело.

Секс. Один раз это произошло во время секса. И смех, и грех. Не буду углубляться в эротическую составляющую того дня, но вот отзеркалил я славно. Был как раз тот сладкий и нечастый случай, когда оба — и он, и она — кончают одновременно. Я чувствовал в себе эту нарастающую дрожь, я подошел к самой черте, и вдруг мои ощущения притупились до едва осознаваемого уровня. Что-то метнулось из меня к ней, и тут… даже немного страшновато стало оттого, как она билась в оргазме. Кричала сипловатым голосом, надрывом, кричала всем естеством своим и билась, билась в моих руках, как рыбка на траве. Мои ощущения ушли к ней и лишь усилили взрыв ее оргазма.

Честно говоря, я опасался, что это ее привяжет. Самонадеянность. Или лесть самому себе. Эх, Андрюха, твой эгоизм иногда….. Секс-то был обычный — двое изголодавшихся по телу людей поняли друг друга в кафе почти без слов. Негласная договоренность, что все лишь ради секса. Громадность ощущения испугала ее, и она не привязалась ко мне, отнюдь. А ушла с настороженным лицом, не глядя в глаза.

Меня били. Я шел домой под мухой, и тут сворка явно приезжей гопоты, уже накачанная пивом, решила размяться. Боец из меня не ахти какой, и уже через минуту двое меня держали за руки, а третий мощно подал мне кулаком в ухо. Боль брызнула, и ударивший меня упал с крайне озадаченным видом. Те, что держали, отпустили и бросились поднимать упавшего. Потом они мне все равно накостыляли от души, но уже как-то тщательнее. Осторожнее. Аккуратно ставя удары. В конце я опять зеркальнул, и у нас обоих оказалось сломано по ребру.

Ехал в метро, уткнувшись носом в книгу, и вдруг на физическом уровне почувствовал ненависть — горячую, слепую, мутным потоком лившуюся на меня от какой-то бабульки, вошедшей на «Вокзальной». Чем я мог ей досадить в этой жизни, я не знал, но взгляд ее — тяжелый, давящий, черный — не отрывался от меня. И опять собралось, отразилось, метнулось и пропало из меня. Бабушка охнула и упала вбок на сидение, придавив собой тщедушного мужичонку в мутных очках. Пока они там барахтались и выпутывались друг из дружки, я вышел на Политехе. Обернулся. Секундно — лицо бабульки — испуганное, будто она увидела ад на ладони.

Всякое случалось. Иногда смешное, иногда грустное. Пару раз даже стыдное. А потом все-таки пришла пора платить по счетам.

Три года назад меня скопытило дома, у телефона. Я как раз отчитывался Зое Михайловне, все время живо интересовавшейся моим состоянием, о своем самочувствии. И тут что-то под затылком лопнуло и разлилось горячим по всей голове. Скрутило страшно: мир побледнел и выцвел, воздух запах горящей органикой, ноги потеряли кости и стали ватными и гнущимися, а в голове пульсировала меленьким деспотом боль.

Кое-как я добрался до ванной комнаты, хрустнул дверцей ящика и сыпанул себе в рот сразу пяток таблеток кетанола. Запил тошнотворно теплой водой прямо из-под крана. Сел на полу в ванной, грюкнувшись для полноты ощущений об умывальник, да там и потерял сознание. Дверь ломали слесари ЖЭКа.

В больнице (белое и тихое плывет вокруг, пищит какой-то красный огонек, и все еще страшно пахнет паленой органикой) спокойный голос Зои Михайловны говорил мне что-то успокаивающее, бабушкино, из детства, какие-то теплые слова, пахнущие хлебом и нагретым солнцем деревом. Мелькнули светящиеся буквы, и над моей головой появился слепящий блин операционной лампы. Потом на лицо мне упала маска, и я отплыл от тела, весь в сладком и мягком тумане.

Я видел, как мне выбривали волосы на голове.

Оказывается, я начал седеть на затылке.

Я почти слышал этот звук, когда пилка вгрызается в кость черепа.

Я видел маленькую, но мерзкую красную тварь опухоли, вспучившую поверхность мозга, как нахальный нарыв.

Я ощутил движения врачей.

Звон инструментов.

Покашливание Зои Михайловны — пачка «Кэмела» в день дает знать.

Я отлично помню, как я умер во время операции.

Тоннеля не было.

Свет был внутри меня.

Он шел во все стороны и растаскивал меня вовне.

Потом я почувствовал, как что-то вокруг меня вспыхнуло,

что-то зазвенело,

и темный сгусток метнулся,

разделился,

и эти темные комки

вошли во врачей.

И я сверху,

сбоку,

изнутри —

со всех сторон —

увидел и ощутил

как упали они.

Потом свет вошел обратно в меня,

потускнел,

слипнулся в одной крохотной точке,

и я пришел в себя.

В голову навсегда врезалось то, что я увидел, очнувшись.

Я сидел на операционном столе, методично обрывая с себя проводки, вырывая из вен иглы щедрых капельниц. Кажется, я плакал.

Прямо передо мной лежал мужчина лет пятидесяти с неловко подвернутыми под тело руками. Чуть правее — девушка, повалившая своим телом столик, — шапочка слетела, и роскошные волосы разметались по кафельному полу.

Рядом с нудно пищащим аппаратом присела на пол Зоя Михайловна — доброе старое яблоко, глядящее открытыми глазами в великую пустоту.

Я больше не зеркалю, но до сих пор вижу эту картину по ночам.

Роман Годельшин <empty-line/> ДЕЗЕРТИР <empty-line/>

Я сижу тут. Вспоминаю. Потому что больше-то мне всё равно пока делать нечего. Как мне про точки выбора объясняли… объяснял Лев Борисович. Он начертил в общей тетради простым карандашом… Странно. Я раньше не задумывался. Вот карандаш. Простой. А что, сложные бывают? Вообще-то бывают, но тогда я не знал о них. И я воспринимал название «простой» как должное. И не в том смысле, что это не сложный карандаш, а в том, что это такой карандаш с графитовым грифелем. Потому что, даже если он цанговый, то есть не такой уж и простой, а всё равно простой. Странно. А тетрадь была общая. Тоже странно. Общая — это ведь значит, что принадлежащая всем. А она была моя. Моя общая тетрадь. И Лев Борисович начертил в ней простым карандашом ломаную линию. А на конце поставил такую жирную точку. Даже кружочек, а не точку. А потом из этого кружочка вниз две прямые линии. Не параллельные, а под углом друг к другу. Ну, как бы нижняя половинка песочных часов. Вот.

А Лев Борисович был моим учителем. И начальником одновременно. Вообще это очень неплохо, думаю, когда твой начальник — твой же и учитель. А вот наоборот — не всегда хорошо. В общем, он был моим шефом. И фамилия у него очень соответствующая: Шефф. Вот так вот. Шефф. С двумя «ф». Может быть, он был немцем. Или его предки были немцами. Но я не спрашивал. Стеснялся, вдруг он обидится. И хотел, а вот стеснялся. Это у меня дурацкое такое свойство. Очень боюсь людей обижать. Не не хочу, а именно боюсь. Разновидность трусости такая. Всё время думаю: вот он мне сказал так, а я ему хотел бы ответить вот так, а он вдруг — раз! — и обидится. И мне будет плохо. Не от него, от себя будет плохо. От совести, что ли? Ну, наверное.

— Видишь, Сашенька, — сказал Лев Борисович, — вот эта ломаная линия — это прошлое. А вот это — точка выбора. А под ней конус вероятностей. В этой точке можно направить ход истории в нужном направлении. А направлений этих бесконечно много. И все они, потенциальные, образуют этот вот конус вероятностей.

Я не точно вспоминаю, а по смыслу. На самом деле Лев Борисович очень хорошо говорит. Логично, красиво. Я так никогда не смогу. То есть, я полагал раньше, что, вот, проживу с его и тоже так научусь складно и красиво говорить. Но уж теперь не проживу.

Я тогда спросил:

— А почему прошлое такое изломанное?

— Это потому, Сашенька, — сказал шеф, — что в прошлом уже было много точек выбора. И всё оно — промежутки времени между этими точками.

Меня в группе «Лилия-7» все Сашенькой называли. С первого же дня. Мне не нравилось. Мне бы хотелось быть Александром Вениаминовичем. Это солидно звучит: «Александр Вениаминович». Вот услышишь такое по отношению к себе и сразу чувствуешь: ты важен, нужен. Тебя уважают. А «Сашенька» — это что? Мальчик. Бегает, под ногами путается, мешает всё время, с расспросами пристаёт. Бесполезный, в общем, докучливый. Ничего толком и не сделал в жизни. Да… Да я и был таким. Чего там… Сашенька и есть.

Шеф меня сам и нашёл. Некоторые говорят: «Он меня на помойке нашёл». А меня — нет. Я на помойке не валялся. Я просто жил. Я был простым человеком. Именно простым. Что бы там классики по этому поводу ни говорили. Дескать «это дубли у нас простые». А я был простой. В мире вообще очень много простых людей. Очень простых. Очень много. Их большинство. И они простые. Как карандаш. Даже если цанговый. Вот смотришь, на человеке всякого надето: пиджак, машина, дача, дети, любовница, работа, влиятельные друзья, бизнес… Вроде сложный. А внутри — всё тот же грифель графитовый. Значит, простой. На кнопку нажмёшь — глядь, графитовый грифель высунулся. Простой. Я знаю место, где много непростых людей вместе сидят.

Это психушка. Дурдом. Там пациенты — они да, они непростые. Ну, гении ещё бывают. Тоже непростые. И простым людям с ними очень непросто жить. Вместе. Восхищаться можно. Но издалека. А потом приходить в свою простую квартиру, съедать свой простой (даже если и сложный) ужин и просто ложиться спать. С простой женой. Или без жены. Ну, там, с любовницей, тоже простой. Или просто с подругой. Или вообще в одиночестве.

А я был программистом. Я выучился на программиста в институте МИИГАИК. Смешное название… Нет. Не смешное. Просто забавное. Когда я ещё в школе учился, нас возили туда на уроки по информатике. Потому что в школе компьютеров не было, а учить информатике без компьютеров — это очень трудно. Нет. Не так. Учить-то что там трудного. Трудно научить. Вот поэтому нас в институт и возили. И я тогда уже решил, что поступлю в него и буду учиться на программиста.

И выучился. И стал работать программистом. Сначала в том же институте и работал. Потом нашёл работу в банке. Но так всё это неинтересно. Я-то думал, что программистом работать очень интересно. Вот сидишь, пишешь программу, думаешь, там, всякое такое, по клавишам стучишь, а потом запускаешь — и она раз! Заработала. Зажила. А когда в банк устроился, оказалось — рутина всё. Скучно. Я потом ещё, уже когда меня в группу включили, поработал в одном месте, где компьютерные игры делали. Но там не намного интереснее было. А может, это оттого, что я уже другим увлёкся. Ну, наверное. А неинтересно это всё.

А как же он ко мне тогда подъехал? Чёрт. И не помню совсем. Как-то оно так случилось, что вот я живу, работаю, ничего такого не знаю, и вдруг — раз! И я уже совсем в другом мире. То есть мир тот же, но я на него совсем уже с другой стороны смотрю.

Я же такой, как и все… Как многие, думал, что всякие там чудеса — они на самом деле не существуют. Это ещё в детстве у меня веру в чудо отбили.

Почему-то все родители… Все простые родители всех своих простых детей приучают верить в Деда Мороза и в то, что на Новый год, что ни пожелаешь, а оно обязательно сбудется. Сначала. Сначала приучают, а потом говорят: «Не-ет, сынок! Нет, сынок, никакого Деда Мороза не существует. Это мы с мамой тебе подарки дарили. А сначала их покупали. На кровно заработанные денежки. Вот папа каждый день на работу ходит и трудится там. Тяжело. В поте лица. И за это ему дают денежки. И вот на эти денежки тебе подарки-то и покупали. А все твои письма к Деду Морозу — вот они. Видишь? Вот они. Мы их читали и покупали тебе подарки.

Если могли. Иногда не могли. Потому что денежек у нас не сколько хочешь, а сколько дадут. И ты тоже скоро вырастешь и станешь зарабатывать денежки. И сколько заработаешь — столько и потратишь. Не больше. Даже, скорее, меньше. Вот так вот, сынок».

Вот зачем это? Зачем сначала вот так вот приучать, а потом говорить: «А фиг»? А нафига? Непонятно. А что получается в результате? Вот я. Как бы два при этом человека. Один, который я, хочет чуда. Хочет-хочет-хочет. Так хочет, что аж в животе подводит. А потому, что на самом деле эта вера в сказку же никуда не делась, просто загнали её поглубже. Вот она и свербит оттуда. Из глубины. А другой человек, который тоже я, говорит: «А фиг!». А на самом-то деле человек один. Единственный, хоть и простой. А ему вот так устроили. Не понимаю.

А потом оказалось, что чудеса всё-таки есть. И через стены ходить можно, и свечку пальцем зажигать. Только научиться нужно. Ну и способности к этому нужны. Без способностей тоже можно, но плохо будет получаться. И трудно.

Туг холодно. Зима и чердак этот.

Это самое плохое, когда… Нет, не самое. Бывает, наверное, и совсем уж плохо. Но это тоже ужасно. Когда тебя ставят перед выбором: или — или. Например, «Или твоя мама, или я». В детстве меня спрашивали: «Кого ты больше любишь, папу или маму?» Вот идиотство же! Я не помню, что отвечал. Хочется думать, что вообще не отвечал. А как там на самом деле было — не помню. Вот выбор. И, главное, знаешь: что бы ни выбрал, потом перед собой будет жгуче стыдно. И хорошо ещё, если только перед собой. Но перед собой — это обязательно. И всё равно надо выбирать. Но мне-то это не надо! Я-то не хочу выбирать. Я хочу, чтобы было «и». А надо — «или — или». И всё. И всё.

И тут тоже. За что я опять должен выбирать? Вопрос без ответа. Ненужный. Я уже выбрал. И опять чувствую себя кругом виноватым. Потому что, вроде получается, что я предал… Группу свою, Лилию эту семь. А ведь мне там никто ничего плохого не сделал. Ну, Сашенькой называли. Так что ж? А тут как ни крути, а кого-то предашь. Или этих своих товарищей. Бывших теперь. Наверное. Или других людей. Простых. Тех, которые сейчас спят, наверное. В тёплых постелях. Они спокойно спят, а завтра, может быть, умрут. А я сижу на чердаке. Мне холодно. Я невидим, потому что наложил на себя заклятие невидимости. Но виден пар у меня изо рта. Когда я выдыхаю.

Интересно, если бы я, тот старый, давнишний я, вошёл ночью на чердак и увидел, как из пустоты вырываются облачка пара…

Я бы испугался? Стереотип какой-то в кино, там, и в книгах. Увидел чего-то непонятное — испугался. А я, наверное, не испугался бы. Но на всякий случай ушёл бы. Просто на всякий случай.

О чём я думаю? О ерунде какой-то. А о чём ещё можно думать ночью на чердаке в ожидании, когда… Когда круг Великих начнёт обряд Гекатомбы? Я не знаю, о чём можно. В кино думают о всяком возвышенном. А у меня не получается. О ерунде всё получается. Я своё заклинание придумал уже.

Надо бы проверить его, да не хочется. Как перед экзаменом в институте, пока ждёшь, когда пригласят в аудиторию. Всё время позывы повторить, что-то проверить. И одновременно такое тоскливое отрицание — типа отстань, не могу уже, тошнит. Опять как будто два человека. Так у многих. Все мы шизофреники. Почти все.

И ведь никто не виноват на самом деле. Лев Борисович, когда из Праги прилетел… По нему же видно было, что ему больно. Он сказал: «Принято решение провести Гекатомбу. Здесь. В Москве». Я головой понимаю, но… Я спросил: «Почему опять в России?» Он сказал: «Так надо». В детстве я спросил у мамы: «Зачем царя расстреляли?» Она посмотрела на меня с такой суровостью во взгляде и сказала: «Значит, так надо было». Значит, без этого никак не обойтись. Страшное это дело, когда «так надо». Наверное, и башни Близнецы — тоже было так надо. Но я не знаю точно. Может, мы к этому как раз никакого отношения не имели, а может, и… А спросить побоялся почему-то. И теперь точно не знаю. А знал бы, изменилось бы что-то? Не знаю. Ничего я не знаю.

Сейчас, наверное, маги собрались уже. Переговариваются тихо, вполголоса. Ждут. И ждут полковники у себя в квартирах. Смотрят на часы. А потом маги встанут кругом и запоют. А полковники поймут: пора. И поедут по дорогам танки и БТРы. В Москву. Свергать.

Я не помню, что им говорил. Я даже кричал что-то. Я не идеалист. Если бы это были другие люди, из Лондона или из Хабаровска даже, я бы остался там. Но это те люди, мимо которых я хожу каждый день. И они мне, хоть и чужие, а всё-таки не совсем. Всё-таки они такие… конкретные. Я их видел. К некоторым прикасался. Девочке одной котёнка с дерева снимал. А она плакала. Я их знаю, вот в чём дело. Лондонцев не знаю, а этих знаю. Поэтому ушёл. Что-то крикнул злое и ушёл. А они ничего не сказали мне вслед.

А ведь могли. Лев Борисович мог. И, если бы он сказал… Я бы, наверное, остался. Я же хотел остаться, только надо было мне что-то сказать. Ведь он умеет сказать. Он мог. Но не стал. Нет. Я не чувствую себя предателем. Он меня учил. Я доверял ему. Но тут он ничего не сказал.

Точка выбора приближается. Я, наверное, не прав. Я хочу спасти этих людей. И тогда, если спасу, — наверное, в будущем случится какая-то катастрофа, о которой я не знаю. О которой мне не сказали. И погибнет гораздо больше людей. Только, думаю, я не спасу. Сил не хватит. Я же только начал учиться, а противостоять Кругу не в силах никто. Я, наверное, потому и решил так, что… Мёртвые сраму не имут. Пословица такая русская. Правильная.

Я никогда ничего не заучивал. Ну, почти. Я всегда старался понять принципы. Потом это помогало в работе. И тут тоже ни одного готового заклинания я не учил. А это своё, которое сейчас составил… Как-то сработает. Но вряд ли получится так, как хотел. Но, может, моя гибель спасёт хотя бы одного неповинного человека? Или двух? Как высокопарно. Тьфу. Какой я дурак! Всегда был дураком. Таким и остался. И с женщинами дураком был. И верил во всякую чепуху, в которую положено верить. И в коммунизм верил. Таких, как я, быдлом и называют.

Всё. Началось. Характерные вибрации я ощущаю как бы кожей. Хотя на самом деле… Неважно.

Я встаю, расставляю руки в стороны. Я выгляжу смешно. Мне неловко, хотя никто и не видит, но я-то сам осознаю нелепость этой позы. Я начинаю проговаривать слова заклятья-отрицания. Самодельного. Не тестированного. Глупого. Пусть. Губы от холода шевелятся плохо, поэтому я говорю медленно. Тщательно готовлюсь к произнесению каждого слова. За окошком чердака фонарь. Его свет… Ядовито-оранжевый, жёсткий, шершавый свет попадает внутрь. Пар у меня изо рта попадает в этот луч и… Он как будто зернистый. В нём можно разглядеть маленькие капельки. Они блестят. Я смотрю на пар краем глаза и произношу слова.

В детстве не любил зимние фонари. Когда холодно. Кажется, что можно подойти к нему и согреться. Подходишь — нет, всё равно холодно. Даже на чуточку не теплее. И от этого ещё холоднее становится. Почему я всё время про детство вспоминаю?

Я закончил. Заклинание активировано. Я подключаю себя к нему. Когда заклинание Гекатомбы наткнётся на Отрицание, из меня в него потечёт энергия. Мало. Страшно мало. И когда она вытечет вся, я умру. Это будет быстро. Секунда, может быть. Это я себе льщу. Не хватит меня на секунду. Ну и пусть. Зато потом не будет стыдно ни перед кем. Это сейчас стыдно. А потом не будет.

Вот. Контакт…

Почему-то… Почему-то энергия не кончается. Откуда? Откуда во мне столько? Столько не было. Почему? Кто-то вливает её в меня. Лев Борисович? Нет. Исключено. Не понимаю…

* * *

Ночь. Зима. Чердак пятиэтажки. Не центр города и не окраина. Так, что-то среднее. На грязном, загаженном голубями полу чердака сидит молодой, лет тридцати, человек в синей куртке, джинсах. Он обхватил руками голову. Не шевелится. Неподвижный взгляд его устремлён куда-то вперёд. Там темно и ничего не видно. С улицы доносится мерное звяканье и покашливание: дворник колет лёд.

Внезапно метрах в трёх от него появляется другой человек. Это пожилой мужчина, тощий, с резким костистым лицом. На нём элегантный светло-коричневый костюм. Он появляется мгновенно и бесшумно. Молодой вскакивает.

— Лев Борисович!..

Пожилой приближается шага на полтора. Внимательно смотрит в лицо молодого.

— Я… — молодой беззвучно шевелит губами и опускает глаза.

— Я всё знаю, Сашенька, — кивает пожилой, — я всё знаю.

Он переводит взгляд на чердачное окно. Свет фонаря падает ему на левую половину лица.

— Что ж, — пожилой криво усмехается. — Твоя взяла. Не зря я тебя учил.

— Лев Борисович, я… — бубнит молодой, — я не знаю, как так получилось. Я думал…

— Ты ещё не понял? — брови пожилого ползут вверх, он оборачивается к ученику. — Ты правда не понял?

— Я… Нет.

— Город встал за тебя. Понимаешь, город. А за ним вся страна.

— А… Разве так бывает?

— Бывает. Редко. Всего четыре случая зафиксировано. Твой пятый. Можешь гордиться.

Пожилой с неудовольствием смотрит на пыльную деревянную балку, потом машет рукой и садится на неё. Достаёт из кармана портсигар. Закуривает. Оба молчат. Портсигар серебристо поблёскивает. Пожилой смотрит на молодого. Молодой стоит, потупившись.

— Значит, теперь надо ждать какой-то катастрофы? — спрашивает молодой виноватым голосом?

— Не обязательно. Точку выбора мы ещё не прошли.

— Но я ведь отменил Гекатомбу?

— Нет, Сашенька, не отменил.

Молодой вскидывает взгляд. В глазах его удивление с ноткой испуга.

— Помнишь, я говорил тебе о принципе завершённости? — спрашивает пожилой.

— Да.

— Начатое заклинание всегда срабатывает. Сработает и это. Ты оборвал его, и теперь… — пожилой задумывается, подбирая слова. — Представь себе, что у тебя в руках рогатка. Ты натянул резинку, и тут кто-то взял и ножницами её обрезал. И резинка ударила тебя по пальцам. Понимаешь?

Молодой молчит, обдумывая услышанное. Понимание приходит вдруг.

— Я… — дыхание перехватывает, — я убил?..

— Фактически да. Не прямо сейчас, позже. Где-то около часа дня.

— Лев Борисович! — голос молодого дрожит.

— Ничего, Сашенька, — пожилой встаёт, кладёт руку на плечо молодому, — ничего… Уже ничего не сделать. А может, так оно и лучше… Так ведь уже случалось. Только имей в виду: точка выбора близка. И делать выбор придётся именно тебе. И я тебя очень прошу, не ошибись.

Пожилой встаёт и начинает уходить во тьму. Когда его уже почти не видно, он оборачивается:

— Прощай, Александр Вениаминович.

Лица его уже не разглядеть. Но кажется, что он улыбается. Ехидно.

2 <empty-line/> ЛИЧНОСТИ ИДЕИ МЫСЛИ <empty-line/>

Леонид Фишман<a l:href="#n_1" type="note">[1]</a> <empty-line/> ЗАЧЕМ МЕНЯТЬ ИСТОРИЮ? <empty-line/>

Под альтернативной историей в фантастике подразумеваются произведения настолько разной направленности, что дать исчерпывающую характеристику не представляется возможным. Но применительно к преследуемым нами целям необходимо провести следующее различение среди альтернативно-исторических произведений: а) события «сами по себе» без вмешательства извне пошли иначе (например, Гитлер отложил план «Барбаросса» и не напал на СССР, а вторгся в Англию); б) события пошли иначе благодаря вмешательству извне — появлению человека из будущего, инопланетян и т. д.

Хотя второй вариант по известным причинам нельзя назвать «чистой» альтернативной историей (так, С. Соболев в исследовании «Альтернативная история: пособие для Хронохичхайкеров» считает его «псевдоальтернативой»), он нам наиболее интересен, особенно если история меняется усилиями нашего современника и соотечественника[2]. Вот попал наш современник в прошлое, и у него появилась возможность изменить ход исторических событий. И сразу возникает вопрос: а зачем? Зачем ему менять историю, какие причины могут его подвигнуть на это предприятие?

Но ответить на этот вопрос нельзя, оставив без ответа другой. А именно — зачем нашему современнику отправляться в прошлое или, точнее, зачем отечественные фантасты отправляют в прошлое своих современников? Какой социально-психологической потребности отвечает такое деяние? Медом в этом прошлом, что ли, намазано? Ответ же на этот вопрос невозможен без своего рода краткой инвентаризации возможностей нашего современника изменить историю. К чему мы и приступим.

Возможности менять историю

Как бы ни иронизировали на эту тему писатели и критики, нашему рядовому современнику (читай — писателю-фантасту) естественным образом представляется, что чем дальше от него отстоит историческая эпоха, в которую он попал, тем большее влияние на ход истории он мог бы оказать. Потому что тем больше его интеллектуальное преимущество над аборигенами.

Поэтому не столь трудным представляется изменение истории античности или средних веков, вообще доиндустриальной эпохи.

Правда, очень желательно наличие команды единомышленников из своего времени. Так, в цикле В. Елманова «Обреченный век» действует целая команда. Причем главный — профессиональный историк, специализирующийся именно по древней Руси. Второй по значимости — профессиональный военный. Третий — талантливый техник. Четвертый — священник. Но, так или иначе, их совокупного опыта и знаний уровня XX века вполне хватает, чтобы использовать тактические нововведения, технические чудеса, а также гуманитарные новшества вроде школ или более передовых методов администрирования или разведки.

Или же герой может использовать почти исключительно гуманитарные ноу-хау, как это делает персонаж цикла Е. Красницкого «Отрок» — не технарь, не военный, не историк, а бывший депутат и менеджер. Конечно, и без технических нововведений не обходится, но они, в общем, минимальны.

Гораздо хуже дело обстоит, когда в команде нет технических или гуманитарных профессионалов, а есть только военные. Тогда герои многих произведений просто предпочитают приспосабливаться к реалиям эпохи, ничего в ней не пытаясь изменить.

Например, у А. Прозорова и А. Живого в цикле «Рим должен пасть» герои, только что отслужившие срочную службу в армии, попадают в эпоху кануна Второй Пунической войны. Один из них пристраивается в армии Ганнибала и делает военную карьеру, другой точно так же делает военную и политическую карьеру у скифов. И если им суждено изменить историю, то не столько благодаря их особым навыкам или знаниям, а из-за самого факта их появления в прошлом и личного знакомства: Ганнибал получает возможность призвать на помощь скифов.

У А. Мазина в цикле «Римский орел» люди из будущего (космонавты) тоже не пытаются изменить историю, а делают карьеру — один у римлян, другой — у варваров, а потом оба — у римлян.

В цикле В. Большакова «Преторианец» четверо друзей, обладающих знанием борьбы «панкратион», тоже в итоге пристраиваются в преторианской гвардии и занимаются обычной агентурно-спецназовской работой. Причем на благо империи, которая воспринимается как большая ценность. В другом цикле того же автора («Закон меча») два наших современника, попавших в еще дорюриковскую Русь, тоже только адаптируются. И хотя один из них, судя по всему, в будущем должен стать Вещим Олегом, речь об изменении истории не идет. Во всяком случае, в первой книге.

У А. Мартьянова («Вестники времен») гости из будущего преимущественно следуют в фарватере событий. К тому же, поскольку мир «Вестников» альтернативный по отношению к реальному, не совсем ясно — меняют ли немец из 1940-х и русский из 2000-х его историю, или же имеющиеся различия являются просто следствием этой альтернативности.

Примерно так же обстоит дело и в двух первых книгах цикла А. Муравьева («Меч на ладонях»). Разношерстная компания выходцев из разных отрезков XX века оказывается втянутой в перипетии эпохи первых крестовых походов. Но их единственная цель заключается в том, чтобы вернуться назад. Правда, вернувшись в свое время, они начинают очень серьезно готовиться к обратной прогулке в Средневековье, но теперь уже оснащенные различной техникой и вооружением. Так что, возможно, попытки изменить историю еще впереди.

В Новое время герою уже пришлось бы покрутиться гораздо больше. Поэтому, например, А. Прозоров (первые книги цикла «Боярская сотня») предусмотрительно перебрасывает во времена раннего Ивана Грозного даже не команду, а целую тусовку роле-виков. Причем даже их школьных познаний хватает, чтобы найти себе место в жизни и процветать, занимаясь охраной государственных границ, а также производством стекла, пороха, бумаги и усовершенствованного огнестрельного оружия. В XVI веке они — обладатели многочисленных ноу-хау как технического, так и гуманитарного плана. Впрочем, изменяют ли они историю на самом деле? По крайней мере, ничего особенно передового в техническом смысле они ввести не пытаются, разве что усовершенствованные аналоги того, что уже есть. Внешне- и внутриполитический курс Ивана Грозного они всецело поддерживают.

Но вот уже в XVII–XVIII веках без специальных технических, гуманитарных или военных знаний нашему современнику, если он хочет изменить ход истории, делать нечего. Герой А. Волкова («Командор») пиратствовать в Карибском море может и так, практически не применяя технических инноваций, а используя только военные навыки и познания. Но вот когда его команда (теперь уже в прямом корабельном смысле!) переезжает на петровскую Русь, то без умелых рук оказавшегося в ней станочника не получается сделать даже простейшей паровой машины. Не потому ли у М. Ахманова («Флибустьер») одинокий герой, частный сыщик, попавший в самое начало XVIII века, хотя и намеревается активно участвовать в исторических событиях (поехать в Россию и помогать Петру I), но вовсе не с целью изменения истории, поскольку считает, что изменить ее невозможно.

В начале XX века преимущество нашего современника (ну, или почти современника) почти совсем сходит на нет, если только он не захватил с собой компьютер с подробнейшей базой данных, как это делает один из героев О. Курылева («Убить фюрера»). База данных, да плюс познания профессионального историка, да плюс практические навыки второго члена команды — все это позволяет предотвратить Первую мировую войну. И, для верности, довести до самоубийства ни о чем не подозревающего молодого Шикльгрубера. Во время нашей Гражданской войны без широкого применения технических чудес тем более поделать ничего нельзя — даже усилиями целой команды. Д. Володихин в «Добровольце» посылает в стан белых 1919 года не один десяток человек, причем неплохо подготовленных, но все, что им удается, так это лишь чуть-чуть увеличить успехи Белого движения осенью того же года. Значительно раньше Володихина В. Звягинцев в «Вихрях Валгаллы» поступил гораздо осмотрительнее, заслав в то же самое время помимо команды еще и корабль, нафаршированный супертехникой мощной галактической цивилизации.

А уже если герой попадает в середину XX века, да еще и перед началом Второй мировой или даже в ее разгар, то он поистине должен обладать выдающимися способностями, дабы в одиночку, без всякой помощи и мощных технических бонусов что-то изменить.

Итак, каковы предварительные итоги инвентаризации?

Тут напрашиваются такие выводы. Во-первых, по мере приближения к настоящему история становится все более негибкой, а в будущем, вероятно, усилиями отдельного человека ее изменить окажется почти невозможно, она станет практически предопределенной. Это наводит на определенные размышления. Вроде бы историки как у нас, так и за рубежом отказались от представления о существовании жестко детерминированных «законов истории», в лучшем случае говоря о «законах-тенденциях». А в литературе дело обстоит таким образом, что эти законы, если они и не существовали раньше, не сформировались, то точно существуют сейчас и станут еще жестче в будущем. Нет пока речи о том, что ничего нельзя изменить. Мы бы хотели что-то изменить, верим еще в такую возможность, но понимаем, что сегодня это нам не по силам. То ли дело в прошлом!

Для этого нашему современнику надо:

а) попасть в критический период «войн и революций» (впрочем, с точки зрения требований остроты сюжета это не удивительно). Когда еще можно изменить историю, если не в такие периоды, точки бифуркации? Тем более, учитывая, что чем ближе к нам эпоха, тем большую инерцию исторического процесса нужно преодолеть, тем больше надо приложить усилий, привлечь мощных факторов вроде инопланетной помощи и т. д.;

б) действовать в команде, желательно из единовременников или, по крайней мере, организовать себе таковую на месте. Причем чем больше и разнообразнее команда — тем лучше. Желательно захватить в прошлое целую тусовку ролевиков, как у Прозорова, а еще лучше — военную базу, специально рассчитанную на выживание после ядерной войны, как в «Легендах зачернодырья» Д. Беразинского;

в) далее, хорошо бы попасть в достаточно отдаленное прошлое. Тут требуется уточнение — в достаточно отдаленное прошлое цивилизованного мира. А то ведь если попасть во времена охотников на мамонтов, то не то что цивилизацию придется создавать с нуля, но и саму Историю. Почет, конечно, большой: можно выбрать направление развития для целого мира, но уж больно это глобальная задача;

г) и, конечно, крайне желательно иметь какой-нибудь бонус, причем не только в виде знаний и умений будущего, но и военные навыки. Иначе выжить можно будет только в составе команды или, попав в особо благоприятную среду. Конечно, чем время ближе к нашему, тем нравы цивилизованнее и индивидуально приспособиться легче. Но вдруг попадешь к пиратам? (А. Волков, «Командор», Е. Горелик, «Не женское дело», М. Ахманов, «Флибустьер»).

И вот тогда-то возникает возможность не просто неплохо устроиться в прошлом, но и поменять историю. Это эскапизм? Да, но особого рода — бегство в то время, где можно еще что-то сделать мне, маленькому человеку, который в своем настоящем обречен быть винтиком глобальных процессов. Но этот маленький человек верит, что в далеком прошлом он стал бы если не полубогом, то могучим волшебником, который своими знаниями, волей и силой направлял бы ход истории. Не имеем ли мы дело с синдромом целого поколения, живущего не в свое время?

А может, не менять?

С другой стороны, как быть с теми героями, которые оказываются в чужом времени и не ставят себе цели изменить историю, а просто пытаются вписаться в эпоху и быт? Они ведь делают почти то же самое, что и в родном времени? Какой смысл посылать героя в прошлое с такой, в общем-то, банальной стратегией поведения — ну не для того же, чтобы показать, что «наш человек» и в Древнем Риме может неплохо устроиться?

Даже если «наш человек» ничего и не пытается менять в прошлом, у него там появляется одно психологическое преимущество, которым он в своем родном времени не располагает. Он, даже обладая весьма смутными знаниями в области истории, в целом понимает смысл того, что происходит, куда движется человечество. (А сегодня он может об этом только догадываться, строить гипотезы.) Он знает, что его новый мир точно будет существовать и через сто, и через пятьсот лет, и что поэтому в него можно без сомнения вкладывать усилия. Он видит перспективу. Да что там 100 или пятьсот лет! Хоть бы 30–40, как рассуждает бизнесмен Борис Мокин из «Меж трех времен» А. Бушкова, желающий переместиться в Россию 80-х годов XIX века. Главное — хотя бы примерно знать, когда и где жить будет уж очень плохо, и туда не соваться. И это придает существованию перемещенного во времени невиданную метафизическую стабильность.

Все остальные бонусы в принципе второстепенны и способны только еще более облегчить жизнь в старом, стабильном мире. Поэтому со временем «наш человек» привыкает к бытию в прошлом и уже не хотел бы его покидать. И здесь причина не только в том, что он там находит себе дело, место в жизни, любимого человека и т. д. Его существование там, конечно, не очень комфортно с бытовой точки зрения, но не с метафизической! По большому счету, он не очень заинтересован в том, чтобы менять историю.

И действительно: то, что произошло тысячу или две тысячи лет назад, уже воспринимается как должное, как неотъемлемая часть человеческой истории, без которой не обойтись: и даже если бы мы имели силы ее изменить, какая у нас может быть мотивация? Нет, конечно, лучше, если бы не было монгольского ига или Смутного времени, но они случились достаточно давно и теперь представляются чрезвычайно важной частью нашей истории, определившей наше национальное и культурное лицо. Пытаться что-то изменить в таких ключевых точках нашей истории — это значит рисковать национально-культурной идентичностью. Стоит ли игра свеч? Даже если считать, что стоит, бытие в далеком (до XX века) прошлом нашего современника, пытающегося изменить историю, представляется скорее интересной военно-стратегической игрой, чем действительно актуальным занятием. Потому что, вопреки представлению о какой-то особенно несчастной судьбе России и русского народа, наша история в целом — это история народа весьма успешного и довольно везучего. Те несчастья, которые русские переживали до XX века, на фоне злоключений многих европейских и иных народов выглядят достаточно умеренными или, по крайней мере, не являются из ряда вон выходящими.

Да и в трагических периодах нашей древней истории при желании можно найти ряд положительных моментов. Так, монгольское иго при всей тяжести способствовало объединению Руси, прекратило кровопролитные междоусобные войны, терзавшие ее после смерти Владимира Мономаха, а также уберегло от крестоносной угрозы с Запада. Некоторые, вслед за Гумилевым, вообще считают, что иго и игом как таковым не было, а было союзом между Ордой и Русью.

Террор Ивана Грозного? На фоне Варфоломеевской ночи он выглядит весьма бледно. Само же правление этого царя по большей части было цепью приобретений и успехов; даже Смутное время, которое одни обычно ставят ему в вину, другие рассматривают как незапланированное следствие этих успехов.

Смутное время? Спору нет, ужасный период, но уж никак не страшнее религиозных войн, терзавших Европу примерно в то же время и погубивших в одной только Германии две трети населения.

Реформы Петра Великого, пусть во многом необходимые, но проведенные зачастую очень дорогой ценой и некомпетентно? Но именно они сделали Россию великой державой.

Пугачевщина? Досадная заминка в золотом веке Екатерины, и, кроме того, она меркнет перед Французской революцией.

В общем, если мы обратимся к трагическим периодам нашей истории вплоть до XX века, мы всегда сможем найти в них положительные стороны, которые в будущем способствовали новым успехам России. И поэтому наш современник в принципе даже и не заинтересован в том, чтобы менять историю России этих времен слишком радикально. Так, разве что-нибудь подкорректировать. Например, совершить объединение Руси руками не монголов, а самих русских; скорректировать деятельность Петра в пользу принятия им более продуманных решений или, в худшем случае, заменить его разумной и уравновешенной Софьей и т. д. Благо человек будущего, как мы заметили раньше, тем более могуч, чем в более отдаленное прошлое он попадает.

Но все меняется в XX веке. Первая мировая война, революция, Гражданская война, Великая Отечественная, перестройка и развал СССР — это уже события, последствия которых мы ощущаем на себе. И, главное, у нас нет теперь уверенности в том, что из катастрофических событий последних десятилетий в будущем для России получится какое-то благо, которое перевесит их последствия. Наш современник, попавший в первую половину XX века, по определению, не обладает той метафизической уверенностью, о которой говорилось выше. А это значит, что лучше катастроф не допустить или минимизировать их масштабы.

Иными словами, наш современник, попадающий в относительно недавнее прошлое, оказывается гораздо более лично заинтересован в изменении истории, чем если бы он попал в более отдаленное время.

Вот характерные примеры — две появившиеся в 2008 книги на тему альтернативной истории как Великой Отечественной войны, так и СССР в целом: С. Буркатовского «Вчера будет война» и В. Конюшевского «Попытка возврата». В обеих герои, попадая в 1941 год, пытаются в меру своих сил изменить ход войны, а вместе с тем и истории.

Здесь мы вынуждены отвлечься и вновь вернуться к вопросу о том, какие могут быть у нашего современника мотивы менять историю или же оставить все как было.

И тут очень многое зависит от того, из какого именно периода нашей истории герой попадает в прошлое.

Одно дело, когда имеющий возможность поменять историю своей страны, попадает в ее прошлое из относительно благополучного периода. Иными словами, он знает, что даже если историю и не менять, его страна будет существовать в будущем и, может быть, судьба ее сложится совсем не плохо. Так что стремление поменять историю будет зависеть исключительно от наличия представления о возможности еще лучшего варианта будущего.

Поясним сказанное на достаточно радикальном примере. Некий карфагенянин эпохи начала Второй Пунической войны попадает в канун Первой Пунической. Он знает, конечно, что в этой войне его страна потерпит поражение. Но Карфаген все равно останется великой державой, его территориальные потери не будут слишком велики. В общем, у Карфагена есть основания надеяться на благоприятное будущее. Да и когда карфагенянин еще оставался в своем родном времени, талантливый полководец Ганнибал уже собирался перейти через Альпы, а равного ему среди римлян не было. Очень вероятно, что Рим падет и, значит, поражение в Первой Пунической можно расценивать как временное и даже как своего рода полезный урок, пошедший Карфагену во благо. Пол-Испании, вон, завоевали, чтобы поквитаться с Римом, а так разве собрались бы? Так стоит ли пытаться менять историю этой первой проигранной войны? От добра добра не ищут. С другой стороны, если выиграть Первую Пуническую, то не будет второй — зачем народу лишние страдания? Лучше в это время «жить мирно и беспечно по сидонскому обычаю и обладать богатствами». Так что можно и попытаться поискать дополнительных выгод на путях альтернативной истории. Но в обоих случаях причины менять или не менять историю исключительно мировоззренческие, зависящие от разделяемых человеком политических взглядов, философии истории и т. д.

Однако пуниец, чудом уцелевший после разрушения Карфагена в конце Третьей Пунической, переместившись в канун Первой Пунической войны, будет рассуждать уже совсем не так. Поражение в этой войне будет восприниматься им как начало заката и крушения своей родины, которые не удалось отвратить даже гению великого Ганнибала. Практически однозначно он попытается в меру своих сил изменить исход этой войны или следующей, если только доживет до нее. Тут уже не до рассуждений о лучших или худших вариантах истории: чистая прагматика — вопрос жизни и смерти.

Точно так же обстоит дело и с нашим современником, попадающим в достаточно далекое прошлое России. Для начала исключим периоды явных катастроф вроде монгольского нашествия, или революции 1917 года, или Великой Отечественной войны. Такие периоды в любом случае, даже и без метафизической уверенности в будущем, хочется изменить по одной простой причине: нашему современнику в них придется жить самому! Крутись, если не хочешь быть сожженным в Рязани, убитым на войне или расстрелянным в подвалах ЧК. С другой стороны, можно просто найти безопасное место и переждать, пока все утрясется, или вообще уехать в Америку. Проблемы тут возникают по более частным вопросам. Кому, например, помогать — Петру или Софье, Сталину или Троцкому, красным или белым? Тут выбор, так же как и в случае с карфагенянином, зависит исключительно от мировоззрения, от представления о благе для своей страны. Живем ли мы в лучшем из возможных миров или были и более благоприятные альтернативы?

Теперь вернемся к книгам Буркатовского и Конюшевского.

В обеих книгах герои попадают в период, в котором, с высокой степенью вероятности, заложены причины краха СССР, произошедшего уже при их жизни. Логика тут проста: если бы не было войны, если бы жертвы были не столь велики, если бы война не надорвала силы народа, если бы не было допущено таких-то и таких-то просчетов — может быть, все пошло бы иначе. Например, не так сильно пострадавший СССР мог включить в сферу своего влияния большую часть Европы и не проиграть в холодной войне, и т. д. Или либерализироваться гораздо раньше, едва ли уже не при Сталине, и без катастрофических последствий.

И тогда свою юность герои провели бы в уже другой стране, с совсем другими перспективами, в иной атмосфере, радикально отличной от атмосферы проклятых 90-х.

Иными словами, пытаясь предотвратить катастрофу 1941 года, они пытаются предотвратить катастрофу, произошедшую при их жизни и, может быть, грозящую еще большей катастрофой в будущем.

Вспомним нашего гипотетического пунийца! А что если бы герои рассматриваемых книг попали в 1941 год не из 90-х, а, скажем, из 70-х? Несомненно, они по-прежнему хотели бы облегчить ход войны для СССР, но у них не было б тех горьких подозрений начет катастрофичности этой войны для будущего нашей страны.

Достучаться до великих

Так или иначе, наш современник в сороковые годы очень сильно в личном плане заинтересован в изменении истории. Ведь даже если он уцелеет в войне, он имеет неплохие шансы дожить до крушения своей страны в мирное время.

Но, и это ужасно: чем более герой заинтересован, тем меньше имеет возможностей! В XX веке наш современник — совсем не полубог, а почти такой же маленький человек, как и в своем родном времени, разве что со знанием будущего.

Что же делать?

Обратиться к реальным полубогам. То есть, к Сталину и Берии, что и делают оба героя.

Проблема заключается в том, как заставить их к себе прислушаться. Герой Буркатовского своим упорством обращает на себя внимание Берии, а затем и Сталина. К тому же ему помогает наличие мобильного телефона и плеера. Однако в диалоге со Сталиным решающим аргументом являются не эти вещи из будущего и даже не знания об истории, а упоминание в запале спора о трагической судьбе детей Сталина. Вот тут-то полубога и пробирает. Примерно так же обстоит дело и с Берией. Разумеется, из рассказов о будущем он узнает, что ждет его в 1953 году. И решает не утаивать странного узника от Сталина, на что последний ему снисходительно замечает: правильно сделал, понял, что без меня тебя съедят.

Герой Конюшевского попадает непосредственно в 22 июня 1941 года. Но ему везет больше, поскольку его появление, оказывается, предсказал Вольф Мессинг, достаточно детально описав его поведение. И предупредив, что давить на него ни в коем случае нельзя, а то «уйдет». Поэтому Сталин с Берией к нему внимательно прислушиваются. Правда, узнает он об этом далеко не сразу, искренне полагая, что ему удалось скрыть от Сталина и сослуживцев из НКВД свое иновременное происхождение, прикидываясь контуженным и потерявшим память. Но и тут речь идет о личном — о доверии Сталина и Берии к Мессингу.

Так или иначе, наш рядовой современник, пусть и с бонусами, в нашем относительно недавнем прошлом теряет статус полубога и превращается в просителя. Только в способности достучаться до реальных властителей и заключаются все его скудные возможности изменить историю. А после? После можно вернуться на фронт и погибнуть, как обычный рядовой, как это происходит с героем Буркатовского (цикл Конюшевского еще не закончен).

В свое время А. Стругацкий написал поистине ужасный рассказ «Подробности жизни Никиты Воронцова». В нем герой был обречен после смерти бесконечно возвращаться в свое довоенное детство, снова переживать войну. И, похоже, он не пытался изменить историю, хотя в рассказе Стругацкого на этот счет настоящей ясности нет. А. Стругацкий, по-видимому, не верил в то, что даже такому многоопытному путешественнику во времени, как Н. Воронцов, удалось бы дойти до Сталина с Берией. Не случайно другой герой рассказа, писатель Алексей Т., пытаясь представить, как выглядело бы интервью с Никитой Воронцовым, говорит о смерти героя в лагерях в случае попытки изменить историю. Но, быть может, умерший в середине 70-х Воронцов изменений, по большому счету, и сам не хотел? У него были на то причины: он знал, что за ужасной войной последует долгий период мира и благополучия с безоблачными перспективами. Война ужасна, но потом «все будет хорошо». И так будет вечно. Ведь Воронцов, к слову сказать, живет в типичном мифологическом времени, которое вращается по кругу! Отсюда и его невиданная, непотрясаемая стабильность, отсюда же и горькая метафизическая уверенность героя, точно знающего, что ни в лучшую, ни в худшую сторону, по большому счету, ничего не изменится.

Наш современник такой уверенностью не может обладать в принципе — ив этом его беда и его надежда. На собственном опыте он знает, что история не стоит на месте, что казавшийся незыблемым еще философу А. Зиновьеву порядок («коммунизм простоит 300 лет») может рухнуть совершенно неожиданно. А еще он живет в эпоху разоблачения всяческих мифов. Поэтому его не сковывает разрушающее волю сознание бессилия человеческой пылинки, попавшей в замкнутый цикл мифологического времени.

Человеческая пылинка не может надеяться что-то выпросить у движущих событиями (но в то же время и самих беспрекословно подчиняющихся року) божеств, какими, несомненно, представляются мифологическому сознанию те же Сталин с Берией. Но если эти персонажи больше не воспринимаются как божества, а всего лишь как люди, значит, до них может достучаться другой человек — такой, как наш современник. Да, в середине XX века он далеко не полубог, не имеет почти никаких преимуществ перед «аборигенами». И все-таки он уже верит в свою возможность что-то изменить!

А это значит, что ему остается сделать только маленький шажок и поверить в то, что он может что-то изменить и в своем настоящем, никуда больше не перемещаясь. И тогда не понадобится прыгать назад на столетия, чтобы почувствовать себя человеком, а не винтиком, от которого ничего не зависит.

Антон Первушин <empty-line/> МИФОЛОГИЯ КОСМИЧЕСКОГО ЛИФТА <empty-line/> _{(Из цикла «Космонавтика: от фантастики к реальности»)}

Космический лифт — одно из самых замечательных изобретений человеческого ума. Причем эта идея напрямую вырастает из мифологического мировосприятия, сформировавшегося на заре человеческой культуры. Ребенок видит, как растет дерево — растет оно в небо, достигая порой немалой высоты. Срабатывает гиперболизация, свойственная человеческому мышлению, и возникает гипотеза: где-то далеко, в сказочной стране, наверняка есть деревья, дорастающие до Луны и звезд. Поднявшись по такому дереву, можно проникнуть во внешний космос, который также воспринимался как твердь «верхнего мира».

В более поздних земледельческих культурах, ориентированных уже на активное преобразование мира, отношение к растению, способному добраться до звезд, изменилось в творческом ключе. Теперь не нужно было искать волшебное дерево — его можно было вырастить. Не откажу себе в удовольствии процитировать здесь коротенькую сказку «Старик на небе», позаимствованную из фундаментального труда Александра Николаевича Афанасьева «Народные русские сказки»:

«Жили дед да баба, и была у них хата. Посадил дед бобинку, а баба горошинку под стол. Горошинку поклевала курица, а бобинка выросла под самый стол; приняли стол, она еще выше выросла, сняли накат, крышу — все растет и выросла под самое небо. Дед полез на небо; лез, лез — стоит хатка, стены из блинов, лавки из калачей, печка из творогу, вымазана маслом. Он принялся есть, наелся и лег на печку отдыхать.

Приходят двенадцать сестер-коз; у одной один глаз, у другой два, у третьей три, и так дальше; у последней двенадцать. Увидали, что кто-то попробовал их хатку, выправили ее и, уходя, оставили стеречь одноглазую. На другой день дед опять полез туда же, увидел одноглазую и стал приговаривать: «Спи, очко, спи!» Коза заснула, он наелся и ушел. На следующий день сторожила двуглазая, потом трехглазая и так дальше. Дед приговаривал: «Спи, очко, спи, другое, спи, третье!» и прочее. Но на двенадцатой козе сбился, заговорил только одиннадцать глаз; коза увидала его двенадцатым и поймала».

Эффектная сказочка, не находите? Мало того что старик взобрался на небо по бобовому стеблю, он еще и обнаружил там съедобное сооружение, построенное негуманоидными существами. Участь жадного старика печальна, что, впрочем, не обесценивает идею саму по себе. Наоборот, тот, кто в ладах с математикой, может рассчитывать на успех в деле одурачивания инопланетных коз и пожизненного потребления внеземных ресурсов.

Похожие сказки о небесном утопическом местечке, до которого можно добраться, поднявшись по быстро растущему стеблю, имеются у многих народов мира. И понятно, что с появлением городов и ремесленного производства этот земледельческий миф должен был вновь претерпеть изменения. Что и произошло примерно в VII веке до нашей эры, когда ассирийский царь Синахериб разрушил Вавилон и стоявший в нем высочайший зиккурат Этеменанки — «дом, где небеса сходятся с Землею». Так возникла легенда о Вавилонской башне, которую местные жители строили для того, чтобы «сделать себе имя», и которую Бог не дал достроить, «смешав» языки и ввергнув тем самым человечество в хаос.

Таким образом, идее строительства «небоскреба», способного дотянуться до верхнего, более совершенного и чистого, мира, уже под три тысячи лет. И следовательно, концепция космического лифта опирается на прочную фольклорную основу.

Из-за наличия этой основы зачастую возникает путаница при поиске приоритетов. Так, во многих статьях, посвященных космическому лифту, можно встретить утверждение, что проект такого лифта рассматривал еще Константин Эдуардович Циолковский — и это тоже миф, вытекающий из стародавней традиции приписывать основоположнику теоретической космонавтики авторство чего угодно, вплоть до «учения о российских слонах». На самом деле в знаменитой работе «Грезы о Земле и небе и эффекты всемирного тяготения», впервые опубликованной в 1895 году, Циолковский приводил общую оценку возможностей транспортных космических сооружений, упомянув, в частности, экваториальный помост, выходящий «за пределы атмосферы до высоты 300 верст, по которому движется поезд со скоростью 8 верст в 1 секунду с тем, чтобы в его вагонах тяжесть уничтожалась центробежной силой», и башню, построенную на экваторе, при восхождении на которую «тяжесть понемногу уменьшается, не изменяя направления; на расстоянии 34 тысяч верст совсем уничтожается, затем выше опять обнаруживается с силой, пропорциональной удалению от критической точки, но направление ее обратно, так что человек головой обращается к Земле, которую видит у себя сверху». Как следует из приведенных цитат, речь идет не о космическом лифте (то бишь тросовой системе), а именно о башне, идею которой можно интерпретировать в данном случае как иллюстрацию к соображениям по поводу изменения силы тяжести под воздействием центробежной силы при удалении от поверхности Земли. Сама же идея строительства «башни до небес» принадлежит, как мы помним, древним вавилонянам.

О тросовой космической системе впервые упоминается не в работах Циолковского, а в записях Фридриха Артуровича Цандера. В 1910 году он произвел расчет «лунного» лифта, протянутого с поверхности Луны в сторону Земли за коллинеарную точку либрации L1 (она находится на одной прямой с центрами масс этих небесных тел, и равнодействующая гравитационных и центробежных сил в ней равна нулю) на расстояние более 60 тысяч километров и удерживаемого от падения на Луну притяжением Земли. Однако Цандер допустил ошибку, взяв за основу характеристики производимой в те годы стали и получив на выходе такую толщину троса лифта, которая делала его невозможным. Да и обнаружили черновые расчеты Цандера через много лет, когда уже были известны другие проекты из той же серии.

Таким образом, несомненный приоритет в выдвижении идеи космического лифта принадлежит не Циолковскому или Цандеру, а Юрию Николаевичу Арцутанову, ленинградскому инженеру, который в 1960 году опубликовал статью «В космос — на электровозе». Сам Арцутанов излагает ее так:

«Возьмите кусочек шпагата и привяжите к нему камень. Начните вращать эту примитивную пращу. Под влиянием центробежной силы камень будет стремиться оторваться и туго натянет веревку.

Ну а что будет, если такую «веревку» укрепить на земном экваторе и, протянув далеко в Космос, «подвесить» на ней соответствующий груз? Расчеты показывают <…>, что если «веревка» будет достаточно длинной, то центробежная сила будет так же растягивать ее, не давая упасть на Землю, как камень натягивает наш шпагат. Ведь сила притяжения Земли уменьшается пропорционально квадрату расстояния, а центробежная сила растет с увеличением расстояния. И уже на высоте около 42 тысяч километров центробежная сила оказывается равной силе тяжести.

Вот, оказывается, какой длинной должна быть наша «веревка» в Космос — пятьдесят, а то и шестьдесят тысяч километров! Да и «груз» к ней должен быть подвешен немаленький — ведь центробежная сила должна уравновесить вес каната длиной почти в 40 тысяч километров! Но если это будет сделано, возникнет прямая канатная дорога с Земли в Космос!

Можно уже сегодня представить себе и некоторые подробности устройства нашей «космической канатной дороги». Прежде всего она состоит не из одной нити, а из целой пряди их, идущих параллельно и соединенных между собой поперечными лямками. Это сделано для защиты от метеоров, которые легко могут перебить одиночную нить. Во-вторых, эти нити будут иметь разную толщину в разных местах. Минимальной их толщина будет у поверхности Земли, максимальной — в той точке, где центробежная сила уравновешивает силу тяжести: это для того, чтобы растягивающее напряжение было всюду одинаковым. В-третьих, нити не будут однородными. Вероятно, в их сеть будут вплетены металлические провода для передачи электроэнергии. Вероятно, будут и такие нити, по которым смогут двигаться космические электропоезда…»

Арцутанова не волновали ни технические подробности создания лифта, ни его стоимость, ни экономическая целесообразность — его захватила сама идея, а расчетом он доказал, что с использованием новых материалов на основе алмазной нити подобный проект вполне осуществим.

Идея вызвала определенный интерес в Советском Союзе, но вряд ли получила бы развитие в виде технических предложений, если бы вскоре не был опубликован научно-фантастический роман Артура Кларка «Фонтаны рая». И этот роман породил новую мифологию, которая до сих пор оказывает серьезное влияние не только на взгляды фантастов, но на отдельные решения, принимаемые в космической отрасли.

Не буду ходить вокруг да около — я считаю, что миф о скорой реализации проекта космического лифта вредит развитию космонавтики, создавая иллюзорные миражи на пустом месте. По своей сути этот миф является частью утопического представления о «небесном райском изобилии», преобразованного под влиянием научно-технической революции в идеологию быстрого, «штурм унд дранг», космического прорыва, который уже в обозримом будущем решит большинство проблем человечества.

Не решит! Это следует четко понимать и строить планы космической экспансии, исходя из реальных возможностей нашей цивилизации, а не тратя силы и средства на подкормку иллюзий. Ведь иллюзии когда-нибудь рассеются, что грозит страшнейшим разочарованием с последующей социальной и культурной деградацией. Оглянемся вокруг и вспомним печальный опыт последовательного насаждения коммунистической идеологии в Советском Союзе, — а ведь до самого «дна» мы еще не докатились!

Не знаю, как вам, а мне очень не хотелось бы, чтобы неизбежное крушение веры в возможность быстрого космического прорыва привела к глобальному разочарованию человечества в космонавтике (а между прочим, тенденция уже налицо), а потому попытаюсь здесь и сейчас показать, что со времен Вавилонской башни на этом фронте ничего не изменилось — «космическая канатная дорога» остается всего лишь красивой сказкой, в которую не нужно верить взрослым и ответственным людям.

Итак, массовый интерес к идее космического лифта возник в 1979 году после публикации романа «Фонтаны рая» («The Fountains of Paradise»). Его автор, знаменитый фантаст Артур Кларк, использовал статью четырех американских океанографов, опубликованную в журнале «Наука» («Science») 11 февраля 1966 года и озаглавленную «Небесный крюк». Следует заметить, что океанографы описывали прямой канат постоянного сечения и доказали, подобно Цандеру, что при существующих материалах космический лифт построен быть не может. Таким образом, с самого начала в качестве базы для написания романа Кларк взял чисто гипотетическую, «нереальную» конструкцию. Понимая это, писатель ввел еще одно фантастическое допущение: дескать, через двести лет после начала космической эры (эта временная привязка упомянута в тексте дважды) на орбитальных заводах начнут в промышленных количествах производить нить из «псевдоодномерного алмазного кристалла», которая практически невесома, но прочнее любого земного материала — из этой нити и предлагается сплести «небесный канат».

Артур Кларк работал над романом десять лет (совершенно невероятный срок по нынешним меркам!) и по ходу обдумывал конструкцию космического лифта. Хотя Арцутанов разрешил проблему обеспечения прочности каната еще в 1960 году, фантаст об этом ничего не знал и отыскал выход из затруднительного положения в работе американца Джерома Пирсона, который в 1975 году «переоткрыл» идею космического лифта, доказав, что тот технически осуществим, если сделать канат не с одинаковым по всей длине, а с переменным сечением: тончайшим у Земли и наиболее толстым — на геостационарной орбите. Кроме того, необходим противовес, который будет придавать лифту устойчивость — противовесом может служить либо еще один такой же канат, протянутый в сторону Луны, либо массивный астероид, пригнанный на околоземную орбиту.

Именно в таком виде космический лифт и описан в романе «Фонтаны рая». При этом, когда Кларк узнал о статье Арцутано-ва, он охотно признал его приоритет, и с этого момента популярнейший фантаст и простой ленинградский инженер стали хорошими друзьями.

Какое же обоснование дает Артур Кларк необходимости постройки столь сложного и циклопического сооружения? А вот какое:

«Космическая эра длится свыше двух веков. Вторую половину этого срока наша цивилизация всецело зависит от искусственных спутников. Глобальная связь, метеослужба, использование земных и океанских ресурсов, служба почты и информации — если что-нибудь случится с космическими системами, мы вновь погрузимся во тьму невежества. Возникнет хаос, и большая часть человечества погибнет от голода и болезней. Заглядывая за пределы Земли, мы видим автономные колонии на Луне, Меркурии и Марсе, а также неисчислимые богатства, добываемые из недр астероидов. Однако, хотя ракеты стали сейчас наиболее надежным транспортным средством из всех, какие когда-либо были изобретены, <…> они все еще малоэкономичны. Хуже того, их воздействие на природу чудовищно. Несмотря на все попытки контролировать коридоры входа и выхода, шум при взлете и посадке досаждает миллионам людей. Продукты выхлопа, накапливающиеся в верхних слоях атмосферы, уже привели к климатическим изменениям. <…> Экстраполяция роста перевозок на конец века показывает, что грузооборот на трассе Земля — орбита увеличится почти в полтора раза. Однако эксплуатационные характеристики ракет близки к абсолютному пределу, обусловленному законами физики».

Таким образом, космический лифт, построенный на экваторе (а только там его и можно построить), должен раз и навсегда заменить ракеты, обеспечив бесперебойное функционирование околоземной инфраструктуры и межпланетную навигацию.

Но возникает новый вопрос: насколько это будет выгодно с экономической точки зрения? Необходимо просчитать риски, ведь может оказаться, что постройка лифта и его эксплуатация окажутся дороже, чем запуск необходимого груза с использованием классических ракет на жидком топливе.

К вопросам экономики Артур Кларк отнесся довольно легкомысленно. Мы не найдем в его романе столь же точных цифр по этому поводу, как, скажем, по поводу протяженности «небесного каната». Например, он ничтоже сумняшеся утверждает, что «стоимость перевозки одного пассажира не превысит нескольких долларов», а сами затраты на постройку лифта составят «много миллиардов долларов». Или вот еще пассаж: «По самым скромным подсчетам, лифт в сто раз экономичнее любой ракеты». В чем экономичнее? В энергопотреблении? В трудозатратах? Наверное, всё-таки не по себестоимости и не по экономии материалов?..

Оперировать подобными оценками не представляется возможным, поскольку они словно бы взяты из рекламного проспекта, а реклама источником достоверной информации не является.

Тем не менее «Фонтаны рая» полюбились миллионам читателей, в глазах которых космический лифт стал проектом, который осуществят если не сегодня, то уж завтра точно.

Когда выяснилось, что приоритет в изобретении лифта принадлежит ленинградскому инженеру, в Советском Союзе принялись активно обсуждать его концепцию. Специальные и популярные статьи посыпались, как из рога изобилия, а художники изощрялись в изображении колоссальной тросовой системы, соединяющей Землю с космосом. Однако не имеет смысла перечислять здесь все проекты и фамилии их авторов хотя бы потому, что в СССР не было ни одной площадки, откуда можно было бы протянуть к небу подобный лифт, а если бы такой проект когда-нибудь и был принят к реализации, то никто не допустил бы находящуюся в изоляции державу к постройке стратегически значимого сооружения. Можно еще вспомнить, как коммунистическое руководство с гордостью отказалось от многочисленных предложений американцев вместе слетать на Луну, — исторический опыт подсказывает, что вряд ли хоть один влиятельный советский конструктор появился бы на гипотетической «стройке века» — ну разве что Арцутанова отправили бы…

В итоге по-настоящему серьезного проекта космического лифта (технически и экономически обоснованного) за двадцать лет обсуждения так и не появилось. Лишь в начале XXI века агентство НАСА объявило конкурс на разработку общей концепции тросовой космической системы, и вот тут выявились малоприятные детали.

В 2000 году доктор Брэд Эдвардс выпустил отчет, в котором излагались результаты предварительных исследований по проекту космического лифта. Поначалу данные Эдвардса внушали оптимизм. Американец показал, что кларковский «псевдоодномерный алмазный кристалл» фактически уже создан, и это — так называемые однослойные углеродные нанотрубки, по своей прочности на два порядка превышающие лучшие марки стали.

Расчеты, вроде бы, подтверждали главное — теоретически нанотрубки дают как минимум трехкратный запас по прочности. Но это теоретически. Вот несколько цифр: необходимая прочность на разрыв для одной миллиметровой нити космического лифта должна быть не ниже 65 гигапаскалей (что соответствует грузу в 65 тонн), а лучшие нанотрубки, создаваемые сегодня, обеспечивают 52 гигапаскаля — тоже неплохо, но явно недостаточно. Чрезвычайно высока и стоимость нанотрубок — грамм стоит 25 долларов, а на один трос для лифта, по прикидочной оценке, понадобится 20 миллионов граммов. Терпимо, но сколько придется натянуть таких тросов, никто сегодня точно не знает и сказать не может.

Очень разнятся и оценки стоимости возведения лифта. Например, вышеупомянутый доктор Эдвардс полагает, что постройка обойдется в сумму от 20 до 40 миллиардов долларов, при этом первая лента будет стоить 6,2 миллиарда. А в японской Ассоциации космического лифта просят всего-то 10 миллиардов. И снова, вроде бы, оценки внушают оптимизм — цена выглядит умеренной, сопоставимой с ценой разработки нового космического корабля, а результат будет налицо: ожидается, что использование лифта снизит расходы на космические запуски на два порядка и за счет этого он быстро окупится.

Первую ложку дегтя в необъятную бочку с медом подбросил итальянский адъюнкт-профессор Никола Пуньо из Политехнического института Турина, который в своей недавней работе показал, что если одна нанотрубка потеряет всего один атом углерода, она потеряет в прочности тридцать процентов! Причем это касается не только тех трубок, которые уже созданы, но и тех, которые еще только предполагается создать.

Дальше — больше. Вспомнили о том, что Землю окружают радиационные пояса и наибольшую толщину они имеют аккурат в экваториальной зоне (на высотах от одной до двадцати тысяч километров), а значит, кабина лифта будет проходить через них, и пассажиры подвергнутся воздействию проникающей радиации — следовательно, кабину придется снабжать мощной защитой, что заметно утяжелит лифт.

Отдельного внимания заслуживают и вопросы динамики механических и термических колебаний системы — пока она принципиально не подсчитываема. Далеки от разрешения проблемы защиты от космического мусора, подвода энергии и отвода избыточного тепла.

Однако похоже, что точку в споре о лифте поставит всё же беспощадная экономика. Даже приблизительный расчет, сделанный доктором Эдвардсом для грузового космического лифта (то есть для лифта, не предусматривающего подъем пассажиров), дает стоимость килограмма груза, доставленного в космос, в три тысячи долларов (это сопоставимо со стоимостью запуска килограмма полезного груза на орбиту с помощью перспективных ракет), но при одном «маленьком» условии — если в год на орбиту отправлять не менее двух миллионов килограммов полезной нагрузки. А для устойчивой работы лифта и восполнения энергозатрат необходимо столько же спускать из космоса на Землю. Пять с половиной тонн в сутки наверх и столько же вниз! Любой день простоя, соответственно, увеличивает расходы и снижает прибыльность. Вы знаете хоть одну задачу, которая стояла бы перед человечеством и требовала бы доставки на орбиту по пять с половиной тонн в сутки? Я — не знаю. Вот если бы завтра мы все собрались улететь на Марс…

Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что цифры, приведенные выше, имеют оценочный характер. То есть наверняка затраты будут намного больше, а экономическая эффективность — меньше. Такое уже случалось: когда американцы разрабатывали космическую систему многоразового использования «Спейс шаттл», они тоже предполагали снизить с ее помощью стоимость запусков, но в итоге расходы только возросли, а гибель двух шаттлов с экипажами («Челленджер» и «Колумбия») вообще поставила крест на этой программе. Представьте себе, что будет, если космонавтика откажется от ракет в пользу лифта, а потом случится какая-нибудь катастрофа и лифт не сможет функционировать. Выход тут только один — нужно строить несколько лифтов (как минимум три), но несколько лифтов еще повысят расходы и потребуют обеспечить еще больший грузопоток для поддержания окупаемости.

Замкнутый круг? Да, замкнутый. Который очень легко разомкнуть — отказавшись от идеи космического лифта.

Эта идея не просто преждевременна, она по сути своей мифологична и не имеет связи с текущей реальностью. Нельзя сказать, что идея космического лифта совсем уж бесплодна — именно она породила массу предложений по проектам тросовых систем в открытом космосе, которые в перспективе позволят с более высокой отдачей использовать потенциальную энергию космических аппаратов, двигающихся по разным орбитам, — однако следует помнить: сама по себе «космическая канатная дорога» столь же далека от реализации, сколь далека пресловутая нуль-транспортировка.

Развитие космонавтики надолго связано с ракетами. Скажу больше, самый прямой и экономически выгодный путь — разработка и создание более совершенных и более мощных ракет. Ведь вопреки расхожим представлениям, эксплуатируемым многими из современных писателей-фантастов, возможности по совершенствованию ракет далеко не исчерпаны. Лет через двести об этом поговорим…

3 <empty-line/> ИНФОРМАТОРИЙ

ЕЖЕГОДНАЯ ЛИТЕРАТУРНАЯ ПРЕМИЯ «ПОЛДЕНЬ» Уважаемые читатели!

С 2006 года наш альманах награждает лучших своих авторов ежегодной литературной премией «Полдень».

Сегодня мы можем назвать имена финалистов премии по итогам 2008 года:

Номинация «ПРОЗА»

АНДРЕЙ ИЗМАЙЛОВ «Хорошо забытое старое» (март, апрель)

АЛЕКСЕЙ ЛУКЬЯНОВ «Глубокое бурение» (июнь)

ГЕННАДИЙ ПРАШКЕВИЧ «Нет плохих вестей из Сиккима» (март, апрель)

Номинация «КРИТИКА, ПУБЛИЦИСТИКА»

АЛЕКСАНДР МЕЛИХОВ «И жизнь, и слезы… и фантастика» (май)

СЕРГЕЙ ПЕРЕСЛЕГИН «Подводная часть айсберга» (декабрь)

АНТ СКАЛАНДИС «Вода и камень, лед и пламень…» (апрель, юбилейный номер)

В ближайшее время жюри в составе членов редакции и Общественного совета при альманахе определит имена двух победителей. Имена их будут обнародованы во время проведения юбилейных XX «Интерпресскона» и XV «Балткона» (Санкт-Петербург) в начале мая сего года.

Наши авторы

Александр Волков (род. в 1971 г. в Черняховске, РСФСР) в семье военнослужащего. Среднюю школу закончил на Украине, учился в Ленинграде, ЛВАКУ им. Красного Октября. С 90-х живет в Москве. Публиковался в журнале «Огонёк». После увольнения из Вооруженных Сил переменил массу профессий — от бизнесмена до программиста.

Роман Годельшин (род. в 1970-м году в Москве). Учился в Московском педагогическом университете на учителя математики и информатики, однако в результате стал программистом. В 2003-м неожиданно начал писать рассказы, некоторые опубликованы в журналах «Порог», «Шалтай-болтай», «Чайка». Живет в Москве.

Андрей Дубинский (род. в 1973 г. в г. Белая Церковь Киевской области). По образованию — специалист в области менеджмента. Живет в Киеве. «Зеркальный» — первая публикация автора.

Александр Егоров (род. в 1969 г. в Ленинграде). Работал профессиональным водителем, позже — звукорежиссером, журналистом и главным редактором делового журнала. С 1992 г. занялся рок-музыкой (вокалист и автор текстов). В ноябре 2006 г. в изд-ве «АСТ-Астрель СПб» вышел роман «Колеса Фортуны», в декабре 2008 там же — фантастический роман «Повелитель Ижоры». Живет в Петербурге. В нашем альманахе печатался рассказ «Удивительное приключение Маши Соколовой» (№ 3 за 2006 год).

Илья Кузьминов (род. в 1986 г. в Москве). С 2004 г. учится в МГУ им. М. В. Ломоносова на географическом факультете. Публиковал статьи в журнале «Студенческий меридиан», развлекательную повесть и статьи в журнале «Навигатор Игрового Мира». Входил в лонг-лист премии «Дебют-2008».

Максим Маскаль (род. в 1981 г.). Вырос в республике Хакасия, в настоящее время живет в Новосибирске. Учился в Сибирской академии государственной службы на специализации «Связи с общественностью». Работает редактором новостей на сибирском сайте Sibnet.ru. Пишет повести и рассказы в жанре мистики, хоррора и фантастики. Рассказы публиковались в сборниках и журналах «Супертриллер», «Сибирские огни», «Хакасия», «Дети», в газете «Вечерний Новосибирск».

Игорь Минаков (род. в 1966 г. в Челябинской обл.). По образованию литературный работник. Первая публикация — повесть «Четвертый свиток» в нашем издании (№ 2 за 2003 год). В соавторстве с Ярославом Веровым выпустил дилогию «Десант на Сатурн» и «Десант на Европу», удостоенную в 2008 году двух «Золотых Кадуцеев» — в номинациях «Лучший дебютный роман» и «Циклы, сериалы, романы с продолжением». Работает ответственным редактором в издательстве «ЭКСМО».

Антон Первушин (род. в 1970 г. в Иваново). Выпускник санкт-петербургского государственного политехнического университета. Член семинара Бориса Стругацкого и литературной студии Андрея Балабухи. Публикуется с 1990 года. Автор остросюжетных романов и документально-исторических книг. Лауреат литературных премий: «Звездный мост», «Eurocon Encouragement Award», «Премия имени Александра Беляева». В 2005 году был удостоен премии Союза писателей Санкт-Петербурга как лучший молодой прозаик Северо-Западного региона. В нашем альманахе печатался неоднократно. Адрес персональной страницы: HYPERLINK «http://apervushin.narod.ru» http://apervushin.narod.ru

Леонид Фишман (род. в 1971 г. в Магнитогорске). Закончил Магнитогорское медицинское училище. Служил в рядах Советской Армии. Учился в Уральском государственном университете и в аспирантуре Института философии и права УрО РАН. Доктор политических наук, снс указанного института. Печатался в научных («Полис», «Полития», «Космополис», «Политэкс», «Вопросы философии» и др.) и литературных («Дружба народов», «Знамя», «Новый мир») журналах. В нашем альманахе опубликовано эссе «Цена могущества и миф об удерживающем» (июнь 2007 года).

Максим Чупров (род. в 1988 г. в Сыктывкаре), живет по сей день там же. Учится в Сыктывкарском лесном институте. Пишет с детства, ранее публиковался в детской газете Республики Коми «Радуга», в литературном альманахе «Сыктывкар», а в ноябре 2008-го журнал «Искатель» напечатал фантастический рассказ «Черное сияние».