Это была корова, точно — корова. Кто же ещё-то? Я отчётливо представлял себе старый, патриархальный горийский пейзаж, стадо, погоняемое усталым пастухом, сперва, оставляя сразу несколько коров в каждой усадьбе, обходящее нижний город — там живёт местная элита, затем — поднимающееся в верхний, к босякам, к русским казармам, и тут уже коровы отделяются по одной, да и то не в каждый двор.
Вот одну из этих коров Самородок и увёл у зазевавшегося пастыря в пещерный город. Она, верно, мычала, хотела домой, доиться и спать, и спотыкалась на горных дорожках и оскальзывалась на мокрых камнях, а Самородок всё равно привёл её туда, и завёл в свою секретную долблёную пещеру.
А может быть, он привёл её с сбой из Тифлиса, исхудавшую и навьюченную тюками с нехитрым скарбом и хитроумными приспособлениями, всякими научными штуками, которые удалось достать на окраине Империи. Впрочем, тут, на окраине, уже тонул заскорузлыми пятками в летней пыли грядущий самодержец, жестокий и хитрый, с детства способный к языкам, с детства невесть почему заявляющий: «я — русский!», сын пьяницы Бесо и прачки Кэкэ. Этот несносный низколобый рябой мальчуган и нашёл убежище Самородка.
Я поселил Самородка в пещерном городе, потому что там ему самое место. Конечно, он не смог бы физически выдолбить пещеру практически на глазах у любопытного, относительно трезвого, ещё не уткнувшегося в телевизоры Гори. Но я допустил, что он смог её выдолбить, и оборудовать, и протолкнуть туда целую живую корову. Впрочем, чего это я так уцепился-то за эту корову? Пусть это лучше будет конь, или вьючный осёл. Нет, ладно, пусть конь. Конь, скачущий по горной дороге — в порядке вещей, в отличие от коровы.
А какая, собственно, разница? Речевого аппарата нет ни у коровы, ни у лошади. А над человеком, у которого с речевым аппаратом всё в порядке, Самородок не хотел ставить свои эксперименты. Он, как это ни странно, был из тех, кто боялся Бога, и всё время спрашивал разрешения. На каждый шаг к открытию, на каждый шаг после открытия. Просил Бога явить знак, если Ему этот шаг хоть чем-нибудь не угоден.
А Сосо, сын Бесо, убегал из дому подальше, чтобы пьяная ругань отца и тихий зов матери: «Сосело, сицоцхле!» не достигали его ушей. Он искал себе в пещерном городе подходящее убежище, и там набрёл на потайную, но без намёка на замок, дверь Самородка, и увидел эту самую корову. Пардон, не корову, конечно. Коня.
Самородок только спустя многие годы понял, что появление в его пещере сына сапожника без сапог и было тем знамением, которое он просил Бога явить, если что не так.
Мальчишка, умный не по годам, и склонный, как я уже говорил, к языкам («В языкознании знаете вы толк…», помните, да?), как раз собирался написать таблицу Морзе для грузинского алфавита. А русского Морзе он уже выучил по книжке, которую купил ему Давид Писмамедов, а может быть, Яков Эгнаташвили, одним словом, кто-то из богатых клиентов его трудолюбивой матери.
И вот он нашёл в бездверном, безоконном пещерном городе эту странную, раскрашенную под камень, дверь. И из-за этой двери доносился… ну, скажем, стук, стук копытом по каменному полу пещеры (раз уж мы договорились, что там стоял конь). Стук этот странным образом напоминал морзянку, морзянку русскую, а при расшифровке получалось чёрт знает что. Скажем, фраза, начинающаяся, как «точка; тире, точка, точка, точка», и далее по тексту — «т-в-о-ю м-а-т-ь». Сосо за расписной пещерной дверью слышит эту морзянку и всё понимает, только не понимает, кто же это, собственно, выстукивает такие слова. И, чтобы понять, он открывает эту дверь, и видит там, внутри, коня, выбивающего копытом все эти непристойности. У коня в загривке пропадают хирургически вшитые какие-то жилы и верёвки, другим своим концом уходящие в большой деревянный ящик, а на ящике сидит Самородок в дурацком пенсне, и дрожит от страха и неожиданности.
И конь смотрит на вошедшего Сосо, и выстукивает русскими буквами: «С-о-с-о, м-а-л-ь-ч-и-к-ъ м-о-й, п-о-с-м-о-т-р-и, ч-т-о э-т-о-т-ъ з-а-с-р-а-н-е-ц-ъ с-о м-н-о-й с-д-е-л-а-л-ъ!»
Мальчик, обалдевший от того, что чудесный конь знает его по имени, хоть и был не робкого десятка, но хотел унести ноги. Однако, ног не унёс, потому что был любопытен и ошарашен. И он произнёс по-грузински:
— Вина хар? Ты кто?
Было неясно, к кому он обращается — к коню или к поджавшему ножки на ящике пенснатому Самородку. Ответил конь:
— Это я, старый Дато. На той неделе мы с тобой, помнишь, раскланялись на базаре?
Мальчик считает точки и тире и проговаривает шёпотом расшифровку.
— Батоно Дато?! Мы с ним сегодня виделись, и он совсем не был похож на коня.
— Что ты этим хочешь сказать, чэно швило? Что я похож на коня? — бьёт копытом конь в ответ.
Тут Самородок на ящике начинает махать на Сосо руками и делать ему умоляющие жесты. Потом лезет в этот ящик, с чем-то там возится, и конь перестаёт стучать ногами и отвечать на вопросы. А Самородок укладывает верёвки на конской гриве в какой-то чулок, и привязывает его, и заправляет в конскую сбрую, и выпускает коня за дверь, погулять. Конь радостно скачет, и теперь его копыта выбивают лишь: «та-та-та, та-та-та, та-та-та», что у Морзе соответствует повторённой многократно букве «с».
И пока конь сипит своей лошадиной морзянкой около пещерной лачужки, мальчик спрашивает несчастного, попавшегося на горячем, Самородка:
— Дядя, ты колдун? Зачем ты превратил батоно Давида в коня?
Самородок заплакал, пенсне запотело. Мальчик недаром метил в цари. Он был жесток и циничен, этот рябой школяр, обетованный матерью Богу, и знал, что нет ни бога, ни чёрта… Но знал он и то, ЧТО может сделать городок с колдуном, превратившим в коня старика Дато.
— Не плачь, дядя. Зачем? Лучше расскажи, как ты его превратил. Я никому не расскажу.
И в этом ангельском «я-никому-не-расскажу» чуется готовность к жестокому, многолетнему шантажу.
Самородок заговорил, наверное, просто для того, чтобы дать себе время оценить исходящую от мальчишки опасность.
— Понимаешь, дружок, всё, что мы знаем, и о чём думаем, всё хранится у нас в голове. Никто не может прочитать наши мысли, правда?
— Не знаю. Мне кажется, один наш учитель, господин Хахуташвили, всё видит, что творится у нас в головах.
— Нет, это он просто из опыта с другими детьми знает. Есть много разных наук, пытающихся найти способ прочесть мысли по словам, рисункам, даже рукам и глазам человека. Но это всё — гадание на кофейной гуще, а не точные сведения. А я нашёл способ все мысли и знания переписать в такой вот деревянный ящик. Но переписывать надо осторожно. Если переписываешь у человека молодого, с ним может сделаться удар. Вот у старого можно переписать, и он не пострадает. Там, в голове, мысли носятся на таких маленьких точечках. У молодых точечки бегают быстро, и поймать их невозможно, а если поймаешь, они могут разбиться и обратно в голову не вернуться. А у старых людей точечки медленно двигаются. Вот я третьего дня старого Дато усыпил и переписал его ум в этот ящик.
Самородок долго и сбивчиво докладывал босяку суть своего изобретения. У него не было ни методологии, ни даже терминологии. Одно невесть откуда взявшееся эмпирическое знание.
Теперь уж его долго не изобретут — аналоговый компьютер на бионосителях. И слава Богу.
Рябой мальчишка помог Самородку уйти выше, в горы. Он носил ему еду и свечи, и воровал для него свиней и баранов. Ещё нужны были люди. И инструменты для трепанации черепа. Можно было и без трепанации, но с ней быстрее и надёжнее. Инструменты Сосо добыл, хоть и не без труда. Что же касается людей, то есть, человека. — Сосо привёл сюда своего ненавистного отца, подкупив его вином. Отец давно уже жил не с ними, а в Тифлисе, работал на фабрике Адельханова и даже пытался назло жене, мечтавшей о сыне-священнике, пристроить туда же и сына. После того, как сын поселил отца у Самородка, Виссариона уже никто не видел ни живым, ни мёртвым. Сначала говорили, что он где-то бродяжничает. Потом — что погиб в пьяной потасовке. А Бесо Джугашвили тем временем жил-поживал с Самородком в горах, предоставляя свои пьяные мозги для его переставших уже быть осторожными исследований, и перенося инсульт за инсультом.
Когда он, наконец, скончался, у Самородка была полная копия его ограниченного, неграмотного умишка.
Простите меня, я забылся. Я перестал упоминать слова «наверное», «возможно», «может быть». Приняв за аксиому существование Самородка, я пытаюсь доказать теорему жизни человека, который больше всего на свете боялся этого доказательства. Убирал свидетелей своей юности. Заставил Булгакова, отправившегося в Гори за материалом для пьесы о молодости Вождя, вернуться в Москву. И всем, пытавшимся заполнить эту нишу его жизнеописания, скромно говаривал: «Зачем описывать солнце, которое ещё не взошло?».
Нарождающееся солнце времени не теряло. Прежде всего ему нужна была революция. Будучи ничем, он должен быть стать ВСЕМ. И стал, заметьте. Стал, и имя себе взял — Сталин!
В революционной скачке он поставил на верную лошадку, неизвестно почему. Случай ли, чутьё ли, экзерсисы ли Самородка с чьими-нибудь знающими мозгами, заставили его стать «левой ногой Ленина», как поддразнивали пылкого, но никчёмного грузина товарищи по партии. Лошадка нужна была, чтобы выполнять трюки, непосильные для горийского недоучки — вести за собой массы, писать книжки, говорить речи, получать финансирование от кайзера. Лошадка должна была ввезти на своём горбу куда-нибудь в Зимний, или Смольный, или Кремль. А уж там-то, в закрытом правительственном пространстве, Самородок бы поставил своего хозяина на подобающее ему место.
Самородка нельзя было упустить. И Сосо содержал его, грабил и воровал для него, холил и лелеял его, утешал его тем, что скоро настанет новое время, когда никто не будет верить в каких-то колдунов, и опередившее эпоху изобретение выйдет из подполья и станет достоянием человечества, и автору воздастся по заслугам. Нужно лишь немного потерпеть.
А пока — борьба, кровь, пламя, тюрьмы и ссылки. Самородок, в ожидании обещанной власти, уже и сам сидит, не рыпается, ковыряется в чужих мыслишках.
Когда кончаются деньги — через товарищей по партии он посылает сигнал революционеру Кобе, и тот бежит из очередной ссылки, из Сибири, из села Нижняя Уда Иркутской губернии. Правдами и неправдами Коба оказывается в Тифлисе, там, где точно будут ловить и точно — поймают. Его арестовывают только через два года нелегального положения, он бежит опять. Самородка нужно надёжно обеспечить перед штурмом главной вершины.
В июне 1907 года большая группа бандитов-бомбистов (и маленький рябой среди них), наполнив кровью, дымом и трупами Эриваньскую площадь в Тифлисе, грабят банковский экипаж. Похищена огромная сумма. Хватит и на Самородка, и на революцию.
Затем — опять ссылка, опять бегство и опять наглое возвращение на Кавказ, нелегальное положение, новая поимка. Самородка нельзя было оставлять надолго одного. Он должен был чувствовать, что горийский рябой малыш рядом, и выполняет свою часть работы по расчистке пути к мировому господству.
В 1910 его берут в Петербурге, отправляют в трёхлетнюю ссылку, место он выбрал сам — Вологда. Там, в Вологде, он встречается с Орджоникидзе, узнаёт последние партийные новости из-за границы. В ТОВАРИЩАХ согласья нет, и он начинает опасаться, что научный талант стареющего Самородка, которого он с детства тащит на своём горбу, так и пропадёт втуне. Чёрт же дёрнул его связаться с партией демагогов! Там, в уютной Европе, они выбрали себе ЦК. А Кобу в ЦК не выбрали!
Орджоникидзе передал приказ Ленина: бежать из Вологды. И Коба бежит в очередной раз. Опять (в последний раз перед революцией) отправляется в Тифлис, оттуда, через Ростов, в Петербург. Похоже, в этот раз он путешествует не один. Он перевозит в столицу Самородка вместе с его загадочным багажом.
Возможно, он поручает горийского биокибернетика заботам кого-нибудь из своих друзей. Может быть, даже Аллилуеву.
Сам же Коба, будучи вновь арестованным в Петербурге, отправляется в ссылку, в Нарымский край, откуда, по своему обыкновению, бежит. И тут же, на крыльях жажды власти — в Краков, к Ильичу.
Пока он таскается за своим фаворитом по Европе, по стойбищам обуржуазившихся революционеров, пока злится и считает проедаемые и проживаемые ими суммы, за добычу которых сам был в ответе, и за которые сидел в тюрьмах и ссылках, пока назначается лично Лениным в ЦК, пока отправляется в туруханскую ссылку, самую страшную, самую долгую, доведшую до депрессии и деградации, Самородок терпеливо ждёт его со своим провонявшим формалином собранием мозгов.
Наконец, о чудо! Революция! Февральская, буржуазная. Ему хватило бы и такой, но Временное Правительство и невесть откуда возникший Керенский придумали играть во власть, отдать Ленина под суд, и вообще — вышли из-под контроля.
Смею предположить, что на этом этапе — перегоне между февралём и октябрём — талант Самородка уже нашёл своё применение. Ленина пришлось прятать в Разливе (ага, в шалаше), потом готовиться к его возвращению с огромными немецкими деньгами. Подозреваю, что в урагане семнадцатого года сгинули от инсульта несколько осведомлённых голов. Их имён сейчас уже никто не вспомнит. До инсультов ли, когда рушится Империя, казавшаяся прочной, как мироздание? Когда люди ушли в распыл целыми семьями, улицами, городами, народами?
А потом, в октябре, победоносная ночь в Смольном.
В Смольном, потом писали, Сталин сидел в кабинете Ленина. Вроде, Ленин держал Кобу поблизости. Похоже, наоборот, это Коба Сталин не спускал глаз с лошадки-победителя забега.
Кроме Кобы, был ещё один приближённый, а возможно, и жокей-конкурент, правда, пробившийся наверх не копиями чужих мозгов, а своим собственным — Лев Троцкий. Наверное, именно тогда Коба возненавидел его окончательно.
Как Коба перевёз своего Самородка вместе с правительством в Москву — не знаю. Непонятно мне также, где он поселил своего компаньона. Скорее всего, на первых порах учёный кантовался вне кремлёвских стен. В секретных покоях Потешного дворца он водворился после. Когда у Кобы не осталось живых конкурентов, кроме Троцкого, да и на том уже лежала мета кровавой кавказской мести.
Возможно, Самородка сначала поселили в Горках, бывшей усадьбе Саввы Морозова.
Может быть, может быть… Не надо забывать об этих словах, ничего ведь не доказано.
Туда, в Горки, генеральный секретарь партии большевиков товарищ Сталин отправил умирать великого вождя товарища Ленина. Умирать без толкового диагноза (искали даже сифилис!), в кругу беспомощных немецких врачей с их идиотскими затеями — то удалить из руки каплановские пули — мол, отравляют организм, то всё отменить, оставить лишь прогулки и упражнения. Чаще всего их консилиумы проходили без результата, у опасливых немцев не хватало смелости принять хоть какое-нибудь решение.
Мозг Ленина тем временем угасал. Вождь страдал головными болями и переносил инсульт за инсультом.
По ночам Самородок заполнял свои бионосители знаменитой на весь мир ленинской мыслью. А Сталин печатал бюллетени о состоянии здоровья вождя пролетариата. А потом плюнул и печатать перестал.
Лэнин? Кто такой этот Лэнин? Ящик, присобаченный к голове осла?
А потом Самородок бросил отработанный материал, как, простите за каламбур, мозговую косточку, Институту Мозга, и там над ним долго ахали и удивлялись массе, объёму, и обилию пирамидальных клеток.
Двое, встретившиеся когда-то в Гори, Вождь и Самородок, шантажист и его жертва, добились вожделенной цели.
Первый, съевший всех, кто на своих плечах вынес его наверх, превратился в верховное божество. Сам о себе говорил в третьем лице: «товарищ Сталин» — не от того ли, что всеобщий бог-отец затмил мелкого и преступного главаря? Живой, в плоти и крови, Сталин благоговел вместе с остальными трудящимися перед своей виртуальной личностью. Государственный размах его решений весьма театрален, он приучал себя к этому размаху едва ли не насильно, однажды напялив маску главного владыки.
Второй, доведший своё открытие до совершенства, добровольно ушедший от общества в пещеру, но вместо неё получивший роскошную квартиру и прекрасно оснащённую лабораторию, бесконечно одинокий и никому не известный. Все, кто видел его, даже свидетели косвенных признаков его существования, уничтожались мгновенно, на месте. Он, конечно, мог выбрать в собеседники когда-то записанные интеллекты чужих мёртвых людей, от Бесо Джугашвили до Ильича. Но кто из живущих был бы счастлив в царстве теней?
А потом — страшно, страшно подумать — человечество сделало шаг вслед за опередившим века Самородком. Появились две новые дисциплины, посягающие на монополию Вождя. Две лженауки, две продажные девки капитализма, Шерочка с Машерочкой — генетика и кибернетика. Тут не до жиру, быть бы живу. Хрен с ней, с научной истиной! Проклинать, шельмовать, сажать и убивать посягнувших на тайное знание выскочек! Кампания по искоренению буржуазной заразы была в самом разгаре, когда Самородок понял, что дни его сочтены. За эти считанные дни он списал сам себя, применив свою последнюю разработку — запись на мозг попугая. Решение просто идеальное — говорящая птичка, компактный мозг и уникальный заменитель речевого аппарата.
Моя бабушка — да вот она, сидит в соседней комнате, поправляет шпильки в седом «валике». Так вот, моя бабушка в пятьдесят первом году была молодой талантливой аспиранткой в этом самом Институте Мозга. И этот статус был небезопасен для Эстер Иосифовны Иоффе в разгар борьбы с безродными космополитами, а также с морганистами и вейсманистами. И её, как водится, арестовали, обвинили, естественно, ни больше, ни меньше, в покушении на Сталина (не иначе, с целью заполучить для исследований великий мозг).
Выбраться из застенков Лубянки не представлялось возможным.
Но свершилось чудо. Бабушку освободили, и на чёрной «эмке» привезли аж в Кремлёвский дворец, а там началась фантасмагория. Вели её, передавая друг другу, десять пар топтунов, и последняя пара оставила её в небольшом уютном кабинете, куда не замедлил явиться Сам.
О, он долго искал среди арестованных умников кого-либо, кто был бы способен перенять науку Самородка. Он просматривал дела кандидатов лично, и просмотрел их сотни, пока на его стол не попало бабушкино досье. И вот, наконец, она перед ним, его опора на остаток дней. Худая, угловатая, с торчащими ключицами, горящими глазами и роскошными иссиня-чёрными волосами, закатанными в плотный валик.
— Здравствуйте, Эстер Иосифовна. Рад вас видеть в качестве своей дорогой гостьи, — распинался вождь перед моей ошалевшей бабулей. — Здесь вы теперь будете жить и работать. Я покажу вам вашу квартиру и ваше рабочее место.
Бабушка робко спросила, сможет ли увидеться со своей семьёй.
— У вас теперь нет семьи. Хотите, я буду вашей семьёй? Больше вам ни с кем не разрешается разговаривать. В случае нарушения ваш собеседник будет уничтожен, невзирая на пол и возраст. Впрочем, вам теперь будет не до разговоров. Пойдёмте, я покажу вам вашу лабораторию.
Позже, много позже, бабушка по расположению украдкой высмотренных из окон примет, поймёт, что лаборатория и её новая, роскошная квартира располагались в Потешном дворце, что у западной кремлёвской стены, между Троицкой и Комендантской башнями. Там ей довелось жить среди теней прошлых жильцов, начиная с боярина Милославского и заканчивая Надеждой Аллилуевой и Яковом Джугашвили.
Уже освободившись из плена, бабушка, бывало, гуляла по Александровскому саду, и сердце её билось от близости ТОЙ САМОЙ лаборатории.
О, что это была за лаборатория! Мечта, показавшая ей в Институте Мозга лишь кончик своего хвоста, была воплощена в деталях и вариациях. Самородок проделал огромный путь от деревянных ящиков и выбивающего морзянку коня до металлических вакуумных корпусов, самописцев и динамиков, механически воспроизводящих наборы звуков. Речь этих аппаратов напоминала речь глухих с детства людей, разбирать её было непросто, но бабушка привыкла.
Попугай-Самородок находился тут же, при своём хозяйстве, в клетке. Он вводил в курс свою преемницу с большим удовольствием — ведь впервые за много лет ему представилась счастливая возможность общения с коллегой, тем более — дамой. Разговаривал Самородок с грузинским акцентом, ибо программа переработки импульса в звук была написана им отменно!
Он отвечал на все, даже самые каверзные, вопросы.
— Скажите, почему вы не выбрали себе, скажем, новое тело? При возможностях вашего друга… Подобрали бы врага народа. Или кого-нибудь с черепно-мозговой травмой…
— Дитя моё, в наше время безопаснее быть попугаем, чем человеком, — отвечал он.
И ошибся. Когда курс обучения моей бабушки был завершён, включая освоение самой последней, птичьей, технологии, Сталин пришёл в лабораторию сам. Побеседовал с попугайным воплощением своего товарища, удостоверился в том, что смена кадров прошла успешно, и свернул птичке голову.
— Теперь ты у меня одна, — усмехнулся он и бодро покинул помещение.
Попугайчика Вождь, шутки ради, похоронил под вымышленным именем у Кремлёвской стены. Первое, человеческое, тело Самородка сгорело в крематории.
Утром двадцать восьмого февраля пятьдесят третьего года Сталин зашёл к бабушке, принёс клетку с большим белым попугаем:
— Сколько тебе нужно места, чтобы погрузить оборудование?
— Всё оборудование?
— Зачем всё? Для одной переписки. И вот ещё клетка. Багажника хватит?
— Да. А переписывать кого?..
— Меня.
— Но это же опасно, товарищ Сталин! Может произойти кровоизлияние…
— Ты что — споришь с товарищем Сталиным? Приготовь груз. Инструменты для трепанации не забудь! За тобой приедут.
Вечером за бабушкой приехала машина, шофёр погрузил аппарат в багажник, а бабушку и клетку с попугаем разместил в салоне.
На Ближней смотрели кино и пили вино. Бабушка, которую оставили в полутёмной комнате, прислушивалась к шуму и разговорам. Говорили где-то совсем близко.
Наконец, голос Хозяина провозгласил:
— Идите все спать! — отпустил охрану! Потом, тихо:
— Заходи…
Бабушка вошла, вкатила аппарат.
— Начинай, пиши. Готов сейчас умереть — только бы не пропасть совсем… Перепишешь — и уезжай со мной. То есть, с птицей. Меня тут брось. Всё тебе готово — машина, деньги, квартира, работа. Даже муж. Тебе выпала миссия — сохранить МЕНЯ для потомков. Не подведи!
— Иосиф Виссарионович…
— Прекрати! Скажи, Эстер, а он — это буду я? Я буду продолжать жить?
— Можно попробовать один метод. Но если его применить, неминуема смерть ЭТОГО тела.
— Что за метод?
— Не копирование, а перенос. Можно обмен…
— Давай. Товарищ Сталин разрешает перенос.
Вошедшая через четыре часа охрана увидела товарища Сталина на полу, в луже мочи. Перенесли на кровать. Он ничего не говорил, только щёлкал как-то по-птичьи: «дз-дз». Долго не прожил. Врачи зафиксировали кровоизлияние.
Бабушка с клеткой в руках, отправилась не в приготовленную Сталиным квартиру, а к родителям и жениху, моему дорогому дедушке.
Попугай в клетке долго спал после ПЕРЕНОСА, а точнее — ОБМЕНА, а очнувшись не в том месте, в каком ожидал, завопил:
— Эстерр! Эстерр! Ты куда меня пррривезла? Так не договаррривались!
Бабушка улыбнулась, накормила бунтаря зёрнышками, а после — перехватила вождю клюв тугой аптечной резинкой, чтоб не выступал.
Дедушка однажды, втайне от домашних, снял резинку и обратился к животному с традиционной просьбой:
— Скажи: «Попка — дурак».
И выслушал в ответ:
— Шэни дэда моутхан! Жид пархатый, говном напхатый! Ты как с товарищем Сталиным говоришь?
После чего попугай пребольно клюнул деда в запястье. Больше дедушка не экспериментировал, и даже перестал спрашивать бабушку о том, где же она была с момента ареста и до спасительной ночи.
Бабушка, я уже говорил, в соседней комнате… Уснула в кресле, рядом с клеткой. Её Попугай с восемьдесят пятого года ходит без резинки — гласность! Правда, с тех пор он всё больше помалкивает. Очень любит смотреть телевизор, особенно новости и фильмы тридцатых — пятидесятых годов.
Я хочу задать ему много вопросов. В том числе — о канувшем в Лету безвестном Самородке.
Но боюсь.