Разорвав пелену дождя, они замерли, прижимаясь друг к другу на новеньком мотоцикле Фабьена. До cих пор я храню тот журнал «Мото», в котором мой брат в первый раз показал мне фотографию Honda СВ 1300. Вот так звучала похвала машине, на которой он разбился: «Honda СВ 1300 отличается элегантным и изысканным дизайном и представляет идеальное соотношение рабочих характеристик и комфорта».

Они не снимали шлемов, чтобы не намокли волосы, и лицо Аннабель на какое-то время было скрыто от меня. Затем, как в ускоренной киносъемке, я увидел волосы, спадающие на ее щеки. Братишка притянул меня в свои объятия, он был выше меня. Этой привычкой прижимать людей к себе он обзавелся в кинематографических кругах, где, по его словам, так делали все. Мама поздравила их с благополучным приездом и спросила, где их багаж. Он оказался в черном кожаном рюкзаке девушки. Фабьен и Аннабель останутся только на ночь. Завтра они уедут в Гамбэ на какое-то празднование к какому-то режиссеру.

— Я хотел, — сказал Фабьен, — провести с вами двоими рождественский сочельник.

Он сказал «с вами двоими», а не «с вами». Будто притянутый этим оскорблением, которого он на самом деле не услышал, наш отчим, итальянец, психолог на пенсии, показался из зала. Бывший третьеразрядник по теннису, он был верным зрителем 142-го канала, где международные турниры следовали один за другим.

Что Фабьен рассказывал Аннабель о нас? Пустым взглядом ореховых глаз девушка сравнивала нас со своими представлениями о нас. Она поразила меня своим молчанием, беззастенчивым, но в то же время наполненным, как чрево беременной женщины. Черты ее лица только заканчивали формироваться: неопределенный нос, изменчивый рот, нечеткий подбородок. Она была одного роста с Фабьеном, но только потому, что была на высоких каблуках. Когда она станет моей любовницей и будет прохаживаться босиком по своей комнате, она потеряет в моих глазах образ невозмутимой великанши и станет маленькой кругленькой женщиной. В обуви это была одна особа, без обуви совсем другая. Так бывает, когда, занимаясь любовью, люди снимают очки, и нам кажется, что мы спим с кем-то другим.

Помимо тенниса, у Саверио была еще страсть к новостям. Каждый день он перечитывал множество газет, и всегда одна или две из них были итальянскими. Он утверждал, что итальянская пресса лучше французской. В нашем рождественском меню помимо индейки, которую наша мать готовила без каштанов, так как никто из нас их не любил, присутствовали еще и происшествия в Кот-дʼИвуаре, иракский конфликт, а также возмещение убытков Жан-Мари Месье. Я пропускаю эпизод с рождественскими подарками, всегда нелепый, когда в доме нет детей. Саверио отправился с мамой на полуночную мессу в межприходской центр «Маврийский дуб» на круглой площади в Ля Сосей.

Большое тело Аннабель плавно колыхалось в коричневом вечернем платье, извлеченном из рюкзака и чудом не помявшемся. Во время ужина девушка несколько раз вставала из-за стола и помогала маме с услужливостью, свойственной девушкам из хороших семей, и еще потому, что за столом она откровенно скучала. Мы выключили телевизор, который Саверио включил сразу после ужина. Аннабель вызвалась приготовить чай. Фабьен предпочел ограничиться виски с колой. Он подсел на виски с колой в пятнадцать с половиной лет. Вскоре это стало сказываться на его физиономии, и, когда мы делали ему на этот счет замечания, он отговаривался тем, что заранее смирился с появлением у него физических недостатков, не зная тогда, что через полтора года он избежит этого навсегда, отойдя в вечность во всей своей красе. На его лице, благодаря шлему «Шуберт концепт», купленному одновременно с «хондой», не было ни единой царапины. В морге Фабьен выглядел не погибшим в аварии, а уснувшим. Он сильного удара мозг разбился о черепную коробку и пеpестал отдавать приказы остальному телу, и жизнь в нем остановилась.

Усталость опускается на Аннабель как театральный занавес. Ее рот съезжает набок, взгляд останавливается. Ей нужно поспать, иначе она рискует упасть в обморок или даже умереть. Она поднялась на второй этаж, не попрощавшись с Фабьеном, из чего я сделал вывод, что у них не все ладится. Но пятью минутами позже мой брат присоединился к ней, и я остался стоять на кухне один с чашкой остывающего чая.

Можно подумать, что ветви деревьев ломаются с треском, по это просто дождь барабанит по крыше. За окном было еще темно, когда я проснулся после пяти часов сна — моего максимума даже в обычное время. От того, что погода была плохая? Нет. Некий груз переполнял мою грудь. Груз счастья. Наконец-то я испытывал к кому-то чувство, которое не мог проявить, но мог бы долго хранить в себе. До обеда я провалялся в постели. Ноутбук — отличный товарищ в подобных случаях. Я рассчитывал, — надеялся? боялся? — что к тому времени, когда я встану, Фабьен и Аннабель уже уедут в Париж. Когда я спустился на кухню, то сразу заметил, что стол был накрыт на пятерых.

— Фабьен и его девушка обедают с нами? — спросил я у мамы.

— Они остаются на все выходные. Им позвонили из Гамбэ и сообщили, что ночью дом режиссера сгорел.

— Есть пострадавшие?

— Если бы они были, об этом бы сообщили твоему брату и его подруге, а они рассказали бы мне.

— Где они?

— Поехали в Буаси-Сан-Лежэ по магазинам. Ты же знаешь своего брата: ни дня без покупок. Мне кажется, что Аннабель такая же, как он. Что ты о ней думаешь?

— Толстая и некрасивая.

— Это потому, что тебе нравятся только худые блондинки.

Я улыбнулся и поцеловал маму, худую и блондинку. Когда Фабьен и я были подростками, мы часто слышали, что с такой красивой матерью мы рискуем стать геями, особенно мой брат, который очень на нее похож. Я пошел в отца, который был не так красив, но тоже ничего. Девушки всегда так мне и говорили: «А ты ничего». Я парень ничего, проживший все свое детство, отрочество, юность и некую часть зрелого возраста между двумя шедеврами природы: моими мамой и братом. Мне казалось, что своим присутствием я оскверняю царящую меж ними эстетическую гармонию. Они, казалось, упивались восхищением, которое испытывали друг к другу. У них не было никакой надобности соприкасаться, чтобы явить единое целое: им было достаточно одного одобряющего взгляда. Иногда мама делала Фабьену комплименты за тот или иной жест, за красивую позу. Или за улыбку. Она обожала ямочку на его подбородке: у нее такая же.

В Мароле Фабьен любил поспать после обеда. Обычно девушки его делали это с ним. Того же я ожидал и от Аннабель и был очень удивлен, когда она вернулась на кухню и предложила маме пойти прогуляться. После пасмурного утра появилось солнце. Аннабель, как и я, любила гулять. Впоследствии это оказало нам большую услугу, и, когда мы не знали, чем нам заняться, — мы гуляли. Маму удивило это предложение, исходящее от девушки, которая до этого не заговаривала с ней и на все ее вопросы отвечала односложно. Казалось, что в маминой компании Аннабель доставляло удовольствие только убирать со стола да складывать посуду в посудомоечную машину. Было заметно, что Аннабель полюбила нашу кухню и чувство это оказалось взаимным. Невеста моего брата стала единственной, кто не спрашивал маму, где соль, оливковое масло и столовые приборы. Мою маму зовут Катрин, и именно так я буду называть ее в дальнейшем, потому что мне уже не десять лет. И к тому же мы поссорились. Что касается Саверио, то Аннабель изъяла его из своего поля зрения, несомненно, под негласным влиянием Фабьена и меня, хотя и терпеть не может алкоголиков. Это было одной из причин их периодических разрывов с Фабьеном, который помимо мощных доз кокаина, поглощаемых им перед, во время и после съемок, любил еще и выпить. Я помню, как сильно была разочарована Аннабель, когда впервые увидела меня со стаканом спиртного в руке, в то время как в Мароле, при первой наше встрече, я воздерживался от спиртного но причине моих плохих анализов мочевой кислоты, гамма-глутамилтранспетидаза и холестерина.

Мы часто убеждаем себя, что наши чувства взаимны, особенно когда речь идет о наваждении. Когда постоянно думаешь об одном и том же человеке, кажется невероятным, чтобы он так же постоянно не думал о тебе. Одержимые, мы считаем, что с нами только играют в безразличие. И я подумал, что если Аннабель пригласила Катрин прогуляться, то это намек на то, что она хотела бы прогуляться со мной. Сближаясь с моей матерью, она, таким образом, сокращала расстояние, разделявшее ее с маткой, в которой я был выношен. В эйфории я упустил тот факт, что Катрин была также матерью Фабьена. Эта простенькая фраза — «Прогуляемся, мадам Вербье?» — звенела во мне как признание, которого я ждал от Аннабель с того момента, как она слезла с мотоцикла Фабьена. В саду я догнал их, к большому удивлению Аннабель. «Я подумала: вот черт, братишка приперся, не получится разговора между женщинами», — впоследствии призналась мне Аннабель. Мароль-ан-Бри — тихий городок. Дома прятались, дети тоже. Даже 25 декабря. Мы живем на улице Бле. Мама хотела показать Аннабель поле для гольфа. Свежий и прозрачный воздух казался тяжелым из-за отсутствия шума. Улица Мареше, улица Сан-Марсо, улица Пьер Безансон. Мы прошли мимо марольской гостиницы, закрытой впоследствии. Между Катрин и Аннабель я чувствовал неловкость, не осознавая, что сам являюсь тому причиной. Если бы они были одни, разговор завязался бы быстро. Я наслаждался жизнью, глупый и одинокий, шагая рядом с девушкой моего брата и почти не глядя на нее. Я мало на нее смотрел в конце этого 2003 года. Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы видеть то, что я считал ее внутренним миром, тогда как это был мой внутренний мир.

Другим значительным событием этих выходных были покупки, которые мы делали вместе с Аннабель в супермаркете в пятницу утром. Фабьен остался в постели, а Катрин чем-то занималась на кухне. Саверио слонялся по дому, с «Corriere della Sera» в руках в поисках собеседника, испытывая потребность обсудить новый взрыв, жертвой которого стал пакистанский президент Первез Мушарраф.

Я снова вижу Аннабель с тележкой в проходах магазина. Катрин не дала нам никакого списка. «Покупайте что хотите», — сказала она. Я сохранил чек, который нам выдала в 11 часов 19 минут кассирша магазина. Две коробки по двенадцать яиц, по 1,95 евро каждая. Сок «Тропикана» из грейпфрута и такой же мультивитаминный: за оба 4,80 евро. У меня склонность покупать все в двух экземплярах, так же как и делать по два дела одновременно: смотреть телевизор и читать газету, бегать и изучать язык, любить кого-то и ненавидеть.

Из восьми разновидностей питьевого йогурта «Yop» любимые Аннабель — ванильный и бананово-клубничный. Во всяком случае, были, может быть, все уже и изменилось. Девушка равнодушно прошла мимо фруктовых йогуртов «Тонкая талия» (0 % жира), тогда как выглядела бы она намного лучше, скинув три-четыре килограмма. Я помню, как она хвалила новую пластиковую упаковку рокфора: годами, объяснила она, мы мучились с невыносимой упаковкой из фольги. Я был в восторге, слушая, как она говорила, пусть только о сыре. Супермаркет развязал ей язык. Мы накупили разных сыров «Бри де Мо» (2 евро), «Том де Савуа» (2,90 евро) и два камамбера «Ле Рустик» (3,74 евро). Кто из нас подложил купить две упаковки утиной печенки (28 евро)? Без сомнения, я, потому что их две. Катрин обожает утиную печенку и Саверио тоже. Фабьен говорил, что это единственное, что у них было общего. Мой брат был суровее с итальянцем, чем я, потому что он был сильнее влюблен в нашу мать. На блины была скидка. Я помню это, потому что, проходя мимо, Аннабель спросила: «Ты думаешь, на икру тоже скидка?» Упаковка блинов стоила 2,39 евро. Никаких упоминаний икры на чеке, просто мы узнали ее цену. Очевидно, блины мы ели с копченым лососем: 10,60 евро за 300 граммов. Восемь рубленых бифштексов (5,50 евро), четыре мороженых «Тайна» (3,25 евро), зеленая спаржа (5,40). Аннабель колебалась перед жестяной коробкой конфет «Лютти». Я настоял на покупке этого «выбора сластены». И когда Аннабель доставала из коробки очередную конфетку и отправляла ее в рот, мне мерещилось, что этой конфеткой был я. Фабьен всегда возвращался в Париж в воскресенье утром, утверждая, что таким образом у него получалось два воскресенья, одно в деревне, а другое в городе. Свое воскресное утро я планировал провести в постели, но я был уже сильно влюблен в Аннабель, чтобы не воспользоваться случаем увидеть ее еще раз. Мотоцикл уже ждал, неподвижно стоя на зимнем солнце, опираясь на подножку с грустной беззастенчивостью убийцы. Поцелуи на крыльце, призывы к осторожности. Аннабель подставила мне свою щеку, гладкую, как лист белой бумаги. Я запечатлел на ней всю мою любовь в виде семейного поцелуя. Ведь она должна была стать моей невесткой!

После отъезда Фабьена и Аннабель я попросил у Катрин разрешения навести порядок в их комнате. Я знал своего брата: он не из тех, кто убирает за собой. В его бардаке я хотел найти что-нибудь, принадлежащее Аннабель, что я мог бы забрать с собой в Париж и что стало бы для меня фетишом, предметом, который я был бы рад видеть на своем письменном столе или на подушке по возвращении домой из редакции газеты. В комнате царил безупречный порядок. Хижина семи гномов после прихода Белоснежки. Под кроватью ни следа от ныли нашего детства. Метла — главный атрибут ведьм, но это вовсе не означает, что люди, содержащие дом в чистоте, — плохие люди. Аннабель ничего не оставила в настенной аптечке из своей косметики. Ни презерватива, ни аспирина. Я осмотрел маленькую урну под умывальником. Полная. Я высыпал ее содержимое в унитаз. Две ватные палочки: Фабьен и Аннабель чистили уши. Или же она тщательно почистила свои, а Фабьен свои вовсе не чистил. Почему я взял этот светлый волос своего брата и оставил каштановые волосы Аннабель, более многочисленные и, в чувственном плане, более значимые для меня? В какой момент в моем уме зародилась мысль о необходимости будущего анализа ДНК? Носовые платки, в которые они сморкались, но невозможно было узнать, кому принадлежали высохшие на них сопли. Скорее всего, моему брату, потому что в последний день у него начался насморк. Лезвие бритвы «Match 3». Им брился мой брат, а может быть, девушка тоже использовала его? Для того чтобы рассмотреть цвет волосинок на нем, мне бы понадобился микроскоп. Я искал гигиенические тампоны, принадлежность которых можно было не оспаривать, но не находил. У Аннабель не было месячных во время своего первого пребывания в Мароле. Я обнаружил кусочки ваты, которые она использовала для снятия макияжа, взял один из них и завернул его в чистый носовой платок, то же самое я сделал с волоском Фабьена. Я храню его до сих пор, как и журнал «Мото» с описанием последнего мотоцикла в жизни моего брата.

В детстве меня возмущало то, что январь называют белым месяцем, из-за того, что в январе были скидки на постельное белье. Для меня белый месяц — это декабрь, когда мы едем на каникулы в заснеженные горы. Январь — это серый месяц, когда небо серое и надо возвращаться в школу. Я приехал в Париж, где любая улица могла мне подарить встречу с Аннабель. Приходилось караулить у входов в кинотеатры и кафе. Я не знал, в каком квартале она живет. Можно было позвонить моему брату, но что ему сказать? «Дай мне адрес твоей невесты»? Еще мне не хотелось звонить ему из опасений, что он будет говорить о ней и жаловаться на мое молчание. Он был в Тарне на съемках фильма и очень там скучал. «Ты видел Тарн в январе?» — хрипло кричал он на мой автоответчик. Признаков жизни я не подавал и томился в ожидании, когда Аннабель сама придет ко мне, нечаянно и случайно, как деревяшка, плывущая по течению.

Белый цвет — цвет простыней. Январь — месяц приведений. Я должен был разродиться чудовищем: моей первой и последней земной любовью. Ходить по Парижу было частью моей работы: я журналист местной газеты, а парижский журналист много ходит. Кто, кроме меня, расскажет вам о новом бутике, об экзотическом ресторане или о романтическом отеле на страницах вашей газеты. Вспоминается площадь де Возж, такая холодная и раскрасневшаяся в тот день, когда я встретился со своим братом. Он был на мотоцикле. Съемки в Тарне закончились, и он хотел, чтобы мы вместе пообедали. В четыре часа пополудни нас могли обслужить только у Анди Валу на улице Гравилье. Фабьен одолжил мне шлем «Шуберт концепт», предназначенный для его невесты. Мой первый физический контакт с ней произошел через предмет, который станет гробом Фабьена, так как в ночь аварии на нем был не его шлем, а его бывшей невесты. Аннабель думает, что он его надел, потому что все еще любил ее, а я думаю, потому что он уже не любил. На улице Риволи мои лоб и уши горели, как будто они находились внутри Аннабель. В самой ее утробе. Мы выехали на улицу Тампль, поднялись по ней до улицы Гравилье и устроились у Анди. Хозяин вышел поздороваться. Когда он узнал Фабьена, вся моя слава вмиг расплющилась, как шляпа, на которую уселся толстяк. Мой брат смотрел на меня с сыновней нежностью, можно было подумать, что мы никогда в жизни не ссорились. Мы заказали чай с мятой и пирожные. Девичья еда. Братья стали сестрами. Фабьен рассказал мне о своих съемках. У него был помятый вид, какой бывает на следующий день после попойки или дозы кокаина. У меня сложилось впечатление, что чем больше он становился известным, тем больше он принимал наркотиков. Фильм был местным вестерном о крестьянской войне конца XIX века между величественной скалой Синглегро и утесом Урту. Мне послышалось «Уту». Саверио нам много рассказывал об их трагедии, случившейся в Руанде девять лет назад. Он говорил, что населению Тутси не повезло с европейскими СМИ, так как их резня совпала с войной в Боснии, происходившей намного ближе.

Актеров фильма поселили в замке де Каз на берегу реки Тарн. Фабьен переспал со второй женской ролью. Какому-то клиенту отеля удалось их сфотографировать, когда они целовались в парке, и фото опубликовали в прошлый понедельник во французском светском журнале.

— С мобильным телефоном теперь все превратились в папарацци, — жаловался Фабьен.

— А что Аннабель?

— Орет на меня.

— Вы поговорили?

— Всю ночь с понедельника на вторник и со вторника на среду. Ты что, не видишь, на кого я похож?

— Ты принимал наркотики?

— Днем я дублирую фильмы в Булони. Как же мне без них держаться?

— И как целовать девушек в парке?

— Иногда я забываю, что я знаменитость и интересую людей.

— И каковы последствия?

— Пытаюсь помириться с Аннабель, но это нелегко, да я и не уверен, что хочу этого.

— Ты ее больше не любишь?

— Я от нее устал. Она против табака, против алкоголя и против наркотиков.

— И против секса?

— Для секса есть получше.

— Девушка из Тарна?

— Например.

Воскресный обед в Мароле. Я вошел в пустой дом, так как Катрин и Саверио были на мессе. Мой первый визит после Рождества. Всякий раз, когда я возвращался сюда, я думал о своем отце. Его образ, частично стертый из моей памяти, проникал в комнаты, садился на стул, исчезал как облако. По возвращении из церкви глаза Саверио блестели, будто он плакал или готовился это сделать. Он пригласил меня выпить «аперо». Он легко употреблял разговорные и жаргонные слова, такие как работенка, передряга, свинство, бабки. В сознании иностранцев, живущих во Франции, это является признаком глубокого знания нашего языка. На аперитив мы устроились в зале.

— Во сколько приезжает Фабьен? — спросил я.

— Он не приедет. Он звонил позавчера вечером.

— Вы могли бы меня предупредить!

— Я хотел, но Катрин сказала, что тогда ты тоже ее подставишь. Твой брат и Аннабель уехали в Рим на выходные. Лучше бы они поехали в Венецию. Там сейчас карнавал.

— Они еще вместе?

— А они должны были расстаться?

— После приключений в Тарне у них были напряженные отношения. Аннабель не понравилось быть рогатой. Вдобавок она надоела Фабьену. Она мешает ему курить, пить и колоться.

— Может, это и к лучшему. Что меня беспокоит относительно твоего брата и особенно его карьеры, так это вялость его невесты, ее пустота и необразованность. Она тянет его вниз, а ему нужна женщина, которая бы его проталкивала. Уравновешенная интеллектуалка.

— Психолог?

— И среди них тоже есть хорошенькие. Они обожают актеров. Это интересный объект для изучения раздвоения личности. Француженка или итальянка.

— Француженка. В нашей семье уже достаточно итальянцев.

— Мне было бы с кем поговорить.

— Я же говорю с тобой.

— Говоришь, но меня не слушаешь.

Катрин позвала нас за стол. Она приготовила кускус с рыбой. Для его приготовления нужна некая серебряная рыбка, которую ловят у берегов Северной Африки. Во Франции ее не найти, поэтому здесь ее заменяют корюшкой. Это одно из любимых блюд Фабьена. Должно быть, Катрин купила рыбу в пятницу утром, до того как мой брат отказался от приглашения. В итоге я за двоих наслаждался кускусом нашей матери. Хотя мне больше нравился ее кускус с телятиной, морковью, репой, луком, кабачками, капустой и тыквой.

Когда я вернулся домой, на улицу Рей в 15-м округе Парижа, напротив водохранилища, я просмотрел в Интернете элитные римские гостиницы и стал названивать им, не для того, чтобы поговорить с Фабьеном или Аннабель, а чтобы узнать, где они спали, какой вид из их окна, сколько это стоило моему брату. Я проверил отель «Вилла Медичи» на площади Тринита ди Монти. Семьсот девяносто евро за ночь — это была нормальная цена для Фабьена. Ни в «Вербье», ни в «Аслер». В «Дэ Рюси» (на улице Вабина, где находится также «Пиранези Палаццо», куда я не звонил, потому что это более низкая категория) их тоже не было. Может быть, мой брат выбрал улицу Венето из-за бутиков. Я позвонил в «Grand Hotel Flora», в «Wetin Exelsior», «Rose Garden Palace», «Regina Hotel Bagliori», «Majestic». Ничего. Этот день должен был мне дорого стоить из-за телефонных разговоров. К счастью, это было воскресенье. Где же спрятались Фабьен и Аннабель? Были ли они вообще в Италии? Я упорствовал и закончил тем, что обнаружил их в «Visconti Palace». Возле площади Кавур и недалеко от Ватикана. Триста тридцать евро за ночь. Это не пахло страстной встречей. В крайнем случае, предвидя растраты иного рода, Фабьен мог сэкономить на своих выходных, но меня бы это удивило.

Он меня не предупредил ни об их отъезде, ни об их приезде. Я узнал об этом от Катрин, неохотно отвечающей на мои расспросы. Как будто она остерегалась меня. Догадывалась ли она о моих истинных намерениях но отношению к невесте Фабьена?

В Риме все прошло не очень гладко. Тем не менее мой брат водил Аннабель в самые шикарные рестораны: в «Hostaria dellʼOrso di Gualtiero Marehesi», «Agata et Romeo» и даже в «Pergola». Все, что он сэкономил на отеле, он потратил за столом. Здесь он заблуждался: девушки вроде Аннабель предпочитают красивые ванные комнаты вкусным блюдам, от которых они толстеют.

Ни он, ни она не были любителями развалин. Они обходили стороной римские форумы, но посетили Колизей, так как обожали фильм «Гладиатор». Они сидели на ступеньках лестницы Тринита ди Монти. Фабьен пил пиноколада в барах на Траставере, Аннабель сидела на кока-коле лайт. Это и было причиной их первых сор: ему надоело пить одному, а ей надоело видеть его пьяным.

— Проблемы с алкоголем становится решать все сложнее и сложнее, — говорила Катрин, — в наше время женщин не смущали пьяные мужчины, а мужчины считали нормальным то, что женщины пили только воду.

С нежным взглядом Саверио поднял бокал вина за здоровье своей чуткой, все понимающей супруги. Были ли тому виной плохая погода, но Фабьен и Аннабель вернулись в Париж еще больше недовольные друг другом, чем перед отъездом. Они разбежались по своим углам: Аннабель на улицу Батиньоль, где она жила в квартире, принадлежащей ее матери, а Фабьен на свой чердак на улице Ангьен, купленный в 1993 году на половину папиной страховки на случай смерти, вторая половина которой позволила мне купить квартиру на улице Рей. После недавних успехов на экране мой брат подумывал переехать в седьмой округ Парижа или в Нейи, но опасался, что, отдалившись от народа, он утратит часть своего актерского таланта.

5 февраля 2004 года, день в день за год до рождения своего сына Тома, Аннабель оставила для меня сообщение в редакции. Я долго смотрел па клочок бумаги, на котором стажер нацарапал ее имя и номер телефона. Я не знал, что ее фамилия Баррозо. На бумаге было написано «А. Баррозо». В голове мелькнула мысль: «О чем премьер-министр Португалии хочет поговорить со мной?» Баррозо стал председателем Европейской комиссии только в середине лета, и еще мало кто из французов знал его имя (Хосе Мануэль). Это мог быть Антонио, Альберто, Анжело. Я не колебался ни минуты, настолько этот клочок бумаги, это имя и номер говорили мне и даже кричали об Аннабель.

С виду это был деловой звонок: Аннабель — независимый пресс-атташе, занималась «красивой книгой» о шоколаде и просила меня написать о ней в моей газете. Я ей объяснил, что сезон красивых книг уже прошел и сейчас в разгаре сезон скидок на них. Она сказала, что я не поддержал ее. Из чего я заключил, что она нуждалась в поддержке другого рода, и предложил ей сейчас же встретиться и что-нибудь вместе выпить. Она была занята, но была не против пообедать вместе на следующий день. Выбор ресторана она оставляла за мной. Ведь это я специалист по парижским вылазкам. Она читала мои статьи и часто соглашалась с моим мнением. За исключением нескольких баров в ее квартале: я больше любил «Местечко» (67, площадь доктора Феликс- Лоближуа), чем «Три комнаты плюс кухня» (23, ул. Шеруа), она — наоборот.

С самого начала разговора я с трудом понимал, о чем она говорила, пребывая в шоке от факта, что я говорю с ней по телефону. Эта девушка, которую я не видел уже несколько недель, но которая занимала все мои мысли, говорила со мной как со старым другом, школьным товарищем, коллегой по работе. В полном отсутствии двусмысленности нашего диалога была какая-то неясная напряженность, в которой мое желание встретилось с ее интересом ко мне. Мне было тяжело сопоставить голос Аннабель с воспоминаниями о ее лице, силуэте, что придавало еще больше нереальности нашему разговору. Она даже не побеспокоилась узнать, буду ли я свободен завтра в обед, решив, что для нее я есть и буду свободен всегда, в любое время дня и ночи, неважно какого дня и какой ночи. Я отменил свой обед и занялся поиском ресторана в 17-м округе. Бюро Аннабель находились на улице Рима. Она говорила о нем во множественном числе, но на самом деле бюро было всего одно, на чердаке дома, где жил Стефан Маларме с 1875 года до своей смерти (1898). Оно стало для меня местом паломничества, даже после того, как она его оставила, чтобы разместить свои — сейчас их у нее уже несколько, — бюро в Левалуа-Перре, на улице Камий Пелетан.

Она пришла после меня, но всего лишь одной минутой позже. Обед, запланированный по телефону, превратился в кофе, потом в чай. Она выбрала место, которое я не любил: бар «Три комнаты плюс кухня». Небо было серым и круглым от невыпавшего дождя. Аннабель была недовольна, напрасно захватив зонтик.

— Как все прошло в Риме?

— Фабьен тебе не рассказывал?

Она начала разговор с имени моего брата. Это должно было меня насторожить. Но я пропустил это мимо ушей. Мои уши были заложены, и только глаза работали. Это нормально в начале любви. В конце ее глаза закрыты, а в уши вливается поток неприязни и злобы от человека, красоту которого мы уже не замечаем.

— Нет.

— Он не переставал напиваться в стельку.

— Стресс.

— Если я его стресс, то в таком случае мне лучше уйти. Я не хочу быть причиной цирроза печени.

— Фабьен всегда много пил, даже перед тем, как познакомился с тобой. Не говоря уж об остальном.

— Я этого не заметила при нашем знакомстве.

— Ты была влюблена.

— Да, ты прав. Как я была в него влюблена! Увидев его в первый раз, я подумала: я хочу его, и он будет моим. Я пригласила его на свой день рождения через подругу, которая работает у его агента. С вечеринки мы уходили уже вдвоем.

Ее растерянный и вялый голос резал мое сердце на куски. Я представлял, во что была одета Аннабель в тот вечер, и сравнивал с тем, что она надела сегодня: брюки и свитер с воротником. Я подумал, что для того, чтобы соблазнить Фабьена, она должна была надеть вульгарную сверхкороткую юбку. Позднее, во время долгих сеансов признаний в постели, свойственных новым любовникам, она рассказала, что в свой день рождения, как и в день нашей первой встречи в «Трех комнатах плюс кухня», она была в брюках. Правда, не в тех самых, добавила она с хитрой улыбкой. И в очень сексуальной кофточке. Она никогда не носила юбку. Ей это не удавалось даже летом. Выхожу ли я в шортах на улицу? Я же не девочка. А была ли она девочкой? Или мальчиком? Нет: ни мальчиком, ни девочкой. Никто. Мне послышалось «некто». Она меня исправила: нет, «никто». Потом она хихикала, зарываясь в свою огромную, сшитую на заказ подушку, которая была ее единственной подругой.

— А сейчас?

— Я больше ничего не чувствую. Не понимаю, как я могла семь месяцев быть с этим типом. Его ничего не интересует. Я знаю, что это твой брат и что ты его любишь, но у него ветер в голове. Он думает только о себе, говорит только о себе, занимается только собой.

— Не надо было цепляться за актера.

— Я была со многими актерами, но они не были такими, как Фабьен. Во всяком случае, не все. И не настолько.

— Со многими актерами? Сколько их было.

— Пять или шесть.

Мог ли я любить девушку, которая была с пятью или шестью актерами? Шестью-семью, учитывая моего брата. В какой-то момент мне показалось, что нет. Но я передумал, когда она заправила прядку волос за свое маленькое и белое ушко.

— На день рождения Фабьена я хотела ему купить огромное венецианское зеркало XVIII столетия, в которое этот Нарцисс мог бы любоваться собой с утра до вечера. Я видела такое в «Ля газет»: двенадцать тысяч евро. Подумать только, сэкономила двенадцать тысяч евро!

— Ты не будешь отмечать его день рождения?

— Мы уже не вместе с позавчерашнего дня.

— Двенадцать тысяч евро — это кругленькая сумма.

— Если бы мы купили квартиру для двоих, то это зеркало составило бы часть нашей мебели.

— Вы уже не покупаете квартиру для двоих?

— Я же говорю тебе, что мы порвали. Ты что, меня не слушаешь?

— Нет. Я на тебя смотрю. Ты самая соблазнительная женщина, с которой я когда-либо пил газированную воду.

Я не помню, что произошло между этим комплиментом и нашим первым поцелуем, через четверть часа перед станцией метро «Рим». Наверное, я говорил Аннабель о моих чувствах к ней, которые описываю на этих страницах. Опять Рим. Как описать этот поцелуй? Тогда еще Аннабель казалась мне такой же высокой, как и я. И еще мне казалось, что нигде нет такого огромного неба, как небо над железной дорогой вокзала Сан-Лазар, вышедшее из парижской могилы. Мне оно запомнилось голубым, хотя, по всей вероятности, оно было серым или черным. Это оттого, что с тех пор я часто проходил но этому месту, на углу бульвара Батиньоль и улицы Бурсо. Несколько раз даже в чудесную погоду в послеобеденное время. Я поцеловал Аннабель, потому что мне казалось просто нелогичным не поцеловать ее, в противоречии с местом и временем. Ее лицо было напротив моего. Я ожидал этого момента уже давно — сорок один год для меня и двадцать восемь лет для нее.

Простое и гармоничное движение, которое не могло обеспокоить девушку. Я вспоминаю момент, когда я коснулся ее лица. Глаза были сильно зажмурены, рот почти закрыт. До сих пор удивляюсь, как мне удалось среди противоборствующих элементов встретить ее язык. Я, должно быть, проник туда силой. Нельзя коснуться языка не иначе как другим языком, что придает поцелую исключительный, необыкновенный характер. Язык Аннабель, как и ее губы, — свежий, ироничный, детский. Он позволил себя коснуться и спрятался за зубами, как за крепостной стеной. Ладонь девушки легла мне на грудь. Что бы меня погладить или оттолкнуть? И то и другое, подумал я. И отступил. Она облегченно вздохнула с видом, который говорил: на сегодня хватит.

Я провел ее пешком до самого дома. Предложил подняться в ее квартиру, зная, что она откажет.

— Почему ты просишь подняться ко мне, зная, что я откажу?

Она читала мои мысли. Может быть, мои мысли были и ее мыслями? Она хотела что-то купить в аптеке.

— Презервативы?

— Ты дурак.

Она часто меня так называла, в среднем по три-четыре раза на каждой нашей встрече. Я ждал ее на улице, надеясь еще на один поцелуй, и она мне его подарила, откинув голову далеко назад. Что она делает этим вечером? У нее ужин. С кем? С подругой. Это трудно назвать ужином. Что же это тогда? Ужин с подругой. Она повторила, что я дурак.

Она набрала свой код и толкнула застекленную дверь, за которой я неподвижно замер, ошеломленный моим прошедшим горем, моим настоящим счастьем и моими страданиями в будущем. Не могло быть и речи о том, чтобы сразу вернуться к себе, на другой конец Парижа. Я чувствовал то же, что чувствует артист, который выходит на сцену, возбужденный аплодисментами восторженной публики или, наоборот, ее свистами и оскорблениями: он должен отсидеться несколько часов в закусочной или в баре, ожидая спада нервозности, который позволит ему идти спать.

Как гренадер Наполеона, я вышагивал по кварталу Аннабель, когда меня вдруг окликнул продавец цветов, товар которого я недавно расхваливал в своей рубрике: «Дышим воздухом Батиньолей, Жиль Вербье?» Я подумал, что девушка мне солгала и что ужинала она сегодня не с подругой, а с Фабьеном. Перед церковью Святой Марии я позвонил брату. Автоответчик. Сообщения я не стал оставлять. На следующий день мы должны были увидеться в Мароле, так как это было воскресенье.

Фабьен уже устроился в зале перед телевизором в компании Саверио, когда я вошел в дом. На него это не было похоже — приходить заранее, особенно на семейные обеды. У него был утомленный вид и стакан с виски и колой на бедре. Мания. Он постоянно так делал, несмотря на протесты Катрин. И он не пролил ни одного. В новостях но первому каналу шел репортаж о выборах в греческую соцпартию. Мне это запомнилось, потому что я как раз подумал, что с удовольствием отвез бы Аннабель в Грецию, когда она вошла в зал из кухни.

— Скоро будет готово, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Блюдо, которое мы с твоей мамой приготовили.

— Кускус с рыбой?

— Нет: кусейла Рафика Тлати.

— Тлатли, — поправил Фабьен, не отрывая глаз от маленького плоского экрана, где Георгиос Папандреу, сын умершего основателя ПАСОК, выступал перед толпой своих сторонников.

Кусейла Рафика Тлатли — это восточная паэлья, в которой манная крупа заменяет рис. В ней можно найти все, что испанцы кладут в свое национальное блюдо: креветки, кальмары, мидии, мероу, а также лук, чеснок, перец и даже куриные ножки и бараньи ребрышки.

— Я сама. — сказала Аннабель, — порезала мероу кубиками, очистила креветки и кальмары, потом нарезала их кольцами и пять минут обжаривала на сковороде в рапсовом масле.

— Катрин тебя наняла кухаркой?

— Приходи к нам на обед в Нейи, и тогда поймешь, что я искусная повариха.

— Ты купил квартиру в Нейи? — спросил я брата.

Фабьен налил в свой стакан пять сантиметров кока-колы, добавил столько же виски и три кубика льда. Он всегда готовил виски с колой в такой пропорции и в таком же порядке, утверждая, что три кубика льда предохраняют печень, что является аргументом малонаучным и не подтвержденным по сей день ни одним врачом.

— Подписал купчую.

— Когда?

— Вчера вечером.

Аннабель отправилась на кухню, где, по ее словам, очень нуждались в ее услугах. Я взглянул на ее обманчиво длинный силуэт, когда она проскользнула в дверной проем, как всегда в брюках.

— Ты продал квартиру на улице Ангьен?

— Нет.

— Ты покупаешь квартиру в Нейи, не продав Ангьен?!

— Не твоя забота.

— Мальчики, — оказал Саверио, — ваши истории с недвижимостью очень увлекательны, но я хотел бы послушать новости об иракских курдах.

Первого февраля в результате взрыва, направленного против курдов, погибли сто девять человек, членов ДПК (Демократической партии Курдистана) и ПСК (Патриотического союза Курдистана) и по крайней мере двести были ранены. Я устал от этого мира, в котором люди забавляются тем, что взрывают друг друга. Было ли так до моего рождения? Спросить об этом своего отца я уже не мог, а мою мать политика не интересовала. Надо было пойти поздороваться с Катрин. Я думал увидеть в кухне и Аннабель, которая, по всей вероятности, снова должна была стать моей невесткой, но она поднялась в комнату для гостей. Ей нужно было кому-то позвонить. Ясно, что не мне.

— Фабьен переезжает в Нейи вместе с Аннабель? Но они же расстались!

— Значит, они помирились. Тебя это возмущает?

— Нет. Это хорошо для нее, но не для него.

— Она очаровательная девушка. Саверио не прав, думая, что она пустышка, напротив, она очень умна. Бедняжка, она много страдала в детстве. Мы очень сблизились за сегодняшний день, вот здесь, на этой кухне.

Дверь отворилась, и вошла Аннабель. Она мне улыбнулась, и ее улыбка говорила мне, что я дурак.

Накануне я более часа осматривал то, что считал своим будущим кварталом. Мне нравится момент, когда люди возвращаются к себе домой, но, возможно, что это не всем нравится. Дом Аннабель находился между бутиком, где торговали мехами, и индийским ресторанчиком. Быть может, здесь, в «Звезде Кашмира», девушка ужинала с Фабьеном в тот вечер. Скорее всего, он ее пригласил в местечко получше. Точнее, в «Ги Савуа» на улице Тройон. Фабьен заказал бордо, чем очень позабавил Аннабель. Затем он развернул то, что она приняла за любовное письмо или, по крайней мере, за извинения в письменном виде, но это оказалась только что подписанная купчая на квартиру в Нейи. Он не попросил ее руки, но предложил переехать вместе с ним на новую квартиру, как только там закончится ремонт. Продлиться он может пять-шесть месяцев, так как в квартире 175 квадратных метров. Она сказала, что за это время он может тысячу раз поменять свое решение. «Ты тоже», — ответил он, поднимая бокал с вином за их хаотичную, но крепкую любовь. После тающих во рту шоколадных пирожных с миндалем они вернулись на мотоцикле в Батиньоль. На Аннабель был шлем, который некоторое время был моим, но в конечном итоге станет шлемом моего брата.

На площади Ришар Баре есть отделение банка «BNP Paribas». Я увидел в этом добрый знак, так как это мой банк. Сняв деньги в автомате, можно поужинать с Аннабель в «Синамоне» или в «Кафе Жюль». Мы старались не есть перед телевизором блюда из китайского ресторана: у них не очень привлекательный вид. Я шел под огромным куполом неба но улице Рима, но другую сторону железной дороги. На первом этаже дома номер 89 находится магазин шлемов. Я подумал, что именно в этом магазине Фабьен мог купить свои шлемы «Шуберт концепт». Лицей «Шапталь» с потухшими окнами был похож на теплоход, выброшенный на тротуар. Вот так гулял бы я меж голыми деревьями но бульвару Батиньоль через недельку или две. Возможно, что эта мысль у меня возникла в тот самый момент, когда мой брат звонил Аннабель, чтобы пригласить ее на ужин: он хотел ей сообщить важную новость. «Ты беременный?» — спросила она его, так как она тоже была дура.

За обедом Катрин и Фабьен сидели бок о бок напротив меня и Аннабель, за столом как всегда председательствовал Саверио со своими обычными теориями о глобализации. Я снова любовался ослепительной красотой своего брата и матери. Катрин выглядела так молодо, а Фабьен так устало, что можно было не заметить разницы в возрасте, особенно против света. Они были похожи друг на друга, как давно женатая пара или как одинокие брат и сестра, живущие под одной крышей. Аннабель, как и я. тоже была очарована этими двумя тонкими лицами, с правильными чертами и светлыми глазами.

— Наша кусейла тебе не нравится? — спросила меня Катрин. Когда она упоминала страну, в которой родилась, часто посредством кухни, у нее появлялся североафриканский акцент, а между тем она была внучкой и дочерью французских военных, из старинного рода Шасераль, уходящего корнями в XVII век. Они были коренными французами из центрального региона Юра и ступили на алжирскую землю только с целью наведения там республиканского порядка. Они не насаживали там виноградников и не эксплуатировали местных жителей. Я сказал, что мне больше нравится паэлья. С моей точки зрения, манная крупа не очень хорошо сочеталась с креветками. Аннабель повернулась ко мне своими квадратными плечами, плоской грудью и пушистой челкой, протестуя:

— Как подумаю о том, как я старалась!

— Твое блюдо — просто объедение, — сказал ей Фабьен.

— Я знала, что из двух братьев ты самый любезный, — ответила она.

Я отодвинул тарелку и налил себе вина. Саверио достал из погреба моего отца две бутылки вина «Шато-игьем». Похоже, пришло время, когда я должен выйти из-за этого стола, из этого дома, выехать из города, из страны. Мой брат окончательно меня доконал. Это тайная цель всех младших братьев по отношению к старшим, даже когда они их любят. Фабьен любил меня, так как я всегда был к нему добр и отстаивал его интересы, особенно перед нашей матерью, хотя она уже тогда имела склонность ему покровительствовать. Я всегда его выслушивал, поддерживал, защищал. После смерти папы я чувствовал ответственность за него. Мне кажется, что мертв он из-за того, что мы перестали видеться, а значит, в этом есть и моя вина, даже если решение о разрыве, за несколько дней до аварии, принял именно Фабьен.

Проглотив десерт, Фабьен как обычно поднялся в комнату отдохнуть, Катрин и Аннабель с энтузиазмом взялись за мытье посуды, Саверио удрал в зал смотреть последние новости, и я остался один и без дела. Я сказал, что иду прогуляться по Маролю, что не вызвало ни приветствий, ни комментариев. По всей видимости, я был лишним на этом воскресном обеде. Неужели все они поняли, что я предал своего брата, даже если никто, кроме Аннабель, не знал каким образом?

Я гулял по тому же маршруту, что и в декабре прошлого года, когда сопровождал Катрин и Аннабель в их первой совместной прогулке: улица Мареше, улица Фобур-Сан-Марсо, улица Пьер Безансон. Как на парусах, наполненных хмельным ветром, я оббежал почти все местечко, опасаясь вернуться раньше, чем обо мне вспомнят и начнут беспокоиться. Вместо того чтобы по собственным следам вернуться на Розовую ферму, как мы сделали это на Рождество, я свернул на авеню Гросбуа и дошел до Тюильри. Мне нравилось бродить по пустым улицам своего прошлого, проглатывая один за другим бутерброды времени, которые улицы предлагали невидимому обжоре — забвению. Я направился к конноспортивному клубу Буасси-Сан-Леже, где, еще детьми, мы с братом обучались верховой езде. В дальнейшем это пригодилось Фабьену, когда он снимался в историческом фильме. Недавно и мне пришлось поблистать на морабе, смеси Моргана и арабского скакуна, сильном и мускулистом животном, умном и ласковом, во время командировки в Марракеш.

Когда к 17 часам я вернулся на улицу Бле, Honda Фабьена все еще стояла перед домом. В зале Саверио и Аннабель смотрели повторный показ финала парной мужской игры на международных соревнованиях в Австралии, где победу одержали французы Михаэль Лорда и Фабрис Санторо над американскими близнецами Бобом и Майком Брайан (7:6, 6:3).

— Я ждала тебя, — сказала Аннабель. — Нужно, чтоб ты меня отвез домой. Мне надо кое-что сделать в Батиньоле.

— А твой жених?

— Он смертельно устал и не выспался.

Что за дела были у нее в Батиньоле в воскресенье вечером? Наверное, они опять поссорились. Он еще не скоро состоится, переезд пары в 175 метров квадратных в Нейи.

— Без проблем, — сказал я, пряча радость за враждебным и ворчливым видом, который напускаю на себя, когда вступаю в переговоры с дирекцией моей газеты, где я выступаю в качестве делегата от персонала.

Это пришлось очень кстати, я только что купил новый Volkswagen Touran, и ни одна женщина в него еще не садилась. Может быть, думал я, распахивая дверь перед Аннабель, мы сделаем то, что не сделал мотоциклист, — мы поужинаем и проведем ночь вместе. Я уже присмотрел ресторан, на случай, если события будут разворачиваться по моему желанию: «Tokyo Eat» во дворце с тем же названием на авеню Президента Уилсона. Он открыт но вечерам в воскресенье, что является редкостью для Парижа. Если повезет, то мы встретим там известных людей, что так нравится женщинам, особенно если они работают в массмедиа.

Между нами возникла тишина, и я боялся ее нарушить, не зная, что за ней стоит. В этот вечер я полюбил пробки на автотрассе 19. Я вспоминал все воскресенья, когда, возвращаясь от матери, они меня приводили в бешенство, и думал, что любовь — самый сильный и безумный наркотик. Как только женщина и мужчина садятся вдвоем в машину, между ними появляется такая близость, как между людьми, которые ложатся вместе в постель, за исключением тот, что они не раздеваются. Volkswagen стал нашим первым общим домом, хоть мы еще были чужими друг для друга. Лимей-Бреван, Боней-сюр-Марн, Мэзон-Альфор, Альфорвиль: я уже не смогу ни видеть, ни слышать эти названия, не думая о девушке, сидящей рядом со мной во время нашей первой поездки на автомобиле. Мы выжидали, как два велогонщика на треке: никто не хотел начинать разговор. Я не включал музыки и злился на мотор, мешавший слушать, как дышит Аннабель. Париж был все ближе и ближе. Как угроза, как несчастье. Я понял, что моя соседка не сдастся и не заговорит. Уступить должен был я.

— Поужинаем вместе?

— Не хочу есть.

— Выпьем чего-нибудь?

— Пить тоже не хочу.

— Ты сердишься?

— Вчера ты зашел слишком далеко. Целовать в губы невесту своего брата!

— Вчера ты не была его невестой. И для поцелуя нужны двое.

— Ты дурак.

Я уже начал понимать, что, когда она обзывает меня дураком, — это хороший знак.

— Тебе не совестно ко мне клеиться?

— Я в тебя влюблен.

— Я люблю Фабьена.

— Разве это не противоречие: быть влюбленной в меня и при этом любить Фабьена?

— Нет.

— Ты это признаешь?

— Могу я узнать, что произошло вчера между вами?

Она мне рассказала сцену: телефонный звонок, ресторан «Ги Савуа», купчая, ночь в Батиньоле. Да, она мне солгала: не было никакого ужина с подругой. Тогда, перед аптекой, я напугал ее своими глазами, налитыми спермой.

— Такого я от тебя не ожидала. Я думала, что ты спокойный и уравновешенный парень, такой, что даже бровью не поведет. На Рождество ты на меня даже не смотрел, не говорил со мной. Я думала, что тебе до меня и дела нет.

— Зачем ты мне позвонила в пятницу?

— После Рождества мне хотелось тебя увидеть. Не знаю почему. Ты не мой тип. Мой тип — это Фабьен. Вы совершенно не похожи, хоть вы и братья. Ты уверен, что в американском госпитале ничего не напутали?

Мы с братом родились в Нейи, где в 1963 году наш отец унаследовал от своих родителей аптеку.

— В физическом плане вы с братом совершенно разные, но это не значит, что ты мне не нравишься.

Она в таком совершенстве владела искусством чередовать горячее и холодное, что казалось, будто у нее это выходит нечаянно. Может быть, и действительно у нее это получалось нечаянно.

— Я тебе нравлюсь? — спросил я.

— Нет.

— И все же ты позволила мне вчера себя поцеловать.

— От удивления.

— Два раза от удивления?

— Для развлечения.

— Так уже лучше, но я бы предпочел «для удовольствия».

— Не будем преувеличивать.

— Нет, будем.

Мы остановились на красный свет на улице Дуэ. Через несколько минут мы подъедем к ее дому, и, возможно, она простится со мной навсегда. Я попытался ее поцеловать. Она отвернулась. Загорелся зеленый свет, и сзади начали сигналить. Я чувствовал себя теннисистом после двойной ошибки или баскетболистом, которого выгнали с площадки за плохую игру. Мы ехали в сторону площади Адольф-Макс. Когда мы выехали на бульвар де Клиши, Аннабель сказала:

— Вчера я была свободной женщиной. Сегодня мы с твоим братом помирились, мы будем жить вместе, конечно, поженимся и заведем ребенка; ты понимаешь, что мы с тобой уже не можем целоваться.

— Зачем ты просила отвезти себя в Париж?

Она должна была ужинать с подругой, которая накануне и послужила подлогом, чтобы не проводить вечер со мной.

Переезд в Нейи на улицу Пюви де Шаван, расположенную в трехстах метрах от места нашего с Фабьеном рождения, был для Аннабель радужной перспективой, так как она увлекалась декором интерьера. Мой брат отказался прибегнуть к услугам профессионала, считая, что его невеста справится сама. Софи взяла для меня из бумаг Фабьена список покупок мебели, тканей и предметов, сделанных Аннабель между февралем и маем 2004 года. Большую часть своих приобретений она сделала в следующих бутиках: «Litchi» (на улице Экуф), «Dansk Mobelkunst» (на набережной Гран-Огюстен), «Farfelus Farfadets» (на улице Пуату) «Carrelage des Suds» (на бульваре Сан-Жермен). В «Litchi» она купила мексиканские амулеты, китайскую бумагу, украшения из вышитой ткани Эмили Шэ и искусственные цветы Давида Динжео. В датской галерее она отыскала кресло Вернера Хэнса «Медведь» (1954) и металлический лакированный торшер Арне Якобсона (1929). Она сказала, что два дизайнера из «Farfelus Farfadets» навязали ей цветок лилии из папье-маше, который Катрин после смерти Фабьена забрала в Мароль. Наша мать всегда думала о младшем сыне как о цветке лилии. О каком цветке она думала, вспоминая обо мне? В «Carrelage des Suds» Аннабель выбрала плитку (супермодную, серебристо-серую) для двух ванных комнат и туалета. В Нейи у нее была своя личная ванная комната. А вот от отдельной спальни она отказалась и заявила, что это не в ее привычках. Фабьену было плевать на собственную ванную комнату. Чаще он, не стесняясь, пользовался ванной комнатой Аннабель, а заодно ее бритвой и пенкой, которые обычно служили для удаления волос из подмышек, с ног и лобка Аннабель. Но ему хотелось иметь отдельное местечко, где он мог бы спать один, когда возвращался домой ночью пьяный или под кайфом, или уставший, или все вместе.

Аннабель побывала и в других магазинах: «Volevatch» (на улице Шерш Миди), «LʼHeure blеuе» (на улице Сан-Рош), «Marie Наоur» (на улице Люин), «Gypel» (на улице Жан-Жака Руссо). Она купила настенную аптечку из туи в «Volevatch», маленькое бюро и стеклянные молочные бутылки в «LʼHeure bleue», кресло XIX века в «Marie Наоur», в «Gypel» она купила рамки для дипломов (об окончании средней школы с отличием, об окончании лыжной школы с золотой звездой, о присуждении премии «Сезар» за лучшую роль второго плана и премии Жана Габена), полученных Фабьеном, а также для афиш фильмов, в которых он играл. Мой брат оставил дипломы, но афиши, которых на то время было семь штук, выбросил. Аннабель восстановила потерю, несколько афиш она раздобыла на киностудиях, остальные отыскала, перерыв специализированные лавочки на Аль и в Латинском квартале.

Аннабель ненавидела белый цвет. Наверное, из-за больничных палат, в которых она спала со своими бывшими любовниками, немолодыми мужчинами с минималистическими вкусами, присущими их поколению. В любви Аннабель отдавала предпочтение сорокалетним и пятидесятилетним мужчинам. Что касается Фабьена, то для него она сделала исключение. Было заметно, что ее смущала молодость моего брата, хотя он был старше ее на четыре года. Она смотрела на него как на щенка, нуждающегося в дрессировке, или как на необъезженного буланого жеребца. В их отношениях она вела себя как старшая сестра или как мать. Впоследствии Фабьену это надоело. Одна мамочка у него уже была, и он уже не нуждался во второй. Со мной эта женщина становилась такой, какой она была с другими: непредсказуемой и неуловимой девчонкой, капризной и жестокой. Для женщины, любившей своего отца, встречаться с немолодым мужчиной — это значит круглосуточно макать печенье воспоминаний в чашку чая своего детства. Тогда я еще не знал, что Аннабель совсем не любила своего отца.

Квартира на улице Пюви-де-Шаван была похожа на пестрый луг. Аннабель отвела душу на подушках из ярко-фиолетового и салатного шелка, из оранжевой тафты и красно-коричневой парчи, из сиреневого дупиона и бронзового и оранжевого полиэфира. Она также совершила набег на стеганые теплые пледы из бежевого и фиолетового шелка. Даже тапочки из сатинового полиэфира и голубой вискозы с орнаментом, в которые, к моему изумлению, однажды вечером Фабьен всунул свои красивые, изящные ноги («У нас с Фабьеном одинаковые ноги», — говорила Катрин), придавали веселую нотку полам, застеленным дорогим паркетом, который Аннабель спрятала иод не менее дорогими персидскими коврами.

Когда ремонт был почти закончен, бытовая техника установлена, мебель куплена и частично собрана, у Фабьена появились денежные затруднения, поскольку помимо затрат, в которые он ввязался, естественно не без помощи Аннабель, ему никак не удавалось продать квартиру на улице Ангьен. Чтобы сняться с мели, Фабьену пришлось подписать контракт на три фильма, один из которых должен был сниматься в Венгрии, другой — в Савуа, а третий — в Испании, что должно было отдалить его от Аннабель на несколько месяцев. Я рассчитывал воспользоваться этим отдалением, чтобы стать любовником той, которая еще не стала, как, впрочем, никогда и не станет, моей невесткой.

Одной из причин того, что квартира на улице Ангьен не находила покупателя, но мнению Аннабель, был бомж, который с лета прошлого года поселился в пятидесяти метрах от дома в палатке, в своего рода иглу, выделенной этому несчастному неправительственной организацией «Врачи без границ». За последнее время некоторые слова поменяли национальность: «камикадзе» стало арабским, а «иглу» — французским. Девушка считала, что грязь и грубость бродяги смущали покупателей. Тем не менее бездомный был любимчиком всего квартала, особенно после того, как к нему приезжала съемочная группа телевидения. С ним здоровались, беседовали. Некоторые женщины готовили для него изысканные блюда, которые он отталкивал с пьяным ворчанием. Например, он ненавидел телятину. Он отказывался от блюд с соусом по причине повышенного уровня холестерина в его крови, и это уточнение рассмешило ведущую телепередачи. Как и у меня, у него были проблемы с холестерином. Должно быть, мы были с ним одного возраста. Может, он был моим бывшим школьным товарищем или однополчанином. Я решил обязательно познакомиться с ним, когда приду к брату в следующий раз.

Через несколько недель после смерти Фабьена Катрин выгнала Саверио, как будто присутствие итальянца в Мароле мешало ей скорбеть о моем брате. С тех пор мы о нем ничего не знаем. Это был высокий худой тип с длинными седыми волосами, которого мы ничуть не любили, да и наша мать любила его не больше, чем мы. Он завязывал свои волосы в конский хвост, когда что-то мастерил в гараже, бегал в парке или готовил нам какое-нибудь итальянское блюдо, что случалось нечасто. Большую часть своего времени он проводил перед телевизором, и тогда его волосы престарелой Жанны дʼАрк спадали на плечи, прикрывая его большие уши, из которых торчала шерсть, как у шестидесятилетнего волка-оборотня. Его кадык выступал настолько сильно, что нам казалось, будто у него их несколько. Возле его рта залегала горькая складка общественного критика, а в его карих глазах, глубоко сидящих в орбитах, как в туннелях, соединяющих французские и итальянские Альпы, сквозила нежная меланхолия эмигрантов, нашедших у нас лучшие условия жизни, чем у себя, но тоскующих о звуках, красках и запахах своего детства. Катрин говорила, что у него руки пианиста, но нам они больше напоминали клешни краба, которыми он вот уже четырнадцать лет хватал все вещи, принадлежавшие нашему отцу, в том числе и Катрин. Однако мы оставались бесчувственными к той продуманной мягкости и ленивой нежности, которые он проявлял к нашей матери, и ему почти удавалось растрогать нас вопросами о нашей личной жизни и состоянии души, на которые мы неизменно отвечали насмешливым или презрительным молчанием, а то и непонятными односложными словами, не существующими даже в словаре пьемонтского диалекта. Любил ли он нас? У него не было никаких причин этого делать. Мне казалось, что он испытывал к красоте Фабьена то же немое и ошеломляющее восхищение, какое у него было и к красоте Катрин. Он смотрел на моего брата, передвигающегося по дому, как если бы присутствовал на балетной постановке. В изяществе моего брата было что-то потрясающее, то, что волновало толпу вплоть до дня аварии и волнует еще сегодня, поскольку Катрин до сих пор отвечает на письма, адресованные моему мертвому брату, и тратит на это занятие по три-четыре часа в день.

Я уже говорил, что Саверио упрекал невесту Фабьена за ее пустоту и, таким образом, за ее неспособность помочь карьере моего брата. Мы не углублялись в этот вопрос. Это слово «пустота» мне казалось апостериори подозрительным. Пустота притягивает. Она стремится к заполнению. Был ли Саверио, как и я, одержим Аннабель? Он не показывал ничего подобного, но я тоже ничего не показывал, как мне об этом говорила девушка во время нашего объяснения в автомобиле. Что же еще было общего, кроме страсти к утиной печенке, между моей матерью и ее новым мужем? Он был психолог, а она — стоматолог-ортодонт. Когда он ругался, то всегда поминал имя французского психоаналитика Жака Лакана. «Чертов Лакан», — выкрикивал он, читая его работы. Больше всего он любил ссылаться на интервью, которое Учитель дал Эмилио Гразотто в 1974 году. Редкими выдавались воскресенья в Мароле, когда он не цитировал отрывки из него: «Как мы можем судить Фрейда, не поняв его полностью?», «Я ненавижу философию, уже столько времени она не говорит ничего интересного», «Невротик — это больной, который лечится речью, и прежде всего своей», «Мои книги считают непонятными. Но для кого?», «Среднего человека не существует». Значит, я не существую.

Самые серьезные разногласия у нас с Саверио, помимо того, что он спал в одной постели с супругой нашего покойного отца, касались политики. Итальянец был приверженцем антиглобалистов. Нам был непонятен их девиз: «Другой мир возможен». Как можно сменить мир, не сменив планету? Главное отличие наших точек зрения — это то, что у него она была, а у нас — нет. Фабьен в этой области искал только одного — избежать налогового гнета. Я не искал ничего. При этих условиях мы могли только противоречить итальянцу, едва он открывал рот. Он был против введения американских войск в Ирак. Мы были за. Он возмущался взрывами в Мадриде (198 убитых, 1430 раненых)? Мы говорили, что «Аль-Каида» воевала, как и Джордж Буш, оставляя при этом меньше гражданских жертв, даже учитывая более двух тысяч смертей 11 сентября 2001 года. Он возмущался убийством шейха Ахмеда Ясина, духовного лидера движения ХАМАС в Газе? Почему же, спрашивали мы его, он не возмущался, когда шейх приговорил к смерти сотни невинных в террористических актах в Израиле? Мы толком не разбирались в положении дел в Кот-дʼИвуаре, но это нам не мешало поддерживать Алассана Уаттара, по причине того, что он был оппозиционером Гбагбо, которого поддерживал Саверио.

По случаю переезда на Пюви де Шаман в итальянце раскрылся талант дизайнера интерьера. В главную и, быть может, скоро супружескую спальню он рекомендовал светло-серые стены и темно-красную мебель. Фабьен хотел все наоборот — темно-красные стены и светло-серую мебель, — но Аннабель одобрила выбор итальянца, в результате чего моему брату приходилось ночевать в спальне, которая оказалась противоположностью тому, что он хотел. Может, поэтому он там и не остался? С ванной комнатой было то же самое: Фабьен хотел ванную в стиле ультрамодерн, как у его приятелей актеров или певцов, его ровесников; но Аннабель предпочла старомодную ванную комнату. При поддержке Саверио и иногда даже в его сопровождении она целыми днями торчала у антикваров в поисках английского фаянсового умывальника и чугунной ванны. На поезде она отправилась в Авиньон, откуда в тот же день привезла старинный набор кранов. Отныне большая часть воскресного обеда была посвящена обсуждению ремонта в Нейи и покупкам, сделанным Аннабель. Эта девушка, которая казалась нам немой при первом знакомстве, теперь говорила без умолку. Я вспоминаю долгие разговоры об экзотических светильниках Сэры Лафтюс, которые она хотела приобрести для зала с Нейи и которые, как выяснилось, очень нравились Саверио. Откуда он узнал о существовании некой Сэры Лафтюс, изготавливающей лампы? Уж точно не на канале «Евроспорт». Может быть, о ней писали в итальянской прессе. Катрин, Фабьен и я переглядывались, побежденные энтузиазмом, с которым Аннабель и Саверио, два дополнительных члена нашей семьи, овладели новой квартирой моего брата, в то время как старую он еще не продал.

Когда Катрин благосклонно комментировала мои статьи, я воспринимал это как некую безнадежную попытку с ее стороны установить равновесие между двумя ее сыновьями: одаренным, то есть моим братом, и неодаренным, то есть мной. Если бы я написал хотя бы одну книгу!

Она видела в Фабьене своего отца, тогда как во мне она видела моего, который не принадлежал к потомству длинных и тонких выходцев с Юры, центрального региона Франции, с ясным взглядом и треугольной челюстью. Почему она вышла за него? В моих воспоминаниях родители разговаривали с некоторой холодностью и сохраняли дистанцию, что одновременно беспокоило и успокаивало, так как если между ними не было любви, то не было и конфликтов: они не общались достаточно, и этого было достаточно, чтобы они не ругались. Согласно семейной легенде, рассказываемой вполголоса многочисленными дядями, тетями и кузенами, после своего возвращения из Алжира Катрин влюбилась в нетрадиционного художника-невротика, который с треском выставил ее за дверь. Тогда она набросилась на молодого человека с Нейи, в очках в роговой оправе, кругленького и улыбчивого, бесцветного и с отсутствующим взглядом, коим и был мой папа. Он пребывал в сильном потрясении, неожиданно заполучив такую красавицу, и потому всегда казался обремененным своей женой, как выигравший в лото и не знающий, что делать с такими деньжищами. Приходя с ней на какую-нибудь вечеринку фармацевтов или ортодонтов, он всегда спешил оставить ее кому-то как пальто. Находилось немало любителей и угодников, вьющихся над Катрин, сужая круги, в то время как мой отец отправлялся в буфет пить кока-колу. Он никогда не употреблял спиртного и твердил всем, что кока-кола — полезный энергетический напиток. И как фармацевт советовал принимать ее даже детям. Когда Катрин удавалось освободиться от орды навязчивых поклонников и она подходила к папе, он взирал на нее в замешательстве и придумывал повод, чтобы отдалить ее от себя и не являть присутствующим разительный контраст между совершенной красотой своей жены и своей собственной ничтожной наружностью.

Должен признаться, что, будучи ребенком, я не стремился нравиться Катрин, полагая, что это она должна меня обольщать. Она не знала, что и делать, все были от нее в восторге еще до того, как она подумывала ими интересоваться. Долгое время я упрекал ее в слабости чувств, а потом понял, что у нее никогда не было времени на их развитие, так как она постоянно была занята, защищаясь от чужих чувств. Ее слишком часто сжимали в объятиях, и она уже не могла обнимать. На нее слишком много смотрели, и она уже не замечала никого. Когда на свет появился Фабьен, она набросилась на него, определив сразу по его голубым глазам, по его ямочке на подбородке, по его светлым волосикам, что это было ее alter ego. Вдвоем они противостояли страсти, которую люди испытывали к ней, а значит, должны были испытывать и к нему.

Я наблюдал, как время старит Катрин, надеясь, что годы лишат ее красоты и растопят ее сердце, хотя бы по отношению ко мне. Лицо ее постепенно разрушалось, обновляясь только по случаю важных семейных событий: Рождество, дни рождения (7 февраля у Фабьена, 13 сентября у меня и 3 августа у нашей матери), празднование нового успеха Фабьена на экране — тогда она снова обретала былой блеск, который ослепил моего отца, перед тем как его уничтожить. Говорят, что он умер от рака, но я знаю, что он умер из-за моей матери. Один среди людей, и я был частью их, которые думали, интересовались и говорили только о его жене. Свою увядающую красоту Катрин заменила необычайной любезностью. Казалось, она обрела новую миссию на земле: в свои шестьдесят лет облегчить жизнь каждому, в том числе и мне. Но чем больше она старалась для других, тем меньше они ее интересовали. Помогая кому-либо, она делала это с грустной и холодной сосредоточенностью. Как только ее доброе дело было сделано, она отказывалась от всякой благодарности, не желая, чтобы образовалась хоть какая-то связь между ней и ее должниками. Создавалось впечатление, что ее единственным желанием было больше не видеть их. Этого не могло произойти с членами ее семьи, потому ее старая враждебность ко мне в конце концов начала выходить наружу, особенно когда она оказывала мне какую-нибудь услугу.

К подружкам Фабьена наша мать относилась с улыбчивым презрением супруги, которая снисходительно и непринужденно терпит сексуальные проделки своего молодого супруга, зная, что тот вернется с повинной в нежные объятия — пусть даже и не такие сочные — своей законной жены. Она уделяла мало внимания Аннабель, я заметил это по тому, как она усердствовала перед ней. Потом, когда она поняла, что между моим братом и девушкой было что-то серьезное, серьезнее, чем обычно, она пошла на понятную, чтобы дать себе время на размышления и поступать более обдуманно. В конце концов она посчитала, что может принять Аннабель в качестве невестки, хоть и жаловалась вначале на ее молчание, а впоследствии на ее говорливость. Мы и не догадываемся, насколько тихони могут быть болтливыми. Катрин часто повторяла: «Мне больше нравилось, когда Аннабель ничего не говорила». Саверио, прикрываясь воскресными газетами, заметил, что она никогда не бывает довольна. Я, со своей стороны, не делал никаких замечаний. Я присутствовал при объединении моей матери и Аннабель в секретный союз двух сильных и безумных женщин, задыхаясь между которыми, мой младший брат умирал.

Я не был в Нейи с момента нашего переезда в Мароль в 1981 году. Папа купил большую аптеку в Буаси-Сан-Лежэ, а мама открыла кабинет в Сусиан-Бри. Ни я, ни мой брат не понимали их внезапно вспыхнувшей любви к деревне. Мы знали только то, что Катрин хотела сад, а пана хотел мира с Катрин, хоть она с ним никогда и не воевала.

Город мало изменился за последние двадцать лет, но крайней мере в северной своей части, образующей треугольник, граничащий на западе с городом Курбевуа, а на востоке с городом Левалуа-Перре. Любой пригород вселяет меланхолию, даже если это шикарный пригород. Нейи — это тоже провинция, и доказательство тому указатели «Центр города». Автобусы здесь ездят пустые, и только ранним утром и поздним вечером они заполняются прислугой. Здесь нет прохожих. В Нейи не ходят. Есть американский госпиталь: центр пыток, над которым развевается флаг США, как в Гуантанамо. Школа Маримон все также принимает девушек из богатых семей, только теперь их снимают на камеры слежения. На углу авеню дю Шато и улицы дʼАржансон находится парк, в котором я поцеловался в первый раз 1 апреля 1974 года. Это было во время передачи «Откройте кавычки». Мне было одиннадцать лет, а Каролине Лафит, моей партнерше, — четырнадцать. Мои родители отправились на ужин к ее родителям, оставив нас с Бернаром Пиво и моим братом-малышом. Для Каролин это тоже было в первый раз. Я воспользовался тем, что она хотела начать свою карьеру целовальщицы с мальчиком младше себя, чтобы не выглядеть полной дурочкой. Сегодня парк дю Шато продан под вырубку. Сегодня, в декабре 2006 года, в тот момент, когда я пишу эти строки. Так как отныне я часто приезжаю в Нейи, один или два раза в месяц. Как на улицу Рима, так и на улицу Батиньоль. Это в Мароль я больше ни ногой. Запрещено.

Улица Пюви-де-Шеван — это тупик. Я видел в этом плохой, то есть хороший знак, по поводу отношений между Фабьеном и Аннабель. Улица находилась напротив посольства Индонезии. Окна квартиры выходили на задний двор почты, холодного, серого и плоского здания, главное достоинство которого заключалось в его необитаемости по вечерам и воскресеньям и его тишине в другие дни. Фабьен пригласил меня, чтобы я оценил ремонт, но принимала меня его невеста. Это было в апреле, может быть, даже первого числа, что делало из этой встречи тридцатую годовщину моего первого поцелуя. Фабьен убежал на незапланированную встречу со своим агентом: возникли проблемы со съемками в Венгрии. Когда же они начнутся?

— Через неделю, — ответила хозяйка в штанах.

— Ты едешь с ним?

— Я не могу, я работаю.

— Будь осторожна. Венгерки-женщины горячие. Ты до сих пор не беременна?

— Нет. Однако мы стараемся все ночи напролет. Хочешь посмотреть?

— На что?

— Ты дурак.

Она показывала мне комнаты. Их спальню, комнату для детей. Каких детей? Аннабель сказала, что она не хотела бы умереть бездетной.

— Почему ты хочешь умереть?

Она обозвала меня дураком. Во второй раз. Потом показала свою гардеробную комнату и гардеробную Фабьена, которая оказалась намного больше, чем ее. Мой брат и она были одинаково кокетливы.

— У него столько шмоток, — сказала Аннабель, — как у настоящей девицы. В это трудно поверить, когда видишь его на мотоцикле.

Какой-то рабочий устанавливал на потолок главной комнаты большой вентилятор колониального образца. Аннабель была против кондиционеров, которые производят газ и вызывают парниковый эффект. Фабьен не мог позволить себе, в связи со своей работой, подхватить насморк или грипп и отдавал предпочтение традиционным методам охлаждения воздуха. Мы осмотрели две ванные комнаты, которым Аннабель уделила особое внимание.

— Когда вы заселяетесь?

— Как только Фабьен вернется из Венгрии, в начале июня.

— А когда предвидится ваш следующий разрыв?

Я ждал, что она меня снова обзовет дураком, но вместо этого Аннабель издала один из своих вздохов, которые умиляли меня, потому что она при этом округляла свои щечки как маленькая нашкодившая девочка, желающая показать, что ей скучно.

— Мы снова поссорились.

— Сегодня?

— Только что. Из-за тебя.

— Ты что, рассказала ему об этом?

— О чем?

— О том, что мы с тобой делали.

— Что мы делали?

— Целовались.

— Несколько месяцев назад.

— 7 февраля этого года.

— Какая намять! Нет, Фабьену об этом я ничего не говорила. Ты что, дурак? Я накричала на него, потому что он не захотел тебя подождать. Сказал, что не может. Из-за своего агента, из-за Венгрии. В результате я должна была оставаться здесь с тобой одна. Я осталась здесь с тобой одна.

— Я могу уйти.

— Не обижайся. Было бы лучше, если бы Фабьен был здесь. Ты его брат. И это его квартира.

— Твоя тоже в какой-то степени, ведь однажды ты станешь моей невесткой.

— Сомневаюсь. Замуж я не стремлюсь, мне кажется, что твой брат тоже. По крайней мере, отношения между нами далеко не сердечные. Я бы дорого не дала за нашу свадьбу.

— А за нашу?

— Какую нашу?

— За нашу свадьбу, твою и мою?

— Ты женишься?

— Да, на тебе.

— Ты не можешь на мне жениться. Я же тебе уже говорила. И не начинай больше. В доме твоего брата! Я знала, что ему надо было остаться. К счастью, здесь есть рабочий. Все, перестань. Уходи. Ты так и не сказал, понравилась ли тебе квартира.

— Мне совершенно не нравится место.

— Так же, как и мне. Твой брат выбрал самую уродливую улицу в Нейи. К тому же тупик. Он тоже дурак.

Накануне отъезда Фабьена в Будапешт на Елисейских Полях прошла премьера его нового фильма. Несмотря на все свои старания, видя Фабьена по телевидению и слушая о нем но радио, я никак не мог привыкнуть к его новому статусу звезды, который бросался в глаза и резал уши, когда орущая толпа фанатов приветствовала его с Аннабель прибытие в кинотеатр. Была выстелена ковровая дорожка, по которой эта восхитительная пара, символ земного блаженства, прошла с деланной грациозностью: Аннабель была воплощением скромности и очаровательной сдержанности, а Фабьен — милого королевского юмора. Я присоединился к ним несколькими минутами позднее, в их зарезервированном ряду. Меня сопровождала владелица сырной лавки, моя ровесница, которую я пригласил на этот вечер без всякой задней мысли. На Аннабель были белые штаны, на которые она мне указала пальцем, в залог искренности своих слов. Таким образом, она сообщила мне, что помнит о том, что я ей говорил. А значит, и о том, что я сделал. Мы не виделись с ней со времени моего визита в Нейи, который закончился новой попыткой ее поцеловать, которая едва не увенчалась успехом: мне удалось коснуться уголков ее губ. Я извинился, упомянув Каролин Лафит, поцелованную тридцать лет назад на перекрестке бульвара дʼАржансон и авеню дю Шато. Я сделал это в некотором роде в намять о том событии. И заслужил напоследок «Ты дурак», которое понес с собой по пустым и блеклым улицам моего детства как карамельку.

Во время просмотра фильма меня отделяли от Аннабель шесть человек, то есть двенадцать ног, однако видел я только ее ноги, даже в темноте. Я страдал, видя Фабьена таким красивым на экране, полагая, что Аннабель не меньше меня ослеплена и зачарована этой красотой. Почему мой брат выбрал профессию киноактера? Это значило преумножить в двадцать или тридцать раз свое физическое совершенство, чтобы наложить его на нас как наказание. Я свернул шею, отыскивая его в темном зале. Он сдержанно смотрел на себя и был чем-то недоволен. Я подумал, что такое преумножение было не совсем естественным, и не следовало надеяться па нормальное поведение человека, подвергающегося подобной терапии по несколько раз в год. У Аннабель уже был опыт общения с актерами, но если у нее ничего не вышло с предыдущими, то почему вышло с Фабьеном? В момент, когда я подумал, что для меня еще не все потеряно с Аннабель, рука владелицы сырной лавки скользнула по моей. Долгое время мне не везло в любви из-за моего брата, которого мои подружки считали настолько хорошеньким, что уже не хотели довольствоваться только мной. Сейчас я был обязан ему большинством своих побед, так как женщины, которые мне нравились, были счастливы войти, благодаря мне, в ближайшее окружение знаменитости. Сентиментальная сторона моей жизни была настолько связана с Фабьеном, что мне не казалось неприличным, в отличие от Аннабель, влюбиться в женщину, с которой он встречался уже несколько месяцев и с которой собирался сожительствовать.

Я не считал нужным судить о фильме как о хорошем или о плохом, потому что в любом случае Фабьену я скажу, что он хорош. Мы с Софи пошли в ночной клуб, находящийся по соседству с кинотеатром, в котором киностудия организовала VIP-вечеринку. В первый раз я увидел, как просияло лицо Аннабель при моем появлении. Она выглядела покинутой, одиноко сидя на диванчике, никто не осмеливался с ней заигрывать, потому что она была девушкой звезды. Круговой обзор не позволил мне определить местонахождение Фабьена, для которого я приготовил свои комплименты. Девушка тоже потеряла его из виду.

— Он ушел с кем-то, кто хочет ему кого-то представить. И так все время. Мне это уже надоело.

Их примирение, показавшееся мне таким очевидным во время их шествия рука об руку на Елисейских Полях, озаренных вспышками камер и оглушенных криками толпы, вдруг стало таким хрупким и ненадежным. Было ли оно задумано Фабьеном в рекламных целях?

— Принести тебе что-нибудь выпить?

— Спасибо, я уже пила газировку. Ты меня познакомишь?

— Софи, подруга. Аннабель, моя невестка.

— Почти невестка.

Я должен был сначала представить Аннабель, из уважения к старшинству Софи, а не наоборот, но я невольно проклассифицировал двух женщин по порядку их значимости для меня. К тому же в этот вечер Аннабель, с недовольным и вялым видом, выглядела старее Софи, гладкой и розовой от удовольствия находиться среди элиты. Я спросил, принести ли ей чего-нибудь выпить. Как когда-то мой отец, я спешил избавиться от своей спутницы, потрясенный тем фактом, насколько Аннабель вытеснила, раздавила, уничтожила в моем сознании всякую мысль о Софи. Это чувство усиливалось, я бы даже сказал, обострялось, и острие его пронзило мне грудь, когда я узнал о новой ссоре между моим братом и его невестой. Я нашел Фабьена у барной стойки. Он разговаривал с какой-то девушкой, но говорила только она. Одно из преимуществ известности, говорил мой брат, заключается в том, что вам уже не нужно ничего говорить. Ни женщинам, ни мужчинам. Говорят только они. Он меня увидел и представил как брата. Не скажу, что я был этим недоволен. Я прочитал на лице девушки: заполучить братца было бы неплохим началом. Фабьен попросил ее оставить нас для семейного разговора. Она засмеялась и растворилась в толпе, оставляя за своим тонким силуэтом воспоминание о нежном взгляде ее голубых глаз.

— Аннабель тебя ищет, — сказал я.

— Нечего меня искать: мы в одном и том же месте. Когда мы выходим, она не умеет общаться с людьми и постоянно липнет ко мне.

— Может быть, она робкая.

— Она же пресс-секретарь!

— Это робкий пресс-секретарь. Бывают же робкие актеры.

— Да? И кто же?

Я заказал два бокала шампанского, и бармен сразу мне их протянул, полагая, что один из них предназначался моему брагу. Фабьен тоже так подумал. Я забрал бокал из его рук.

— Это не для тебя.

— И не для Аннабель, она уже выпила свою газировку.

— Это для кого-то другого.

— Ты пришел с девушкой?

Он не видел меня в кинотеатре, и Аннабель не сказала ему, что видела меня. Это натолкнуло меня на мысль, что я занимал очень незначительное место в их жизни и в их мыслях.

— С одной знакомой по работе.

— Журналисткой?

— Она самая крутая владелица сырной лавки в 15-м округе.

— А как же профессиональная этика?

— Мы не спим вместе.

— Как тебе фильм?

— Плох.

— Что?

— Неплох.

— Ты сказал «плох».

— Если ты услышал, почему переспрашиваешь?

— Почему ты сказал, что фильм неплох, после того, как сказал, что он плох.

Он засмеялся, я тоже. Я протянул ему бокал, предназначавшийся Софи. Он взял его без колебаний, и мы выпили, глядя друг другу в глаза, не чокаясь, потому что, как нас учила когда-то Катрин, шампанским не чокаются.

Мы направились к VIP-площадке VIP-вечеринки. Двое мужчин сели по обе стороны от Софи, Аннабель осталась сидеть в стороне. Эта сцена расстроила Фабьена, меня же она привела в восторг. В промежутке между девушкой и другими я приметил для себя местечко, где с удовольствием и уселся. Мне было плевать, что Софи позволяет за собой увиваться. Она могла бы уйти с любым из них или даже с двумя. Я ничего не видел, кроме задумчивой и сдержанной красоты Аннабель, такой явной, но невидимой для других. Она по-детски задрожала от удовольствия, когда Фабьен сел рядом и взял ее за руку, слишком машинально, на мой взгляд, и, наверное, на его взгляд тоже. Проблема моего брата состояла в том, что он не видел, что имел, так как он имел все. Он даже не замечал, что он жив, иначе он бы позаботился о том, чтобы не умереть. Ко мне подошла Софи. Оба ее ухажера ушли на поиски других, более легких и одиноких женщин.

— Чтобы их отвадить, — сообщила она, — я им сказала, что ты мой парень.

— И правильно сделала.

— Теперь им нужно это доказать.

Я нежно поцеловал ее в губы.

— Этого достаточно?

— Нет.

Я встретился взглядом с Фабьеном и почувствовал его недоумение: а как же профессиональная этика? На лице Аннабель было написано неясное и неприятное изумление. Она подумала, что я хотел заставить ее ревновать, — безнадежная затея, если женщина в вас не влюблена. Если женщина видит нас с кем-то другим, это может разрушить наши последние шансы с ней, так как, отказавшись от наших ухаживаний, всякая другая, которая их примет, будет вызывать у нее только презрение; в итоге она нас будет презирать не только потому, что она отказала нам, но еще и потому, что мы встречаемся с тем, кого она презирает. Чего еще не следовало бы делать, так это отталкивать Софи после первого поцелуя: я бы создал впечатление человека, не уважающего свой выбор. Более того, человека, который плохо обращается с женщинами. А я чувствовал, что невесте моего брата присуще инстинктивное согласие и солидарность с другими женщинами. Аннабель сблизилась с нашей матерью за несколько редких встреч, во время которых они всего лишь обменивались незначительными банальными фразами. Я снова поцеловал Софи, хотя и не очень этого хотел. Все, чего я хотел, — это поцеловать Аннабель. Я сознавал, что рискую потерять 90 % моих шансов с невестой брата, которых было и так слишком мало. Софи посмотрела на Фабьена, в поисках на его безучастном лице знака, подтверждающего принятие владелицы сырной лавки в клан Вербье, в который, кроме журналиста, известного в области ее деятельности, входила еще и звезда кино. На наш с Софи спектакль Фабьен отреагировал зеванием, за что получил наставление от Аннабель:

— Идем домой, ты очень устал. Завтра тебе вставать в семь часов.

— Зачем?

— У тебя самолет.

Самолет. Как и он, я о нем совершенно забыл. Самолет «Malev — Венгерские авиалинии» осветил провал в памяти, в котором я погряз после двух несчастных поцелуев с владелицей сырной лавки. Благодаря этому чуду европейской технологии, называемому «Аэробус-320», Фабьен покинет завтра — нет, уже сегодня, потому что было уже пятнадцать минут второго, — французскую территорию, оставляя мне на несколько недель свою подругу. За это время мне бы удалось найти способ исправить ошибку, которую я допустил, поцеловав Софи на глазах у Аннабель. В моей пьяной голове возникла другая мысль: если Аннабель хотела уйти из клуба под предлогом зевающего Фабьена, так это потому, что ей было больно видеть, как я целую не ее, а другую женщину. Потому что она любила меня, как любил ее я. Когда я пришел в себя от этого открытия, мой брат и она уже исчезли.

— Ты слишком пьян, чтобы переспать со мной? — спросила Софи.

— Пока еще нет.

Аннабель бы сказала, что я дурак, но у владелицы сырной лавки не было на это смелости, и мне пришлось поцеловать ее еще раз, чтобы извиниться за шутку. Я отвез ее к ней домой, на улицу Аббата Гру, где мы занимались любовью до самого ее отъезда в Рунжи, несколькими часами позже, с экспедитором. Она сама закупала сыры два раза в неделю. Как она мне объяснила, это и был секрет ее успеха. Часом позже я вышел из ее квартиры. В ней витал запах сыра, без сомнения, кажущийся. Я думал, что уже никогда не увижу Софи, кроме как по случаю репортажа или дегустации ее продукции, но, когда она мне позвонила в конце дня, чтобы сказать, что она устала и мы не сможем провести вечер вместе, чего на самом деле не планировалось, я ей предложил приехать ко мне в мою квартиру на улице Рей. До нее я долгое время ни с кем не спал, а с ней мне это понравилось. Она, должно быть, была в такой же ситуации, так как после недолгих колебаний она приняла мое приглашение, предбрачный характер которого ее интриговал, как он интриговал и меня самого. Она спросила, хочу ли я, чтобы она привезла сыра. В Ранжи она нашла потрясающий сыр «бри». Я сказал, чтобы она не беспокоилась и что я закажу суши, которое мы быстро съедим, перед тем как лечь в постель.

Я заметил, что недостаточно описал Софи. Это хорошенькая брюнеточка, больше похожая на пресс-секретаря в мире моды, чем на торговку сырами, пусть даже в 15-м округе. У нее тонкое, заостренное лицо ведущей телепередач для подростков, которое несколько портили очки для близоруких.

Мы проводили с ней дни и ночи в течение двух недель. Объяснить себе это любовное увлечение я не могу, но все-таки попробую. Сначала у меня была возможность оказаться рядом с Аннабель, пребывающей в одиночестве в Париже и, стало быть, доступной для меня. Она дала мне понять, что я ей не безразличен и, если бы она не была с моим братом, она бы была со мной. Считая, что их разрыв неизбежен и может быть ускорен съемками в Венгрии, я сталкивался с возможностью абсолютною счастья, чего со мной никогда в жизни не происходило. Это меня пугало. Аннабель могла мне отказать, даже порвав с Фабьеном, в таком случае смерть была бы моим последним выходом. Чувство близости, которое так неожиданно подарила мне Софи, принесло мне некоторое утешение. Чувство, которое в детстве мы испытываем в своей семье и которое я так и не обрел, даже на своей собственной свадьбе. Когда каждый из двоих может уединиться в своем укромном уголке и при этом не чувствовать одиночества. Но это когда двое таких близких, а не других.

По воскресеньям Софи работала до часу дня. Но в тот день, когда я захотел познакомить ее со своей матерью, она сделала ради меня исключение. Я старался отговорить ее везти к Мароль корзину с ее лучшим товаром, но она меня не послушала, объяснив, что все люди обожают сыр, даже те, кто никогда его не покупает. Это как газеты или журналы. Когда мы сидим в приемной у врача или приходим к друзьям, мы набрасываемся на журналы, которые никогда бы не купили в киоске, хотя они намного дешевле, чем кусок сыра.

— У меня большая новость: бомж с улицы Ангьен умер, — сообщила Аннабель.

— Большая новость, — спросил Саверио, — это хорошая новость или плохая?

Он задал этот вопрос, обернувшись ко мне, полагая, что я как журналист являюсь единственным специалистом французского языка за этим столом.

— В газете, — ответил я, — я занимаюсь «умением жить», а не умением писать.

— Смерть бомжа, — сказала Катрин, — не может быть хорошей новостью.

— Он всем мешал. Из-за него Фабьен не мог продать свою квартиру.

— От чего он умер? — спросил я.

— Кто-то его зарезал. Клянусь, что это не я. Должно быть, кто-то из его дружков. Эти люди ненавидят друг друга. В основном это бывшие заключенные.

— Во Франции бывшие заключенные ненавидят друг друга? — удивился Саверио.

— Во Франции все ненавидят друг друга, — сказала Катрин, — это национальный спорт, в рейтинге он стоит перед футболом и регби.

— Тогда почему в этой стране так приятно жить? — удивлялся итальянец с наигранной наивностью.

И высокопарно добавил, обращаясь к Софи:

— Нация с тремястами пятьюдесятью сырами.

— Из которых не все хороши, — заметила Софи.

— Те, что не хороши, надеюсь, вы не продаете.

— Я их продаю людям с плохим вкусом.

Мне не терпелось оставить тему сыра, к которой разговор постоянно возвращался, после того как Софи, протягивая свою корзину Катрин, сообщила свою профессию. Был даже такой момент, когда Саверио за обедом спросил серьезным тоном Катрин:

— Есть сыр — это плохо или хорошо для зубов?

Она не ответила. С первой их встречи Саверио задавал много вопросов, и Катрин отвечала далеко не на все, будучи всегда занята то там, то тут, то дома, то в саду.

— Моя история с бомжем никому не интересна. Вы должны бы порадоваться тому, что Фабьен скоро покончит с кредитами, которые изрешетили его финансы.

— Нельзя говорить в таких выражениях о смерти человеческого существа, — сказал Саверио. — Аннабель, ты переходишь границы.

— Сожалею, но ты не запретишь мне радоваться, что этот тип в конце концов очистил территорию. Он был ужасно грязным. Всякий раз, когда я проходила по улице Ангьен, мне блевать хотелось.

— Аннабель, хватит! — снова запротестовал итальянец.

С того момента, как они оставили тему сыра, мне было все равно, что они ссорились из-за бомжа, которого я видел единственный раз и который мне действительно показался грязным и неприятным. Но я видел в нем и одно достоинство: он усложнял жизнь моего брата, а следовательно, и его любовные дела с Аннабель. Катрин спросила меня, были ли у меня вести из Венгрии.

Я ответил, что нет. У нее их тоже не было. Это было странным. А были ли они у его невесты?

— Я получила одно SMS позавчера, — сказала Аннабель. — «Vse ok». Твой сын не гуманитарий, Катрин.

С каких пор они перешли на «ты»? Это произошло за моей спиной.

— Если ты хотела гуманитария, — сказала моя мать, — надо было брать Жиля.

— Я встретила его после Фабьена. Нельзя бросать мужа из-за его брата. Это неприлично и плохо заканчивается.

Я удивился, что Катрин тогда не спросила: а если он тебя бросит? Наверное, она об этом подумала, но очень осторожно, и не захотела говорить об этом публично. Аннабель сказала, окинув Софи нежным взглядом:

— Теперь уже поздно. Жиль уже занят.

Всеобщее внимание перенеслось на мою спутницу. Саверио сразу пришел в голову новый вопрос:

— А какой сыр делают в Венгрии?

Софи сказала, что не знает. Она начала понимать, что я не соврал ей насчет Саверио, что он действительно помпезный и холодный зануда, такой, каким я его описал по дороге. Женщину приглашают в гости к родителям по двум причинам: чтобы она нас возненавидела или для того, чтобы перестать ее любить. Правда, Саверио не был моим отцом, а Катрин была скорее матерью Фабьена. Единственный человек в этой комнате, с которым меня связывали какие-то родственные узы, была Аннабель, моя будущая невестка. Или будущая супруга, в зависимости от поворота событий. По пока она не была ни той, ни другой.

Я с нетерпением ждал окончания обеда, раздумывая, каким образом Катрин организует работу на кухне с Аннабель и Софи. Какой союз заключат между собой эти женщины, освободившись от мужчин, какие отношения завяжутся между ними и как долго они продлятся. Всю жизнь? Они встали из-за стола одновременно и согласованно. Это было похоже на начало балета, на котором Саверио присутствовал с блаженным видом. Он заявил мне, что мы самые счастливые мужчины на земле, и у меня возникло огромное желание обозвать его дураком, но я сдержался, потому что это выражение, часто употребляемое Аннабель, отныне было для меня проявлением интереса и обещанием счастья. Наблюдая, как Катрин, Аннабель и Софи крутятся вокруг стола, идут на кухню и возвращаются оттуда с такой грациозностью, мы даже не замечали, что на кухню они идут с занятыми руками, а назад — с пустыми. Я подумал, что дуэт превратился в трио и что в будущем мне придется противостоять критике не двух женщин, а трех. Они так быстро передвигались, убирая со стола, что нам казалось, будто мы находимся на кухне огромного ресторана. Саверио и я были не самыми счастливыми мужчинами на земле, а самыми несчастными. Мы были окружены тремя совершенными и нечувствительными женщинами, к которым нельзя было прикоснуться и которых нельзя было оставить. Как и Фабьен, мы оказались в тюрьме. В тюрьме, из которой он нашел единственный выход — смерть. Более хитрый и смелый, чем мы. Саверио был спасен ненавистью, которую Катрин начала испытывать ко всем мужчинам, которые не были ее мертвым сыном, в том числе и ко мне. После его чудесного исключения из семьи Вербье он исчез, не подавая о себе вестей. Я представляю, как он скачет где-нибудь в Тоскане или в Буркина-Фасо. Один я остался в тюряге, охраняемый этими тремя равнодушными псами, двое из которых к тому же отказываются меня видеть.

За обедом последовал традиционный перерыв на кофе в зале, где Саверио затрагивал самые актуальные новости, что превращалось для меня в игру, в которой мое мнение было всегда противоположно его мнению. При Фабьене это было намного забавнее, а находясь в Мароле, без него, из-за собственного безразличия я позволял иногда переубедить себя. Возникали моменты, когда я смягчался, глядя, как Саверио приглаживал рукой свой седой конский хвост.

Фирменным товаром Софи был козий сыр региона Луары: валансай, сель-сюр-шер, сент-мор из Турени, пулини-сан-пьер, кротэн де Шавиньоль и знаменитый шабишу. Я заглянул к ней в лавку и узнал, что она, оказывается, не просто торговка сырами, но и сыровар. Но я лучше буду называть ее «торговка сырами», чем «сыровар», так как это слово по звучанию похоже на слово «варвар». Напротив ее лавки была установлена мемориальная доска, посвященная старшему сержанту французской армии Сопротивления, погибшему 25 августа 1944 года в возрасте 39 лет. Софи была очень растрогана смертью в таком возрасте. Она вела поиски информации о нем через Интернет, собирала заметки и документы. Не хотел бы я однажды написать роман об этом сержанте? Я ей ответил, что это была бы лучшая книга о полицае или о фрице, который убил бойца армии Сопротивления. Больше Софи никогда не просила меня взяться за перо. О том, какую книгу я тогда писал, я ей не говорил. Она думала, что это были статьи. Однако от написания статей стук по клавиатуре компьютера совсем не такой, Он скорее похож на пулеметный, тогда как звук от моей работы над манускриптом похож на редкие выстрелы из ружья одинокого стрелка, убивающего тени своего прошлого.

Для того чтобы отпраздновать месяц, прошедший с нашей первой встречи, Софи пригласила меня на выходные за границу, оставляя за мной выбор страны. Я предложил Будапешт. Ни она, ни я никогда не были в Венгрии. Пользуясь случаем, мы могли бы навестить моего брата на съемках. Эта идея понравилась торговке сырами, и, как я и предвидел, ей пришло в голову взять Аннабель с нами. Я запротестовал:

— Это будет уже не поездка для влюбленных, а вылазка с друзьями.

— Да мы ее и видеть-то не будем, она все время будет с Фабьеном.

— Ты их не знаешь, через час они могут поругаться, и тогда Аннабель будет висеть на нашей шее все выходные. Так же как и Фабьен.

— Я бы не возражала, если бы твой брат висел у меня на шее.

— Я понял. Спасибо.

Было забавно, что она думала, будто я ревную ее к Фабьену, в то время как она и не думала ревновать меня к Аннабель, которую я пригласил обманным путем, так как хотел быть рядом с ней все выходные, планируемые как мадьярское венчание наших отношений с Софи.

— Он милашка, — не унималась она. — Я сфотографируюсь с ним на свой мобильный телефон и буду всем показывать. Устрою показуху в лавке. Позвони Аннабель и передай потом трубку мне.

— Я сейчас не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Сыра.

Она засмеялась и стала раздеваться. Мы были у меня дома. Она спросила, почему у меня не было детей с моей бывшей женой. А почему не было детей у нее?

— У меня было двое, но я их не сохранила. Я не любила этого типа.

— Это был один и тот же тип?

— Нет, два разных типа. В разное время.

— Ты не знала, что ты их не любишь, прежде чем от них забеременеть?

— Нет.

Я поймал себя на том, что я говорю о ребенке с женщиной, которая была для меня никем, которой я постоянно мысленно изменял с Аннабель и которую я брошу ради невесты своего брага, как только та станет свободна. Софи ушла в 14:30, чтобы открыть свою лавку после обеденного перерыва. Она спросила, когда мы увидимся. Я бы сказал никогда, если бы не нуждался в ней, чтобы увезти Аннабель в Будапешт. Она уходила налегке, этим весенним днем, счастливая от того, что ее трахнули. Это был один из моментов в моей жизни, когда я больше всего сожалел, что я не женщина.

Я позвонил Аннабель из парка Монсури, который находится недалеко от метеорологической станции. И попал на автоответчик. Я сказал, что звоню но поводу выходных, которые мы с Софи собираемся провести в Венгрии, и что мы будем рады, если она поедет с нами, так как это позволит ей увидеться с Фабьеном. Потом я растянулся на траве, ожидая ее звонка в полном комфорте. Меня всегда удивляло, что в парке можно в любой момент улечься на траву и смотреть в небо, ничего не делая, даже в сорок один год. Там были бегуны и студенты. В Монсури мало стариков, так как там крутые склоны. Мобильный телефон молчал, за исключением звонка из газеты. Один из моих сотрудников поинтересовался, где я и что я делаю. Я сказал ему, что он мой подчиненный и, следовательно, не может задавать мне подобные вопросы.

— Скоро я уже не буду твоим подчиненным.

— Ты что, увольняешься?

Я знал, что меня как делегата от персонала уволить не могут.

— Газету продали.

— Это официальная информация?

— Пришла депеша из агентства Франс Пресс. Прочитать?

— Не надо, посмотрю завтра.

— Понятно, ты как делегат от персонала ничем не рискуешь.

Мне нравится ничем не рисковать, но кто ничем не рискует, тот ничего не имеет. Мой сотрудник забыл к тому же о моих 13 годах стажа. Я верю в трудовой стаж. В конечном итоге только он чего-то стоит. Эти слухи о купле-продаже передавались из ушей в уши уже несколько месяцев, в итоге — никто в них уже не верил. Они обманули даже тех, кто был со стажем.

Внезапно небо для меня помрачнело, в воздухе запахло бедой, которая незримо присутствует при всех переменах. Я почувствовал себя маленьким ребенком среди больших деревьев.

Аннабель позвонила мне, когда часы пробили полночь. Она пришла из ресторана с Фабьеном. Он в Париже? Нет, это она в Будапеште.

— Ну ты меня и рассмешил своим сообщением. Конечно, приезжайте в Венгрию! Это классная идея! Мы снимаем номер в «Артотеле». С чудесным видом на Дунай. Сколько стоит номер, Фабьен?

Он не знал, потому что за него платила студия. Чтобы узнать, ему надо выйти из номера, а он уже лег спать. Накачался гашишем и водкой, подумал я.

— Это в пределах ста пятидесяти — двухсот евро за ночь. Тебе но средствам?

— Меня приглашает Софи.

— Сутенер!

Сутенер — это лучше, чем дурак?

Софи купила для нас билеты Tempo Challenge, между эконом- и бизнес-классом. Она не захотела присоединиться к Фабьену и Аннабель в «Артотеле», который был, по ее мнению, слишком современным. Она предпочла «Асторию», старое барочное здание, реквизированное нацистами во время Второй мировой, потом высшим советским командованием в 1956 году. Не заняться любовью сразу после нашего въезда в отель показалось бы нам пустой тратой денег. На улице Коссуф было очень шумно, но торговка сырами, как и я, любила уличный шум. Тишина напоминает нам о смерти. Мы гуляли но ночным улицам, прошли через бывшее гетто и вышли к кварталу Оперы, где мы заказали выпивку и пирожные. Венгерские кондитерские изделия — это улучшенная, восточная, сверхкалорийная версия венских кондитерских изделий. Именно в Будапеште, видя, как Аннабель объедается сладостями, я подумал, что когда-нибудь она может сильно растолстеть. Софи выбрала знаменитый zserbószelet — тертый орех, яблоки, абрикосовое варенье, шоколадная глазурь, — а я palacsinta, блин с начинкой из толченых орехов, апельсинных цукатов и винограда, с соусом из черного шоколада и горячего рома.

Мы застали Аннабель на следующее утро в ее отеле. Фабьен уже уехал на съемки, которые проходили в Шентендре, в двадцати километрах севернее Будапешта. Его единственный выходной был в воскресенье. После того как он получал свой еженедельный чек на сумму в семьдесят пять тысяч евро. Как мы и думали, Аннабель висела у нас на шее всю субботу. Точнее на шее Софи, с безразличием оставив меня болтаться позади по солнечным улицам Будапешта. Я понимал, что в нашей четверке торговка сырами установила иерархию: под номером один был мой брат из-за своей известности и денег, под номером два — Аннабель, потому что она была официальной любовницей Фабьена, под номером три — я как брат звезды и под номером четыре — она сама как официальная любовница брата звезды. Было нормальным, что она уделяла больше внимания Аннабель, второму номеру, чем мне, третьему номеру. Став близкой подругой официальной любовницы Фабьена, она может выиграть место передо мной или, по крайней мере, присоединиться ко мне на третьей ступеньке подиума и заполучить две нашивки, стоящие одной моей. У нее был также способ достичь второй позиции: заменить Аннабель в постели Фабьена. Что было вполне возможно. А девушка братца всегда соблазнительна, уж я об этом кое-что знаю. При условии, что она не очень уродлива, а Софи не уродлива. Когда я выбрал Будапешт для нашего путешествия, я предполагал сблизиться с Аннабель, одновременно сознавая, что я сближал, таким образом, Софи и Фабьена, что возможно и было ее тайной целью, ее истинным желанием. Эти мысли одолевали меня целый день. Я забыл, как это скучно — осматривать достопримечательности города. Это очень утомительно — смотреть на город и не видеть его. В нем нужно прожить много лет, чтобы его понять. Я решил довольствоваться спектаклем, который во время прогулок мне показывали затылок, спина, талия, попка и ноги Аннабель. Из-за них я приехал в Буданешт с женщиной, которую я не любил и которая, быть может, любила моего брата.

Аннабель пришла с нами в «Асторию». Можно было подумать, что она оттягивала момент расставания с нами и не торопилась в свой сверхсовременный номер в «Артотеле», чтобы дожидаться там Фабьена. Мы пригласили ее на kàvèhaj в отель. Софи сообщила, что отправляется в туалет. Она не знала, что надо говорить «в уборную». Я взглянул в лицо Аннабель. До этого я не мог его видеть, так как она шла впереди меня.

— Ты давно в Будапеште?

Это был не тот вопрос, который я хотел задать. Вопрос, который я хотел задать был: ты меня любишь? Или: почему ты не можешь признать, что ты меня любишь? Чем меньше она беспокоилась о моей персоне, тем больше мне казалось, что она скрывала от меня свои истинные чувства.

— Пять дней.

— Фабьен попросил тебя приехать?

— Нет. Я не выдержала. Это так ужасно, все эти съемки, которые делают за границей ради экономии. В итоге девушки, которые встречаются с актерами, не видят своих парней.

— Создай профсоюз девушек, которые встречаются с актерами.

— Ты дурак.

— Ты остаешься надолго?

— С компом я могу работать где угодно, но нельзя обедать по электронной почте.

— Ты ведь никогда не пробовала. Ты идешь в ресторан в Будапеште со своим компом, твой собеседник идет в ресторан в Париже со своим, и вы переписываетесь во время обеда. Проблема в том, кто оплатит счет.

— Пополам!

Мы расхохотались. Это был первый раз, когда мы хохотали вместе. Тогда я задумался, к худу это или к добру? Не приведет ли это к тому, что мы станем приятелями, друзьями, товарищами, что может помешать нам стать любовниками?

У венгров есть страсть добавлять в сладости тертые орехи. Но в rètes, которые ела Аннабель, орехи были молотые. В них также были мак, творог и персик без косточки. Аннабель раздумывала, заказать ли ей еще одну порцию, когда вернулась Софи и села за столик. Аннабель заявила, что возвращается в «Артотель». Я решил проводить ее до Дуная. Она пойдет но мосту Эрзебет, а я буду долго смотреть на ее длинный силуэт, медленно удаляющийся в свете заходящего солнца. Уважая свою собственную иерархию, номер четыре не могла оспаривать решение номера три в отношении к номеру два, — Софи сказала, что она пока успеет принять ванну, так как города, которых мы не знаем, в два раза грязнее, чем те, в которых мы живем, а заодно успеет сделать несколько звонков. У нее появился новый поставщик сыра с Корсики, с которым она никак не может договориться о цене. Проблема усложнялась еще тем, что она не была знатоком корсиканского сыра.

Со своими ванильными и фисташковыми домами Будапешт был похож на пирожное. В туристических проспектах нам представляют города с исторической стороны, тогда как турист видит их больше со стороны дорожного движения. Пробка — монумент настоящего. Под беспрерывное гудение машин мы шли в сторону реки. Города, которые больше не принадлежат коммунистам, теперь принадлежат всем.

— О чем ты думаешь?

Первый раз в жизни Аннабель спрашивала меня, о чем я думаю. Я задумался над ответом, не желая, чтобы меня обозвали дураком. Задумался так, что забыл ответить. Возле станции метро «Ференсиек тере» Аннабель заявила, что она устала и возьмет такси. В редакции газеты меня предупредили, что с шоферами венгерских такси следует быть осторожными.

— Я поеду с тобой, так будет безопаснее.

— Я уже ездили на такси в Будапеште.

— Одна?

— Да.

— Я тебе не верю.

— Ты дурак.

Я знал, что из всех машин лучше всего было выбрать такси Сити, чтобы нас не катали вокруг города, в то время как отель Аннабель находился приблизительно в километре. В машине я взял руку девушки. Как будто дотронулся до мертвой рыбы.

— Что ты делаешь?

— Ищу твой пульс.

— Ты дурак.

Третий раз за день. Это была норма. Теперь она уже не обзовет меня дураком, даже если я попробую ее поцеловать. Так я и сделал. Она сразу же обмякла в моих руках. Я почувствовал себя окутанным ее грустной нежностью. Я не верил своим губам. Какая жалость, подумал я, что мы взяли такси Сити, оно доставит нас по назначению вовремя. Мне уже не хотелось выходить из машины, где я познал счастье.

Я собирался высадить Аннабель у входа в отель и вернуться на улицу Косуф на том же такси. Но, стоя возле машины и обмениваясь сочными прощальными поцелуями в щеку, мы не заметили, как подъехала машина киностудии и из нее вышел Фабьен. Едва не столкнувшись с нами, он побледнел. Аннабель побелела не меньше его. Интересно, удалось ли мне сохранить нормальный цвет лица, кто знает? Мой брат сказал, что я прекрасно выгляжу, из чего я сделал вывод, что из нас троих я выглядел наименее виноватым.

— Как тебе нравится Будапешт? — спросил меня Фабьен.

Мне показалось, что он хотел мне задать совсем другой вопрос. Какой же вопрос он хотел мне задать? Может, никакого.

— Очень. И Софи от него в восторге. Это хорошо, ведь платит она.

— Он дурак, — сказала Аннабель противореча моим недавним расчетам. Я отпустил такси, хотя не был уверен, что это обрадует моего брата, но сделать так было необходимо, чтобы он поверил, будто я хочу поговорить с ним, даже если это было и не так. Я хотел послушать анекдоты со съемочной площадки и выяснить сколько раз он ссорился с Аннабель с момента ее приезда в Будапешт. Наверное, не раз, учитывая дивный пыл, с которым она отвечала на мои поцелуи в такси.

— Я поднимусь к себе в номер, — сказала Аннабель.

— Я позвоню тебе из своего, — сказал Фабьен.

Девушка пошла к лифтам.

— Вы что, не в одном номере? — спросил я.

— Ты шутишь? Я же работаю!

— Ты же знаешь, что Аннабель терпеть не может жить в разных комнатах.

— Ты даже не представляешь, сколько вещей она терпеть не может.

Он потянул меня в бар, где, судя но повисшей тишине, которая медленно и плавно накрывала нас как скатерть, я понял, что его узнали. Совсем недавно на экраны Венгрии вышел фильм, в котором Фабьен не только снимался, но и представлял его на телевидении, давал интервью, а газеты печатали его фото па первых страницах. Зазвонил мой мобильник. Это была Софи. Слишком долго я добираюсь от моста Эрзебет. Я сказал, что довез Аннабель до отеля на такси, что встретил Фабьена и что сейчас мы вместе выпиваем в баре. Софи просила поцеловать за нее моего брата и перезвонить, когда я определюсь с планами на вечер. Но мы никогда не целуем тех, кого нас просят поцеловать за них.

— Софи? — спросил Фабьен.

— Да.

— Она не мисс Вселенная, но в ней что-то есть. Она сексуальная.

— Я бы предпочел мисс Вселенную. Ты ее знаешь?

— Женщина, которая целыми днями квасится в кислом молоке, это возбуждает. Сыр — это же кислое молоко, да?

— Вечером ты сам спросишь об этом Софи.

— Сегодня вечером я не выдержу. Не могли бы мы поужинать вместе завтра? А?

Это меня устраивало. Меня все устраивает. Я устраиваемый тип. Свою пайку сахара на сегодня, то есть поцелуи Аннабель, я уже получил и собирался переваривать ее в тишине, сам. Сам означало не с ней. И до сих пор означает.

Я созерцал Фабьена в его имперской красоте, в гармонии с красотой австровенгерского города. У него был маленький нос влюбленной девушки и большие голубые глаза северной одалиски. Высокий, как шлем, трагический лоб, оживленный светлыми бровями. В его лице было пухленькое и заспанное совершенство маленького мальчика, которого будят в школу. Мне также нравились его красивые руки, которые никогда ничего не роняли, и прекрасная устойчивость его длинных ног.

— Как с Аннабель? — спросил я.

— С тех пор как она здесь, дерьмово. Мне не удается сосредоточиться на съемочной площадке. Вечером мы ругаемся. Ночью мы трахаемся. Утром мы ругаемся. Днем мы созваниваемся. За исключением сегодняшнего дня: она была с вами. Вечером мы снова поругаемся. Режиссер прав: играю я с ней, а отдыхаю с ним, когда все должно быть наоборот. Это моя третья главная роль, я не могу ее провалить. Аннабель уже жила с актерами, она должна понимать, что мне нужен покой.

— Ей просто нужно вернуться во Францию.

— Я просил ее об этом. Она утверждает, что у нее не получается. Что ты хочешь, она влюблена. Я никогда ее такой не видел. Это из-за новой квартиры: ее до смерти будоражит, что мы устроимся там вместе, когда я вернусь. Загвоздка в том, что я не намерен жить с ней. Я еще не готов.

— Ты должен ей об этом сказать.

— А ты? Ты сам мог бы ей об этом сказать?

— Если тебя это устраивает…

— Меня это устраивает.

— Хорошо. Сейчас? Я поднимусь в ее номер и все ей скажу.

— И испортишь мне все воскресенье. У меня единственный выходной день в неделю, а с тех нор, как Аннабель здесь, это уже не отдых. Нет, выберем другой момент.

— Ты ее любишь?

— Не знаю. Она мне нравится, это точно. Я чувствую, что она мне нужна. Но есть одна вещь, которую мне не удается в ней контролировать, и это меня путает. Пюви я задумывал как тихую гавань, а с ней это будет поле боя.

Улица Пюви де Шаван превратилась в устах Фабьена в Пюви, что отныне звучало как название городка в департаменте Эссонн или Валь де Марн. Как Мароль. С другой стороны, «задумывала» все Аннабель, иногда с помощью Саверио. Мой брат только оплачивал расходы, но ничего не делал. Богатые думают, что платить — это делать все, но это только и делать, что платить.

Фабьен заказал себе третью порцию виски с колой, закурил пятую сигарету. Аннабель не курила, не пила. Что касается наркотиков, она не знала, что это такое. Она ела и пила как ребенок, постоянно удивляясь этому старому алкоголику и токсикоману, каким в тридцать один год был мой младший брат.

Я встал. Фабьен задумчиво уставился на свой стакан.

— Софи огорчится, когда узнает, что не увидит тебя сегодня вечером, — сказал я.

— Она ничего.

— Если хочешь, давай поменяемся. Я отдам ее тебе, а ты мне отдашь Аннабель.

— По рукам! По крайней мере, она не будет меня доставать. Торговки понимают людей.

— А пресс-секретари?

— Пресс-секретари понимают прессу.

Софи и виду не подала, что огорчена тем, что ужин с Фабьеном отменяется, что навело меня на мысль, что огорчена она сильно. Чтобы ее утешить, я пригласил ее в один из лучших ресторанов Будапешта — Kèpiró. Она надела короткое белое платье, которое я бы предпочел видеть на Аннабель, вместо ее неизменных штанов, как в Будапеште, так и в Париже. Официант предложил нам токай, но мы выбрали сухое вино рислинг, чтобы не выглядеть заурядными туристами. Поговорив на разные темы, в том числе о корсиканском сыре, мы завели разговор о Фабьене и Аннабель. Это была прекрасная тема для разговора и для Софи, очарованной моим братом, и для меня, одержимого его невестой. Мы прекрасно провели время, озаряя влюбленными взглядами воспоминания о наших страстях. В Kèpiró подают национальные блюда: говяжье рагу с чесноком и луком. Мы взяли halàzslé, суп из речной рыбы: форели, карпа, окуня, плотвы, — но нам все же не удалось избежать паприки, необходимого компонента 90 % венгерских блюд.

В семь часов утра меня разбудил телефонный звонок. Это была Аннабель. Она звонила от администратора нашего отеля.

— Я возвращаюсь в Париж, — сказала она.

— Предупреждаю, что «Астория» — не аэропорт.

— Нужно, чтобы кто-то из вас полетел со мной. Я не могу лететь одна. Я плохо себя чувствую.

— Мы улетаем завтра утром.

— Если ты не можешь, попроси Софи. Ты или она, мне все равно. Мне нужен кто-нибудь. Чтобы помочь. Я прошу о помощи, Жиль. Молю о помощи.

— Поднимайся.

— У меня нет времени. Мой самолет улетает через час. Одевайся и спускайся вниз. Или Софи. Кто-нибудь. Быстрее.

— Ты поссорилась с Фабьеном?

— Я все тебе объясню. Или он объяснит. Поторопитесь.

Она положила трубку. Проснулась Софи. Я объяснил ей, что Аннабель возвращается в Париж и просит, чтобы кто-то из пас ее сопровождал, она слишком плохо себя чувствует и не может лететь одна. Я добавил, что никогда не видел ее в таком состоянии. Казалось, что на этот раз разрыв с моим братом был окончательным и непоправимым.

— Что ты об этом думаешь?

— Будет лучше, если с ней поедешь ты, но это испортит тебе выходные, за которые ты заплатила.

— Это неважно.

Когда мы затрагиваем проблемы, связанные с деньгами, все люди говорят, что это для них неважно, тогда как именно это является самым важным для них. Как и для нас.

— С другой стороны, — сказал я, — если ты останешься в Будапеште, ты сможешь заняться моим братом. Я знаю, что ты ему нравишься.

— Он видел меня один раз и даже не разговаривал со мной.

— Выбирай. Это твои выходные.

— Нет. Это наши выходные.

— Это была твоя инициатива.

— Но ты предложил ехать в Будапешт.

— Я предложил, но решили мы вместе. Вспомни, что, поразмыслив, я уже не хотел лететь в Будапешт. А ты настояла.

— Я не знала, что мы совершим посадку на минное поле. Ты должен был меня предупредить.

Этот упрек дал мне понять, что Софи хотела остаться в Будапеште, так как перспектива видеть моего брата, звезду почти международного масштаба, с глазу на глаз была намного приятнее, чем провести воскресенье со мной на улице Аббата Гру. Улица Аббата Гру такая унылая по воскресеньям, особенно в своей нижней части, где у торговки сырами была квартира.

Аннабель перезвонила:

— Что вы делаете?

— Мы спорим.

— Я опоздаю на самолет с вашими глупостями.

— Иду.

Я положил трубку и сказал Софи, что это будет лучшим решением. Я знал Аннабель лучше, чем она, и мог с ней управиться.

— Это же моя невестка.

— Была твоя невестка.

— Ты права.

Я принял душ, а за это время Софи собрала мои вещи и сложила их в сумку. Мы поцеловались перед дверью. Я сказал:

— Без глупостей с моим братом, хорошо?

— Не стоило бы оставлять меня наедине с таким хорошеньким парнем, как твой брат, в городе, где во все блюда кладут паприку.

Снова зазвонил телефон. Софи сняла трубку. Это был Фабьен. Она сказала, что я полечу с Аннабель в Париж.

— Твой брат благодарит тебя от всего сердца, — сообщила торговка сырами.

Голос Фабьена сильно взволновал ее, ей даже стоять трудно было, и она присела на кровать. Я послал ей воздушный поцелуй, в ответ она улыбнулась. Зазвонил мой мобильный. Это была Аннабель. Она не могла дозвониться на телефон отеля, занятый тем, кого отныне мне хотелось считать ее бывшим.

— Я уже в лифте, — сказал я.

— Это Фабьен вам звонит?

— Да. Он беседует с Софи.

— Значит, едешь ты?

— Ты хотела ехать с Софи?

— Я же сказала, что мне все равно. Поторопись. Следующий самолет на Париж в полдень, я боюсь даже представить себя в зале ожидания в этом дрянном аэропорте, и у меня нет никакого желания сидеть там четыре часа.

— К тому же ты там будешь одна, потому что с моим билетом я не имею права.

— У тебя эконом-класс?

— Нет, но и не бизнес-класс.

— Воспользуешься своими тысячами, чтобы повысить класс.

Двери лифта открылись. На Аннабель были те же белые штаны, которые она надела на премьеру фильма Фабьена, но, приблизившись к ней, я увидел, что это был не тот белый цвет, а значит, и не те штаны. У меня возник вопрос, сколько штанов в шкафах Аннабель на улице Батиньоль? И уже тогда я не сомневался, что у меня будет достаточно времени их пересчитать, потому что я буду жить там в течение трех следующих недель. Под козырьком кепки лицо Аннабель сияло мальчишеской красотой.

— Нескоро ты, — сказала она.

— У тебя нет багажа?

— Я оставила чемодан в такси.

— Это такси Сити?

— Нет.

— Значит, шофер уже уехал.

— Ты дурак.

Слова, которых я ждал со вчерашнего вечера. Отныне, когда я их слышал, это значило, что я с Аннабель, а значит, я — счастлив.

Еще она сказала:

— Тебе так хорошо, небритым. Можно подумать, что ты актер.

Я подумал, в какой момент я попытаюсь ее поцеловать. При взлете? При посадке? И главное, когда мы будем заниматься любовью. Этим вечером? Завтра утром? О людях, находящихся в эйфории, говорят, что они витают в облаках. У меня было ощущение, что я нахожусь внутри облака. И это чувство усилится, когда в «Аэробусе» мы с Аннабель взлетим в венгерское небо.

Она сказала:

— Я не знаю почему, но с тех пор, как я с тобой познакомилось, мне очень хорошо с тобой.

Несмотря на раннее время, у нас в руках были бокалы с шампанским. Аннабель отпила глоток. Она пила алкоголь только в свой день рождения (14 августа) и на Новый год. Все остальные дни в году она пила только кока-колу и минеральную воду. Еще она любила молоко, горячее или холодное. Ни чай, ни кофе: они мешали ей заснуть. И как говорила ее мать, от них желтели зубы. Какал у нее мать? Она мне никогда не рассказывала о ней. Фабьен ее знает?

— Она его обожает. У нее есть все его фильмы на DVD. Как только она видит о нем заметку в журналах, она ее вырезает. Они любят совместные прогулки верхом в имении.

— В каком имении?

— У моих родителей есть замок в Гатинэ. Я хорошая партия, Жиль.

Она попросила у стюардессы еще один бокал. Я посчитал должным сделать то же самое. Но посоветовал девушке притормозить с алкоголем.

— Знаешь, сколько бокалов с шампанским выпивает Фабьен на вечеринках? Мне там так скучно, что я их считаю. Не менее десяти. Пятнадцать, двадцать. Если бы ты знал, в каком состоянии он возвращается домой. Один раз из двух я ухожу раньше него. Это печальное зрелище.

— Тогда не показывай его мне.

— Это мой второй бокал!

— Сейчас утро, и ты не позавтракала.

— Какой брюзга! Надо было попросить Софи лететь со мной. Она бы не ломалась, а напилась вместе со мной. Меня только что бросила звезда кино!

Преимущество пьяных людей в том, что им не надо задавать вопросов, они говорят сами. Я не понимаю, почему полицейские на допросах не поят подозреваемых: тогда они куда больше узнали бы об их преступлениях, чем отколотив их. Меня удивляет, что в Гуантанамо американцы не подумали об этом веселом методе получения признаний. Намного легче напоить мусульманских узников, потому что, как и Аннабель, они не привыкли пить.

— Я даже должна была вернуть ему ключи от квартиры на улице Ангьен. Ему повезло, что я их взяла с собой. Он также попросил ключи от квартиры в Нейи, но они остались на Батиньоль. Их я должна отправить ему завтра. Заказным письмом, потому что он боится, что они потеряются. Как будто мне больше делать нечего, как торчать на почте.

— Я сам займусь почтой.

— Там есть одна в двухстах метрах от меня, на улице Марьот. Ты ведь переночуешь у меня дома? Ты не оставишь меня одну?

— Нет, моя любовь.

— Я сказала «переночуешь», а не переспишь со мной.

— Я не сплю с девушками, которые пьют. Это слишком дорого.

— Ты дурак.

На этих словах мы поцеловались. Это был наш третий поцелуй со времени нашего знакомства. С запахом шампанского. Которое пахнет не очень приятно.

— Почему ты закрываешь глаза, когда целуешь меня? — спросила Аннабель.

— Чтобы тебя видеть.

— Красиво.

Она сказала это таким тоном, которым только что обозвала меня дураком, и это означало одно и то же.

После того как она дала мне поцеловать свои драгоценные губы, я не мог отказать ей в третьем бокале шампанского. Я сам воспользовался этим и взял себе второй бокал. Что могло быть лучше, чем пить вместе с ней? Но так не думала стюардесса, которая начала искоса поглядывать на нас, решив, что я режиссер порнофильмов, пытающийся споить одну из своих будущих актрис.

— Вчера я заказала столик в Сирано, — рассказывала или признавалась Аннабель. — Он очень изысканный. Мы ходили туда в первый вечер с режиссером и директрисой фильма. Ты знаешь, что мне па это сказал Фабьен? Что он устал, что он хочет остаться в номере и заказать что-нибудь у обслуги. Когда он должен выходить со мной, он всегда уставший. Как только он ужинает с кем-то другим — он в отличной форме. Я ему сказала, что мне все это осточертело. А он мне заявил, что это кстати и что ему тоже все осточертело. Мы все высказали друг другу. Ты знаешь, что твой брат подлец?

— Ты должна была позвонить нам: мы с Софи ужинали в ресторане традиционной кухни. Ты когда-нибудь пробовала суп из речной рыбы?

Когда Аннабель успела заказать четвертый бокал, который сейчас поблескивал в ее скрещенных руках, а она то и дело подносила золотистую жидкость к своим губам? Я ничего не видел, ничего не слышал. Должно быть, я тоже начал пьянеть.

— Он мне сказал, что ему не нравится, как я трахаюсь. В моей среде это не обсуждается. Как они вульгарны, эти киношники!

— Перестань встречаться с актерами.

— Решено: я прекращаю встречаться с актерами. Твой брат был последним. Банда придурков. Ты знаешь, в чем он меня больше всего упрекал? В том, что я отказывалась трахаться раком!

Чтобы прокричать эти слова, она выбрала момент, когда стюардесса проходила мимо нас. Аннабель воспользовалась этим, чтобы потребовать пятый бокал.

— Я клянусь тебе, этот последний.

— Так было бы лучше, иначе в аэропорту тебя придется нести.

— Я отказываюсь трахаться раком вовсе не из-за моральных принципов.

— Да, а тогда почему…

— Это нормальная поза, многие люди ее используют.

— Да, все.

— Просто, когда я была маленькой, мне сделали операцию на спине, у меня остались шрамы, я бы не хотела, чтобы мой любимый их видел.

— Вам просто надо было выключать свет.

— Даже в темноте это меня смущает. Это в моей голове.

— Чего только нет в твоей голове!

Она не успела снова обозвать меня дураком, так как внезапно заснула у меня на плече, пролив остатки своего шампанского мне на брюки.

Я отвез ее к ней домой на такси и вернулся на улицу Рей. Мы договаривались отужинать вместе, но я уже привык к переменам ее настроения и к ее постоянной занятости и не очень-то верил в реализацию этого замысла. До конца своих дней я готов был довольствоваться воспоминанием о том, как она положила мне голову на плечо в самолете Будапешт — Париж. Добавленное к поцелую возле станции метро «Рим» и к поцелую в Венгрии, оно образовывало тройку, троицу, которая казалась мне достаточным предсмертным причащением, чтобы сойти в могилу спокойным и уверенным шагом, и неважно когда. Я уже вышел из того возраста, когда верят в существование времени, слишком часто оно мне доказывало обратное. Какая разница между тройкой и троицей? — как-то спросил Саверио. Тройка — языческая, троица — христианская. Моя история с Аннабель была и тем и другим. Я хотел, чтобы она меня любила, а она меня распинала. Она позвонила мне в 21:00. Что я делал? Выбрал ли я ресторан? Заказал ли столик? Я сказал, что мы перекусим в «Веплере».

— В ста метрах от меня, молодец. Потом ты приведешь меня домой, и мне придется с тобой переспать.

— Признаю, что мне это приходило в голову. Я этого жду уже пять месяцев.

— Я тебя не ждала.

— В таком случае не надо было мне звонить.

Она тяжело вздохнула, как будто жизнь, особенно интимная ее сторона, была слишком сложна для нее.

— У меня похмелье, и я не хочу есть.

— Ты хочешь, чтобы мы увиделись завтра?

— Нет, я не хочу оставаться одна.

— Позови подругу.

— Ты и есть подруга. Приезжай. Я тебя жду.

Я положил трубку. И поклялся больше не звонить и не видеть Аннабель. Но несколько минут спустя уже был за дверями своей квартиры, с зажатыми в руке ключами от машины. Я победоносно рассекал теплый весенний вечер. На красном сигнале светофора я позвонил торговке сырами. Автоответчик. Наверное, она ужинала с Фабьеном в «Арани Кавьяр» или в «Ремиз», двух лучших ресторанах Будапешта, о которых он мне рассказывал. Или только собиралась на ужин. Я объявил, что бросаю ее, потому что люблю другую женщину. Мне не терпелось поговорить с кем-нибудь о моем романе с Аннабель, который пока еще даже не начался.

Девушка появилась в длинной футболке на голое тело, что-то вроде ночного мини-платья. Наконец она была своего настоящего роста: чуть выше моего носа. Вот почему у нее был такой смущенный вид, как у ученика, которого застукали за списыванием у соседа по парте. Она присваивала себе 1,77 метра, но опустилась до 1,70 метра. Я обнял ее, и мы пошли в спальню. По дороге я успел заметить, что квартира была довольно большой. Для меня. Из окна было видно небо над домами. Аннабель попросила не заниматься любовью. Для меня было большой победой прижимать ее к своему телу в замкнутом пространстве, и потому ее просьба показалась мне незначительной и второстепенной. Аннабель растянулась на мятых простынях. Если она не хотела, чтобы мы переспали, зачем она разлеглась на кровати? Я не решался снять ботинки, это мужской пошлый жест, но я подумал, что Аннабель еще сильнее рассердится, если я их не сниму. Развязывая шнурки, я посчитал нужным поддержать разговор.

— Фабьен тебе звонил?

— Отстань от меня с этим дураком.

Меня не задело то, что мой брат, пусть временно, взял на себя мою роль дурака, которая уже начала давить мне на плечи и даже на мозги. Мне стаю все чаще и чаше казаться, что в повседневной жизни я веду себя как дурак, о чем я раньше никогда не подозревал. Я всегда думал обратное: что дураками были другие.

Прижавшись к Аннабель, я приподнял ее футболку. Я никогда не видел грудь Аннабель и понял почему: у нее ее не было. Плоский женский бюст потрясает меня так же, как и огромная грудь: моя тяга к крайностям, которой я не часто поддаюсь в рамках своей профессиональной деятельности.

— Ты меня ласкаешь?

— Да.

— Что я тебе сказала?

— Что Фабьен — дурак.

— До этого.

— Что мы не будем заниматься любовью. Но мы же не занимаемся любовью.

Я начал расстегивать свою рубашку.

— Не раздевайся, — сказала Аннабель.

— Не буду же я спать одетым!

— Ты собираешься здесь спать?

— Да, мне у тебя нравится.

— А ты не стеснительный.

— Теперь, когда ты и Фабьен уже не вместе, я не вижу причин для стеснений.

— Ты странный тип.

— Почему?

— Я не знаю. Я хочу есть. Пойдем поужинаем?

Она закрылась в ванной. Ее кровать принадлежала мне одному: новая победа.

Когда я ей предложил сесть в машину, Аннабель сказала:

— Ты говорил, что мы пойдем в «Веслер».

Для меня это значило, что она одобряла мой план на вечер: возвратиться пешком по улице Батиньоль и заняться любовью. Мы направились в ресторан на площади Клиши. Аннабель держала меня под руку. Она любила гулять по улице с кем-нибудь под руку. С мужчиной или с женщиной, с любовником или подругой. В ресторане она выбрала салат и десерт. Из еды она любила только десерт, как все люди, не пьющие спиртного. Они жаждут сахара. Когда она пристрастится к белому вину и особенно к Бейли, смеси виски и молока, она будет продолжать поедать десерты с каждым приемом пищи, это доведет ее до того, что между 2004 годом и сегодняшним днем она потолстеет на двадцать килограммов, от которых ей не удается, по словам Софи, избавиться, несмотря на постоянные диеты и многочисленные лечения в Кибероне, Ля Боле и Биаррице.

Каждый шаг, приближающий нас к улице Батиньоль, отзывался у меня в животе. Сегодня мне очень не хватает этого состояния эмоционального напряжения, в которое повергала меня одна минута, проведенная с Аннабель, и которое меня заставляет думать, что я никогда не перестану любить ее, даже если она будет весить центнер. Улица Леклюз, улица Дарсэ, улица Трюше: три этапа моих мучений, перед тем как прийти на голгофу Батиньолей. Александр Леклюз: предприниматель XIX века, который вымостил брусчаткой каналы Сан-Дени, Урк и Сан-Мор. Жан Дарсэ, химик XVIII века, который разработал сплав, названный его именем: 50 % висмута, 25 % свинца, 25 % олова. Авель Трюше (1857–1918): основатель Осеннего салона и Общества юмористов. Перед тем как взяться за это повествование, я думал написать роман о пересечении их судеб, в котором я бы не стал объяснять, почему я их связал. Это было бы секретом произведения.

— Где ты припарковался? — спросила Аннабель.

— Наверху, — сказал я, указав на окна ее квартиры.

— Ты дурак.

Я зашел за ней в дом. В лифте я положил руку на ее талию, она стояла, как будто у меня не было руки, а у нее не было талии. В квартире она спросила, хочу ли я чего-нибудь выпить.

— В холодильнике есть пиво. Я купила его для твоего брата. Он выпивает по две или три банки, перед тем как лечь спать, как бы ни было поздно. Он говорит, что это его расслабляет. В результате он будит меня по несколько раз за ночь своей беготней в туалет.

Я сказал, что не хочу пить, хотя на самом деле тоже не возражал бы против одной баночки пивка. Как Фабьен. Аннабель сказала, что может дать мне пижаму моего брата. Я согласился. Поскольку я уже был в шкуре Фабьена, то мог надеть и его шмотки. Проблема была в том, что мы были не одного роста. Он был выше меня на десять сантиметров и весил на десять килограммов больше. Его штаны спадали мне на ягодицы, а футболка сползала с плеч, как бретельки бюстгальтера.

— Когда ты ляжешь спать, этого не будет видно, — сказала Аннабель.

Она вздохнула, и я понял, что она осознала, что я не Фабьен, что я не могу его заменить и что, следовательно, со мной ей не удастся его забыть. Я зарылся в простынях, чувствуя, что она вот-вот выгонит меня из своего дома. Аннабель зашла в ванную комнату. Когда она оттуда вышла, она была совершенно голая.

— У тебя нет пижамы?

— Я ее никогда не ношу.

— Тогда возьми мою. «Мою» не надо понимать буквально.

— Оставь ее. Так лучше.

— Для того, чем мы не будем заниматься?

Она сказала, что я дурак. Теперь мне нужно рассказать о нашей первой ночи нефизической любви. Ласки затягивались, не завершаясь ничем. Аннабель мне не позволила ни видеть, ни трогать ее спину. Я занимался ее плечами, шеей, попкой. Ногами тоже. Нет никакого способа сопротивляться тому, кто вам массирует ноги, однако Аннабель его нашла: она заснула. Она повертела меня в руках, но неубедительно и безрезультатно, и отказалась от куннилингуса под предлогом, что это ей ничего не дает.

— Ты — единственная девушка на земле, которой это ничего не дает!

— Ты дурак.

Какое странное ощущение на рассвете — провести с ней ночь и не войти в нее. Не найти ее. Мы обменялись взглядами, у нас был виноватый вид, особенно у меня. Я выдвинул теорию, что, как только мы с ней займемся любовью, все те моменты, когда мы ей не занимались, навсегда канут в прошлое. Мы хотели отсрочить эту потерю невинности и это резкое старение.

Она сказала, что это умозаключение немножко дурацкое. От дурака к немножко дураку — это уже прогресс. Придем ли мы к «не дураку»? По ее мнению, мы просто не хотели друг друга. У меня напрасно вставал, и она мокрела за зря. Мы не договорились о встрече этим вечером, но в прихожей Аннабель протянула мне связку ключей.

— Это были ключи твоего брата. Большой от подъезда, маленький от квартиры.

— А ключ от сейфа?

— Ты дурак.

Она злоупотребляла этим утром своей любимой репликой. От эмоций? Я подумал, что, если бы мы переспали, она, может быть, не дала бы мне свои ключи, или не была бы удовлетворена, или посчитала бы наши отношения законченными.

— Зачем ты даешь мне ключи?

— Ты не хочешь жить со мной?

— Почему ты хочешь, чтобы я жил с тобой?

— Ты меня покорил своими сексуальными способностями.

— Дура.

Зрачки ее сузились, лицевые мышцы напряглись: я почувствовал, что не должен был использовать ее репертуар. Между нами был установлен некий кодекс, свод правил, и не в моих интересах было вносить в него изменения, так как я рисковал быть исключенным из отдела расшифровки. Она была той, кто не любит меня и кто обзывает меня дураком, я был тем, кто ее любит и кто ее не обзывает дурой. Для нее это было единственным способом перенести падение, которое представляло в ее сознании, а также в сознании ее коллег и друзей то, что она была со мной после того, как она была с Фабьеном.

— Дурак — это я, — исправился я.

— Я только что хотела это сказать.

— Во сколько ты возвращаешься?

— Неважно, у тебя есть ключ.

— Я принесу некоторые свои личные вещи.

— Все необходимое. Место найдется. Я освободила для Фабьена две полки, но он никогда ими не пользовался. Теперь они твои.

— Я счастлив.

— Немного же тебе надо для счастья.

— Твои ключи плюс две полки у тебя дома — это немало.

Она улыбнулась. Мы поцеловались, слегка соприкоснувшись губами, как Катрин и Саверио, когда они расстаются на целый день. Мы внезапно стали постарелой нарой, начавшей свою любовную связь, не занимаясь любовью. Выйдя на улицу, я включил свой мобильный. Несколько сообщений из газеты, где сейчас была военная тревога. Сообщение о перепродаже сразу же вызывает на предприятии манию устраивать собрания. Катрин сообщала мне о разрыве между Фабьеном и Аннабель. Мой брат не затягивая посветил ее во все, но почему она так спешила поставить меня в известность? Была ли она настолько привязана к девушке, чтобы содействовать тому, чтобы я заменил Фабьена в сердце Аннабель, и таким образом оставить ее возле себя? От Софи не было никаких новостей. От моего брата тоже.

Войдя в нее, я почувствовал то, что чувствует бродяга, обретя наконец, легальное место жительства после долгих скитаний. Лежа, она снова стала выше ростом. Ее тело мне напоминало дом. Мой дом. Дверь между ляжками, террасы на плечах и глаза — окна. Ее кожа ничем не пахла, как кожа младенца. Я так долго гладил ее волосы, что она попросила прекратить. Я не в состоянии сказать, когда я кончил и испытала ли она оргазм. Удовольствие не имело для меня значения, важным было только наше единение. Я позаботился о том, чтобы не быть слишком нежным с Аннабель, так как ничто так не угнетает человека, как нежность, которую мы к нему испытываем, если он не испытывает ее к нам. Мне бы очень хотелось остаться в девушке на всю ночь и на часть утра, восторженно глядя на древко моего знамени, всаженного в эту красивую плодородную почву, еще недавно такую недоступную. Аннабель избавилась от моего члена брыканием заезженной кобылицы. Ей хотелось спать. Прошлой ночью она проспала всего два или три часа. Завтра в полдень у нее встреча с одним кинопродюсером. Она хотела заниматься выпуском фильмов. Ей надоели книги о шоколаде. Я спросил ее, сообщила ли она продюсеру, что только что рассталась с Фабьеном Вербье, за что получил перед сном традиционное отныне «ты дурак», которое стало для нас нашей фишкой, паролем, лозунгом, как «Идущие на смерть приветствуют тебя!» или «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Первый завтрак один на один. На самом деле второй, но накануне мы еще не были любовниками. Или третий, если считать шампанское авиакомпании «Эр Франс». Аннабель, надев банный халат, — она обожала все, что было связанно с ванной комнатой: щетки, гребешки, щипцы, фен, салфетки и бесчисленные кремы для кожи и волос, — налила нам чаю и прослушала свой мобильный. Она получила сообщение от Фабьена.

— Мне его прослушать? — спросила она.

— Нет.

— Почему нет? Может, это по работе.

— Вы не работаете вместе.

— Может быть, будем.

Тогда я подумал, что я глупец и что я должен был сказать «да»: тогда бы она не стала слушать сообщение. Но сейчас я думаю, что она прослушала бы его, несмотря ни на что.

— Он звонил в два часа ночи, — сказала она, включив автоответчик. — Представляю, в каком он был состоянии.

— И что?

— Спрашивает, хорошо ли я долетела? Прекрасно, придурок.

— Он говорит обо мне?

— Нет. Он извиняется за то, что он мне сказал позавчера. Надо же. Он пьян. Он всегда пьян. Он хочет, чтобы мы остались друзьями. Он боится.

— Чего он боится?

— Что я расскажу все желтой прессе. Про его пьянки и все остальное.

— Все остальное?

— О кокаине и о его маленьких играх.

— Каких играх?

— Да о его сексуальных играх. Он тебе о них не рассказывал?

— Нет.

— Это тебе не фунт изюму. Нужно делать кое-какие фишки. Это целый обряд.

— Ты меня пугаешь.

— Меня это тоже пугало. Но нужно было через это пройти, чтобы заполучить его.

— Что за игры?

— Если он тебе об этом не говорил, то и я этого делать не буду.

— Ты меня интригуешь.

Она сделала глоток чая, обмочив свои хитрые губы, заблестевшие в утреннем свете.

— Он хочет меня брать только сзади.

— Раком?

— Нет, я же тебе говорила, что я отказывалась.

Если она врала, то врала хорошо, а хорошо врать состоит в том, чтобы помнить, что мы наврали.

— Мы ложимся в позу миссионера, и он предается содомии.

— Неудивительно, что у тебя не получается забеременеть.

— В конце он меняет дырку, но начинает всегда с задницы. Привет инфекции мочевых путей! Есть и другие фишки. Он меня привязывает или я его. Нужно, чтобы я его оскорбляла.

— Ты говорила, что он дурак?

— Это на него уже не действует. Я должна была постоянно ломать голову, чтобы придумать новые штучки. Это утомительно. Иногда я теряла терпение. Если пресса узнает, что первый романтик французского кино — садомазохист, это может повредить его имиджу.

— Никакая газета это не напечатает.

— Даю палец на отсечение, что напечатает. Но я этого не сделаю. Потом, на меня смотрели бы как на дуру и в семье, и на работе.

— У тебя бы появилась милое прозвище: «трахнутая в зад».

— Ты дурак.

Мне показалось, что без этой фразы мой день не мог начаться. В редакции газеты я встретил инспектора управления, которого прислал новый владелец. Это был тип лет пятидесяти в темном костюме. У него было кислое выражение и желтый цвет лица, как у плохой новости. Он молча проходил мимо нас, стараясь никому не покровительствовать взглядом. Журналисты — это хрупкая профессиональная категория. Когда они теряют работу, они лишаются своих льгот, таких же важных для них, как и их зарплата. Это ремесло, где за все расплачиваются льготами. По мере того как они привыкают к оплате своих развлечений: поездки, книги, DVD, места в театре и в кино, пирушки и такси, — они становятся как дети. И когда начальник их увольняет, они переживают это, как будто их родители умерли во второй раз.

Ответственный за страницы культуры был старым лисом из комитета предприятия, несмотря на свои тридцать четыре года, создававшие впечатление всех пятидесяти. У него был вид длинной бесформенной губки, с глазами навыкате, ранней лысиной и таким цветом лица, будто он не спал с самого рождения. Его кремовая рубашка вечно вылезала из коричневых штанов. Он был способен посчитать в уме оклады всех работников газеты. Мы определили дату для созыва чрезвычайного комитета предприятия. «Портал» стало самым произносимым словом в редакции. Кто его возьмет? За какую цену? Сколько времени он будет открыт? Три месяца? У нас были проблемы с наборщиками, в слабости которых их сила: они обходятся недорого и работают, по крайней мере, чего-то стоят, когда работают, тогда как всякий другой работник — это затраты для газеты и вдобавок сомнительная продуктивность. Отправить наборщика на пенсию нельзя, потому что у него ее нет: чтобы он ушел, ему надо выплатить вознаграждение, даже если он слишком стар, чтобы успеть его потратить.

На улице Рей я взял кое-что из вещей. Надобности в несессере не было, все необходимое было в ванной Аннабель в нескольких экземплярах. Там были даже две бритвы «Match 3» с набором лезвий. Девушка еще не вернулась с работы, когда я пришел на улицу Батиньоль. Зазвонил телефон. Я снял трубку, думая, что это она. Мне казалось возможным, что я явился ей в галлюцинациях, свойственных влюбленным, когда я вошел в квартиру, и она захотела сказать мне «добро пожаловать».

— Алло?

— Алло? Кто это?

Я узнал голос Фабьена. Я понял, что он не мог дозвониться Аннабель на ее мобильный телефон. Она фильтровала звонки, и он был в фильтре, как комар в противомоскитной сетке.

— Это ты, Жиль? Алло? Кто вы?

В те несколько недель, которые мы с Аннабель прожили вместе, я не вел никаких записей и сейчас очень об этом жалею. Сейчас я бы точно знал, что мы делали в тот или иной день, в ту или иную ночь. Вместо этого воспоминания о том чудесном периоде представляются мне ослепительно яркой магмой. Мне даже кажется, что воспоминания ускользают от меня. Иначе я бы помнил, в какие штаны, из ее двадцати семи, насчитанных мною в ее шкафу, была одета Аннабель в тот вечер, когда мы ходили в кинотеатр на Елисейских Полях на просмотр фильм Майкла Мура «Фаренгейт 9/11», получивший приз в Каннах. Почему я их забыл? Помню, как каждое утро я ходил за хлебом и выпечкой в соседнюю булочную и как через раз она исчезала до моего возвращения в квартиру. Я хотел бы сохранить в памяти каждое слово из ее извинений, нацарапанных в блокноте, но на ум приходит единственное: «Срочная встреча в офисе». Были и другие варианты: парикмахер, дерматолог, брокер. В какой именно день я покупал круассаны, а в какой — булочки с шоколадом? Иногда Аннабель жаловалась на свой вес, и тогда я приносил слойки с яблоками, менее калорийные. Завтракая со мной, она наблюдала, как я ем, ограничиваясь при этом чашкой чая, которую никогда не допивала. Любые проявления моего физического существования: потребность пить, есть, испытывать эрекцию, мочиться, испражняться или даже говорить, — беспокоили, стесняли и становились помехой для Аннабель. Может быть, то же самое она чувствовала с моим братом. Он не собирался мириться с этим, отсюда их постоянные ссоры и разрывы, несмотря на сильные чувства, которые их связывали. Переполненный любовью, я радовался материализации своей мечты настолько, что сдержанность и осторожность девушки по отношению ко мне казались мне забавной деталью. Если она отворачивалась, когда я хотел поцеловать ее в губы, то выражение ее грустного и надутого личика вызывало во мне радостный смех, который она считала наигранным, в то время как он выражал мое полнейшее счастье жить с ней, целовать ее в губы или нет. То же самое, когда она отклоняла мои ухаживания в постели через раз или через два на третий. Она объясняла, что Фабьен, трахаясь в зад, отбил ей всякую охоту заниматься любовью. Я не настаивал. Шутил: «Подходящий случай об этом сказать». «Перестань притворяться», — говорила она. Она не понимала, что лежать рядом с ней было для меня не меньшим удовольствием, чем на ней, а может, даже и большим, так как это большее походило на супружество. Я мечтал, чтобы мы поженились. Когда я официально попросил ее об этом, за несколько дней до возвращения Фабьена во Францию, Аннабель сказала мне, что не выйдет замуж за журналиста. Уже лет шесть как она работает с ними, и за это время успела понять, что все они свиньи. Я сказал, что я поменяю профессию и стану писателем. Она ответила, что тем более не выйдет за писателя, так как писатели — бедняки.

В Батиньоле меня не покидало ощущение, что я живу на крыше Парижа. И что я кровельщик любви. Казалось, что солнце здесь намного ближе к нам, чем в любом другом месте Парижа, даже на Монмартре. Церковь Святой Марии в конце улицы похожа на протестантский храм. Или на амбар, или бывшую конюшню, которой она не могла быть во время революции, поскольку построена была только в 1828 году архитектором Леке. А достроена сыном Молино в 1834-м. Я прогуливался в соседнем скверике. Один, так как Аннабель отказывалась гулять в общественных парках. И объясняла это тем, что с детства привыкла гулять в частном парке, в замке своих родителей, в Гатинэ.

Я любил спускаться с площади доктора Лоближуа на улицу Монахов, тихое дополнение улицы Батиньоль. Магазины там закрыты по понедельникам, как в прошлом веке. Есть африканский ресторан, который я никогда не видел открытым, и букинистическая лавка, которую я никогда не видел закрытой. Крытый рынок в запустении, павильон Балтара, который во время разрушения ле Алей укрылся здесь и продолжал свою тихую жизнь со своими старичками, которые почти ничего не покупают и до сих нор путаются в старых и новых франках, так же как в сантимах евро. Улица Монахов, старинное владение верующих с Сан-Дени, сохранила свой монашеский вид. Это монастырь под открытым небом, огромным небом квартала, которое разворачивалось во все времена года как знамя. Авеню де Клиши: после монастыря бордель. Грязные лица и грязные столики в кафе. Женское нижнее белье по низким ценам в запылившихся витринах. Магазины с уцененными товарами, рестораны с быстрым обслуживанием и жирными пальцами.

На площади Клиши встречаются четыре округа: 17-й, 18-й, 9-й и 8-й. Может быть, поэтому, когда мы на ней оказываемся, мы не знаем, куда нам идти. Слишком большой выбор. 16 июня 2004 года в 15 часов 45 минут я спускался по улице Амстердама, направляясь в редакцию на авеню дю Кок, где знаменитые ворота не переставали скрипеть, учитывая количество людей, которые толпились спуститься сверху, когда я получил следующее текстовое сообщение: Не жди меня сегодня вечером, я ужинаю с Фабьеном. Я перезвонил. Попал на автоответчик. У меня было несколько секунд, чтобы решить, оставлять ли сообщение и какое именно. В состоянии печали, гнева и отчаяния, в которое я впал, этого было недостаточно. Я попытался успокоиться, глядя на площадь, на людей. Какую площадь? Каких людей? Я еще раз набрал ее номер и попросил Аннабель позвонить мне на мобильный, зная, что она этого не сделает, потому что если она отправила SMS, значит, не хотела говорить со мной напрямую. Она могла бы просто сказать мне, что будет ужинать не дома, не уточняя с кем. Так бывало несколько раз, и я не задавал ей никаких вопросов. Она знала, что, упоминая имя Фабьена, она повергнет меня в худший из моих страхов: что она снова вернется к нему. Зачем она это сделала? Может быть, она уже вернулась к нему? Оптимистической гипотезой было то, что она хотела заставить меня ревновать, пессимистической гипотезой было то, что ей плевать было на мою ревность. В нем было слишком много презрения, в этом беззастенчивом SMS, после трех недель совместной жизни. Была ли Аннабель настолько счастлива снова видеть своего бывшего, чтобы трубить об этом, не принимая во внимание мои чувства к ней? И его чувства. Как будто она демонстрировала трофей. Кубок турнира по теннису. Это презрение и это счастье означали мое скорое изгнание на улицу Рей. Я еще раз перечитал сообщение, и мне явственно привиделся тайный ею смысл «Убирайся!» Я его стер. Я уберусь. Бывает, что и в катастрофах люди улыбаются, потому что в смерти есть какое-то избавление: она освобождает нас от жизни. Как только я принял решение вернуться к себе, я почувствовал себя намного лучше. К тому же этого занятия мне хватит на весь сегодняшний вечер. Я в этом очень нуждался.

Я вернулся в квартиру по бульвару Батиньоль. Неужели я в последний раз прошел мимо этого итальянского ресторана, который делал скидки студентам? За три недели у Аннабель собралось много моих вещей, особенно книг, CD, DVD, купленных в дешевых магазинах на авеню де Клиши, где я беззаботно бродил еще несколько минут назад. Мне нужно было все перебрать, и я до ужина занимался этим, до ужина Аннабель и Фабьена.

— Ты сумасшедший?

— Не знаю. По крайней мере, я им не был, пока тебя не встретил.

— Оставить ключи в почтовом ящике! Их же постоянно взламывают. Потом несложно догадаться, от какой двери эти ключи. Можешь объяснить, почему ты вернулся к себе?

— Я не хотел мешать восстановлению твоих отношений с Фабьеном.

— Так это ты автор выражения «сдаться без боя»?

— Если бы ты мне перезвонила, как я тебя просил, я бы мог подумать, что у меня есть шанс.

— Мне было некогда. У меня была уйма дел. В нашем отделе мы работаем. Это тебе не ваша газета.

— Расскажи мне новости о моем брате, вместо того чтобы цепляться к журналистам. Странно, что он мне не позвонил. Он о чем-то догадывается?

— Он в прекрасной форме. Красив как бог. Нет. Он ни о чем не догадывается. Но я ему все же сказала, что у меня кое-кто был. Мужчина старше меня. Я сказала пятидесятилетий, если бы я сказала сорокалетний, он мог бы заподозрить тебя. Так будет лучше для ваших отношений.

— Он поймет, что это я, когда увидит нас вместе.

— Ты же меня только что бросил.

— Мы больше не вместе?

— Ты ушел со всеми своими вещами и вернул мне ключи.

— Тебе не понадобится делать новую связку для моего брата.

— Ты дурак.

— Он предложил тебе снова встречаться?

— Весь ужин он только об этом и говорил. Он даже не прикоснулся к своей тарелке. Трезвый как стеклышко. Даже не курил. Он вернул мне ключи от квартиры в Нейи.

— Ты их взяла?

— Он сказал, что, если я их не возьму, он оставит их на столе. Там есть вещи, которые стоят целое состояние. Я знаю, потому что я их покупала.

— А ключи от квартиры на улице Ангьен?

— Он ее продал! Вы все смеялись над моей историей с бомжем, а ведь именно он отпугивал покупателей.

— Если я правильно понял, больше нет препятствий твоему союзу с Фабьеном.

— Я препятствие. Фабьен знает, чем меня заинтересовать, но на это раз у него ничего не выйдет. Я слишком долгое ним нянчилась. Хватит.

— Значит, мы можем встретиться?

— Зачем? Не надо было уходить. Ты зря это сделал. Ты меня огорчил. Ты подумал, что я вернусь к Фабьену, как только он щелкнет пальцами. Ты меня принял за дурочку. А я этою не люблю.

— Я знаю.

— Мне надо идти. У меня куча дел. Кстати, я заключила контракт с киностудией.

— Поздравляю.

— Созвонимся?

— Ты же знаешь, что «созвонимся» означает «не созвонимся».

— Ты дурак.

Она положила трубку. Я подумал, скажет ли она мне еще когда-нибудь, что я дурак. А ведь это действительно так. Что меня больше всего бесило, так это то, что я оставил — как она подчеркнула, «без боя» — стратегическую позицию на улице Батиньоль. Это бы усложнило старания Фабьена и жизнь Аннабель, если бы я жил в ее квартире, в то время как мой брат пытался ее отвоевать. Да я и не мог туда уже вернуться: у меня больше не было ключей.

После нашего объяснения но телефону Аннабель не подавала о себе вестей, и три дня спустя я был уверен, что в это воскресенье я увижу ее в Мароле. Она будет сидеть в зале и слушать комментарии Саверио по поводу последнего взрыва в Багдаде на призывном пункте (35 убитых, 138 раненых) или хлопотать на кухне вместе с Катрин над приготовлением кускуса с фаршированными кальмарами, потом она повиснет на шее Фабьена, когда тот спустится из своей спальни, где он дремал перед обедом.

По дороге я приготовился ко всем вариантам сцены: мой брат, объявляющий о свадьбе; Аннабель, целующая меня в щеку; Саверио, открывающий особенную бутылку вина моего отца, чтобы отметить событие; Катрин плачущая от счастья и бешенства под вуалью материнских улыбок. Но Фабьен приехал один. Еще не помирился с Аннабель? А может, Аннабель, принимая во внимание свежесть нашего разрыва, решила соблюсти приличия и не приезжать некоторое время в Мароль, перед тем как снова оказаться в нашей семье. Я был очень рад видеть своею брата. Представляю, как была ему рада Аннабель. Она была права: он был красив как бог.

— Ты здорово выглядишь, — сказал я. — Бросил наркотики?

— Нет, алкоголь.

Он спросил, чем я занимался три последние недели. Газетой. Воспользовался ли я порталом? Нет. В моем положении я мало чем рисковал. И потом, новый владелец был поклонником Фабьена. Мой брат улыбнулся и сказал:

— Ты дурак.

Это было для меня явным доказательством того, что Аннабель и Фабьен виделись еще много раз после того ужина.

— Как прошли съемки в Венгрии?

— После отъезда Аннабель как по маслу. Полный успех!

— А Софи?

— Твоя торговка сырами? Я ее не видел. Она мне не звонила. А у меня не было ее номера. Я не мог с ней связаться. Я ничего не понял. Когда она вернулась в Париж?

— Я не знаю. Мы больше не вместе.

— Почему?

— Мне надоело, ей тоже.

— Жаль, я мало ее видел, но она мне показалась неплохой женщиной. Значит, еще не время тебя женить.

— А ты? Когда ты женишься на Аннабель?

— Аннабель! Я тебя не поблагодарил за то, что ты для меня сделал. Я этого не забуду. Ты просто молодец! Без преувеличений, ты спас мою карьеру. С этой липучкой в Будапеште я бы пропал.

— Аннабель мне звонила на этой неделе. Кажется, вы вместе ужинали.

— Да.

— И что?

— Дела идут. Она рассказала, что в мое отсутствие спала с каким-то стариканом пятидесяти лет, но я ей не верю. Она говорит так, чтобы задеть меня. И ей это удалось. Она тебе о ком-нибудь рассказывала?

— Я последний, кому она об этом расскажет. Она переедет в Нейи?

— Она там уже со вчерашнего дня. Ей там так нравится! Конечно, она все выбирала сама. Ты будешь здесь в конце июля? Мы будем праздновать новоселье 23-го или 24-го числа, перед тем как уехать в Гасен, возле Сан-Тропе. Я снял виллу у одного приятеля. Ты приглашен, конечно. И на новоселье, и в Гасен.

Я могу взорвать атомную бомбу: открыть Фабьену, что это я — старикан пятидесяти лет, с которым спала Аннабель в его отсутствие. Проблема в том, что я бы взорвался вместе с ней, поругавшись одновременно с моим братом и его невестой, моей единственной любовью. А также с моей матерью, которая никогда бы мне не простила предательства ее любимого сына. Я подумал, что, переспав со мной, Аннабель совершила непоправимый поступок, не понимая, что она была защищена секретом, в котором я был обязан хранить нашу связь, так как не хотел, чтобы мои семейные отношения окончательно и бесповоротно испортились под насмешливым взглядом девушки. У Аннабель был второй оборонительный рубеж, на тот случай, если я, несмотря на риск, начал бы атомную войну: утверждать, что я ее домогался, но она мне отказала. Что она и сделает несколько месяцев спустя и оправдает себя перед Фабьеном, Катрин и Софи. Для Фабьена это было подтверждением того, что я сумасшедший, о чем он подозревал еще с детства, когда летом он гулял на улице с друзьями, а я сидел дома и читал прессу. Для Катрин я еще раз показал свое нутро засранца, которое проявилось в моем выборе профессии журналиста. Софи поверила Аннабель, в версию, которая была наиболее оскорбительной для нее, так как возвращала ее на четвертое место, тогда как она видела себя уже на втором, потому что в Будапеште несколько раз занималась любовью с моим братом. Такова судьба моей второй супруги — быть обиженной Аннабель или подобными ей женщинами, блистательная красота которых царапала хрупкую обшивку просто хорошенькой женщины. Сегодня оказался один с моим раскрытым секретом, более мертвый в глазах моей матери, моей жены и моей бывшей любовницы, чем Фабьен, культ которого они лелеют каждое воскресенье в Мароле, а на неделе в нескончаемых телефонных разговорах.

До конца июня я не появлялся в Мароле под различными предлогами, тогда как Аннабель, по телефонным рассказам Катрин, снова заняла свое место в доме Вербье, освоив почти в совершенстве приготовление сладкого кускуса, называемого также «нежность невесты». Был ли это намек на женитьбу? Мною овладела печаль. Огромная. Я помню все фильмы, которые пересмотрел сам в кинозалах на улице де Клиши, потому что этот квартал напоминал мне об Аннабель. Я их купил, когда они вышли на DVD, и пересматриваю время от времени. Так как Аннабель и я мало что делали вместе, за исключением прогулок по улицам, я гулял по улицам. По улицам моих воспоминаний. Может быть, поэтому Аннабель вернулась к моему брату: захотела присесть.

В начале июля мне позвонила Софи. Я поднял трубку с единственной целью: узнать новости об Аннабель. Я о ней совершенно ничего не знал. Может быть, она даже хотела через Софи что-то мне сообщить? — глупо думал я в возбужденном бреду, присущем мужчинам, которых бросила любимая женщина. Мой брат мне не звонил. Катрин говорила об Аннабель, только затрагивая тему кухни. И одежды. Невеста Фабьена приехала в воскресенье в Мароль в юбке. В мини-юбке! Догадывались ли они о чем-то? Может, что-то раскрылось? Промах? Сегодня я знаю, что ничего такого не было. Никого в Мароле я не интересовал. Вот и все.

— Здравствуй, Жиль.

Я уже отвык от ласкового женского голоса, прожив половину июня скрипя зубами, слушая скрип портала и периодически повторяя: «Ты дурак». Я сказал Софи, что рад ее слышать, и удивился в душе, так как это было правдой.

— Ты вернулась из Венгрии? — спросил я.

— Да, как только получила твое сообщение. Оно меня очень опечалило.

— Значит, ты не ужинала с Фабьеном?

— Нет. Кстати, как он?

Этот кособокий, помятый и нежный вопрос должен был меня насторожить, но, как я уже говорил, влюбленный мужчина глух, особенно в отношении женщины, в которую он не влюблен.

— Он снова с Аннабель. До новой ссоры. Но это их проблемы. А ты как?

— По-старому. В лавке.

— Дела идут?

— Французы и сыр — старая история без конца.

— Как история моего брата и Аннабель.

Мне нужно было произнести это имя. Как сейчас мне нужно его написать: Аннабель, Аннабель, Аннабель, Аннабель, Аннабель!

— Когда-нибудь ей придет конец, истории твоего брата и Аннабель. Они не переносят друг друга.

— Это он тебе сказал?

— Когда он мог мне это сказать?

— Тогда откуда ты знаешь?

Она подумала, что я ее заподозрил, но мои мысли были далеко, и я задавал вопросы машинально, как научился это делать в моем ремесле.

— Из того, что ты мне рассказал, — сказала Софи. — Они постоянно ссорятся, разве нет? Эго ведь они нам испортили выходные в Будапеште. Кстати, кто эта женщина, в которую ты влюбился в самолете? Аннабель?

— Это было не в самолете.

— Таксистка?

— Нет. И потом, все уже закончилось.

— Тем лучше, потому что я хочу с тобой поговорить о нас.

— О нас?

— О том, что от нас осталось.

— Ничего.

— Нет, кое-что осталось.

Я подумал, что это кое-что может быть или СПИДом, или ребенком.

— Я тебя заразил болезнью? Смертельной?

— Я жду ребенка.

— От меня?

— Я не спала с другим мужчиной уже полтора года.

Она предложила поговорить о своем интересном положении у нее дома, перед ассортиментом ее продукции. Чтобы позабыть печаль, в которую я ее вверг, сказала она, тогда как эта печаль была связана не со мной, а с тем, что ей не удалось удержать Фабьена, она много работала в эти последние недели, особенно над корсиканским сыром, специалистом по которому она вот-вот станет.

— Уверена, тебе понравится «фиюморбо». Это овечий сыр, который можно есть только до конца июня. Поторопись.

На улице Аббата Гру я снова занял свое место за столом, затем в постели. Я был пленен чувством интимной близости, которое испытывал к своей торговке. С Аннабель я был как у себя, с Софи — как у нее. Для ребенка Софи ничего не просила, она хотела его сохранить, но ей не надо было об этом меня просить. Я мог его признать или не признать, как мне угодно. То же самое по поводу общения с ним. Я мог изредка заниматься с ним, мог не заниматься вовсе. Остаться с ней или оставить ее. Денег она не хотела, у нее их больше, чем у меня. Если я ее оставлю, то смогу вернуться, когда захочу. Она никого никогда не любила, кроме меня. Сегодня я знаю, что означало это только одно: она никогда никого не любила, кроме моего брата. Мой брат, тем не менее, это немножко я. Был. Софи никогда не заговаривала со мной о браке и казалась удивленной, когда о нем заговорил я. Много людей женится по плохим соображениям, я выбрал самое худшее: чтобы раздражать женщину, которую я любил. Которая над этим посмеялась. Мой читатель догадается, что мне ответила Аннабель, когда я сообщил ей по телефону на следующий день о моей свадьбе с Софи, беременной от меня.

Украсив внутренний мир Фабьена, Аннабель показала свой собственный: тяга к люксу и комфорту, мания порядка и чистоты. В квартире на Пюви де Шаван все было организовано так, чтобы владелец дома чувствовал себя владельцем мира. В зале мы величаво перемещались от кресла Людовика XV к комоду стиля ампир. Маленькая ширма «короля-солнца» в спальне отделяла моего брата и его жену, спящих на двуспальной кровати самого большого размера, от их случайных придворных.

— Как тебе? — спросил Фабьен.

— Хорошо.

— Сегодня это уже не фильм, а моя новая квартира.

— Красиво.

Я не знал, каково истинное значение «сrémaillère», французского слова, означающего «праздник новоселья», до того, как открыл старый толковый словарь своего отца, который раскрывал его после ужина, как другие разворачивают газеты или включают телевизор, и нашел: «Плоское железное изделие, зубчатое, изогнутое к низу, подвешиваемое в камине для поддержки котелка над огнем». У Фабьена не было камина, и Аннабель об этом сожалела. Она обожала огонь, и я видел, что в Мароле она проявила себя экспертом в зажигании огня в камине, что позволило моему брату прозвать ее Зажигалка.

На новоселье у Фабьена было несколько известных актеров и актрис, и я чувствовал, как сдерживается Софи, чтобы не попросить у них автографы. Я начал с того, что держался подальше от Аннабель. Когда я понял, что она делала то же самое по отношению ко мне, меня это взбесило, и я начал искать с ней уединенной беседы. В конце концов я ее поймал, когда она выходила из кухни с подносом суши.

— Может, ты оставишь эту работу прислуге? — предложил я.

— Может, тебе заняться своей будущей женой? Напоминаю тебе, она беременна.

Этот злой, вульгарный, мрачный голос был для меня синонимом прошлого счастья.

— А ты нет? — спросил я.

— Что?

— Ты не ждешь ребенка?

— Кто тебе об этом сказал?

Сначала я подумал, что она шутит, но ее мутный, тревожный взгляд говорил об обратном.

— Ты ждешь ребенка? — спросил я.

— Да. Как и Софи. Прикольно.

Она протянула поднос прислуге и вернулась на кухню, куда последовал и я.

— Какой беспорядок! — пожаловалась она.

Она не могла удержаться, чтобы не собрать в ряд пустые бутылки, сложить салфетки, сполоснуть грязные стаканы и вытряхнуть переполненные пепельницы.

— Все эти люди, курящие здесь, меня раздражают. Надо было отпраздновать новоселье во время ремонта.

— От кого этот ребенок?

— От Фабьена или от тебя. По датам, скорее от Фабьена. Но я не могу сказать точно.

— Ты его сохранишь?

— Издеваешься? Я столько месяцев пытаюсь забеременеть. Я не собираюсь делать аборт.

— А если он от меня?

— Тем хуже. Вы же братья. Одна и та же кровь. Перестань, он не от тебя. Мы почти не трахались.

— Как это так?

— Я не помню, чтобы мы много трахались.

— У тебя дырка в голове.

— Как ты разговариваешь? Ты что, возомнил себя рэпером? Ты не в том возрасте, папаша. Тут еще Фабьен решил объявить всем, что скоро он станет папой! Я не знаю, что мне делать.

Она улыбнулась. Детской улыбкой, за которую я отдал бы жизнь. Я ее редко видел: раз десять. Такая улыбка была бы у Аннабель каждый день, если бы она меня любила, что и мне позволило бы спуститься на землю, а не нависать над миром, до самой смерти, как птица несчастья.

Фабьен ворвался на кухню как ветер. К счастью, его невеста и я не целовались.

— Анна, пойдем, я сделаю объявление.

Все называли Аннабель Анной, кроме меня.

— Ты уверен, что это надо?

— Все здесь. Так практичнее.

— Отправь им завтра SMS. Я стесняюсь. Я чувствую себя коровой на сельскохозяйственной выставке.

— Все будет хорошо. Они с ума сойдут от радости.

— Почему это все сойдут с ума от радости? Все девушки будут дуться на меня.

— Какой же ты можешь быть капитулянткой!

Я молча грыз чипсы с беконом и ждал предпосылки новой ссоры — нового разрыва? — между Аннабель и моим братом.

— Что это за слово, капитулянтка?

— Сейчас не время для уроков грамматики.

— Это не грамматика, это лексика. Спроси у Жиля, если мне не веришь.

— Я знаю разницу между грамматикой и лексикой.

— Не скажешь.

— Ты решила меня достать?

— Успокойся! Мы сделаем твое объявление. Но сначала поцелуй.

Раздраженный Фабьен поцеловал невесту в щеку.

— Не так.

— Я вас оставлю, — сказал я.

— Нет, — сказала Аннабель. — Останься. Будешь знать, как поступать с Софи.

По ее приказу я смотрел, как они обменивались долгим поцелуем как в кино, но это и было кино. Потом я присоединился к Саверио и Катрин, Вместе с четой Баррозо они были единственными присутствующими там стариками. Каким образом годы делают людей бесцветными? Господин Баррозо был, однако, изобретателем одной из составляющих микроволновой печи, что и легло в основу семейного состояния. Моя мать, стирающая как ластиком свою красоту, слишком часто думала, что она уже не молода. Саверио с длинными белыми волосами мертвого хиппи. Госпожа Баррозо — Аннабель, опрокинутая грузовиком с косметической продукцией и пролежавшая под ним 25 лет.

Дом в Гасене был розовым и двухэтажным. На нервом этаже было пять окон и пять на втором. А над черепичной крышей голубое небо Сан-Тропе, огромное, плотное как сапфир. С террасы мы смотрели на бассейн, на краю которого под пляжным зонтом дремали Аннабель и Софи. Беременным женщинам не рекомендуется загорать на солнце, так как от этого на коже появляются коричневые пятна.

— Когда я был в Венгрии, я звонил на квартиру в Батиньоль, — произнес Фабьен.

Он курил сигару. Еще одна мания, которую он подхватил в киношной среде и которая удручала Аннабель.

— Кто-то поднял трубку.

— Аннабель?

— Она бы со мной поговорила.

— Ты так на нее орал в Будапеште, что она, наверное, боялась, что это повторится.

— Я ее знаю: она бы не смогла удержаться, чтобы не забросать меня оскорблениями. Я как-то говорил с ней об этом звонке. Она об этом совершенно не помнит. Когда я спросил, кто поднял трубку, она сказала: «Наверное, мой тогдашний парень». Он спал у нее время от времени.

— Тебе лучше знать, чем мне.

— Ты не знаешь, кто это мог быть?

— Я узнал о нем от тебя.

— Эта девушка никуда не ходит, никого не знает. Она постоянно включает на своем мобильном телефоне автоответчик, потому что боится, что ей придется говорить с тем, кого она не знает. Как она могла с кем-то так быстро познакомиться?

— Может быть, она врет — о парне, о телефонном звонке.

— Она не врунья. Ей плевать на людей, она не станет напрягаться и что-то от них скрывать. Она выкладывает им всю правду, как будто плюет им в лицо. Я думаю, что тип, который поднял трубку, услышал мой голос и не захотел выдавать свой. Кого я знаю пятидесяти лет среди моих знакомых? Никого, с кем бы Аннабель легла в постель. Даже если бы она была очень зла на меня.

— Значит, она врет насчет возраста того парня.

— Может быть. Она часто путается в деталях.

— Может, он моложе? Ее ровесник? Она могла его встретить на одной из ваших вечеринок. Какой-нибудь актер. Один из твоих приятелей.

— Ты прав. Я знаю по крайней мере трех-четырех, кто мог это сделать.

— Аннабель нравятся актеры. У них куча достоинств: они молоды, симпатичны, богаты и постоянно отсутствуют. Что я могу тебе посоветовать, так это сделать анализ ДНК, когда родится твой ребенок. Ты узнаешь, от тебя он или нет.

— Это сложный процесс.

— У тебя же есть адвокат.

— Ты говоришь ерунду. Аннабель не стала бы ни с кем спать, не предохраняясь, да и все мои приятели-актеры трахаются только с презервативом. Учитывая бабки, которые они зарабатывают, они очень дорожат своей жизнью. Этот ребенок от меня.

— Мне кажется странным, что полгода вы безуспешно пытаетесь сделать ребенка, и именно когда вы расстались, Аннабель забеременела.

— Перед тем как расстаться, мы трахались в Будапеште. Даты совпадают. Но если хочешь, мы сделаем анализ ДНК. И ты убедишься.

— Что касается меня, то мне наплевать. Я не расист. Я бы согласился воспитывать ребенка и от другого.

— А если ребенок, которого ждет Софи, не от тебя?

— Я бы хотел, чтобы он был не от меня.

— Почему?

— Потому что я себе не нравлюсь.

Мы спустились по восьми ступенькам крыльца и растянулись возле Аннабель и Софи, на самом солнцепеке, так как мы не ждали детей: мы ими были. Нетрудно понять, что наша женщина, становясь мамой, становится в какой-то степени и нашей мамой, даже когда мы спим с ней. Когда мы любим женщину, мы ей не делаем ребенка: это ее слишком сильно меняет. Если бы я был женихом Аннабель, я бы не делал ей ребенка. И не я сделал ребенка Софи.

В ресторане «Алые паруса» мне особенно запомнилась торговка сырами: она купалась в успехе своей операции но интеграции в клан Вербье, возглавляемый солнечной фигурой Фабьена. В то время как Аннабель, с обычным кислым лицом, спрашивала каждые пять минут, когда мы вернемся в Гасен, Софи блистала среди золотистых стрингов и экзотических салатов. Как только какая-то известная особа подходила к нашему столику или останавливалась возле него, чтобы перекинуться несколькими словами с моим братом, торговка сырами нервно теребила свой мобильный телефон, служивший одновременно фотоаппаратом. Я сделал ей выговор насчет автографов, но не проинструктировал относительно ее попыток поиграть в папарацци: она могла фотографировать кого угодно, при условии, что этого никто не замечал. В этом она не могла себе отказать. Она поспешила отправить фото двум своим сотрудникам, тоже находящимся в отпуске, но не в таких посещаемых местах.

Ранним утром в понедельник, в середине августа, Фабьен, без шлема, на мотоцикле (рискуя иметь большие проблемы с местной жандармерией, прославленной в комедии Жана Жиро «Жандарм из Сан-Тропе», и еще большие проблемы со своим страховым агентством) привез в Гасен номер светского журнала «Вуаси», на обложке которого была его с Аннабель фотография. Они сидели рядышком на пляже «Клуб 55». Аннабель, одетая в зеленую футболку, смотрела на море сквозь стекла солнечных очков Bvlgari. Тогда это напомнило мне Бургас, где летом 2001 года я делал репортаж. Невеста моего брата уже ощутимо раздалась и находила себя ужасной. Это мнение, как мне казалось, разделял и Фабьен, тогда как для меня, даже такой толстухой, какой она является сегодня, она всегда оставалась самой красивой женщиной на земле. У меня нет возможности видеть ее, но я просматриваю ее фотографии, которые почти каждое воскресенье Софи делает в Мароле, что позволяет мне следить за изменением веса матери моего ребенка. На обложке светского еженедельника Фабьен был с голым торсом и курил сигарету. Его антитабачный период длился недолго. Он снова присел на виски с колой. В среднем пять-шесть порций в день. Солнечных очков он не носил. Он перестал их надевать после сафари в Кении со своей предыдущей подружкой, которая утверждала, что гиды и кенийские слуги прекрасно без них обходились. На снимке я распознал свое колено и белое тело Софи, лица которой не было видно. Мы находились позади звездной пары, слева от них, а значит, справа на фото. Софи остолбенела.

— Даже в самых нереальных мечтах, — сказала она, — я бы никогда не подумала, что на обложке «Вуаси» будет мое фото.

— Видно только твои ляжки, — сказал я.

— Бедра тоже. И руки. Мой купальник «Эрес». Много чего видно.

— Кто тебя узнает без лица? — зло настаивал я.

— Главное, я знаю, что это я. Что там в середине?

Она была вправе задать этот вопрос. В журнале фотография была напечатана полностью, па ней мы были изображены все четверо: Аннабель, замкнутая в своей возвышенной хандре, Фабьен, раздавленный солнцем и скукой, Софи с видом умиротворенной голливудской звезды и я, с собачьим взглядом, навсегда пронизывающим невесту моего брата.

Мать ребенка может подать иск на установление отцовства в течение двух первых лет жизни ребенка, и потребовать это должна была Аннабель, но на этом настаивал сам Фабьен. Они не расставались надолго во время ее беременности, всего лишь два или три раза. Это были разрывы, о которых я узнавал уже после их примирения. Из-за осторожности Аннабель или безразличия Фабьена? Софи ездила по несколько раз в неделю в Нейи. Она говорила мне, что вела с Аннабель беседы будущих мамаш, о которых она мне рассказывала все меньше и меньше. Еще они ходили вместе в кино и по магазинам. Они созванивались каждый вечер. Я слышал, как Софи разговаривала по полчаса с женщиной моей мечты. Я мало общался с Аннабель и практически всегда по телефону. Скоро мы вовсе прекратим видеться и разговаривать, тогда как моя супруга останется одной из ее ближайших подруг, но теперь она закрывается в комнате для разговоров с ней, чтобы якобы не стеснять меня, но делает это, чтобы не стесняться самой.

Они родили с интервалом в несколько часов 5 февраля 2005 года, в день торжественной закладки в Браззавиле первого камня в мавзолей Пьера Саворньяна де Бразза, в присутствии президента Конго Дени Сассу-Нгуессо, президента Габона Омара Бонго и президента Франции Жака Ширака. Позор, как говорил Саверио. У конголезцев не было ни воды, ни электричества большую часть дня, но они тратили миллиарды конголезских франков, чтобы построить кондиционируемый могильник, где разместится мертвец, к тому же колонизатор. Я ему возразил: деньги на мавзолей выделяли франко-алжирские фонды, и у конголезцев не взяли ни одного сантима, будь-то во франках или в евро.

— Вы все сводите к политике — жаловалась Катрин. Затем она упрекнула меня и Софи в том, что мы не поехали в Американский госпиталь, как Аннабель, а выбрали роддом в глубине 14-го округа Парижа.

— Мама, я живу в глубине 14-го округа.

Наша мать была встревожена. Она предчувствовала в этих двух рождениях, еще более связанных между собой, чем это нашлось, неразбериху, может быть, даже трагедию. Это были два мальчика. Я увидел Тома на следующий день после его рождения в палате Аннабель, в Американском госпитале. Второй раз я его увидел на похоронной мессе Фабьена в церкви Сан-Сюльпис. Это все.

Я признал Жана, а Фабьен хотел дождаться результатов анализа ДНК, чтобы сделать то же самое с Томом. На эту щекотливую тему у меня с Аннабель был телефонный разговор.

— Я должна через это пройти, — сказала она. — В противном случае твой брат подумает, что ребенок не от него, и оставит меня с малышом, выгонит нас из Пюви.

— А если анализ будет отрицательный?

— Есть одна вероятность из двух. Одна неприятность из двух.

Она засмеялась. Она всегда смеялась в серьезные, драматические моменты. Казалось, что как только что-то становилось важным, оно переставало быть таковым для Аннабель.

— Если ребенок не от него, то он от меня.

— Нам от этого легче не будет.

— Я его воспитаю.

— У тебя уже есть один воспитанник. В любом случае, Том не твой сын. Это копия Фабьена. Такие же большие голубые глаза. А не твои маленькие карие глазки.

У нее не было никаких трудностей в предоставлении судье доказательств их интимных отношений с Фабьеном: они жили вместе. Фабьен любезно согласился, потому что он этого хотел, на сдачу крови, из которой делается анализ ДНК.

В день, когда мы должны были обедать вместе последний раз, у моего брата порвался шнурок. У него дома не оказалось запасных. Он надел другие ботинки, что вынудило его поменять и брюки. Он был в бешенстве.

— Когда я закончу сниматься в кино, — сказал он, придя в ресторан, — я открою магазин шнурков. Шнурков и трусов. Это две вещи, которые труднее всего найти в продаже. «Фабьен Вербье: шнурки и трусы». Нет: трусы и шнурки.

— Вывеска для фетишистов.

Он не обозвал меня дураком. Я подумал, что какое-то время он не виделся с Аннабель, что меня удивило, потому что они жили под одной крышей и у него не было съемок до середины июня. Романтическая комедия, происходящая в Шамбери. Продюсеры берут деньги у регионов, как-то объяснял он мне, но потом нужно сниматься на месте, это самый тяжелый момент операции. Я еще не знал, что Аннабель ушла из квартиры в Нейи и переехала вместе с ребенком на улицу Батиньоль. Она получила результат анализа ДНК и была вынуждена показать его моему брату: он был отрицательный. Фабьен сразу же выставил за дверь мать и ребенка, несмотря на протесты Аннабель, о которых он мне не рассказывал детально, но я возразил:

— Ты или другой, какая разница? Это наш ребенок. Мы его хотели: надо просто заявить, что он твой!

Для обеда, который был задуман как встреча, а оказался прощанием и во время которого ни я, ни он ничего не ели, мой брат выбрал в Нейи ресторан «Черный трюфель».

Автор словаря моего отца не знал жаргонного значения слова «трюфель», а я знал: «дурак».

Фабьен заказал два бокала шампанского.

— Ты не пьешь сегодня виски с колой?

— Нет. Сегодня особенный день. Нужно кое-что отметить.

— Твою номинацию на «Сезар»?

— «Сезары» будут раздавать в следующем году. В этом году они уже прошли.

Я вспомнил, что на последнем присуждении премии в области киноискусства мой брат даже не был номинирован. Меня это опечалило, потому что его любил, и обрадовало, потому что я любил его невесту. Двойственное чувство. Его значения тоже не было в толковом словаре моего отца, там были только «большое чувство» и «избыточное чувство». Нам принесли шампанское, его в ресторанах приносят быстрее всего. На минеральную воду уходит больше времени.

— Что же мы празднуем? — спросил я.

— Анализ ДНК. Я не папа Тома.

Значит, мы также праздновали тот факт, что я его папа, и я решил, что пришел момент признаться Фабьену, что я спал с Аннабель в мае и в июне прошлого года и что я, без сомнения, отец ее ребенка. Брат выплеснул содержимое своего бокала мне в лицо. Клиенты «Черного трюфеля» могли подумать, что это ссора между двумя геями, если бы не узнали Фабьена Вербье, героя многочисленных любовных историй с певицами, телеведущими, актрисами, которые уже несколько лет регулярно появлялись в светской прессе, называемой еще «желтой». Я возразил:

— Я ничего у тебя не отбирал: вы тогда разошлись.

— Прикольно, что ты это говоришь, потому что, когда ты расстался с Софи, я ее трахал.

— В Будапеште?

— Да.

— Она хорошая любовница, а?

— Неплохая. Но и не такая хорошая, как я предполагал. Ладно, что-то мне не хочется жрать трюфели с парнем, который трахал мою девушку, даже если это мой брат.

— Вы тогда не были вместе и сейчас вы тем более не вместе. Я не знаю, в чем проблема.

— Ты не знаешь, в чем проблема?

— Нет.

— Она в твоей голове. Проблема в твоей голове. И она огромная.

Он встал из-за стола, что я посчитал не очень мужественным жестом. У моего брата иногда были женственные поступки. Я полагаю, что этого требует профессия актера. Я подумал: чтобы так отреагировать, он должен быть влюбленным в Аннабель. По крайней мере, как я. Или даже больше. И что он страдал из-за нее, как и я. Может быть, намного больше, так как он видел ее намного чаще.

— Как прошел твой обед с Фабьеном?

— Он сказал мне, что вы спали в Будапеште.

— Ты меня бросил.

— Значит, это правда.

У меня было мало вещей на улице Аббата Гру. Мне было не трудно их собрать. Единственное, что я не мог унести, это был мой ребенок, но был ли это мой ребенок? Я спросил об этом Софи. Она сказала, что не знает, и добавила:

— Так как ты признал Жана, я уже не могу подать иск на установление отцовства. Но есть швейцарские и испанские лаборатории, которые делают анализы ДНК, не требуя разрешения у французского правосудия. Возьмем твой волос и волос моего сына и отошлем им. Мы получим ответ через несколько недель.

— По правде, мне плевать, от кого этот ребенок. Я не такой идиот, как мой брат.

— Фабьен не идиот, и он страдает оттого, что ты о нем так думаешь.

— Мой брат страдает?!

— Он тобой восхищается и видит, что ты его презираешь. Это ужасно — быть презираемым тем, кем ты восхищаешься.

— Мой брат мною восхищается?

— Ты не видел, как он на тебя смотрит. Как только ты скажешь какую-нибудь фишку, он тут же смеется.

— Он не смеялся, когда я ему сказал, что спал с Аннабель.

— Ты спал с Аннабель?

— Да. Ты не знала?

— Нет.

Она была шокирована. Ее глаза заблестели, краска залила лицо. Потом она взяла себя в руки, понимая, какое тактическое преимущество она получила от этого признания. И заявила с растроганной и покорной улыбкой:

— Мы квиты.

— Нет.

Я открыл дверь. Софи удержала меня за руку. Я не хотел отбиваться.

— Ты уходишь не потому, что я тебе изменила с Фабьеном, а чтобы вернуться к Аннабель, — сказала она. — Ты влюблен в нее так же, как я влюблена в него, но ни он, ни она нас ни к чему не приведут. Я довольно часто и долго разговаривала с Аннабель, чтобы понять, что она любит тебя не больше, чем Фабьен любит меня. Ты — пешка в ее игре. Она тебя использовала.

— Для чего?

— Чтобы сделать ребенка.

— Какой в этом прок, если Фабьен его не признал.

— Он бы его признал, если бы не вбил себе в голову эту идею с анализом ДНК.

Я вспомнил, что именно я, в Гасене, убедил своего брата прибегнуть к анализу ДНК, чтобы не сомневаться в происхождении ребенка.

— С Томом у Аннабель были бы деньги.

— Она богаче, чем Фабьен.

— Богаты ее родители, но не она. Как только она стала бы матерью сына звезды, Аннабель оказалась бы в завидном положении, с гарантированными доходами. Больше не пришлось бы работать. Ты не заметил, как она ненавидит свою работу? Ей не удалось забеременеть от младшего Вербье, она легла под старшего.

— Это она тебе сказала?

— Да.

— Она сумасшедшая.

— Понятно, что сумасшедшая. Ты этого раньше не замечал? Ты ее не слышал, не видел? Может быть, ты слишком сильно презираешь женщин, чтобы их понять.

— Я презираю своего брата, женщин: это все?

— Нет. Себя тоже. Особенно себя. И раз ты себя презираешь, ты презираешь людей, которые тебя любят. Ты не видишь, что в них есть хорошего. Ты любишь только тех людей, которые тебя презирают. Вот в них ты не видишь ничего плохого.

— Мне кажется, что я слушаю Саверио.

— Было бы лучше, если бы ты слушал его почаще. Он бы тебе это объяснил лучше, чем я.

— Я думал, что Аннабель твоя подруга.

— Я не могу быть подругой человеку, у которого столько дерьма в голове.

— Тогда почему ты убеждаешь ее в том, что ты ее подруга, так же как убедила меня, что ни с кем не спала во время нашей разлуки?

— Потому что я лицемерка и лгунья. А сейчас уходи.

Ее затуманенные глаза притягивали. Лицемерка и лгунья в серой юбке и белой блузке. Ее черные волосы, приглаженные на висках, гудели от роившихся там бесчестных стратегий. Я с сожалением направился к лифту, так как у меня возникла эрекция. Когда вы бросаете женщину, вы возвращаетесь на несколько лет назад, но это вас не омолаживает. Наоборот, это старит.

Я решил ехать на улицу Батиньоль через внешние бульвары, на которых велись дорожные работы и были ужасные пробки. Мне нужно было подумать. Я был уверен, что Аннабель примет меня, это был бы хороший способ вернуть Фабьена. Он ее не переносил, но он и в мыслях не мог допустить, что она может принадлежать другому — проявление невроза навязчивых состояний (говорил Саверио), — и на этот раз он знал, что этот другой был я: это заставило бы его вернуться намного скорее. Я представлял, как я войду в квартиру, разложу свои вещи на полках, выделенных для Фабьена, если только они не заняты вещами малыша, и буду сидеть у окна с моим ребенком на руках. А потом, вечером, я попаду под пулеметную очередь из любимых мною выражений «Ты дурак». Я снова буду чувствовать себя как иммигрант, которому угрожают высылкой в тот день, когда заявится Фабьен. У меня не было документов в стране Аннабель. Я проник в нее тайно и каждый день был для меня борьбой, чтобы не быть изгнанным. Мой ребенок воспользуется правом почвы, но не я. Для Аннабель я так и останусь иностранцем. Может, даже незнакомцем.

Въезд де ля Мюэт, въезд Дофин, въезд де Терн. Угрожающе приближался въезд де Шампере. Я подъезжал к нему, еще не решив, поднимусь ли я в квартиру невесты моего брата и матери моего ребенка, чтобы провести там этот вечер или всю оставшуюся жизнь. Я въехал на авеню де ля Порт де Шампере, следовавшей после авеню де Вилье. Вот площадь маршала Жуэн, старинный вокзал де ля Птит Сантюр кажется заброшенным, хоть он и обслуживает электропоезда, следующие из Понтуаз в Аржантей или в Версаль — Левый берег. Вот карусель на площади Проспера Губо, поэта-романтика (1795–1859), основавшего лицей Шапталь. И снова я был очарован голубой магией 17-го округа, цвета дыма от сигареты Маларме на портрете Мане. С бульвара Батиньоль видно Сакре-Кёр как в широкоэкранном американском фильме шестидесятых годов в «техноколоре». Этот взлет к радостной жизни, наполненной сиянием и поэзией, в красном свете светофора на улице Рима внезапно показался мне погружением в ад Аннабель. У меня было опущение, что я, голый, вхожу в холодную комнату. Каждая улица, магазин, дерево воспринимались мною как враждебные и режущие предметы. Почему я хотел себе сына, когда уже признал сына Софи? Ведь это он — мой сын. Тот, другой, был ничей, потому что Аннабель была никто. Она сама мне это говорила.

В то время когда я накручивал круги между площадью Проспера Губо и площадью Клиши в поисках места для парковки, подсознательно откладывая момент встречи, Аннабель убеждала по телефону моего брата, мою мать и Софи, что у нас с ней никогда не было половых отношений, что я все выдумал и что ее сын был ребенком пятидесятилетнего мужчины, с которым она спала два или три раза после ее возвращения из Будапешта. Они пользовались презервативами, но один из них, очевидно, оказался бракованным.

После того как Аннабель переехала в квартиру на Батиньоль, Фабьен больше не хотел оставаться в Нейи. Катрин ему предложила пожить под ее крылышком в Мароле. Он предпочел пожить у приятеля-актера в одном из симпатичных частных домов на улице Эрнеста и Анри Русселя, недалеко от площади Аббата Жоржа Энок, в тринадцатом округе Парижа. Артисты охотно живут друг у друга, они привыкли жить в группе. Это им напоминает съемки и турне.

Катрин посетила моего брата накануне смерти. Его смерти. Наша мать не умерла — следовало бы сказать «моя мать», потому что она уже не мать Фабьена. Но она тем более не моя мать, потому что она меня отвергла. Именно в этот день. Ближе к вечеру. Возможно, она была первой мамой на свете, которая прервала все отношения со своим сыном по телефону. Катрин больше никому не приходится матерью, но стала супербабушкой, которая заботится о своих двух внуках с ложной личностью, так же как и об их родительницах-прелюбодейках. В Мароле отныне царил покой, так как Саверио, производивший слишком много шума со своими телевизионными теннисными турнирами и невероятными идеологическими порывами, был оттуда изгнан, чтобы три женщины могли сосредоточиться, как положено, над культом Фабьена Вербье (1972–2005).

Никто не мог рассказать мне сцену, произошедшую на улице Эрнеста и Анри Русселя, так как Фабьен умер, а Катрин больше не разговаривает со мной, но я запросто могу ее представить. Ведь оба они — часть меня самого, исчезнувшие из моей жизни, но не забытые мной. Катрин идет по улице. Вокруг одноэтажные дома: кремовые, розовые, красные, голубые. Это было 20 июня 2005 года, так как Фабьен попал в аварию 21-го. Точнее, в ночь с 21 на 22 июня. В день июньского солнцестояния. Книга «Июньское солнцестояние» Анри Монтерлана вышла в издательстве «Грассе» в июне 1941 года, в день, когда автор тетралогии «Девушки» продал 80 000 экземпляров романа «Сон», 172 000 романа «Бестиарии» и 72 000 романа «Холостяки», не считая его самые громкие бестселлеры. Он предпочел покончить с жизнью 21 сентября 1972 года, так как название его другого романа «Сентябрьское равноденствие» (12 ООО экземпляров, проданных в 1941 году). Фабьен не покончил с жизнью, смерть ему принесла его мать. Как бы хотелось иметь явное доказательство, знать наверняка, что авария не была самоубийством!

Лицом к лицу, две картинки из устаревшего журнала мод. Она порывисто собирает разбросанные кусочки своей былой красоты из резких жестов и неясных улыбок, он — раненный в самое сердце своей мужской гордости. Они смотрят друг на друга, обнимаются. Каким образом мир обычных смертных, от которого они столь отдалены превосходством своих черт и форм, смог добраться до них и поразить их. Это несправедливо, думали они.

— Мой бедный сын, — сказала Катрин.

— Я не бедный.

— Мой богатый сын.

— Моя бедная мама.

— Я тоже не бедная.

— Если сравнивать со мной, бедная.

Они смеются. Все эти годы они смеялись вместе. Втайне от других. Над другими. Они понимали друг друга с полуслова. С первого взгляда. Они чувствуют, что над их планетой нависла угроза, над планетой, которую они создали с рождения моего брата и на которой они с того времени жили сами, позволяя себе только краткие экскурсы во внешний мир. Термин «экскурс» мне кажется наиболее подходящим, поскольку у меня создавалось впечатление, что они в этой жизни были только туристами. Фабьен — чтобы сниматься в фильмах, Катрин — чтобы кормить свою семью.

— Что меня поражает, — сказал мой брат, — так это не то, что Том не от меня, а то, что Жиль хотел, чтобы я поверил, что он от него.

— С первого дня я заметила, что он безумно влюбился в Аннабель.

Я немножко придумываю в этой истории, что не очень важно, потому что она моя. Катрин мне сказала эту фразу несколькими минутами позже на мой мобильный телефон. Возможно, что она ее сказала и Фабьену несколькими минутами раньше?

— Что ты будешь делать? — спросила она.

Она взяла своего любимого сына за руку или обняла его за шею. Возможно, что она его целовала в щеки, в нос или в лоб, как она делала в прошлые годы, когда он терял игрушку или ссорился со школьными товарищами. Когда он получал плохие оценки, она была непоколебима и оставляла его плакать в своем углу. Тогда утешал его я: «Земля не перестанет вращаться из-за того, что у тебя тройка по математике!» Я его так хорошо утешал, что он забросил свою учебу, как многие звезды большого и маленького кино.

— Ничего. Я не женился на Аннабель и не признал Тома.

— Ты их любишь?

— Тома нет. Это младенец — и к тому же не мой. Что касается Аннабель, то я не знаю. По правде говоря, я задаю себе этот вопрос с того времени, как мы вместе, и еще не нашел ответа. Наверное, поэтому мы постоянно расходимся. Мне кажется, что мы только этим и занимаемся. Это не история любви, это история расставаний.

— Может быть, любовь в том и заключается, чтобы постоянно спрашивать себя, любим ли мы кого-то.

— В этом случае я люблю Аннабель. И очень сильно.

— Что же тебе мешает вернуть ее?

— Она мне изменила.

— Ты ее бросил.

— У нее ребенок от другого.

— Она об этом ничего не знала.

— И все же она спала с ним.

— С презервативом.

— Очень эффективный презерватив!

— Ей не повезло.

— Мама, я не смогу воспитывать не своего ребенка. Это выше моих сил.

— А жить без Аннабель?

Я сейчас понимаю, что мой брат, как и я, был потрясен, одержим и мучим Аннабель, что объясняет постоянные изменения его настроения по отношению к ней. Я также понимаю, что никогда Катрин не должна была задавать этот вопрос, — задала ли она его? — ответом на который было то, что мой брат не мог жить ни с Аннабель, ни без Аннабель, а значит, не мог жить вовсе. Словом, это было почти преступлением, сказать ему то, что она сказала перед тем, как выйти из дома и позвонить.

Я уверен, что Катрин приезжала в тринадцатый округ, чтобы защитить Аннабель, иначе она бы не действовала с ней заодно после смерти Фабьена. Она бы не позволила ей занять столько места в ее жизни. А места было много, потому что мой брат умер, а я потерял свое. Она тоже не могла жить без Аннабель. В этой женщине было что-то колдовское, против чего не могли устоять ни мужчины, ни женщины, только она сама. Аннабель в отличие от всех людей, которых она притягивала, не могла себя полюбить. Безразличие — немая сестра отвращения. Мы думаем, что равнодушны к человеку, тогда как мы испытываем к нему отвращение настолько, что не способны что бы то ни было почувствовать к нему. Аннабель себя ненавидела. В этом ли был источник ее привлекательности?

Когда Катрин мне позвонила, ее голос звучал резко и шероховато на фоне уличного шума. Она пыталась добавить некоторую торжественность при объявлении разрыва со мной. Как взрыв возмущения в вечерних новостях. Я был преступником и должен понести старинное наказание в виде изгнания из их дома в Мароле. Все родители должны расставаться со своими детьми, когда те достигают зрелого возраста, потому что они уже не дети. Я ответил своей матери с игривой и сердечной простотой, как если бы она мне объявила об отмене обеда в городе или на выходных в Мароле. Почему она бросила меня: чтобы отомстить за Фабьена или чтобы наказать меня за то, что я зарился на добычу, которую она сама желала и, в конце концов, унесла, как старая хитрая львица в своей зубастой пасти в логово в глубине Бри, с тех пор недоступное ни одному самцу?

Ночью я отключаю мобильный телефон, но не отключаю домашний. Он зазвонил в три часа ночи. Я подумал, что мне звонит Аннабель, чтобы сказать, что она меня любит и требует, чтобы я немедленно приехал к ней на Батиньоль. Я снял трубку, в надежде на то, что считал бессмысленным и абсурдным. Кто-то выл мне на ухо:

— Фабьен умер!

Мужчина или женщина? Я бы сказал, что мужчина, если бы таковой был в моем окружении. Это была Софи. Сжигаемая горем, как факелом. Она чередовала слезы, стоны и крики. Хотя это был мой брат, а не ее. Я спросил, как это случилось. Фабьен упал с мотоцикла на отдаленном бульваре. Превосходный мотоциклист, он не мог упасть сам, разве что под влиянием наркотиков или алкоголя. Или того и другого сразу, потому что он любил их смешивать. Действительно, он возвращался с вечеринки. Откуда Софи знала об этом? Он ей звонил накануне. Они договорились пообедать вместе сегодня в «Бистро 121» на улице де ля Конвансьон. Он выбрал ресторан поближе к ней и хотел, чтобы она принесла малыша. Теперь слезы Софи текли ручьем, топя ее объяснения в шуме потоков.

— Кто тебя сообщил?

— Аннабель. Ей только что позвонила твоя мать.

Я подумал, если Катрин не сообщила мне о смерти Фабьена, была ли она уверена, что это сделает Софи? Она могла избавить себя от этого труда: на рассвете об этом заговорили бы на всех радиостанциях. Наказанием для торговки сырами за то, что она мне изменила с моим братом, будет то, что всю жизнь она так и не узнает, что намеревался сказать ей Фабьен в тот день в «Бистро 121». Что он любил именно ее? Что он хотел, чтобы она переехала в квартиру в Нейи вместе с ребенком? Каждый раз, когда мы вспоминаем моего брата, во время просмотра какого-нибудь его фильма по телевизору, я вижу, как этот вопрос вспыхивает подобно падающей звезде за квадратными очками моей супруги и теряется в потемках ее мозга.

В тот вечер после моего объяснения с Фабьеном в «Черном трюфеле» я кружил на машине по семнадцатому и восемнадцатому округам в течение часа или двух, перед тем как отправиться на улицу Рей, где и я остался. Я спросил Софи, нуждается ли она в чем-либо.

— Да, чтобы ты был возле меня.

— Как малыш? — спросил я, чтобы подумать над ее просьбой.

— О Боже, это все, что мне остается…

Мысленно я закончил ее фразу: от Фабьена. Как она могла быть уверена, что Жан — сын моего брата? Это был младенец, а младенцы ни на кого не похожи. Мы не делали анализа ДНК. Может быть, Софи сделала его втайне от меня? Но волос брата был у меня, а не у нее. Она могла во время их венгерских объятий вырвать у него несколько волосков и заботливо сохранить на дне какой-нибудь декоративной коробочки, которые она коллекционировала.

Мертвые в нашем сознании сразу же становятся детьми, какими они когда-то были. Я видел Фабьена в пять, десять, пятнадцать лет. Я его сразу же полюбил. Мои школьные товарищи упрекали меня в том, что я слишком много о нем заботился, как будто это была моя сестра. В нашей семье мы придумали для меня прозвище «брат-наседка». Это было в то время, когда по телевизору шел телесериал «Папа-наседка» с Сади Ребботом. Актер, умерший в Париже 12 октября 1994 года и похороненный на кладбище в Тиэ (Валь де Марн), играл персонажа, в которого я действительно верил. Верил в то, что он жил, в то, что написал и снял всю эту историю, автор которой — Даниэль Гольденберг. Я не пропустил ни одной серии. Я тоже мечтал об огромном доме, в котором была бы куча детей. Такой дом существует: он находится в Мароле. Но я не имею права туда приезжать.

Фабьен был тихим младенцем и послушным ребенком. Я храню всё, кроме фотографий: это источник меланхолии. Но несколько раз я рисовал своего маленького брата акварелью. Это картон 10 на 15 см, датированный 12 июля 1980 года: мы были на каникулах в Аркашоне. Мой отец любил Аркашон. Он просыпался рано утром и пересекал весь город пешком: Океанский бульвар, бульвар Гунуйлу, бульвар Вейрие-Монтанер, пляжный бульвар, авеню де Ламартин и улицу Ови, где находился наш отель. В Интернете нет цен за отели Аркашона в 1980 году. Я посмотрел в старом туристическом справочнике. С полным пансионом на одного человека 300–330 франков в день. Что так нравилось папе на этом климатическом курорте с минеральными водами на юго-западе Франции? Он ушел со своим секретом, Фабьен со своим. Мой маленький брат восьми лет на террасе отеля: голова склонилась под массой белокурых волос. Его большие голубые глаза открыты. На нем спортивная кофта темно-зеленого цвета на правом плече и светло-зеленого на левом. У него грустный взгляд, как будто он видел свою смерть в пустоте, в которую он вглядывался. Катрин уже тогда испытывала к нему грустное и немое влечение, в котором не было ничего материнского; это уже со мной Фабьен обрел материнскую ласку. Позднее мне пришлось заместить и папу. Когда Фабьен утвердил, с помощью своей чудной внешности и железного характера, свое верховенство над своим окружением, я покорился его власти, которой он злоупотребил, чтобы забрать у меня все, что я имел: право старшинства и то слабое внимание, которое мне уделяла Катрин. Он всячески стремился вытеснить меня из сердца и ума всех людей, которых мы посещали. Я оставил ему обрывки моей кратковременной власти и ушел проживать свою жизнь в книгах и ресторанах. Но он не мог перенести и этого: он преследовал мои статьи и чтение, как будто хотел стереть их с лица земли. Ему пришла в голову мысль, что я его презираю, что я и начал делать. Ему пришлось неоднократно блистать на экране, чтобы подавить это неприятное чувство, но я знал, что мне будет достаточно одной ловкой улыбки, одной умышленно лишней фразы, чтобы снова испытать к нему это чувство.

Я сказал Софи, что не смогу приехать к ней, так как было слишком поздно, а утром у меня была важная встреча на работе. Я не потерял своей работы, но завтра я должен был обязательно на ней присутствовать. Я посоветовал ей отключить телефон, принять снотворное и лечь спать. Я ее навещу после обеда. У меня еще были ключи от квартиры. То, что я вернул Аннабель ключи от ее квартиры, сильно меня ранило, и отныне я больше никогда не отдам свои ключи кому-либо. Я снова лег спать и заснул. Когда я проснулся, я не включил ни радио, ни телевизор. И позвонил Катрин, спрашивая себя, сможет ли она в такой день найти в себе силы бросить трубку. Она сказала мне, что во всем виноват только я, но сейчас я знаю, что во всем виновата она; потом она резко бросила трубку.

Над организацией похорон день и ночь трудились Катрин, Аннабель и Софи. Они разместили свою штаб-квартиру на улице Рима, в офисе пресс-секретаря. Мароль был слишком отдален от центра для этой чисто парижской церемонии, а здесь Аннабель могла использовать свою группу курьеров для уведомительных писем и других поручений. Вернувшись на улицу Аббата Гру в качестве психологической поддержки торговки и няньки для ее ребенка, я каждый вечер получал отчеты об этой гигантской операции: воздать Фабьену Вербье последние почести, которые он заслуживал. Я представлял не без капли горечи, что будут представлять собой через несколько лет мои собственные похороны: скромная месса в церкви Св. Жанны дʼАрк и тихое погребение на кладбище в Монруж. Если только я не потребую в завещании захоронения на кладбище Батиньоль. В конце концов, я родился на Батиньоль. Между Катрин, с одной стороны, и Аннабель и Софи — с другой, велась жестокая борьба в отношении места погребения Фабьена. Торговка и пресс-секретарь предпочитали Монпарнас, но мать умершего оставила последнее слово за собой: кладбище в Мароле, в городе, который с тех пор стал местом туризма в округе Бри.

Единственный момент, когда семья звезды получает главную роль, так это на ее похоронах. Мы находились в первом ряду зала, я хотел сказать — церкви, мать-виновница (Катрин), две вдовы (Аннабель, Софи), ложный сирота (Том), истинный сирота (Жан) и опальный брат (я). Один из тех редких случаев, когда я видел Аннабель в юбке. К тому же в черной. Софи потратила часть своих сбережений на платье от Сен-Лорана. Тоже черное. Я уже не помню, во что была одета моя мать. Все, что я помню, — что она не поздоровалась со мной и не попрощалась. С тех пор мы с ней больше не виделись. С двумя малышами, Томом на руках у няни-филиппинки и Жаном на руках у Изабель, сестры Софи, можно было подумать, что это крестины, если бы не гроб, занимающий центральную галерею. Сзади нас был весь французский кинематограф. У меня возникло ощущение, что я присутствую на последней церемонии «Сезар», на которой Фабьен не получил никакой награды. Я слышал, как всхлипывали актрисы, и думал, не потому ли они так плакали, что Фабьен спал с ними. Софи и Аннабель, должно быть, задавались тем же вопросом.

Катрин так составила наш ряд, чтобы я находился как можно дальше от Аннабель, у правого края, совсем рядом с гробом. Потом сидела Катрин, потом Софи. На лице торговки было новое выражение. Выражение человека, который занял стратегическую позицию. Она прекрасно знала, что придет день, когда она докажет всему миру, что она мать сына Фабьена и что ее, когда-то отстающий номер, это обстоятельство вытолкнет на первое место в ее иерархии клана Вербье. Она создала, в некотором смысле, нового Фабьена, и до его совершеннолетия именно она будет царить над нами. Руководить нашей жизнью, которая будет вращаться вокруг умершего актера. Она будет регентом. С другой стороны, она была моим единственным способом общаться с Аннабель и Катрин и их единственным способом общаться со мной, все другие мосты между нами были сожжены. Торговка находилась одновременно над семьей и в ее центре. Я слышал, через песнопения и слезы, как она смакует триумф в своем траурном наряде, в первом платье от высокой моды, которое она себе позволила, как она сама призналась мне по дороге домой.

Мы поженились в субботу 15 июля 2005 года в мэрии пятнадцатого округа. Таким образом, Софи стала невесткой, а значит, и героиней моей книги. Мы не пригласили ни Катрин, ни Аннабель, которые бы и не пришли. Нашими свидетелями были Изабель, старшая незамужняя сестра Софи, и Саверио. Он позвонил мне в конце июня, чтобы сказать, что отношения между ним и моей матерью серьезно испортились и дело шло к полюбовному разрыву, за которым следовал простой развод: у них не было никакого общего имущества. При таком варианте Саверио вернется в Италию. Ему надоела Франция. Это страна глупцов. Закрытие торгового центра «Самаритянка» шокировало его, а в правительстве Вильпена, по его мнению, были только бездари, включая и премьер-министра. Я спросил, занят ли он 15 июля. Он ответил, что не знает, будет ли он еще в это время во Франции. Я ему посоветовал быть, так как я в этот день собирался жениться и выбрал его свидетелем. Он засмеялся.

— Если бы ты знал, как мне это приятно…

Я подумал, что, если бы не Фабьен, я бы, возможно, все эти годы неплохо ладил с Саверио. Мой брат был зол на Саверио за то, что тот женился на нашей матери, тогда как я относился к этому равнодушно.

Нашим единственным приглашенным был Жан. Он спал на руках Изабель во время церемонии и в церкви Сан-Сюльпис. Весь в Фабьена. Он проснулся только на улице Пекле, когда мы уже вышли из мэрии. Софи предусмотрительно припасла бутылочку с молоком, которую она достала из сумочки. На похороны Фабьена она нарядилась в платье от Сен-Лорана, а вышла за меня замуж в белом костюме от Прада, который, но ее словам, разорил ее. Она спросила, чего мне стоило жениться на бедной. Я ответил: ничего. Нет: кое-что. Это мне стоило кое-чего.

Изабель должна была сразу же вернуться в Анже, где она преподает английский язык в техникуме. В то время как две сестры отошли в сторону обсудить вещи, которые не интересовали ни меня, ни Саверио, итальянец взял меня под руку и сказал, что должен мне что-то рассказать. Он не знал, имеет ли он право это делать, но чувствовал, что должен это сделать. Во время своей последней встречи с Фабьеном на улице Эрнеста и Анри Руселля Катрин сообщила своему сыну, что он был сыном не фармацевта, а художника, с которым наша мать жила перед тем, как выйти замуж за папу. Они переспали в 1971 году в отеле Латинского квартала. Просто чтобы попробовать. Они поняли, что больше не любят друг друга, но было поздно: они сделали ребенка.

— Зачем она ему это сказала?

— Чтобы объяснить, что отец не имеет никакого значения, что важна только мать.

— Фабьен обожал папу.

— Это раздражало твою мать. Она не понимала, что ее сын находил в ее муже, который не был отцом ее сына.

— Ты об этом знал?

— Да. Она мне об этом сказала через несколько лет после нашей встречи. Фабьен считал, что я занимал место его отца, но это было место его отчима. Это меня смягчало. Вот почему я терпел все его проделки.

— Как он отреагировал, узнав такую новость?

— Он сказал, что его утешило то, что ты ему брат лишь наполовину. Он почувствовал себя менее преданным.

Я не мог не улыбнуться. Мне всегда нравился юмор Фабьена: грубый, строгий и без культурных коннотаций.

— Ты считаешь, что он покончил жизнь самоубийством? — спросил я.

— Он убивал себя каждый день aлкоголем и наркотиками. Он был парнем, который хотел не жить, а только наслаждаться жизнью, а самое большое наслаждение — это смерть.

— Это по Фрейду?

— Нет, скорее по Саду.

— Два автора, которых он не читал.

Саверио похлопал меня по плечу, будто хотел сказать, что это не имеет никакого значения, что мы читали, а что нет. Он не мог остаться с нами на обед и отвез на своей машине Изабель на вокзал Монпарнас. Я остался один на улице Вожирар с моей супругой и с ее ребенком. Заголовки журналов кричали об угрозе терроризма (56 убитых и 700 раненых в Лондоне в четверг, 7 июля), от чего мне было ни холодно ни жарко. Рука Софи скользнула по моей, как во время нашего первого вечера в кинотеатре на Елисейских Полях. Она сказала мне печальным голосом, что она счастлива, я ответил ей счастливым голосом, что я печален. Для нее это не было свадьбой, о которой она мечтала. Она была чуть хуже, чем похороны моего брата. Но она сказала, что предпочла бы какую угодно свадьбу каким угодно похоронам. И повторила, что она счастлива.

Каждое утро вот уже почти два года я вижу, как на лице Жана вырисовывается лицо Фабьена. Мне не нужно делать анализ ДНК, чтобы узнать, что мой сын — сын моего брата. Извиняюсь, моего единоутробного брата. Его прямой нос появляется на кукольном личике малыша. У них такие же голубые глаза, как на акварели от 12 июля 1980 года. Невозможно, чтобы Катрин и Аннабель не заметили этого сходства. Так же как и сходства Тома со мной, такого явного на фотографиях, которые мне привозит Софи из Мароля. Отныне моя супруга и моя мать знают, что Аннабель им солгала. Но они продолжают делать вид, что лгун — это я. Мне все равно, так как я их не люблю. Единственный, кого я люблю, — это Аннабель, и она знает, что воспитывает нашего сына. Тогда как я ежедневно забочусь о моем воскресшем маленьком брате.