Мальчик-пастух глядел на океан: с запада сушу заволакивало мягкое серебристое марево. Он знал, что день будет пасмурным и что никто не потревожит его одиночества. Страха он не испытывал, но чувствовал, что погружается в бездну глухой тоски. Прошло много времени, он даже не знал, сколько именно. Потом вдали зазвонил колокол деревни Асенри; его чистый печальный голос то и дело перебивали злые порывы морского бриза.

Элеазар знал, как родной язык, простодушную сбивчивую речь колоколов. То, что он слышал сейчас, не было ни "ангелюсом",[1] ни праздничным перезвоном. Звонили к заупокойной службе. Он не боялся смерти. Одни только взрослые, прочно укоренившиеся в живой земле, страшатся быть вырванными из нее внезапной, несправедливой кончиной. Дети же и старики плывут по волнам житейского моря без якоря и покидают его без страданий.

Но кто же это умер в Асенри? Чуть позже Элеазар увидел вдали Сэма Пелгрейва; тот ехал стоя в своей вечной повозке. Как Элеазар и предвидел, она была запряжена парой вороных. Всего у Сэма было четыре упряжных лошади, за которыми, ввиду их немалой доходности, он тщательно ухаживал. Пара белых лошадей и пара вороных. Первые запрягались для свадеб, вторые для похорон. Повозка же с дощатыми бортами была одна, на все случаи жизни. Хозяин украшал ее то серым флером, куда возлагались венки, то белой кисеей, которую ветер сплетал с фатою невесты.

Ночная тьма накрыла берег так же внезапно, как встает новый день. Морской туман то там, то сям поблескивал звездами, вспыхивал смутными отражениями волн. Пора было возвращаться домой. Элеазар свистнул собакам, которые только и ждали сигнала, чтобы собрать стадо. До фермы Хезлетта, где служил мальчик, был час ходьбы. Он направился к овце, возле которой терся, еще пошатываясь, новорожденный ягненок. Этому до овчарни на своих ножках не добраться. Элеазар поднял его на руки и прижал к груди. Тотчас же на него уютно пахнуло нежным теплом детеныша и густым запахом овечьего выпота. Много позже, когда он станет размышлять об источниках своего религиозного призвания, ему явственно вспомнятся те мерцающие ночи, когда он приносил домой на руках ягненка, слишком слабенького, чтобы дойти самому.

Элеазар вовсе не собирался работать пастухом; с детства он мечтал о другом ремесле. В деревне жил старик-краснодеревщик; мальчик целыми днями просиживал у него в мастерской и привязался, как к родному. Ему нравился лесной запах кругляков, сохнувших на стропилах под крышей. Он быстро научился различать древесные породы; одни были привычными — ива, ольха, — эти росли здесь же, в болотистых ложбинах и по берегам речушек; другие, благородные, как, например, дуб и орех, крайне редко встречались в Ирландии; и, наконец, несколько экзотических деревьев привезли на родину моряки, желавшие по возвращении домой отпраздновать женитьбу на кровати из палисандра, красного дерева или сикоморы.

Элеазару страстно хотелось поступить в ученики к старому Чарлтону, с которым он ладил как нельзя лучше, но, к великой печали мальчика, краснодеревщик внезапно умер. Последний раз наведавшись в его мастерскую, Элеазар с болью в сердце унес оттуда единственное свое наследство — еловую стружку. Для него это была не просто памятная вещь. Обычай требовал, чтобы подростки, желавшие наняться в ученики, прохаживались по большой ярмарке в Гальвее, прикрепив к картузу символ выбранного ремесла: для пастухов — клочок овечьей шерсти, для земледельцев — колосок, для столяров — стружка, для кузнецов — кончик рессоры.

Элеазар все утро проторчал в густой ярмарочной толпе, но никто так и не заинтересовался стружкой, свисавшей с картуза ему на ухо, точно светлая кудрявая прядь. Наконец он пошел отыскивать отца; тот выпивал в пабе с фермером из соседней деревни, которому требовался пастух. Мальчик не смог сдержать слезы, когда отец ударил по рукам с незнакомцем, посвятив сына нелюбимому ремеслу. Три дня спустя его отправили на ферму Хезлетта пасти овец.

— Ничего не поделаешь, сынок, это судьба! — сказала Элеазару мать, собирая его жидкий узелок. — Человек должен покорно принимать свою судьбу.

Однако, Элеазару понадобились долгие годы, чтобы понять правоту матери, ибо труды и дни пастухов никоим образом не походят на труды и дни пастырей душ человеческих. Его брат, работавший батраком в поле, не упускал случая обозвать мальчика бездельником: тоже мне труд — с утра до вечера торчать столбом посреди стада! Похоже, ему не терпелось продолжить библейскую традицию, которая восстановила оседлого земледельца Каина против пастуха — кочевника Авеля и запретила смешивать в одной и той же ткани лен — растительное волокно — и шерсть, волокно животного происхождения.

А ведь это было весьма тяжким испытанием — стеречь овец весь день напролет, и в грозу, и под градом, и под осенними ураганными ветрами, или бегать по всей округе, собирая испуганно разбежавшееся стадо. Элеазару пришлось, невзирая на отвращение, научиться холостить баранов и выжигать каленым железом за ухом у шестимесячных ягнят стилизованное "X", клеймо Хезлетта. Но главной его заботой был окот, возвещавший конец зимы столь же непреложно, как и лиловые звездочки примул на ландах. Теперь он умело помогал маткам разрешиться, скинуть послед. Он знал, что когда рождаются близнецы, нужно пожертвовать каким-нибудь из них, ибо ни одна овца не в силах выкормить сразу двоих ягнят. Но, главное, он смастерил себе из бараньей шкуры мешок на спину, чтобы таскать в нем, вслед за стадом, слишком слабеньких ягнят, и ничто не доставляло ему большей радости и гордости, чем жадный поцелуй в затылок мягких ягнячьих губок, нетерпеливо ищущих материнские сосцы.

Однажды вечером, едва начав собирать стадо, он сразу понял, что пропал молодой баран. В стаде было около сотни голов, но Элеазару даже не требовалось их пересчитывать. Нехватка одного — единственного животного мгновенно бросалась в глаза опытному пастуху, точно свежий шрам на знакомом лице. Он кинулся на поиски барана в искрошенные ветрами расщелины прибрежных скал. Нужно было спешить, — в эту пору темнело рано, и стадо без пастуха могло разбежаться по ландам. Наконец Элеазар заметил неясное белое пятно: баран взобрался на скалу, козырьком нависавшую над морем. Оказалось, что он сломал ногу и не может спуститься. Животное полагалось тут же забить. Однако Элеазар взвалил барана на спину и, выбиваясь из сил, все-таки донес его до фермы.

Владелец фермы Хезлетт всегда собирал животных с помощью собак. Не дождавшись Элеазара в положенный час, он сам отправился на поиски стада. Юный пастух тотчас заметил кнут, висящий на шее хозяина. Он опустил наземь увечного барана, выпрямился и стал ждать. Не сказав ни слова, Хезлетт сорвал кнут с шеи и принялся хлестать мальчика. Он бил его долго, кнут со свистом разрезал воздух, впиваясь в тело с головы до ног. Когда хозяин, наконец, остановился, Элеазар утратил человеческий облик. С того дня его правую щеку навеки прорезал шрам. Обычно малозаметный, он мгновенно наливался кровью, стоило Элеазару хотя бы слегка взволноваться. И все-таки это было пустяком по сравнению с незаживающей раной, навсегда оставшейся в его душе.

По воскресным утрам пастор читал в деревенском храме проповеди для молодежи. Некоторые слушали его бездумно, но были и такие, что вкладывали в образы священной истории с ее персонажами свое собственное понимание. Элеазару больше всего приходились по сердцу библейские эпизоды и евангельские притчи, где фигурировали пастухи и скот. Он мысленно уподоблял себя доброму пастырю, оставившему стадо в поисках одной заблудшей овцы. И вскоре ему показалось вполне естественным перейти от животных к людям, ответив религиозному призванию, к которому его в некотором роде подготовила пастушеская жизнь.

Элеазару было семнадцать лет, когда он стал пансионером галликанской семинарии Даунпатрика в Ольстере; деньги за него внесла маленькая протестантская община Гальвея. Строгий режим, который неуклонно обязаны были соблюдать воспитанники семинарии, показался ему раем после дней и ночей, проведенных со стадом в прибрежных ландах. Правда, большинство его новых товарищей из буржуазных семей часто демонстрировали свое превосходство юных горожан над "этой деревенщиной"; впрочем, они милостиво прощали его невежество, ведь он вырос в полудиких краях, населенных невежественными католиками. Над ним насмехались. Некоторые, проходя мимо, брезгливо зажимали нос: от Элеазара якобы несло бараньим жиром. Другие вслух дивились тому, что он не спускается по ступенькам со второго этажа задом: мол, в его краях люди, кроме приставных лестниц, других не видывали. И все они презрительно фыркали, глядя, с каким аппетитом он поедает вторую порцию ежедневной маисовой каши, которую городские привереды находили омерзительной.

Но Элеазар пропускал мимо ушей эти насмешки; все, что он видел и узнавал, приводило его в полное восхищение, особенно счастье учиться, которого он так нежданно удостоился.

Храм семинарии был украшен барельефом с изображением Святого Патрика, попирающего ногой клубок змей. Это казалось необъяснимым, хоть и священным, парадоксом: ни один ирландец, сколько он себя помнил, никогда не видел змей в своей стране — именно благодаря Патрику, проповеднику Евангелия в Ирландии; каждый знал его историю, рассказанную Яковом Ворагинским в "Златой легенде":[2]

"В 280 ГОДУ ОТ РОЖДЕНИЯ ХРИСТОВА ПАТРИК ПОВЕСТВОВАЛ О СТРАСТЯХ ИИСУСА ХРИСТА КОРОЛЮ СКОТТОВ И ВОТ, СТОЯ ПРЕД ЭТИМ ВЛАСТИТЕЛЕМ, ОН ОПЕРСЯ НА ПОСОХ, ЧТО ДЕРЖАЛ В РУКЕ, И, САМ ТОГО НЕ ЖЕЛАЯ, ПРОНЗИЛ ЕГО ОСТРИЕМ НОГУ КОРОЛЯ. КОРОЛЬ ЖЕ, ПОЛАГАЯ, ЧТО СВЯТОЙ ЕПИСКОП СДЕЛАЛ СИЕ НАРОЧНО, ИБО, НЕ ПОСТРАДАВ, НЕВОЗМОЖНО БУДЕТ ПРИНЯТЬ ХРИСТИАНСКУЮ ВЕРУ, ТЕРПЕЛИЛИВО СНОСИЛ БОЛЬ. НАКОНЕЦ, СВЯТОЙ ЗАМЕТИЛ СВОЮ ОПЛОШНОСТЬ, КАКОВАЯ ПОВЕРГЛА ЕГО В ВЕЛИКОЕ ОГОРЧЕНИЕ, ВОЗНЕСЯ МОЛИТВУ, ИСЦЕЛИЛ КОРОЛЯ ОТ ЕГО РАНЫ, А ЗАОДНО ПОПРОСИЛ ГОСПОДА НАВЕКИ ИЗГНАТЬ ИЗ СЕЙ СТРАНЫ ВСЕХ ЯДОВИТЫХ ТВАРЕЙ".

Вскоре змея обернулась, в представлении Элеазара, неким фантастическим существом, отягощенным множественной символикой. На чердаке родительского дома издавна валялась трость в виде извилистого змеиного тела, увенчанного головою удава. Никто не помнил, откуда она взялась. Элеазар часто разглядывал ее с чувством какого-то влекущего ужаса. Он родился и жил в католической стране, хотя и вырос в протестантской семье; вот отчего Новый Завет, с его чудесами, притчами, а, главное, отмеченный присутствием Иисуса, был ближе его душе, нежели Ветхий. Змей-искуситель в Раю и змей Моисея уводили его в древний суровый мир начала всех начал, мир пророков, мир бога Яхве. Но лютеранские наставники из Даунпатрика осуждали его за это. Они проповедовали возврат к ветхозаветным истокам. Для них Библия являла собою основополагающую книгу, где сосредоточена вся мудрость бытия. Верующий человек не должен был ни на йоту отступать от ее заповедей. Ему полагалось всегда держать ее открытой в левой руке и сверяться с нею по любому случаю — хотя для Бога случайностей не существует, — когда у него возникал вопрос, сомнение или трудность. Там, в Библии, имелся ответ на все.

Элеазар покорно выслушивал эти наставления и честно пытался проникнуться ими. Но ему никак не удавалось поверить в них до конца. Тщетно преподаватель богословия сотрясал своды часовни Даунпатрика своим замогильным басом, тщетно воздевал палец угрожающим жестом пророка, — Элеазар непрестанно слышал в глубинах своего сердца гул морского ветра у родных берегов и ему казалось, что искаженное страданием, залитое слезами лицо Иисуса куда ближе этой стране, чем застывший в жестоком вдохновении лик Моисея.

Он много размышлял о главенствующей роли воды в Евангелиях. Крестильные воды Иордани, чудеса рыбной ловли на Тивериадском озере, источники и колодцы, куда сходились женщины с кувшинами и другими сосудами… И еще слова Иисуса, сказанные им самарянке у колодезя Иаковлева: "Всякий, пьющий воду сию, возжаждет опять; А кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную" (Евангелие от Иоанна, IV).

Сказано было так, словно Иисус находился в благодатном крае по имени Коннемара, где вода с веселым журчанием бежит во все стороны.

Элеазар был недалек от мысли, что снабжение семьи водой, всегда возлагавшееся на детей, приобретало, кроме обычной, еще и духовную ценность. Нужно сказать, что сам Элеазар, которому в детстве порядком надоело таскать тяжелое ведро, почти всегда набирал воду в прудике возле дома, хотя была она там мутной, с едким привкусом гнили. А источник, который с ласковым бормотанием наполнял выбоину в скале чистой, прозрачной водой, находился в четверти часа, если не больше, ходьбы от дома. Родители ни разу не говорили с сыном о вкусе — плохом или хорошем — приносимой воды, но их молчание тяжким бременем лежало на его совести.

Когда Эпеазару исполнилось двадцать лет, он вернулся в ланды Коннемары и, погостив несколько дней у родителей, отправился к пресвитерианскому пастору Гальвея, который согласился взять его к себе церковным служкой.

Маленькая протестантская англоговорящая община вела чрезвычайно замкнутое существование в этом откровенно враждебном католическом городе, где все говорили на гэльском языке. Городской порт некогда знал лучшие времена благодаря торговле с Францией, Испанией и даже Ост-Индией. Но войны Кромвеля и Вильгельма Оранского в XVII веке положили конец его процветанию. Теперь от былого благополучия осталось лишь несколько величественных руин, а среди них Spanisch Arch — Испанская Арка, на которой еще можно было разобрать изречение:

"В БОРЬБЕ ВОДЫ И ОГНЯ ВСЕГДА ГИБНЕТ ОГОНЬ”.

Элеазар часто размышлял над этой таинственной фразой. Не намекала ли она на Ирландию, страну вод, и Испанию, страну огня, и не отметил ли ее пессимистический дух пораженчества, — ведь принято считать, что огонь символизирует порыв, юношескую дерзость, волю к победе, а вода — печаль бессилия, покорное приятие повседневной действительности. Казалось, поговорка эта слетела с уст какого-нибудь испанца, томившегося в изгнании, на чужбине, далеко на севере, в этом туманном, дождливом крае.

И не следовало ли отсюда, что Ирландия — страна, лишенная огня? О, разумеется, нет; но если он и был у нее, этот огонь, то походил на нее самое — темное, как бы сырое, огнище, которое могло кое-как согреть, но не пылало, не давало яркого света, всего лишь мерцая недобрыми синеватыми сполохами, точно адские уголья, испепеляющие грешников в загробной тьме.

Да, таков он был — огонь, питаемый торфом, единственным топливом огромного зеленого острова. Элеазар не раз отваживался заходить в болотистые дебри, где люди, сами похожие на торфяные статуи, медленно вырезали из почвы особыми мотыгами четырехугольные бруски. Эти торфяные кирпичи складывались в штабеля с просветами, в которых свободно гулял воздух; за лето они подсыхали и к осени уже годились на топливо.

Работы эти были чужды Элеазару, — пастухи никогда не спускались в черные пасти торфяных ям. Но терпкий, всепроникающий запах торфа так крепко пропитал воздух, которым он дышал с самого рождения, что он не мог отделить его от других привычных запахов своего детства. И удастся ли ему когда-нибудь отмыть от него тело и душу?!

Он встретил Эстер на балу, который богатые фермеры ежегодно устраивали в первое воскресенье после 17 марта, дня Святого Патрика. Совпадение праздника с первым весенним днем неизменно превращало этот бал в нечто вроде свадебной ярмарки, где встречались молодые люди и девушки на выданье. По этой причине доступ на бал строго ограничивали, дабы избежать риска мезальянса. Туда приглашались лишь те парни и девушки, за которыми давали в приданое не менее трехсот акров земли. Одного этого было достаточно, чтобы исключить Элеазара из числа гостей. Но пасторское звание обеспечивало ему некий привилегированный статус, одновременно лишая всякого интереса в глазах потенциальных невест.

Элеазар слегка принарядился, надев рубашку с высоким воротничком и сиреневый галстук; свои грубые башмаки он прикрыл черными гетрами. Но, главное, желая придать себе больше уверенности, он опирался на своего "деревянного змея", тяжелую экзотическую трость, наследие предков. "Это единственная змея во всей Ирландии", — говорили в его семье, намекая на легенду о Святом Патрике. Строгий костюм и не менее сдержанная осанка выдавали в нем стороннего наблюдателя, решившего остаться незамеченным.

По традиции бал устраивался в маленьком приходском театрике. На спинки кресел клали дощатый помост, который, оказавшись на уровне сцены, образовывал вместе с нею танцевальную залу вполне достаточных размеров. На эстраде вовсю старались музыканты, игравшие на волынках, скрипках, флейтах и свирелях. К концу вечера, дабы взбодрить напоследок утомленных танцоров и осоловевших от вина зрителей, на сцену выпускали троих барабанщиков, громко колотивших палочками по bodhran — роду тамбурина из козьей шкуры. При первых же раскатах этого древнего ирландского там-тама толпу охватывало трепетное чувство священного единства, тем более высокое и волнующее, что здесь в большинстве своем присутствовали семьи, жившие в пустынных местностях и разделенные многими милями. До чего ж приятно было собраться всем вместе и дружно отпраздновать приход весны!

Вечер явно подходил к концу, и толпа уже готовилась разойтись, когда музыкантов на эстраде сменили две молодые девушки. Одна из них держала в руках кельтскую арфу в изящной раме из сикоморы; на раме было вырезано трогательно-простое название "Весенние голоса".

Вторая девушка направилась к свободному стулу посреди эстрады. Она слегка прихрамывала и шла, опираясь на трость.

Многие узнали юных сестер — Жюльетту и Эстер из семьи Килин, принадлежавшей к знатному клану О'Мэйли. Старшая дочь, Грейс, заключила блестящий брак два года тому назад. Жюльетта, цветущая двадцатидвухлетняя девушка, жила в тоскливом ожидании суженого, который что-то медлил с появлением. Ну а младшая, Эстер, не ждала ничего и никого, ибо, переболев в детстве частичным параличом, осталась хромой. Она старалась компенсировать это увечье и неизбежное будущее одиночество, развивая свою необыкновенную музыкальную одаренность. Никто во всем графстве не пел более чистым голосом под аккомпанемент кельтской арфы. Сестра помогла Эстер расположиться и подала ей инструмент, издавна символизирующий ирландскую душу. И действительно, скоро в благоговейной тишине зазвучал голос Ирландии, мелодия, которую Эстер предварила мягкими серебристыми переливами струн. То была хрустальная песнь ручьев, источников и речек, дарующих жизнь ирландской земле.

Миг спустя в нежные аккорды струн влился еще более чистый, прозрачный девичий голос. Эстер исполняла песни из "Последней летней розы" Томаса Мура,[3] чья слава гремела по всей стране.

Затерявшийся в толпе Элеазар потрясенно вслушивался в журчащую мелодию, где неразличимо сплетались голоса девушки и арфы. Он уже был знаком с Эстер. В начале бала его представили обеим сестрам Килин, а позже, когда кавалер пригласил Жюльетту на экоссез, он остался наедине с Эстер; им обоим невозможно было танцевать, — ей мешала хромота, ему достоинство молодого пастора. Они почти не говорили в оглушительном гомоне бала, но каждое слово девушки сопровождалось такой прелестной улыбкой, что Элеазару невольно вспомнилась голубка с масличной веткой в клюве, возвестившая Ною конец его тяжких испытаний.

Он сгорал от желания еще раз увидеться с Эстер, но не мог придумать никакого удобного повода явиться в эту католическую помещичью семью. И вот однажды на ярмарке его окликнул чей-то звонкий веселый голосок. Он не сразу признал Жюльетту, она была одета и причесана совсем не так, как на балу. Вместе они прошлись вдоль овощных рядов и загонов для скота, и, прощаясь, она пригласила его на ферму Килинов в следующее воскресенье.

Когда Элеазар, весь сжавшись от робости, осмелился войти во двор фермы, он увидел там множество гостей. Жюльетта удивленно взглянула на вновь пришедшего, еще усугубив его смущение. Потом она потащила Элеазара в самую гущу собравшихся, чтобы представить родителям. Глава семьи смерил ледяным взглядом этого нищего протестанта, словно спрашивая, где его дочь выкопала такое чудище. Нет, решительно, эта Жюльетта настоящая сумасбродка; недаром ей никак не удается приискать достойного мужа. Вот удумала — пригласить сюда голодранца-пастора. Только его здесь и не хватало!

К счастью, тут появились новые приглашенные, и Элеазара оставили в покое. Жюльетта исчезла, и он блуждал в одиночестве между столами, расставленными вдоль оранжереи, в поисках той, ради которой и пришел сюда. Жюльетта наверняка позабыла сообщить сестре о приглашенном пасторе. Да и здесь ли Эстер? Промаявшись часа два, он уже направился было к выходу, расчитывая незаметно исчезнуть, как вдруг увидел молодую девушку в зеленой беседке. Она сидела в окружении детей, с которыми весело перебрасывалась мячом. Радостное удивление, вспыхнувшее на ее лице, мигом утешило Элеазара. Он попытался принять участие в игре, но дети, оробевшие при виде незнакомца, разбежались, и они с Эстер остались вдвоем.

Она пригласила его сесть на толстую подушку у ее ног и, не найдя другой темы, они заговорили о детях. Викторианская мораль требовала смотреть на детей как на невинных ангелочков, упавших с неба. Единственный долг взрослых состоял в том, чтобы охранять их от нечистого, грешного мира. Детей одевали, учили и развлекали, строго руководствуясь этим принципом. Эстер поразила Элеазара своим насмешливым отношением к этому предрассудку. По ее мнению, нужно было совсем не разбираться в детях, чтобы идеализировать их подобным образом. На самом деле они отличались не меньшей испорченностью, чем взрослые, только иной, соответствующей их возрасту.

Элеазара удивили ясность и независимость суждений молодой девушки. Казалось, хромота и положение младшей в семье держали Эстер в стороне от остального общества, которое вынуждало ее глядеть на себя строго и беспристрастно, не строя никаких иллюзий.

Потом они заговорили об ангелах. Протестантское богословие крайне подозрительно относится к этим непонятным созданиям, которые, наряду с целым сонмом святых, поощряют злосчастную склонность католиков к политеизму. Эстер не разделяла этой подозрительности. Она восхищалась золотистой и белоснежной иерархией серафимов, херувимов, архангелов и ангелов. Вот только существование ангела — хранителя сильно стесняло ее в отрочестве. Да и как не смущаться юной девушке вечным присутствием рядом с собою этого невидимого, но всевидящего молодого человека?!

Элеазар запротестовал: не годится называть ангела молодым человеком, это явное антропоморфическое преувеличение. Многие средневековые богословы спорили о том, к какому полу отнести ангелов. И напрасно теряли время; разумеется, они не мужчины и не женщины, им не ведома тайна рождения. И это неведение сближает их с детьми, — ведь неоспоримо, что лишь дети, в силу своей слабости и неразумия, пользуются привилегией иметь ангела-хранителя. На это же, вероятно, намекается и в Евангелии от Матфея: "СМОТРИТЕ, НЕ ПРЕЗИРАЙТЕ НИ ОДНОГО ИЗ МАЛЫХ СИХ; ИБО ГОВОРЮ ВАМ, ЧТО АНГЕЛЫ ИХ НА НЕБЕСАХ ВСЕГДА ВИДЯТ ЛИЦЕ ОТЦА СВОЕГО НЕБЕСНОГО" (XYIII, 10).

Достигнув возраста взрослых грехов, подросток навсегда расстается со своим ангелом — хранителем, но в глубине души до конца жизни будет скорбеть по нему.

Эта идея родства между бесполостью ангела и невинностью ребенка явно поразила Эстер. Убежденность в том, что ей никогда не суждено стать матерью, образовала в ее сердце горестную пустоту, которую она пыталась заполнить чем только могла. Она заговорила о пухленьких смеющихся херувимчиках, во множестве порхающих на плафонах некоторых католических церквей, к великому возмущению аскетичных протестантов.

— Могущество ангелов состоит в том, — заявила она, — что они обладают и руками и крыльями. Вот в чем и заключается их коренное отличие от земных существ, которые имеют либо то, либо другое. У птицы есть крылья, но нет рук. У человека есть руки, но он лишен крыльев. И это не такая уж простая альтернатива. Она означает, что нужно выбирать между действием и полетом, погрузиться в обычную повседневную жизнь или порхать над вещами и существами.

— Такое же противоречие мы наблюдаем и в сфере политической власти, — добавил Элеазар.

— Ибо король царствует, но не правит. Он предоставляет своему премьер-министру пачкать руки в грязи тривиальных дел.

— Тогда как ангел, — заключила Эстер, — пользуется и крыльями и руками. Таким образом, он исполняет свою роль посредника между небом и землею. Он слетает с небес, неся людям послание Божие и передает им его, иногда удачно, а иногда и не очень.

Не очень? Элеазару и в самом деле припомнились некоторые горестные приключения ангелов, попавших на землю к людям. Вот, например, помнит ли кто-нибудь истинные причины Всемирного потопа? Обычно при этих словах людям представляется добрый старик Ной в ковчеге с окошечками, из которых торчит длинная жирафья шея или гривастая голова льва. Однако гнев Яхве и его решение залить сотворенную им землю волнами потопа были вызваны грешной любовью некоторых ангелов с "дочерьми человеческими" и рождением от них страшного, могучего племени исполинов (Бытие,VI, 4).

За потопом, истребившим все живое на земле, малое время спустя последовало истребление огнем, и причины были те же самые. Два ангела воспользовались в Содоме гостеприимством Лота; жители города осаждают его дом, требуя от хозяина, чтобы он выдал им этих красивых собою юношей, "дабы они познали их". И были в этой толпе все содомляне, "от молодого до старого", с ужасом повествуется в Библии.[4]

Наказанием этому похотливому городу станет огненный дождь; он обрушится на Содом и обратит его в пепел.

Нет, поистине, любовные связи ангелов со смертными не приводят ни к чему хорошему!

Прощаясь, Элеазар попросил у Эстер разрешения писать ей. Она позволила.

Элеазар стал писать ей письма, полные библейских цитат и высокодуховных размышлений. Такова была его манера ухаживания. Эстер не отвечала. Тогда Элеазар, с той безрассудной дерзостью, какая иногда воспламеняет робкие души, попросил ее родителей о встрече. Пасторское звание обеспечивало ему прием и, в то же время, полностью скрывало цель визита.

Он явился на ферму в пятницу вечером, за час до назначенного времени, надев лучшее, что у него было — круглую широкополую шляпу, белую рубашку, серые фильдеперсовые перчатки и черные гетры. Чета Килинов приняла его в комнате, служившей конторой, с враждебным, плохо скрытым удивлением; им помнились веселые разговоры пастора с Жюльеттой. Неужто он осмелится просить ее руки?!

Элеазар отдал поклон и сразу же приступил к делу: не согласятся ли господин и госпожа Килин отдать за него их дочь Эстер?

Услышав это имя, Килин вздрогнул от изумления. "Вы спутали, господин пастор! — сказал он. — Вы, верно, хотели сказать "Жюльетту"?" Положение было нелепым до крайности. Элеазар пролепетал: "Я имел в виду Эстер. Я хочу жениться на Эстер".

Супруги переглянулись. Потом они обменялись несколькими словами по-гэльски, как будто забыли, что Элеазар, родившийся в этих краях, понимает этот язык, а, вернее всего, давали понять молодому человеку, что все ими сказанное его не касается.

— Он хочет жениться на нашей хромоножке, — сказала мать. — Нужно отдать ее за него.

— Ладно, — отвечал Килин. — Только пускай не расчитывает на приданое!

Разумеется, Элеазар понял каждое слово из этого диалога, и, как всякий раз, когда он бывал взволнован, оскорблен или унижен, он почувствовал на правой щеке ожог того старого, налившегося кровью шрама.

— У нас не полагается выдавать младшую дочь вперед ее старшей сестры, — сказал Килин, на сей раз по-английски. — Но мы стоим выше этих условностей. Мы спросим у Эстер. Если она согласна, вы женитесь на ней.

Встреча была окончена. Элеазар ретировался после ледяного прощания. Когда он покидал ферму, у него все еще жгло правую щеку.

Свадьба состоялась шесть месяцев спустя, в обстановке почти полной тайны. Ибо для этой католической семьи брак дочери с протестантом, да еще и с пастором, означал дерзкий вызов всему обществу графства Гальвей. "Им не терпится сбыть с рук свою хромоножку!" Килинам не довелось услышать эти оскорбительные слова, но они явственно читали их на всех встречных лицах.

В первое время Элеазар думал, что просто женился на любимой женщине. Но очень скоро ему пришлось вспомнить, что он сочетался браком с католичкой. Однако, не преследовала ли его женитьба обе эти цели, не любил ли он Эстер из смутной тяги к католицизму? Ирландец по крови и пастор-протестант… Вне сомнений, эти две ипостаси его личности вели борьбу в сокровенных глубинах сердца, делая Элеазара неким гибридом, кем-то вроде религиозного метиса.

Эстер безропотно подчинилась укладу общины, в которую попала после свадьбы. И когда Элеазар, растроганный той легкостью, с какою она отказалась от пышных католических обрядов, спросил жену, не тягостна ли ей эта перемена, она ответила: "Вера — это вопрос души, а не внешних ритуалов. И потом, знаешь ли, Ирландия, влажная, зеленая Ирландия, осталась со мною, а для меня она — самая прекрасная, самая живая из всех церквей". Затем, словно решив подкрепить сказанное, Эстер села за свою кельтскую арфу, и из-под ее пальцев пролился хрустальный, чистый дождь аккордов, истинная песнь ирландских ручьев и рек.

На следующий год у них родился ребенок, мальчик, получивший имя Бенджамин. Два года спустя появилась на свет малышка Корали. Они жили, довольные своим скромным счастьем, согретые любовью дружной протестантской общины Гальвея. Одно из главных достоинств детей заключается в том, что их родители, в силу необходимости воспитания своего потомства, должны возвращаться к самым истокам культуры. Сначала идут первые произносимые ребенком слова, за ними азбука, история, география, а, главное, религия. Благодаря Бенджамину и Корали, Элеазар как бы вновь погрузился, только нынче уже зрело и критически глядя на вещи, в свое былое познание жизни, истины. Священная история (он решил сам преподать ее детям) представляла свои великие символические персонажи яркими и живыми, как никогда. Ной, Авраам, Исаак, Иаков, Иосиф, все эти основатели его веры составляли близкое и, в то же время, возвышенное сообщество, с которым он встречался каждый день и которое, несмотря на это, внушало ему боязливое почтение.

Но самой возвышенной, самой грандиозной фигурой, занимавшей мысли Элеазара, был Моисей; он неотступно думал об этом человеке, пытался разгадать тайну этой могучей личности. Моисей, беседующий с горящим кустом на горе Хорив и получивший от Бога страшную миссию вызволить евреев из плена египетского, которую он поначалу с ужасом отверг. Моисей, борющийся с фараоном, семь казней египетских, исход евреев, их бегство по Чермному морю, манна небесная…

И, однако, сколько белых пятен, сколько непостижимых и даже отвращающих эпизодов в этой нечеловеческой судьбе! Почему свершилось так, что этот еврейский младенец был воспитан дочерью египетского фараона и смог вернуться к своему народу, лишь отринув приемную семью? Почему ему пришлось ударом посоха убить надсмотрщика-египтянина? Почему Аарон, которому Яхве повелел быть помощником брату, воспользовался его отсутствием (Моисей поднялся на гору Синай, чтобы получить Десять Заповедей) и отлил Золотого Тельца? И главное, главное: почему Яхве так необъяснимо жестоко покарал Моисея, запретив ему ступить, во главе своего народа, на ту землю обетованную, где текут молоко и мед?

Элеазар не переставал мучительно размышлять над этими вопросами, но стоило ему поделиться своими мыслями с Эстер, как она в ответ с улыбкой цитировала Евангельские тексты. И в ее устах Иисус становился антиподом Моисея, опровержением его безжалостной логики, лекарством от его пугающей суровости.

Особенно нравилось Эстер сравнивать Табор и Синай, эти две горы, меж которыми свершилась христианская революция. Когда Моисей взошел на вершину Синая, Яхве отказался явить ему свой божественный лик: "Ибо не может человек узреть Господа и остаться в живых", — изрек Он. И вручил Моисею Скрижали, иными словами, знаки, запечатленные в камне. Иисус же, напротив, привел самых близких своих учеников на гору Табор и открылся пред ними во всем своем божественном величии. "И просияло лицо Его, как солнце", — говорит евангелист Матфей.[5]

Вот так яркие образы жизни Иисуса противостояли абстрактным символам мозаичной Торы. Да и сам Золотой Телец, живое оскорбление Божьим Заповедям, — что он являл собою, как не детище лугов, вскормленное молоком нежной матери? Когда Элеазар проходил по пастбищам, напоенным дождями, он и впрямь видел там больше коров и телят, чем божественных орлов и бронзовых змей.

Шли годы. Бенджамин рос крепким, разумным пареньком. Зато его младшая сестра Кора нередко выказывала — вполголоса, опустив глаза, — поистине пугающую проницательность и фантазию. Ее отец, поначалу не обращавший на это внимания, со временем начал чутко прислушиваться к насмешливым замечаниям, что как будто помимо воли слетали с ее губ. Так, например, однажды он высокопарно процитировал известную фразу Паскаля: "Будь нос Клеопатры покороче, изменился бы лик мира". Девочка шепнула несколько слов, которые отец приказал ей повторить громче. И тогда она выкрикнула, вся красная от конфуза: "И лик Клеопатры тоже!" В другой раз, упомянув на уроке катехизиса Тайную Вечерю и Евхаристию, он попросил детей задавать вопросы. Руку подняла одна Кора. "Значит, ученики пили кровь и ели тело Иисуса, а как же сам он, — неужели пил свою собственную кровь и ел собственное тело?" Элеазар не нашелся с ответом на этот дерзкий вопрос.

А потом на Элеазара обрушилось несчастье, которое он с тех пор неизменно называл про себя "великим испытанием"; тайну этого удара судьбы он разделил с одним только незнакомым мальчиком.

Зима вошла в самую мрачную свою пору. Морская буря с воем свирепствовала в прибрежных ландах, рвала в клочья низкие облака. Темнота наступала быстро, и Элеазар торопливо шагал через поля, опираясь на свою трость-змею; он возвращался домой с собрания у одного из нотаблей общины. Ему предстояло одолеть многомильный путь по местности, расчерченной, словно шахматная доска, на делянки низенькими каменными оградами. Он миновал горстку крестьянских домиков, вернее, жалких лачуг, крытых тростником, таким старым, что сквозь замшелые стебли уже проросла трава. У этих домишек не было ни окон, ни дымохода; дым от торфяного огня выходил через постоянно открытую дверь. То тут, то там в дверных проемах возникали существа без возраста и пола; они с любопытством следили за проходящим пастором, а он видел за их спинами привычное убожество — стол, два-три колченогих стула, печурку, на которой варился неизменный картофель, да величественно развалившуюся на полу, чудовищно тучную домашнюю богиню — хрюкавшую свинью с гроздьями присосавшихся к ней поросят.

Нищета католических жилищ, окружавшая его с самого детства, теперь стала Элеазару еще ближе из-за брака с Эстер. Как и все англикане, он явственно ощущал ту немую ненависть, что питала сельская беднота к угнетателям-англичанам. Скромное, но прочное положение, которое обеспечивал пастору получаемый от государства пенсион, отделяло его от простых людей, возмущенных обязанностью выплачивать пресловутую "десятину". Католические кюре, почти все выходцы из беднейших семей, жили только на добровольные пожертвования верующих. Они-то уж знали цену материальной независимости от властей, ненавидимых народом, и, невзирая на лишения, упорно отвергали всякую официальную помощь.

Элеазар нередко ощущал в душе горячую симпатию и сочувствие к этим своим братьям — врагам; в такие минуты ему хотелось перейти в католичество. Он не мог без улыбки представить себе, какой грандиозный скандал вызовет в Гальвее подобное решение. Ибо если здесь и случались обращения противоположного порядка, когда католики переходили в лагерь протестантов по соображениям, как он подозревал, вполне материальным, то прецедент с англиканским пастором, примкнувшим к нищей католической братии, ни разу не имел места.

Элеазар уже достиг заброшенного поля, огороженного грубо выложенной каменной стенкой, как вдруг он оказался свидетелем сцены, безжалостно напомнившей ему собственное детство.

Стадо примерно из сотни баранов и овец застыло в тупом ожидании. Подросток в деревянных сабо и плаще из овечьей шкуры неподвижно стоял перед человеком, который яростно хлестал его толстым кнутом. Когда кнут обвивался вокруг головы, мальчик слегка пошатывался. Элеазар бросился к ним.

— Перестаньте, ради Бога! — крикнул он.

Ему показалось, будто мальчик слегка повернул голову и взглянул на него, но кнут опять свистнул в воздухе, и он зажмурился. Элеазар вновь ощутил, как его старый шрам ожил, налился кровью и обжег щеку. И вдруг, словно помимо его воли, палка-змея зашевелилась у него в руке, сама собою взвилась вверх и со всего размаха обрушилась на голову человека с кнутом. Тот медленно обернулся, с минуту изумленно поглядел на Элеазара и рухнул лицом в землю. Элеазар отшвырнул палку и опустился на колени рядом с телом. Черепная коробка треснула; из зияющей раны медленно сочилась мутная слизь. Элеазар поднял голову и взглянул на подошедшего пастушка.

— Зря вы так, — прошептал мальчик. — Это наш управляющий.

Как будто тяжесть преступления зависела от социального ранга жертвы.

— Давайте сбросим его со скалы, — добавил он. — Может быть, тогда подумают, что это несчастный случай.

Это "может быть" многое говорило об опасности, которая отныне грозила им обоим, и тому, и другому.

Вместе они за ноги втащили труп на прибрежный утес и сбросили его в гулкие волны поднявшегося прилива.

Элеазар уже пустился в путь, когда услышал за спиной торопливые шаги. Он остановился и поглядел назад. Пастушок бегом догнал его и протянул забытую на поляне трость-змею. Это орудие убийства, еще покрытое липкой кровью, наверняка выдало бы его жандармам Гальвея.

С той поры жизнь Элеазара превратилась в кошмар. Всякую минуту, и днем и ночью, он ожидал ареста. А что если в преступлении заподозрят маленького пастуха, и тому придется отвечать за него? В его сердце зрела твердая решимость пойти и повиниться самому. Но он все время малодушно давал себе отсрочки. Ладно, самое позднее, он сделает это в день Святого Михаила, на Гальвейской ярмарке, где фермеры — арендаторы продлевают договоры с помещиками.

Элеазар отправился на ярмарку убежденный, что нынешнюю ночь проведет в тюрьме, но ему не хватило мужества распрощаться с женой и детьми. Он пробирался сквозь шумную оживленную толпу, мимо загонов для скота, как вдруг столкнулся с мальчиком-подростком, который едва заметно, но дружески поклонился ему и слабо улыбнулся, прежде чем исчезнуть в гуще людей. Самое удивительное, что Элеазар не сразу признал его. Лишь минуту спустя он бросился назад, разыскивая мальчика. Это был тот самый пастушок, из-за которого он совершил убийство! Ну конечно, он, — его щеку изуродовал багровый шрам, совершенно такой же, как у самого Элеазара. Он сделал еще несколько шагов и внезапно понял безрассудство своего порыва. Мальчик ведь на свободе, значит, все у него в порядке. Это самое главное, больше и желать нечего. Но вместе их видеть не должны.

Элеазар вернулся домой с блаженным облегчением, близким к экстазу. Но именно в этом опьяняющем состоянии свободы он и принял решение уехать, эмигрировать, последовав за нищей толпою своих соотечественников, которые ежегодно садились на корабли, увозившие их в Новый Свет.

Это случилось в середине октября злополучного 1845 года: на картофеле, собранном в августе, появились первые коричневые пятна. Обнаруженному еще в 1843 году на Восточном побережье Америки грибку фитофторы — Phytophtora Infestans — понадобилось всего два года, чтобы перебраться через Атлантику и распространиться во Франции, Швейцарии, Германии и на юге скандинавских стран. Но самое разрушительное действие он произвел в Ирландии. Фитофтора неумолимо и последовательно съедала листья, стебли, а за ними и клубни растения.

Все лето 1845 года шли непрерывные проливные дожди, и поначалу ботаники приписывали гниение картофеля этой неодолимой сырости. В действительности же сельское хозяйство оказалось беззащитным перед новым, невиданным бедствием, принесшим ужасающий голод в страну, где ежедневное потребление картофеля на душу населения составляло около шести килограммов. Религиозные конфессии дали этой катастрофе свое объяснение: то была кара Господня за грехи ирландского народа, за все пьянки, дебоши и насилия, что неизбежно отмечали каждую ярмарку, каждый праздник, вообще, любое сборище.

Элеазар также был недалек от этого эсхатологического[6] толкования случившегося; более того, он склонялся к мысли, что его страна навеки проклята, отринута Богом. Все — и религиозные сомнения, заставлявшие его разрываться между Моисеем и Иисусом, и почитание Ветхого Завета протестантами, а Евангелий — католиками, уповающими на благодать, и унижения, перенесенные в связи с женитьбой на Эстер, и, главное, невыносимое зрелище крестьянских бедствий да еще тяжкий гнет преступления, свершенного против управляющего фермера-протестанта, — вся эта накопившаяся горечь жизни оправдывала в глазах Элеазара гибельную катастрофу, постигшую страну, и бегство тысяч ирландцев в Америку. Когда земля проклинает человека, извергает его из себя, ему только и остается, что собрать самое ценное и самое легкое из своего достояния и пуститься в дорогу с женою и детьми. Эстер вполне одобряла исход католиков, составлявших подавляющую часть эмигрантов, и потому склонилась перед решением своего супруга. Что же касается детей, то они заранее восторгались путешествием, казавшимся им волшебным приключением.

Словом, куда ни глянь, уехать было легче, чем остаться. Стоило лишь уступить тропизму, увлекавшему в порты отплытия самых молодых и самых предприимчивых. Лендлорды сгоняли со своих земель все больше разорившихся фермеров. На каждом шагу встречались заброшенные, опустевшие дома и селения, и уж совсем бессчетно было обветшалых лачуг, где в голодном одиночестве беспомощно угасали брошенные старики. Тяга к Новому Свету становилась тем более неодолимой, что американская колония ирландцев, уже довольно многочисленная, особенно, в Новой Англии и Бостоне, снаряжала военные корабли, груженные продовольствием для бывших соотечественников, и те, доставив его в Ирландию, возвращались назад, в Америку, с тысячами новых эмигрантов на борту.

Многие ирландцы перебирались сначала в Англию и уж затем покидали Европу, отплывая из Ливерпуля. Другие садились на корабли прямо в Корке, на юге страны. Именно этот путь и выбрал Элеазар. Их отъезду способствовала неожиданная щедрость родителей Эстер, снабдивших семью нужной суммой на оплату морского путешествия — по 7 фунтов на человека — и на питание в течение сорокадневного плаванья. Элеазар простодушно радовался этой нежданной милости, пока не услышал, как Кора пробормотала себе под нос: "Они рады-радешеньки избавиться от нас".

И, однако, девочка ждала этого грандиозного, загадочного путешествия, как ждут неведомого счастья. Когда домашние встали перед жестоким выбором — что взять с собой, что оставить, — она первой назвала арфу. Эстер благодарно улыбнулась дочери, и у Элеазара не хватило духу возразить, несмотря на явную бесполезность этого громоздкого и, вместе с тем, хрупкого инструмента. Ведь в арфе была заключена сама душа их родной Ирландии, можно ли было оставлять ее здесь?!

В остальном, Кора совершенно не интересовалась сборами; она часами сидела над листом бумаги, изображая во всех подробностях большой парусник. "Это наш корабль, — отвечала она коротко на все расспросы. — Это мой прекрасный пароход!".[7] И она с удивительной точностью вырисовывала мачты, паруса и реи, хотя в своей коротенькой жизни видела никак не больше трех подобных кораблей.

Когда Элеазар прибыл в Корк с женой, детьми и багажом, он знал только одно: им предстоит переплыть Атлантический океан. Но он совершенно не представлял себе, куда именно направится — в Квебек, Нью-Йорк, Бостон или, быть может, в Сидней, что в Австралии. Да он и не особенно задавался этим вопросом. Все зависело от обстоятельств и от курса ближайшего свободного корабля. Внезапно дело приняло драматический оборот: прошло ужасное известие, что отъезжающих эмигрантов косит эпидемия тифа и холеры. Рассказывали, будто во время плавания дня не обходится без того, чтобы за борт не выбросили труп. А по прибытии в Канаду всех пассажиров помещают в карантинный лагерь на Большом Острове, где царят ужасающие условия. Впервые Элеазару, который, однако, никогда не выпускал Библии из рук, воочию представились "казни египетские", предварившие исход евреев. Мало этой злополучной стране фитофторы, — теперь ей грозили холера и тиф! Не есть ли это знамение свыше, знак, что нужно уезжать немедля? Но в каком направлении? Где он — вожделенный Синай и страна Ханаанская нынешнего исхода? Поскольку небеса молчали, оставалось ввериться случаю, хотя, как писал мистик Ангелюс Шуазельский,[8] случай — это Бог, странствующий инкогнито.

Как ни удивительно, но Провидение все-таки заговорило, и заговорило голосом малышки Коры. Семейство О'Брайдов уже два часа скиталось по охваченным предотъездной лихорадкой причалам. Растерянную толпу эмигрантов то и дело прорезали экипажи, повозки, стада овец, подгоняемые хозяевами, тюки товаров, возносимые вверх на тросах лебедок, трапы и сходни, парящие в воздухе перед тем, как утвердиться на земле.

Внезапно Кора остановилась и, указав пальцем на судно, пришвартованное у пирса, воскликнула: "Вот он, мой красивый пароход!" И верно, корабль, чей гигантский такелаж заслонял полнеба, как две капли воды походил на тот, что она усердно рисовала много дней подряд. Три мачты, две палубы, высоченная, толстая, словно колонна, дымовая труба, а, главное, пророческое имя — "The Норе" — "Надежда".

Элеазар один поднялся на палубу и вернулся к своим лишь через полчаса. Сделка была заключена, судьба четверых О’Брайдов определилась бесповоротно. Через три дня кораблю предстояло отплыть в Портсмут, штат Виргиния, иными словами, много южнее, чем шло большинство эмигрантских судов, направлявшихся в Новый Свет.

Назавтра Элеазару нужно было доставить на борт пять сундуков — весь их багаж. А еще через день они заночуют на судне, так как оно снимется с якоря уже на заре. Им посоветовали взять с собой как можно больше еды, чтобы разнообразить довольно скудное корабельное меню, а также одеяла, ибо ночи в это время года уже становились холодными. Вот и все, что им удалось разузнать об условиях предстоявшего им шестинедельного морского перехода. "Да, наверное, это и к лучшему", — загадочно сказала Кора.

Последние несколько часов, которые им оставалось провести в Ирландии, были заполнены такой сумасшедшей суетой, таким гомоном, что печаль по родине и страх перед будущим отмерли, забылись начисто. Бенджамин восторженно упивался всем окружающим и был совершенно счастлив этой новой жизнью. Корали острым ироническим взглядом изучала окружающую сутолоку, бросая короткие, но всегда удивительно меткие замечания. Элеазар непрестанно перебирал в уме вопросы, которые затрагивали, а иногда и переворачивали все его убеждения. Величественный образ Моисея не давал ему покоя. В долгие часы ожидания среди толпы других эмигрантов он впервые услышал неведомое, но сияющее слово "Калифорния". Оно прочно запечатлелось в его памяти. Хотя он был еще довольно молод, он уже принадлежал к тому поколению эмигрантов, которые ясно сознавали, что никогда больше не увидят родину и что им предстоит создать себе другую — на чужбине. Как ни горька была эта мысль, она полностью исцеляла Элеазара от глухой тоски, терзавшей его сердце со дня убийства.

Впрочем, ему пришлось много хлопотать, помогая Эстер. Несмотря на хромоту, она провела последние часы на суше в лихорадочных хлопотах по закупке всех нужных для путешествия вещей и провизии; кроме того, необходимо было проследить за погрузкой багажа. Их семья занимала две комнатки в шумном, живописном каравансарае, где жили бок о бок люди самых разных нравов и происхождения, состоятельных и бедных; Элеазара чрезвычайно огорчало близкое соседство детей с этой разношерстной компанией, кишевшей ворами, бандитами и не менее опасными безумцами и пророками всех мастей. "Но ведь и ты сам — беглый убийца!" — говорил он себе, чувствуя на щеке ожог старого шрама.

Бенджамин, ослепленный этой новой, невиданной сутолокой, казалось, не воспринимал ее подозрительные или дурные стороны, но как узнать мысли, бродившие в ясной головке Коры?! Однажды, когда все четверо наблюдали с балкона гостиницы за пестрой толпою прохожих внизу, она вдруг изрекла: "Вот стадо блаженных и проклятых, что спешит на Страшный Суд". И Эстер вспомнила, что именно так, слово в слово, называлась картина, висевшая в Гальвейской церкви Святого Николая.

Они сами наблюдали за тем, как кабестан "Надежды" вознес на палубу их сундуки, но Эстер не захотела расстаться со своей хрупкой арфой, предпочитая держать ее при себе во время плаванья.

Наконец, пришел канун отплытия, и они вчетвером поднялись на верхнюю палубу судна среди неописуемой суматохи и толкотни. Помощник капитана орал во всю глотку, распределяя по кораблю это человеческое стадо. Напиравшая толпа разделила О’Брайдов, и им пришлось кричать, чтобы отыскать друг друга. Вот тут-то и выяснилось, что исчезла Кора. Элеазар не волновался, полагая, что девочка осталась с матерью. Эстер же думала, что она возле отца и брата. Началась паника. Элеазар бросился опрашивать подряд всех, кто мог оказаться свидетелем исчезновения Коры. Может быть, она уже пробралась в кубрик, хотя все внутренние помещения строго охранялись и доступ туда был запрещен до самого вечера? Наконец, один из пассажиров объявил, что видел, как девочка сошла с корабля и замешалась в толпу на пирсе. Элеазар тотчас решил идти на поиски, хотя бы и с риском опоздать к отплытию и лишиться багажа.

И вдруг они увидели Кору, бежавшую по набережной к сходням. Она проворно взобралась на палубу, размахивая каким-то предметом, вызвавшим живой интерес всех окружающих. Это была трость-змея пастора. Тут только Элеазар вспомнил, что оставил ее в гостинице, занявшись погрузкой на телегу их личного багажа. У него не хватило духа бранить Кору за ее отважную проделку. Но в его сердце вновь ожило страшное, гнетущее воспоминание: однажды ребенок уже догнал его, чтобы вручить эту проклятую, забытую им палку, которой он только что убил человека.

Корабельный устав требовал, чтобы мужчины и женщины жили раздельно, — мужчины в носовых помещениях, женщины в кормовых. Для Элеазара и его близких это явилось горькой неожиданностью; им впервые пришлось расстаться. Бенджамин последовал за отцом, Кора подала руку матери. На следующее утро они встретились за раздачей горячего супа, и так продолжалось все сорок дней и сорок ночей их путешествия.

Эта цифра — 40 — поразила Элеазара. Впервые у него блеснула надежда на то, что личная судьба поможет ему разорвать завесу, так часто скрывавшую подлинный смысл библейских текстов. И в самом деле, — открыв книгу на главе девятой Второзакония, он прочел следующие слова Моисея: "Когда я взошел на гору, чтобы принять скрижали каменные… и пробыл на горе сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил…" Не было ли это знаком, что их морской переход продлится столько же времени и что он, Элеазар, может отдать себя под покровительство гениального Пророка?

Однако, в его случае речь шла не о подъеме на священную вершину, а, напротив, о падении в омерзительную клоаку. Кубрик, отведенный мужчинам, представлял собою сущий ад, битком набитый грешниками. Сотня счастливцев занимала гамаки, которые раскачивались в разные стороны, в зависимости от килевой или бортовой качки. Но подавляющему большинству пассажиров приходилось спать прямо на полу, где каждому строго отмерялось мизерное пространство. Невозможно было передвигаться в тусклом полумраке, не задевая укутанных в одеяла, спящих людей. Под ноги попадали то чья-то рука, то голова, то живот, и на идущего градом сыпались проклятия и угрозы. И все-таки хождение к дыре отхожего места или к трапу, ведущему на палубу, не прекращалось. Время от времени словесные перепалки переходили в драку. Тогда двое матросов — охранников разнимали дерущихся ударами дубинки поровну, обоим. Элеазар всеми силами старался держать Бенджамина подальше от этого кошмара и сам ни на минуту не расставался со своей тростью-змеей.

Если позволяла погода, они все вместе проводили долгие часы на палубе. Стоял конец зимы, тяжелые серые облака постоянно застилали небо, но время холодов, а, главное, ураганов, к счастью, миновало.

Но вот на четвертый день плаванья, при первых сполохах зари, произошла церемония, которая с тех пор повторялась чуть ли не ежедневно. Матросы поднимали на палубу носилки с телами, завернутыми в брезент; то были умершие за ночь. Священник торопливо бормотал молитвы, и трупы соскальзывали по желобу в зеленые волны океана.

Именно Кора обнаружила, откуда брались эти мертвецы. На корме, рядом с женским помещением, была лесенка, ведущая в другой кубрик, гораздо больших размеров; он занимал все подпалубное пространство. И, если помещения для здоровых пассажиров еще кое-как походили на чистилище, то этот, верхний этаж представлял собою настоящий ад. Здесь на жалких, составленных вплотную койках лежали сотни больных тифом, холерой и другими более или менее известными хворями. Но почему же капитан, в нарушение всех правил, согласился принять на борт эти живые трупы? Да потому, что они оплатили свой переезд, и он надеялся вскорости избавиться от них. Тут наживались даже на мертвых. Эстер не смогла помешать Коре спуститься вместе с нею в эту юдоль скорби, чтобы хоть чем — нибудь облегчить участь несчастных больных.

Мать и дочь сговорились не рассказывать Элеазару и Бенджамину обо всех ужасах, что им довелось увидеть в лазарете. Ибо пастор явно острее других страдал от перипетий этого жуткого плаванья. Ему чудилось, будто какая-то злая сила увлекает его в ад, и он горько упрекал себя в том, что обрек своих близких на мучения. Сам он искупал этим отъездом грех убийства, но ведь их руки не были обагрены кровью, так зачем же он вынудил страдать невинных?!

Однако, вскоре воображение Элеазара, питаемое мифологией и религией, побудило его рассматривать этот подпалубный лазарет как переднюю смерти, которая имела убедительнейшее оправдание. Он вспомнил изречение, которое Плутарх в своих знаменитых биографиях приписал Помпею; ганзейские города сделали эти слова своим девизом: "ЖИТЬ НЕОБЯЗАТЕЛЬНО. НО ПЛЫТЬ НЕОБХОДИМО". Отсюда следовал печальный, но неопровержимый вывод: плывущий жив лишь временно, на тот краткий миг, что волны бытия несут его от жизни к смерти. А разве морские дали не были схожи с потусторонним миром? Стало быть, если эти умирающие оплатили свое плаванье и настояли на том, чтобы подняться на борт, они явно стремились к более скорой и легкой, более мирной кончине, нежели та, что ожидала их на суше.

Этот вывод подтвердили и слова, обращенные к Элеазару при обстоятельствах почти невероятных. В то утро он вызвался сопроводить погребальной молитвой троих умерших. Первого отправили в воду без всяких затруднений. Когда же Элеазар произносил молитву над вторым, то при словах "ДАРУЙ ЕМУ, ГОСПОДИ, ВЕЧНЫЙ ПОКОЙ И ДА ВОССИЯЕТ НАД НИМ СВЕТ МИЛОСТИ ТВОЕЙ" он вдруг увидел, как зашевелился брезент, покрывавший тело. Пастор уже собрался было крикнуть, позвать на помощь, но тут край брезента откинулся, и взору его предстало изможденное, хотя и молодое, лицо. Человек прижал палец к губам и почти беззвучно прошептал: "Умоляю тебя, во имя Господа, молчи, дай мне уйти спокойно!" Элеазар смолчал, больше из потрясения, чем сознательно. Тело скрылось в серых волнах, а пастора еще долго терзало сознание, что он стал пособником самоубийства.

Все эти кошмарные дни и ночи протекали настолько однообразно, что пассажиры давно перестали вести счет времени; они уже не помнили, когда отплыли и сколько еще дней отделяет их от прибытия. Вокруг был Океан, один только Океан, пространство, где время не существует.

Теперь Элеазар понял, что предпринятое им путешествие станет для него постоянным уроком и будет озарять его веру. Недаром же считается, что путешествия просвещают, — ведь и впрямь каждый их этап несет человеку новые откровения! Вот и мертвецы, ежедневно, на его глазах, уходившие в морскую пучину, многое поведали Элеазару о вечном мраке.

В потустороннем мире души усопших не составляют того бесчисленного сборища, каким оно видится живым. Это не так! Число их, разумеется, велико, но, тем не менее, ограничено, ибо непрестанная череда душ недавно умерших людей занимает место тех, что бесследно растворяются в небытии. Ведь ушедшие от нас существуют по ту сторону добра и зла ровно столько, сколько о них помнят живущие. Мертвые питаются лишь этими воспоминаниями и исчезают навсегда, стоит последнему человеку, знавшему их на земле, посвятить им последнюю мысль. Души ведут существование, которое являет собою отражение мыслей живых. Чья-нибудь великая тень вдруг озаряется ярким светом, и голос ее обладателя начинает звучать мощно, подобно медной трубе или бронзовому колоколу. Значит там, на земле, собравшаяся толпа восславила его память. Или более скромный пример: женщина, призрак старухи, внезапно окрашивается робким намеком на цвет; в этот миг ребенок положил цветок на ее могилу.

Пройдя по сходням и впервые ступив на землю Нового Света, Элеазар испытал чувство великого свершения. У него мелькнула мысль пасть на колени и поцеловать эту землю, но он сдержался из боязни, что окружающие сочтут подобный жест напыщенным и нелепым. Суша показалась путешественникам, пережившим сорокадневную качку, странно устойчивой. В светлом холодном небе стояло ярое весеннее солнце; в его сверкании все вокруг, и дома и люди, обретало графически — четкие контуры. Ирландцы напряженно вслушивались в чужое, поразившее их своей застылой чистотой безмолвие. Многоголосые хоралы ручьев и рек, вкрадчивый шепот дождя, хлюпанье воды в цистернах, неумолчные монологи фонтанов, все эти ласковые, влажные звуки — голоса самой Ирландии — отныне безвозвратно канули в прошлое. И люди, позабыв о тяжких страданиях на родине, внезапно ощутили острую тоску по своему зеленому острову и его туманам. Эстер с любовной печалью прижимала к груди "Весенние голоса” — арфу из сикоморы.

Новый Свет, в глазах Элеазара, обладал яркими неоспоримыми достоинствами юности и сулил великие откровения. Дети реагировали на открывшуюся им невиданную картину совсем по — разному. Бенджамин, опьяненный свободой после шестидневного заключения, носился взад-вперед, точно спущенный с цепи щенок и бурно восторгался всем подряд. Кору же, напротив, первые неожиданные впечатления повергли в долгие раздумья. Так, ее глубоко поразил вид черных женщин и мужчин в толпе на набережной. Она никогда не видела негров и теперь зачарованно взирала на их шоколадную кожу, темные лица, экзотические одежды. Ее восхитили сложные прически женщин, их крошечные ушки, вычурность и пестрота украшений и нарядов, особенно ярко выделявшихся на стройных, словно вырезанных из черного дерева телах. Эстер покоробило нескромное внимание дочери к этим людям, и она сердитым взглядом напомнила ей о приличиях. Кора подняла голову и бесхитростно спросила: "Почему в Новом Свете живут и белые тоже?"

Потрясенный Элеазар даже не нашелся, что ей ответить. Он и сам давно уже осознал, насколько логичнее существование темнокожих людей укладывается в Ветхий Завет, нежели в Евангелие. Библейский народ, с его откровенно темной кожей, резким своеобразием, ярко выраженной человеческой или божественной сущностью, поклонявшийся своему капризному, гневливому богу Яхве, имел удивительное сходство с группами негров, что оживленно болтали и жестикулировали, прогуливаясь по здешней набережной. Особенно поражал их смех, щедрый, заливистый, белозубый; Элеазар вдруг вспомнил, как часто разражаются смехом библейские персонажи и как скупо освещает Евангелия одна-единственная бледная улыбка.

Перед отъездом их пугали длительным карантином в порту прибытия. Ходили мрачные слухи о каких-то лагерях, где эмигрантов из Старого Света содержат в ужасающе грязных бараках. Но в Портсмуте все обошлось благополучно, несмотря на то, что из подпалубного лазарета на носилках поднимали, одного за другим, выживших больных. Казалось, портовые власти спешат, наоборот, поскорее избавиться от новоприбыших, елико возможно облегчая им дальнейший путь вглубь страны. Сундуки семьи О'Брайдов, не спрашивая хозяев, погрузили на огромную фуру, и шестерка лошадей потащила ее к палаточному городку, раскинутому на берегу реки Огайо.

Следующим этапом их странствия был Цинциннати. Город предлагал взглядам потрясенных иноземцев грандиозное и мерзостное, как ад, зрелище огромного свиноводческого рынка и боен. Вернувшись в лагерь, путешественники долго еще не могли позабыть истошный многоголосый визг свиней под ножами мясников и отделаться от острой вони свиных кишок, въевшейся в одежду.

Неделей позже исход продолжился, теперь уже в направлении Сен-Луиса. Это большое селение было выстроено совсем недавно, буквально в несколько месяцев, неподалеку от новой западной границы штата, в месте слияния Миссисипи и Миссури. Сен-Луис являлся центром обработки и продажи табака; здесь же проводился и обмен товарами с миссурийскими индейцами. Коллективная перевозка багажа и прочих вещей эмигрантов завершалась именно в Сен-Луисе; тут им предстояло сделать окончательный выбор — осесть в этом селении, в междуречье, или обречь себя на неизвестность, пустившись в долгий, изнурительный переход через прерии и горы. Эстер, подавленная усталостью и боязнью новых испытаний, не чаяла остаться. Бенджамин, в полном восторге от путевых приключений, настаивал на продолжении пути. Кора смотрела, слушала и молчала. Невозможно было понять, что творится в этой маленькой головке.

Но окончательное решение оставалось, конечно, за Элеазаром. И зависело оно от слова, мельком услышанного им в начале переезда; слово это, звучавшее загадочно и красиво, передавалось эмигрантами из уст в уста: КАЛИФОРНИЯ. В действительности, это название взялось из какого-то утопического романа: Калифорнией испанцы окрестили сказочную страну, лежавшую где — то за горизонтом, на воображаемом острове.

Элеазар не принадлежал к числу людей, способных обольщаться миражами. Вдоволь наслушавшись рассказов о чудесах Калифорнии, он прибег к обычному своему средству: открыл наугад Библию, надеясь, что она прольет свет на эту загадку. И вот случаю или, вернее, Провидению было угодно, чтобы взгляд его упал на следующие слова Исхода:

"И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: Я УВИДЕЛ СТРАДАНИЕ НАРОДА МОЕГО В ЕГИПТЕ И УСЛЫШАЛ ВОПЛЬ ЕГО ОТ ПРИСТАВНИКОВ ЕГО; Я ЗНАЮ СКОРБИ ЕГО,

И ИДУ ИЗБАВИТЬ ЕГО ОТ РУКИ ЕГИПТЯН И ВЫВЕСТИ ЕГО ИЗ ЗЕМЛИ СЕЙ В ЗЕМЛЮ ХОРОШУЮ И ПРОСТРАННУЮ, ГДЕ ТЕЧЕТ МОЛОКО И МЕД, В ЗЕМЛЮ ХАНААНСКУЮ…"[9]

Элеазара тотчас поразило явное созвучие слов ХАНААН и КАЛИФОРНИЯ.[10] Может, Калифорния и впрямь та самая "земля хорошая и пространная, где течет молоко и мед”, - недаром же люди вокруг расхваливают ее на все лады.

Бенджамин завопил от радости, когда отец объявил им о скором отъезде. Эстер покорно склонила голову. Кора же, наоборот, встрепенулась и подняла личико; глаза ее загорелись интересом.

Маршрут путешествия отличался пугающей простотой. Берега Миссисипи и калифорнийскую реку Сакраменто разделяли 2500 миль. Сначала дорога шла по пустыне, затем ее сменяли леса и, наконец, высокие горы. Проделывая по двадцать миль в день, можно было покрыть это расстояние за четыре месяца. Но главное и непременное условие состояло в том, чтобы достичь Сьерры Невады (в переводе с испанского, Снежной Горы) к началу октября. Позже она становилась непреодолимым барьером из ледников и гибельных провалов. И, поскольку уже стоял апрель, нельзя было терять ни одного дня.

Элеазар лихорадочно принялся за подготовку к новому путешествию. Он купил два брезентовых четырехколесных фургона, достаточно просторных, чтобы служить приютом всей семье. Высокие дуги, державшие плотный непромокаемый брезент, превращали этот "короб" в уютную палатку. Туда загрузили сундуки и мебель; драгоценную арфу из сикоморы осторожно уложили на толстый сенник, чтобы смягчить тряску. Запасы провизии состояли из муки, сахара, солонины, риса и сухих овощей, гороха, бобов и фасоли. В одном из фургонов находилась дровяная печурка для выпечки хлеба. Однако самым тяжелым грузом были мешки овса для лошадей, ибо, по рассказам проводников, дорога шла по голой равнине, где не сыщешь ни одной травинки.

Лошади их требовалось не меньше четырех — были главной заботой Элеазара. От их выносливости зависел исход путешествия, а, быть может, и сама жизнь людей. Но рынок кишел бессовестными барышниками, норовившими всучить неопытному покупателю за бешеные деньги какую — нибудь древнюю запаленную клячу. Элеазар попросил совета у Макбертона, начальника конвоя, сопровождавшего обоз, к которому он решил примкнуть, ибо пускаться в такую дорогу одним было бы чистым безумием: на всей этой огромной территории свирепствовали индейцы и мексиканские бандиты. Макбертону уже дважды довелось пересечь американский континент. Теперь он нанимался за деньги в проводники и охранники пестрой толпы эмигрантов, большей частью совершенно не готовых к нечеловеческим условиям подобного перехода.

Макбертон посоветовал Элеазару искать английских тяжеловозов, выращенных на севере Йоркшира. Мощные стати, ровный нрав и неприхотливость делали этих лошадей самыми надежными помощниками человека в долгом переходе через весь континент; вдобавок, они были крайне медлительны и мало годились под седло, а, значит, на них не позарятся ни воры, ни индейцы.

Выслушав этот совет, Элеазар отправился на ярмарку в сопровождении Бенджамина, который, разумеется, пожелал сказать свое слово при покупке лошадей. Отец и сын вернулись в лагерь, ведя в поводу каждый по паре лошадей — тяжеловозов, вполне соответствующих описанию Макбертона. Бенджамин настоял на покупке лошади такой диковинной масти, что сам продавец назначил за нее чисто символическую цену. Конь был белым в рыжих яблоках и походил своим клоунским видом на цирковую лошадь, за что и звался Гасом; это имя так очаровало Бенджамина, что он во всеуслышанье объявил коня своей собственностью. Из трех остальных первого, молодого жеребца-полукровку, звали Баком, вторую, серую с черными подпалинами, кобылу — естественно, Гризли,[11] и, наконец, третий, мощный вороной конь, вероятно, раньше возивший пушки в артиллерийских войсках, носил имя Уголек.

Перед самым отъездом семья О’Брайдов неожиданно пополнилась девятым членом — по милости Коры. Девочка легкомысленно поделилась хлебом с бродячим псом, и с той минуты он больше не отходил от нее ни на шаг. У него были голубые глаза — частое явление у эскимосских собак, — поэтому Кора назвала его Васильком, пылко полюбила и умоляла родителей принять найденыша. Конечно, это было неразумно, — в путешествии такого рода обременителен каждый лишний рот. Но Макбертон, у которого спросили совета, сказал, что собаки этой породы, благодаря светлым глазам, хорошо видят в темноте и способны прокормиться сами, охотясь по ночам за мелкими зверюшками. Элеазар подумал и сдался.

Отъезд назначили через два дня, на рассвете. Явившись к месту сбора, О'Брайды остановились, пораженные невиданным зрелищем. Более сорока фургонов и повозок, с лошадьми, мулами, ослами и быками, образовали невообразимо пеструю и шумную мешанину. Мужчины суетились вокруг повозок, взваливая на них последний багаж, проверяя упряжь. Кузнецы, с наковальней и ведерком горящих угольев, ходили от коня к коню, подковывая их прямо у фургонов. От многоцветия и разнообразия людей и экипажей рябило в глазах. Здесь были и громадные шестиколесные "корабли пустыни" с полудюжиной лошадей — настоящие передвижные дома, и простые ручные тележки — единственное достояние какой-нибудь молодой пары. Одну из общественных фур загружали одними только бочонками с водой, чистой питьевой водой, которую потом, во время перехода через выжженную солнцем прерию, будут продавать путникам по цене золота. Другая повозка, крайне загадочная, с глухими досщатыми стенками, принадлежала китайскому семейству, которое вызвало жадное любопытство детей; никто не знал, что это за люди, а сами китайцы отгородились от интереса окружающих вежливыми улыбками.

И уж вовсе странно, чтобы не сказать подозрительно, выглядели мужчины, собиравшиеся идти пешком, налегке, с одним лишь рюкзаком за плечами; такие могли оказаться кем угодно — самыми отъявленными бандитами, самыми нищими из эмигрантов или же, наоборот, самыми богатыми.

Милиционеры Макбертона — дюжина вооруженных до зубов мужчин с красной повязкой на рукаве, — должны были следить за порядком и охранять от нападений эту маленькую кочевую общину. Элеазар ожидал прощальных ободряющих речей, напутствий или запретов, короче говоря, хоть какой-то демонстрации власти.

Ничуть не бывало. Они топтались на месте уже два часа, как вдруг толпа начала заметно редеть. Это первые повозки обоза тронулись в путь, и вскоре все они длинной вереницей растянулись по дороге, ведущей на запад. Спустя какое-то время О'Брайдам стало понятно, что все новости, инструкции и приказы даются в пути, прямо на ходу. Макбертон и его люди постоянно пропускали весь караван мимо себя, а затем галопом мчались вперед, успевая на всем скаку сообщить нужные распоряжения. Остановок не делали даже на обед; путникам приходилось есть всухомятку, шагая по дороге. Привал должны были объявить сигналом рожка лишь с наступлением ночи.

Под ласковым солнцем ранней весны, среди живописных полей, отьездное возбуждение постепенно оставляло путников. Фургоны О'Брайдов двигались один за другим; первым правили Эстер с Бенджамином, вторым — пастор с малышкой Корой. Потом они решили сойти с повозок и вести лошадей в поводу, — так было легче следить за ними. Дети воспользовались свободой, чтобы вместе с собакой убежать вперед. Они с интересом разглядывали людей и экипажи в голове обоза, то и дело возвращаясь к родителям и делясь с ними свежими впечатлениями. Элеазар хмурился. Ему не нравилось это разношерстное сборище и близость детей к разному подозрительному сброду. Но Эстер уговорила мужа дать им волю. Ей пришлась по сердцу эта веселая пестрая процессия: она, как и дети, любила пообщаться с людьми.

Первый день путешествия прошел великолепно. С заходом солнца рожок возвестил общий привал. Повозки составили кругом, лошадей, мулов, быков и ослов выпрягли, и животные, оказавшись на свободе внутри импровизированного кораля, тотчас сбились в группы по видам. Каждая семья развела костер возле своей повозки. В случае тревоги — нападения индейцев или бандитов — люди находились внутри кораля, под защитой фургонов.

Дети неотрывно следили за китайской фурой; им не терпелось разгадать ее тайну. В конце концов, их терпение было щедро вознаграждено: стенки повозки откинулись, и она мигом превратилась в лавку, самую настоящую бакалейную лавку, набитую множеством товаров. Чего там только не было — и сухофрукты, и соленая рыба, и вяленое мясо, и сушеные овощи, а, кроме того, табак, чай, кофе, какао; отдельный зеленый сверкающий прилавок заманчиво пестрел сладостями и пирожными. Китайцы, все так же любезно и торжествующе улыбась, проворно обслуживали набежавших покупателей. И только те, кто расчитывал купить спиртное, отходили разочарованные. Продавцы огорченными гримасами показывали, что не припасли такого товара.

Однако, без крепких напитков, видимо, все — таки не обошлось: поодаль вспыхнул огромный костер, невесть откуда взялись столы со стульями, и трио музыкантов — аккордеон, гитара и тарелки — мигом собрало толпу развеселых слушателей с подозрительно блестящими глазами. Допоздна в темноте разносилось громкое нестройное пение вперемежку с дикими воплями. Элеазар глядел на музыкантов и танцоров с угрюмым негодованием. По его мнению, здесь собрались подонки общества, от которых он так надеялся избавиться, бежав в Землю Обетованную. Какая же злая сила привела это отребье в караван эмигрантов?!

Наутро небеса и окружающая природа радовали глаз не меньше, чем накануне. Однако энтузиазм, охвативший путников в момент отъезда, казалось, уже развеялся. Люди шагали медленно и тяжело, их взгляды жадно обшаривали горизонт, словно вопрошая, что он им готовит. На следующий день небо застлало тучами. Где-то поблизости, вероятно, разразилась гроза, наславшая на обоз холодный резкий ветер.

— Это знамение, — промолвил Элеазар. — Но, боюсь, эти безголовые слишком тупы, чтобы понять его.

В пятницу произошла жестокая стычка между эмигрантом-одиночкой и молодой парой, ехавшей в легкой повозке при одной лошади. Супруги обвинили его в краже нескольких долларов, составлявших все их богатство.

Макбертон тут же собрал жюри из шести уважаемых людей, включив в их число и Элеазара. Обвиняемый и молодые супруги получили по защитнику. Судилище проводилось открыто, перед всем караваном. Ни у кого не нашлось ни малейших доказательств вины одинокого путника. Но у него была рыжая борода, бегающий взгляд и все время путешествия он держался особняком, ни с кем не сблизившись. Большинством голосов его приговорили к повешению.

Элеазар, возмущенный легкостью, с которой был вынесен этот приговор, попытался защитить несчастного, но ему даже не дали слова. Несколько минут спустя тело рыжего бородача закачалось в петле. Напрасно Эстер пыталась увести детей, — они зачарованно следили за казнью. Вечером Элеазар разразился проклятиями по поводу так называемого человеческого правосудия, которое позволяет убивать невинных вместо того, чтобы миловать виновных.

— Рыжий бородач виновен! — бросила вдруг Кора.

Отец изумленно воззрился на нее.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Я видела, как он украл деньги, — ответила Кора.

— Видела — и ничего не сказала?!

Вместо ответа девочка пристально посмотрела на отца светлыми, широко открытыми глазами.

— Нет, никогда мне не постигнуть этого ребенка! — прошептал пастор.

На следующий день у него произошла размолвка с Макбертоном по причине, как он полагал, чрезвычайной важности. Была суббота. Для Элеазара само собой разумелось, что в воскресенье положено отдыхать. Но это противоречило намерениям Макбертона, который не желал терять ни одного дня, иначе караван не успеет перейти Скалистые Горы до первого снега. Элеазар воздел к небу свою Библию, потом раскрыл ее и торжественно прочел:

"ШЕСТЬ ДНЕЙ РАБОТАЙ, А В СЕДЬМОЙ ПОКОЙСЯ; ПОКОЙСЯ И ВО ВРЕМЯ ПОСЕВА И ЖАТВЫ" (Исход, XXXIY, 21).

Исчерпав собственные доводы, Макбертон вновь прибег к помощи совета, который долго обсуждал эту проблему. Наконец, один из мудрецов объявил, что ходьба не является работой как таковой, — стало быть, идти в воскресенье вовсе не кощунственно. Макбертон предложил провести богослужение перед тем, как отправиться в путь.

На нем смогут присутствовать все желающие, для чего им придется встать на час раньше. Один из англиканских пасторов взялся отправить эту службу, и Элеазару пришлось, со скорбью в душе, подчиниться воле большинства. Вечером того же дня он впервые сообщил близким о своем намерении бросить караван и ехать отдельно, другим путем.

Эстер ужаснулась: она знала, что никакая сила не заставит ее мужа изменить решение. Бенджамин и Кора приняли эту новость со смешанными чувствами. С одной стороны, перспектива одиночного странствия через пустынный континент вполне отвечала их любви к приключениям. Однако, постоянно бегая вдоль каравана, дети со всеми перезнакомились и завели себе друзей. Им было жаль навсегда расставаться с ними. По правде говоря, они уже свыклись с новой, скитальческой жизнью, тогда как Элеазар остерегался слишком сильно привязываться что к вещам, что к людям.

Он открыл свой план одному бывалому путешественнику, который уже не раз проделывал этот маршрут. Пораженный ветеран стал убеждать Элеазара, что одиночная семья с двумя фургонами наверняка погибнет либо от пуль мексиканских бандитов, либо от индейских томагавков. На это Элеазар возразил, что все в руке Божией и что Господь сумеет защитить их лучше любой вооруженной охраны. Тогда ветеран сообщил ему, что через несколько дней маршрут обоза изменится, — Макбертон поведет его к северу. Элеазар и его семья — в случае, если он не оставит свой безумный проект, — могут поехать южной дорогой, которая приведет их в Сьерру Неваду, к перевалу, доступному для перехода вплоть до октября.

— А как же мы узнаем, что не сбились с пути? — спросила Эстер. — Ведь в прерии нет столбов с указателями.

Ветеран снисходительно усмехнулся; его ответ заставил маленькую семью содрогнуться от ужаса.

— Нет, сударыня, столбов вы там не найдете, зато увидите кое-что получше. Ваш путь будет усеян разбитыми повозками, бычьими скелетами и людскими могилами, а, может, и просто высохшими на солнце мумиями. Так что заблудиться вы не заблудитесь. А коли захотите узнать, куда ехать дальше, гляньте в небо, — там плавают маленькие черные крестики. Это стервятники. Уж они-то ее знают, верную дорогу. И следят за ней во все глаза!

И он гулко расхохотался в свою густую бороду.

Если речи ветерана и поколебали решимость Элеазара, то ее вновь и окончательно укрепило прибытие на очередной этап — Форт Лереми, главный пункт сбора всех эмигрантов, ярмарку лошадей и мулов, центр обмена товаров на меха и бизоньи шкуры, доставляемые индейцами. Дети восторженно разглядывали яркую многонациональную толпу, свободно разгуливавших в ней животных, прилавки с ослепительно красивыми товарами; особенно нравились им многочисленные представления на площадях — боксерские матчи, жонглеры и гимнасты, дрессированные звери.

Но Элеазар увидел нечто совсем иное. После пьянок и азартных игр, которым предавались подонки общества в караване, ему пришлось столкнуться с множеством грубо размалеванных, вызывающе одетых женщин. От них несло терпкими духами, они нагло приставали к нему и даже осмеливались зазывать в свой лупанарий.[12]

Элеазар открыл Библию и прочел:

" …И Я УВИДЕЛ ЖЕНУ, СИДЯЩУЮ НА ЗВЕРЕ БАГРЯНОМ, ПРЕИСПОЛНЕННОМ

ИМЕНАМИ БОГОХУЛЬНЫМИ, С СЕМЬЮ ГОЛОВАМИ И ДЕСЯТЬЮ РОГАМИ

И ЖЕНА ОБЛЕЧЕНА БЫЛА В ПОРФИРУ И БАГРЯНИЦУ, УКРАШЕНА ЗОЛОТОМ, ДРАГОЦЕННЫМИ КАМЕНЬЯМИ И ЖЕМЧУГОМ, И ДЕРЖАЛА ЗОЛОТУЮ ЧАШУ В РУКЕ СВОЕЙ

НАПОЛНЕННУЮ МЕРЗОСТЯМИ И НЕЧИСТОТАМИ БЛУДОДЕЙСТВА ЕЕ

И НА ЧЕЛЕ ЕЕ НАПИСАНО ИМЯ: ТАЙНА, ВАВИЛОН ВЕЛИКИЙ, МАТЬ БЛУДНИЦАМ И МЕРЗОСТЯМ ЗЕМНЫМ".

(Откровение Иоанна-Богослова, XYII,3–5)

Элеазар понял, что и впрямь попал в развратный Вавилон, и ускорил отъезд своей семьи. Уже на следующий день О'Брайды, торопливо распрощавшись с Макбертоном и теми считаными участниками перехода, которые вызывали у них дружеские чувства, отбыли на запад со своими двумя фургонами, четырьмя лошадьми и голубоглазым псом. Бенджамин, не слушая отцовских призывов, упрямо шагал перед головным фургоном, изображая из себя "разведчика". Кора, по — прежнему молчаливая, зорко наблюдала и отмечала в памяти все увиденное. Вечером, у костра, она удивила отца, заговорив о раскрашенных и надушенных женщинах, чьи грубые приставания, конечно, тоже успела приметить. Пастор ограничился коротким ответом, что это "дурные создания"; его категорический тон исключил дальнейшие расспросы, и Кора погрузилась в задумчивое созерцание пляшущих языков огня.

Через несколько дней путники достигли знаменитой развилки, о которой говорил ветеран. Здесь им достаточно было сделать суточный привал, чтобы дождаться каравана Макбертона, оставшегося позади. Но Элеазар решительно повернул к югу. С этого дня и лицо его и поведение резко изменились. Он знал, что отныне должен полагаться только на самого себя, что он один несет ответственность за судьбу жены и детей. Теперь единственной защитой им служили небеса над головой да Библия в его левой руке. Он непрестанно думал о Моисее, ведущем еврейский народ в страну Ханаанскую: того направлял глас Господен из облаков да каменные Скрижали законов на земле.

Кора первой заметила, что трава стала жухлой и встречается все реже и реже. Это означало, что вскоре им придется развязывать мешки с овсом, чтобы кормить лошадей.

Василек яростно облаивал какое-то место, кажущееся издали совершенно пустым. Бенджамин тщетно подзывал его к себе; пес упорно не отходил. Он вертелся вокруг чего-то невидимого, изредка с испугом отпрыгивая назад. Дети подошли ближе, чтобы узнать причину его волнения.

Желтая пятнистая змея, цветом почти неотличимая от песка, тянула к собаке свою плоскую, как бы расплющенную головку, которая заканчивалась широко разверстыми челюстями. Это была страшная, неживая голова — застывшая маска смерти с остекленевшими беспощадными глазами. Другой конец тела гадины, унизанный ороговевшими чешуйками, злобно извивался, производя странный сухой треск.

Кора присела на корточки рядом с собакой.

— Змея! — воскликнула она. — Наша первая змея! Значит, мы теперь и правда в пустыне.

Кора поняла, что змея — не только естественная обитательница пустыни, но ее тотем, ее животное воплощение. От пустыни она переняла ее скупую, иссушенную наготу и ненависть к любому проявлению жизни. Она таит в своем теле испепеляющий жар дней и смертный холод ночей пустыни.

Этот омерзительный и, вместе с тем, великолепный идол, подобно пустыне, стоит за гранью красоты и безобразия.

Все это Кора ясно чувствовала, но ей, как и ее брату, была неведома опасность, исходящая от американской гремучей змеи. Василек же, напротив, был наверняка хорошо знаком со змеями, а потому, продолжая звонко лаять, боязливо держался поодаль, готовый в любой миг отскочить назад. К несчастью, Бенджамину попалась под руку короткая палка. Схватив ее, он принялся дразнить змею, усугубив тем самым ярость бешено извивавшейся гадины. Миг спустя мальчик с воплем выронил палку и показал сестре правую руку, на которой, однако, не было заметно следов укуса. Дети со всех ног побежали к родителям.

К концу дня рука Бенджамина сильно раздулась и стала похожа на пухлую багрово-синюю перчатку. Ребенка сотрясал озноб, и отец, укутав его в одеяло, прижал к себе, чтобы согреть.

Элеазара не оставляло ощущение, что этот враждебный выпад пустыни против его сына имел смысл инициации. Укус змеи явился не просто несчастным случаем. Такова была цена их вторжения в это иссушенное святилище. Стало быть, жизни Бенджамина не грозила реальная опасность. Не могла же, в самом деле, пустыня потребовать за вход жизнь ребенка! Когда Яхве приказал Аврааму принести в жертву своего сына Исаака, он всего лишь подверг его испытанию — жестокому, разумеется, но безопасному для мальчика. Исаак остался жив и произвел на свет многочисленное потомство. Нет, Бенджамин не мог погибнуть от змеиного укуса, Элеазар был глубоко убежден в этом.

А вот Эстер, наоборот, впала в глубокое отчаяние. Будучи католичкой и, следовательно, исповедуя более проникновенную религию, нежели ее муж-протестант, она болезненно ощущала неотвратимость жертвоприношения и знала, какими безжалостными могут быть веления Бога.

Пустыня — это пустота, населенная взглядами. Элеазар и его близкие полагали, будто странствуют в абсолютном одиночестве. И, однако, их маленький караван не избежал опасного соседства с индейцами и бандитами. Очень скоро путникам пришлось убедиться в этом.

В то утро Кора обнаружила стрелу, вонзившуюся в стенку заднего фургона. Ночью никто ничего не слышал. Вероятно, она была выпущена с очень большого расстояния еще на рассвете, если не раньше, лучником, видящим в темноте не хуже Василька. Элеазар озабоченно разглядывал стрелу. Ее острый, как бритва, наконечник был выточен из темно-зеленого обсидиана, а стержень сделан из ветки орешника, тщательно отполирован и украшен пучком перьев коршуна.

Элеазар протянул руку, собираясь вырвать стрелу, но тут вмешалась Кора.

— Оставь, папа! Не трогай ее!

Отец удивленно взглянул на девочку.

— Это хорошая стрела, — продолжала Кора. — Она прилетела с ночных небес.

Ей хотелось добавить: "Она принесет нам счастье", но она вовремя поняла, что отец, презиравший всяческие суеверия, не одобрит этого. Элеазар испытующе взглянул на дочь и, пожав плечами, принялся запрягать лошадей.

День показался им бесконечно долгим из-за палящей жары и страданий несчастного Бенджамина, который без конца стонал и трясся от озноба, лежа в гнездышке из нескольких одеял, устроенном для него в первом фургоне. К вечеру они сделали привал на берегу обмелевшей реки. Судя по ширине и глубине русла, где сейчас еле сочился узенький ручеек, в сезон дождей эта река стала бы для путников грозной преградой. Но даже и теперешний переход требовал от лошадей тяжких усилий, и пастор принял решение заночевать на левом берегу, чтобы назавтра пересечь реку со свежими силами.

Однако, ему пришлось горько пожалеть об этом: среди ночи он услышал глухой рокот, поднимавшийся со дна реки. Погода стояла ясная, но могло случиться, что отдаленная гроза пригнала с верховьев в сухое русло водяной вал, чреватый для людей многими бедами. Бывало, целые караваны, избравшие своим путем высохшее русло, погибали, сметенные этими бешеными волнами.

Элеазар зажег фонарь и поспешил на берег. По мере его приближения, рокот усиливался и вскоре перешел в оглушительный рев. Пастор никак не мог понять, что за огромная черная масса движется там, в глубине. "Настоящий Апокалипсис! — подумал он. — Тысячи грешников, гонимых во мраке гневом Господним!"

Но вскоре слившиеся силуэты приняли более четкие формы, а в громоподобном шуме стало различаться низкое мычание. И, наконец, пораженный Элеазар увидел, как по другому берегу медленно прошествовало гигантское чудовище — бизон, самец метров двух в холке и весом в добрую тонну, — скорее всего, вожак стада, которое с грохотом катилось в том же направлении по дну реки. Какое счастье, что этот мощный живой каток не встретил на своем пути фургоны семьи О'Брайд! Их спасла высохшая река, принявшая в свое русло кочующее стадо, но зато теперь, на какое-то время, ставшая недоступной для людей.

Следующим утром, на рассвете, шествие бизонов все еще продолжалось. О'Брайды отважились подойти к берегу и зачарованно глядели на нескончаемый поток животных. Даже Бенджамина извлекли из одеял, чтобы он полюбовался этим грандиозным зрелищем, но мальчика ничто не интересовало: состояние его заметно ухудшилось.

К полудню путникам показалось, будто стадо начало редеть, но вечерние сумерки преподнесли О'Брайдам другой сюрприз. Внезапно их окружила толпа индейцев, взявшихся неизвестно откуда. "Мне говорили, что индейцы и бизоны неразлучны, однако насколько шумно передвигается бизон, настолько же неслышно движется индеец", — заметил пастор.

Это были смуглые, рослые, мускулистые люди, одетые в звериные шкуры и украшенные перьями. Они внимательно оглядели лошадей и повозки, переговариваясь меж собой, но, судя по пренебрежительному тону, были разочарованы увиденным. Внезапно все они замерли на месте и почтительно расступились, давая дорогу еще более высокому осанистому человеку, шедшему в сопровождении свиты из четырех воинов. На нем был шлем, украшенный перламутровыми раковинами, и плащ цвета песка.

Элеазар и его близкие приготовились к самому худшему. Пастор прижал к груди единственное имевшееся у него ружье — смехотворную защиту от сотни окруживших его индейцев. Наступила долгая угрожающая пауза, — быть может, последняя минута перед гибелью. Внезапно какое-то слабое движение заставило всех взглянуть вниз. Среди мужчин появилась Кора. Встав перед вождем, она указала пальчиком на стрелу, все еще торчавшую в стенке фургона. Индейцы обменялись несколькими словами и подошли к повозке. Один из воинов вырвал стрелу, осмотрел ее и подал вождю. Взглянув на нее в свою очередь, тот обратился к Элеазару:

— Бронзовый Змей приветствует тебя в своих владениях, — произнес он гортанно по-английски.

— Эта стрела — залог его благосклонности к тебе, Два дня назад один из наших воинов послал ее в середину Луны. Иногда случается так, что наша мать Луна возвращает стрелу охотникам. Найти такую стрелу — великая честь. Мы все склоняемся перед твоей маленькой дочерью.

При этих словах индейцы подняли руку и испустили громкий победный клич. Корали спрятала красное от конфуза лицо в платье матери. Тогда заговорил Элеазар:

— Мой сын тяжело болен. Вчера его укусила гремучая змея. Мы опасаемся за его жизнь.

— Покажите мне его! — приказал индейский вождь.

Элеазар подошел к переднему фургону и вынес оттуда Бенджамина в коконе из одеял; мальчик как будто дремал. Отец подошел к Бронзовому Змею. Индеец просунул левую руку под затылок Бенджамина и слегка приподнял его голову. Правая рука вождя скользнула по щекам мальчика, задержавшись на прикрытых глазах. Сам он склонил лицо, разукрашенное зеленой татуировкой, к незрячему лицу ребенка. Наконец, тот со стоном открыл глаза, и его непонимающий затуманенный взор встретился с пристальным взглядом индейца. "Немигающие глаза, — подумал Элеазар, — глаза без век, змеиные глаза".

— Он выздоровеет, — промолвил, наконец, индейский вождь. — Дай ему выпить травяной отвар и держи до завтрашнего дня в темноте.

Часом позже пастор и Бронзовый Змей сидели и беседовали в вигваме из бизоньих шкур, возле слабо тлеющего очага, что хоть как-то защищал от ночной стужи. Элеазар подробно рассказал о том, как гремучая змея укусила его сына и как тяжко страдал мальчик весь прошедший день.

— Я приехал сюда с острова, где всех змей истребил Патрик, наш святой покровитель, — сказал он под конец. — Вчера мы впервые увидели живую змею среди песков и камней пустыни. Ты зовешься Бронзовым Змеем, — так поделись же со мной своим мудрым знанием!

Индеец долго задумчиво молчал, потом начал глухим голосом:

— Змеи бывают двух видов — ядовитые и сжимающие. Если змея ядовита, она убивает поцелуем. Если не ядовита — объятием. Первая — не что иное, как уста, вторая же — рука. Но любая из них всегда убивает этим любовным жестом.

— Вот знак глубочайшего извращения! — прошептал Элеазар.

— Призвание змеи — злонесущая инверсия, — продолжал индеец. — Первый змей сверкал на солнце, как самое великолепное и безупречное из всех творений Великого Духа. Это сияние уподобляло его царю детей Божьих.

— Верно, то был прекраснейший из ангелов — Люцифер, Светоносец, — подтвердил пастор.

— Однако гордыня сгубила его. Он возомнил себя равным Великому Духу. Тогда воины Господни обрушились на него. Они вырвали ему крылья, руки, ноги, член. Они превратили его в кожаный жезл, увенчанный маской, в змею. А потом сбросили на землю.

— То был ангел-ствол. Ибо упал он на ветви дерева, яблони. И там Светоносец посвятил в свою адскую мудрость первую человеческую пару, Адама и Еву, — продолжил Элеазар.

— Это так, но вернемся к его голове, — сказал индеец, — к этой безупречной, завораживающей голове, что выше всякой красоты, всякого безобразия. Она подобна пустыне, которую ты здесь открыл для себя; безупречность пустыни также ставит ее за грань и красоты и безобразия. Пустыня показывает нам лик Бога в виде своих бескрайних просторов, а голова змеи есть ее животное воплощение.

— Объясни мне, в чем заключается магия змеиной головы, — попросил Элеазар.

— Голова змеи состоит из слабо сочлененных костей, — начал индеец. — Вот почему змея может разъять челюсти так широко, как только захочет. Да и вся голова устроена таким же образом. Например, когда змее нужно проглотить крупную добычу, ее головные кости свободно раздвигаются, а тело, подобно живому чехлу, само натягивается на пойманную жертву.

Что же до глаз змеи… да, они внушают ужас, но они же и лечат! Посмотри в мои глаза, — они исцелили твоего сына. Заметил ли ты, что веки у меня никогда не опускаются? Вот этому свойству я и обязан своим именем — Бронзовый Змей. Но я скажу тебе правду: здесь нет никакой моей заслуги, просто я, как и змеи, лишен век. Так можем ли мы закрывать глаза, даже глядя на ослепительное солнце?!

— Веко, с его трепетом, с тем влажным и теплым мраком, в который оно ласково погружает глазное яблоко, — вот он, символ моей родины, нежной, дождливой Ирландии, — мечтательно промолвил Элеазар.

— У орлов есть веки. У ящериц, черепах, игуан тоже есть веки. Одна только змея лишена век.

Но можно выразиться иначе. Можно сказать, что змея вся целиком одета огромным веком, ибо глаза ее прикрыты кожей, которую она сбрасывает раз в год, во время линьки. И там, где у змеи глаза, эта кожа прозрачна. Вся змея — это как бы одно лицо, один взгляд.

Индеец надолго замолчал. Потом он указал на свои обнаженные грудь и ноги.

— Я вижу, ты закутан в одежду и меха с головы до ног, чтобы защититься от ночного холода, — сказал он пастору. — Только лицо твое не прикрыто, оно не боится мороза. Теперь взгляни на меня! Я обнажен с головы до ног, но мне не холодно, ибо весь я — одно сплошное лицо!

Вернувшись к своим, Элеазар внимательно осмотрел спящего Бенджамина и понял, что мальчик выздоровел.

Он раскрыл Библию и прочел:

"И ПОСЛАЛ ГОСПОДЬ НА НАРОД ЯДОВИТЫХ ЗМЕЕВ, КОТОРЫЕ ЖАЛИЛИ НАРОД И УМЕРЛО МНОЖЕСТВО НАРОДА ИЗ СЫНОВ ИЗРАИЛЕВЫХ… И ПОМОЛИЛСЯ МОИСЕЙ О НАРОДЕ.

И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ МОИСЕЮ: СДЕЛАЙ СЕБЕ БРОНЗОВОГО ЗМЕЯ И ВЫСТАВЬ ЕГО НА ЗНАМЯ, И УЖАЛЕННЫЙ, ВЗГЛЯНУВ НА НЕГО, ОСТАНЕТСЯ ЖИВ".

(Числа, XXI, 6–9)

"Весь я — одно сплошное лицо", — сказал ему индеец. "Тот обнаженный взгляд, который и жалит насмерть и исцеляет, — вот она, необъятная тайна Господня", — подумал Элеазар.

Последние зеленые канделябры кактусов и кусты терновника давно исчезли из вида. В победоносных солнечных лучах над розовым песком струился и дрожал раскаленный воздух. Элеазар остановился перед высохшим терновым кустом, усеянным шипами, и снял шляпу, чтобы подставить лицо беспощадному свету, а, может быть, еще и уступив чувству благоговения. Внезапно он постиг глубинный смысл своего странствия. Теперь ему было понятно, что земля отчизны, а особенно, небеса его детства и юности простерли перед его глазами слепую завесу дождей, туманов и хлорофилла, скрывшую от него истину. Зеленая Ирландия встала между его взором и Священным Писанием. Только жгучий, сухой, прозрачный воздух пустыни подчинялся неумолимой очевидности библейского закона.

Элеазар взглянул вниз, на колючий куст. Он был не настолько безумен, чтобы уповать на чудо: вдруг да воспламенится куст, и глас Господен воззвучит из его середины. И не настолько самонадеян, чтобы уподоблять себя Моисею. Но как железные опилки покорно слушаются движения магнита, так и личная судьба Элеазара неодолимо влеклась за судьбою Пророка, преображаясь и обретая новый смысл в ее божественном сиянии. Грандиозная, пестрая череда картин исхода служила шифром к скромным эпизодам его собственной жизни.

Так, двусмысленное положение протестанта в католической стране было озарено двусмысленным статусом Моисея, еврейского младенца, спасенного и воспитанного египетской принцессой. И было неоспоримое сходство между тем, как он, Элеазар, убил интенданта лендлорда, и как Моисей убил египетского надсмотрщика, избивавшего еврея. Картофельная фитофтора и эпидемия тифа и холеры, поразившие Ирландию, были родственны казням египетским. Сорокадневные испытания на борту "Надежды" были сравнимы с сорокадневным постом Моисея на горе Синай. Даже Моисеев жезл, то и дело превращаемый в змея, имел аналог в виде трости-змеи О'Брайдов, этой исчезнувшей в Ирландии змеи, которая теперь встретилась Элеазару среди пустыни, в лице индейского вождя.

Но самым главным фактором, который обрел в глазах Элеазара пугающий смысл, был вход в страну Ханаанскую. Запрет Яхве, воспрепятствовавший Моисею ступить на Землю Обетованную, сотни лет шокировал многие поколения еврейских и христианских богословов. Почему лучший среди сынов Израилевых, величайший из пророков, единственный провозвестник Торы, полученной в драматических сношениях с Неопалимой Купиной на горе Синай, подвергся такой страшной каре со стороны божественного вершителя мировой справедливости?[13]

Элеазар всегда пренебрегал традиционным толкованием этой немилости, считая его смехотворным и нелепым. С помощью Яхве Моисей дважды смог высечь воду из скалы: первый раз в Рефидиме, когда народ возроптал на него:

"И ЖАЖДАЛ ТАМ НАРОД ВОДЫ И РОПТАЛ НАРОД НА МОИСЕЯ, ГОВОРЯ: ЗАЧЕМ ТЫ ВЫВЕЛ НАС ИЗ ЕГИПТА, УМОРИТЬ ЖАЖДОЮ НАС И ДЕТЕЙ НАШИХ И СТАДА НАШИ?

МОИСЕЙ ВОЗОПИЛ К ГОСПОДУ И СКАЗАЛ: ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ С НАРОДОМ СИМ? ЕЩЕ НЕМНОГО, И ПОБЬЮТ МЕНЯ КАМНЯМИ".

(Исход, XYII, 1–7)

Тогда Яхве дарует ему власть извлечь ударом жезла воду из скалы в Хориве.

Некоторое время спустя эпизод повторяется в Мериве (Числа, XX).

"ДЛЯ ЧЕГО ВЫВЕЛИ ВЫ НАС ИЗ ЕГИПТА, ЧТОБЫ ПРИВЕСТИ НАС НА ЭТО НЕГОДНОЕ МЕСТО, ГДЕ НЕЛЬЗЯ СЕЯТЬ, НЕТ НИ СМОКОВНИЦ, НИ ВИНОГРАДА, НИ ГРАНАТОВЫХ ЯБЛОК, НИ ДАЖЕ ВОДЫ ДЛЯ ПИТЬЯ?" — ропщут сыны Израилевы. И вновь Моисей взывает к Яхве, и вновь тот наделяет его чудесной властью иссекать воду из скалы ударом жезла. Моисей поднимает руку, дважды ударяет в утес, и из камня в обилии брызжет вода.

Именно этот, второй удар, видимо, и разгневал Яхве, — он счел его знаком неверия, который повлек за собой ужасный приговор Бога: Моисей не войдет в Землю Обетованную.

Теперь Элеазар знал, что напрасно пренебрегал раньше этим объяснением немилости к Моисею, ибо оно, и только оно, является ключом к тысячелетней загадке. Если вдуматься, Яхве поставил своего пророка перед главным выбором — Источник или Куст.

Евреи под предводительством Моисея одолели несговорчивых египтян. Они перешли Чермное море и после трехмесячных странствий пришли в пустыню, к подножию Синая. Яхве встречает их там следующими словами:

"ВЫ ВИДИТЕ, ЧТО Я СДЕЛАЛ ЕГИПТЯНАМ И КАК Я НОСИЛ ВАС КАК БЫ НА ОРЛИНЫХ КРЫЛЬЯХ И ПРИНЕС BAC K СЕБЕ.

ИТАК, ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ СЛУШАТЬСЯ ГЛАСА МОЕГО И СОБЛЮДАТЬ ЗАВЕТ МОЙ, ТО БУДЕТЕ МОИМ УДЕЛОМ ИЗ ВСЕХ НАРОДОВ; ИБО МОЯ ВСЯ ЗЕМЛЯ.

А ВЫ БУДЕТЕ У МЕНЯ ЦАРСТВОМ СВЯЩЕННИКОВ И НАРОДОМ СВЯТЫМ".

(Исход, XIX, 4–6)

Вот здесь-то и кроется огромное, главное недоразумение: евреи вовсе не собирались становиться народом анахоретов и прозябать в бесплодной, голой пустыне. Им нужны плодородные земли, а, стало быть, вода, вода и еще раз вода! Моисей прекрасно понимал это, когда без конца сулил привести их в землю, "где течет молоко и мед", иными словами, полную противоположность пустыне. И вот Моисей разрывается между Яхве и еврейским народом, между Неопалимой Купиной и источником живой воды, между священным и мирским.

Эпизод с Золотым Тельцом являет собою торжество мирского начала, инстинктивные, простодушные поиски евреями молока и коровы — кормилицы. Гнев Яхве вспыхивает с новой силой. Он объявляет, что уничтожит этот народ, эту вечно ноющую толпу, этих женщин с их грязными, орущими младенцами, эти глупые стада. Вода источника стекает в долину, ведь это ее неотъемлемое свойство — течь вниз, пробираться между камнями, впитываться в песок. Вода гасит горящий куст.

Но Купина торжествующе и победоносно воздымается к небу. Яхве хочет остаться наедине с Моисеем: "И ПРОИЗВЕДУ МНОГОЧИСЛЕННЫЙ НАРОД ОТ ТЕБЯ", — обещает он ему.

(Исход, XXXII, 10)

Моисей умоляет его пощадить евреев, дать им последний шанс, и Яхве склоняется на его мольбы, но на горе Нево[14] он все-таки поступит по своему желанию и будет сообщаться со своим пророком только наедине.

Имя Моисей означает "спасенный из воды", и всю свою жизнь его отношения с этой стихией будут складываться драматически, ибо вся его жизнь будет делиться между Кустом и Источником. Да и смерть Моисея станет окончательным триумфом Куста над Источником. Достигнув горы Нево, на самом пороге Земли Обетованной, он вновь услышит обещание Яхве оставить его при себе, в краю Неопалимой Купины. Еврейский народ, следуя руслами источников, спустится в зеленые долины, ведомый Иисусом Навином. А Моисей умрет "от уст Яхве", говорится в еврейском тексте Второзакония, что одни толкуют как "по приказу Яхве", другие же — "от поцелуя Яхве".

Однако, после встречи с Бронзовым Змеем Элеазар часто спрашивал себя, не убил ли Яхве Моисея, просто открыв ему свое лицо. Ведь сказал же он ему на горе Синай: "Не увидишь лица Моего, ибо не может человек узреть лик Господен и не умереть".

Яхве ревниво скрывает останки Моисея и запрещает сынам Израилевым искать место его погребения, дабы поклоняться ему. (Второзаконие, XXXIV, 6)

Таково было откровение о судьбе Моисея, посетившее Элеазара благодаря пустыне Нового Света, в которую он отважился войти.

Вернувшись в лагерь, к своей семье, к двум своим фургонам, он совсем иными глазами взглянул на людей и вещи, что составляли доныне всю его жизнь.

"Кровавая Рука" (Mano Roja) снискала зловещую славу своими многочисленными дерзкими злодействами — захватами дилижансов, ограблениями банков и караванов, угоном скота и прочими черными делами. За голову предводителя пятерки бандитов власти назначили впечатляющую цену, указанную на афишах во всех городах и пунктах сбора или проезда эмигрантов. Но пока что члены шайки ловко ускользали от полицейских облав и экспедиций, снаряженных для их поимки.

Об этих людях было известно крайне мало; знали только, что все они родом из северной Мексики и зовут их Педро-Ветеран, Фелипе — Счастливчик, Луис-Хитрец, Кривой Алехо и Лютый Хосе. И в самом деле, Хосе отличался какой-то особой, бесстрастной жестокостью, с которой он избивал или приканчивал свои жертвы, при том, что сам был моложе и меньше ростом всех в банде. Вполне вероятно, он как раз и стремился искупить свою молодость избытком кровожадности. История его жизни укладывалась всего в несколько мрачных, хотя и банальных для местного общества эпизодов. Отец работал в серебряном руднике и погиб при обвале, оставив жену с тремя детьми. Хосе, старший из них, не смог ужиться со вторым мужем матери, который пил горькую и избивал жену и пасынков. В конце концов, после очередной жестокой схватки с отчимом ему пришлось бежать, оставив того замертво лежащим на полу. С той поры он перепробовал все ремесла, доступные его юному возрасту и тщедушному телу, при необходимости постоянно скитаться, чтобы не угодить в руки полиции.

Но в глубине души Хосе никогда не забывал о матери, сестрах и пасторе их селения, который научил его грамоте и молитвам, а еще пению в церковном хоре. Временами, оставшись один, он принимался вполголоса напевать бесхитростный церковный гимн и пел до тех пор, пока слова странным комом не застревали у него в горле; тогда он разражался грубыми ругательствами и яростно пинал камни на дороге.

Он уже обнищал вконец, как вдруг однажды ему пришлось стать свидетелем погони: толпа деревенских жителей гналась за вором. Случай помог Хосе сбить с дороги разъяренных преследователей и таким образом выручить вора из беды. Через несколько дней Кривой Алехо, обязанный мальчишке жизнью, привел его в свою банду "Кровавая Рука". Хосе завоевал уважение товарищей, — он умел читать, не пил и дьявольски метко стрелял из револьвера, — уважение, но не любовь. Его малолетство и физическая слабость никак не вязались с холодной самоуверенностью, с какой он высказывался по поводу каждой их операции. По правде говоря, все они слегка побаивались его. Именно Хосе предложил банде перебраться дальше к северу, на те необозримые пространства, где двигались караваны Переселенцев и проходили стада. Уже месяц, как "Кровавая Рука" блуждала в пустыне, не находя для себя "выгодного дельца", и бандиты совсем было приуныли, когда внезапно Фелипе — Счастливчик обнаружил фургоны семьи О'Брайд.

Спрятавшись за обломком скалы, он следил за проезжавшими мимо фургонами. "Мужчина, женщина и двое детишек, — доложил он потом своим сообщникам. — С ними пес черт знает какой породы. Он едва не учуял меня. Первым делом надо будет покончить с этой проклятой животиной".

Дело не представляло никакой трудности. Педро довольно потирал руки: наконец-то, лакомый кусочек после месячного ожидания! Фелипе мысленно прикидывал, сколько они выручат от продажи четырех лошадей, двух фургонов и их наверняка ценного содержимого. Единственный глаз Алехо сверкал злобной радостью. И ни один из бандитов, казалось, не заботился о четырех трупах, которые они оставят на растерзание стервятникам и койотам пустыни.

Однажды вечером Хосе предложил, воспользовавшись темнотой, подобраться ближе к О'Брайдам и проследить за ними, чтобы вернее оценить их способность защититься от нападения. Никто не стал возражать.

Хосе нырнул в темноту; очень скоро ему удалось сориентироваться благодаря светлой точке — костру, разведенному путешественниками. Он сам удивился приступу гнева, одолевшего его при виде подобной беспечности. Как взрослый человек, глава семейства, мог подвергать такой опасности жену и детей?! Странно, ведь Хосе, напротив, должен был радоваться, что добыча легко идет ему в руки.

Беспокоил его только пес. Хосе медленно обогнул лагерь, держась подальше и с наветренной стороны, чтобы собака не учуяла его. Долгое время он не различал ничего, кроме силуэта высокого мужчины, который резко жестикулировал, стоя у костра. Хосе на цыпочках подкрался ближе, стараясь ненароком не задеть какой-нибудь камушек. Элеазар, держа в руке Библию, произносил пылкую речь. Жена и дети, вероятно, сидели по другую сторону костра, закутавшись в одеяла. Вскоре Хосе удалось приблизиться к пастору настолько, что он расслышал все им сказанное до последнего слова.

Пастор пересказывал свою беседу с индейским вождем, которому изложил план поселения в Калифорнии. Он нарисовал ему картину простой патриархальной жизни, основанной на Библейских заветах, — именно такую он собирался вести на новом месте.

— Бронзовый Змей выслушал меня молча и серьезно, — говорил Элеазар. — Он ни разу не прервал меня. Потом, в свою очередь, взял слово. Он поделился со мною беспокойством своего народа по поводу нашествия бледнолицых. Указав на свой лук со стрелами, он сравнил его с моим старым карабином.

— Все различие между нами заключено в этих двух предметах, — сказал он мне. — Стрела, выпущенная из лука на охоте, пролетает не более двадцати метров. Индеец-охотник должен вплотную подойти к стаду бизонов или даже замешаться в него. А для этого ему приходится надевать особую одежду и менять походку, движения, даже запах своего тела. Всему этому он с детства учится у старых опытных охотников. На самом деле, индеец — брат бизона. Он состоит в той же семье, что волки, орлы и бобры. Бизон отдает индейцу свое мясо, чтобы накормить его, шкуру, чтобы прикрыть и согреть тело, рога и кости для изготовления оружия и инструментов. А индеец любит и чтит бизона из благодарности и сыновнего уважения. Он следует за ним во всех его странствиях, — вот почему мы нынче оказались здесь.

И совсем иное дело бледнолицый человек. Его карабин убивает с трехсот метров. Он истребляет бизонов не из жизненной необходимости, но ради выгоды, чтобы продать его шкуру, а иногда и просто для развлечения. И вот теперь поголовье бизонов тает на глазах, а это страшно, ибо ставит под угрозу само существование их братьев индейцев. Бледнолицые — чужаки в нашей большой семье людей и зверей. Они для нас — кара Господня!

Вот, дети мои, какие ужасные слова привелось мне услышать от Бронзового Змея. Его взгляд исцелил Бенджамина. Но уста его глубоко ранили меня. Я раскрыл Библию, и мне бросились в глаза эти строки:

"И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ БОГ: НЕ ХОРОШО БЫТЬ ЧЕЛОВЕКУ ОДНОМУ; СОТВОРИМ ЕМУ ПОМОЩНИКА, СООТВЕТСТВЕННОГО ЕМУ.

ГОСПОДЬ БОГ ОБРАЗОВАЛ ИЗ ЗЕМЛИ ВСЕХ ЖИВОТНЫХ ПОЛЕВЫХ И ВСЕХ ПТИЦ НЕБЕСНЫХ, И ПРИВЕЛ К ЧЕЛОВЕКУ, ЧТОБЫ ВИДЕТЬ, КАК ОН НАЗОВЕТ ИХ, И ЧТОБЫ, КАК НАРЕЧЕТ ЧЕЛОВЕК ВСЯКУЮ ДУШУ ЖИВУЮ, ТАК И БЫЛО ИМЯ ЕЙ.

И НАРЕК ЧЕЛОВЕК ИМЕНА ВСЕМ СКОТАМ И ПТИЦАМ НЕБЕСНЫМ И ВСЕМ ЗВЕРЯМ ПОЛЕВЫМ; НО ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА НЕ НАШЛОСЬ ПОМОЩНИКА, НАДОБНОГО ЕМУ".[15]

Следственно, родство между человеком и животным в Раю было столь велико, что Бог доверил человеку дать имя каждому животному и даже надеялся, что тот подберет себе живое создание, близко схожее с ним самим, чтобы им возможно было спариваться. Но тут Его постигло разочарование. И Бог, видя свою неудачу, создал женщину, назначив ей делить ложе с человеком.

Что же касается животных, то человек, будучи существом плотоядным, вынужден убивать их, и домашних и диких. И это отвратительно. Индейцы ведут кочевой образ жизни, скитаясь из конца в конец необъятной прерии, вслед за стадами бизонов. И братья их — волки — действуют тем же манером.

Но мы, ирландские эмигранты, принадлежим к оседлой расе, и если в настоящий момент нам приходится странствовать, то лишь по необходимости, чтобы отыскать место для постоянного житья. Там выстроим мы наш дом, там распашем наши поля, насадим сады и огороды. И тогда мы будем отвечать призванию оседлых народов, пахарей и земледельцев, имя которому — вегетарианство. Мы станем питаться только фруктами и овощами и никогда больше не прольем крови животных.

Хосе выслушал, как во сне, эти исполненные покоя и величия слова, и когда Элеазар умолк, одновременно с ним опустил глаза к раскаленным головням костра, что с треском выбрасывали в воздух снопы искр. И ему почудилось, будто голос пастора исходил из самой середины этой огненной каверны, как голос Яхве звучал из Неопалимой Купины.

Внезапно он резко вздрогнул: кто-то легко коснулся его руки. Человек? Нет, всего только собака; Хосе признал в ней Василька, эскимосского пса, видевшего в темноте благодаря светлым глазам. Пес лизал ему руку и словно приветствовал своим голубым взглядом. Вместо того, чтобы лаем выдать чужака хозяевам, он обращался с ним, как с другом, целовал руку на свой собачий лад и всем своим поведением звал присоединиться к семье О'Брайд.

Позже, когда Хосе, наконец, решил возвращаться на стоянку "Кровавой Руки", он без особого удивления заметил, что пес бежит за ним следом. Восторженное изумление сообщников исполнило его насмешливой гордости. Они все не без оснований робели перед этим псом, ну так пускай теперь полюбуются, как он — смирный, ласковый, совсем ручной — трусит по пятам за своим новым хозяином!

Членам банды показался вполне естественным план Хосе: преследовать караван О'Брайдов на расстоянии и шпионить за ним по ночам. Так что назавтра, с наступлением сумерек, он вновь отправился к двум фургонам, проехавшим за день двадцать километров. Собака по-прежнему не отходила от него ни на шаг. Но как только Хосе остановился метрах в тридцати от костра, чье багровое пламя ярко освещало колеса фургона, пес со всех ног кинулся к хозяевам, встретившим его ликующими возгласами. Хосе, затаившегося поодаль, в темноте, непонятно отчего тронула эта радостная встреча. Его волнение усилилось, когда, подобравшись на несколько метров ближе, он стал свидетелем удивительного ночного концерта.

Благородная хрупкая кельтская арфа, извлеченная из фургона, покоилась меж колен Эстер. Сидя на легком ивовом табурете, женщина слегка нагибалась вперед, чтобы разобрать ноты на пюпитре, слабо освещенном дрожащими огнями двух факелов; ее пальцы проворно перебирали струны. Грустная чистая мелодия волнами аккордов взлетала к небу, где огромная круглая луна упрямо прорывала облачную завесу. Поистине, то был голос зеленой Ирландии, струившийся хрустальными ручьями среди бесплодной выжженной пустыни. И внезапно в музыку вплелись человеческие голоса — разные, но на диво слаженные, затянувшие торжественную песнь:

В НАШЕМ КРАЮ НАД ПОЛЯМИ БОЖЬИ ВИТАЮТ АНГЕЛЫ.

В НАШИХ СЕЛЕНЬЯХ КРЫЛАМИ ДОМА ОСЕНЯЮТ АНГЕЛЫ ТРАВ И ЦВЕТОВ НА ЛУГАХ ПЕРСТАМИ КАСАЮТСЯ АНГЕЛЫ.

В НАШИХ ОТКРЫТЫХ СЕРДЦАХ РАДОСТЬ ПОСЕЛЯТ АНГЕЛЫ.

Трудно описать волнение, охватившее Хосе, когда вслед за этим он услышал гимн Деве Марии, который в детстве пел по-латыни, вместе с другими мальчиками, в церковном хоре, а дирижировал им пастор-баптист из их деревни!

SALVE, REGINA, MATER MISERICORDIAE,

VITAE DULCEDO ETSPES NOSTRA, SALVE![16]

Хосе едва удержался, чтобы не присоединиться к хору четверых ирландцев! Потом они завели другую песнь, в жестком, почти воинственном ритме; отец, мать и каждый из детей вступал поочередно, четко скандируя слова:

Элеазар: Я ЕСМЬ ГЛАС, ВОПИЮЩИЙ В ПУСТЫНЕ.

Эстер: Я ЕСМЬ РЫДАНИЕ В ПЕЧАЛЬНОЙ ДОЛИНЕ.

Бенджамин: Я ЕСМЬ ПЛАЧ, ОГЛАШАЮЩИЙ ГОРЫ.

Кора: Я СТОН, УЛЕТЕВШИЙ В МОРСКИЕ ПРОСТОРЫ

Элеазар: Я ЕСМЬ ГИМН ВО СЛАВУ

УЧИТЕЛЯ.

Эстер: Я ЕСМЬ МОЛИТВА К СЕРДЦУ СПАСИТЕЛЯ.

Бенджамин: Я ЕСМЬ СМЕХ, СОКРУШИВШИЙ ПРЕГРАДУ

Кора: Я ПЕСНЯ, НЕСУЩАЯ ДЕТЯМ ОТРАДУ.

Вернувшись к месту привала "Кровавой Руки", Хосе обнаружил, что на сей раз голубоглазый пес не последовал за ним.

Наутро он изложил свой план остальным бандитам. Он, якобы случайно, встретит О'Брайдов на дороге, притворись одиноким эмигрантом, пробирающимся, как и они, на запад. Далее он присоединится к этой ирландской семье и, таким образом, окажется в самом выгодном положении, чтобы обезвредить пастора, когда "Кровавая Рука" нападет на караван. Товарищи Хосе настолько очерствели сердцем, что никого из них не покоробила хладнокровная низость, с которой он собирался осуществить свой замысел. Они полностью одобрили его, договорившись увидеться еще раз, чтобы как следует все обсудить перед нападением.

На следующий день, около полудня, Хосе, с тощим узелком за плечами, встретил О'Брайдов; это удалось ему тем более легко, что фургоны еле-еле продвигались по неровной местности, усеянной обломками скал и обугленными древесными стволами. Пастор больше всего опасался серьезной поломки одного из фургонов и вел своих лошадей крайне медленно и осторожно.

Поздоровавшись и назвав себя, Хосе тотчас предложил Эстер помочь править вторым фургоном. Он зашагал перед упряжкой на пару с Бенджамином; вокруг них радостно прыгал Василек.

Вечером Хосе согласился разделить с хозяевами вечернюю похлебку, но сразу же после ужина скромно отошел от лагеря, устроившись на ночлег в расщелине скалы, укрывшей его от ветра и посторонних взглядов. Он чувствовал мрачную недоверчивость пастора и старался не вызывать в нем подозрений ни лишними разговорами, ни поступками.

Назавтра, когда серый горизонт еще не окрасился зарей, Элеазар прочел утреннюю молитву, долженствующую вверить предстоящий день покровительству Господа. Каждый из четверых ирландцев по очереди произнес магическую формулу мистика Ангелюса Шуазельского:

"БЕЗБОЯЗНЕННО И С ЛЕГКИМ СЕРДЦЕМ ПУСКАЙСЯ В НЕВЕРНОЕ, ПОЛНОЕ СЛУЧАЙНОСТЕЙ СТРАНСТВИЕ ПО ЖИЗНИ, ЛЮБВИ И СМЕРТИ И БУДЬ СПОКОЕН: ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ ОСТУПИШЬСЯ, ТО НИКОГДА НЕ ПАДЕШЬ НИЖЕ РУКИ ГОСПОДНЕЙ!"

Эти слова принимали самый разный смысл в зависимости от того, кто их произносил — Элеазар, Эстер, Бенджамин или Кора. Затем все четверо одинаковым движением повернулись спиной к розовому встающему солнцу и решительно направились в сторону запада. Зато каждый вечер их лица обращались к заходящему светилу, а тени, бежавшие перед людьми по утрам, в сумерках тянулись позади. Именно по ним путники безошибочно определяли, что движутся в верном направлении — на запад, к Калифорнии.

Чем дальше они шли, тем более иссушенной, бесплодной и унылой становилась окружающая местность. Вскоре им стали попадаться унизанные шипами алоэ, агавы в форме канделябров и берберские смоковницы с мохнатыми ветвями. К полудню зной становился совсем невыносимым. Пастор бранил детей, непрерывно просивших пить. Им следовало не только экономить воду, но и остерегаться простуды, постоянно охлаждая раздраженное жарой горло. Ни в коем случае нельзя было выпивать более трех литров в день. Вот когда детям представился случай закалить волю и научиться владеть собой. Им надлежало помнить о страданиях Иисуса на кресте. Он мучился жаждой, а римские солдаты подносили ему на острие копья губку, пропитанную уксусом.

Солнце уже покатилось к горизонту, как вдруг глазам путников предстало мрачное зрелище. Перед ними на песке лежал труп в одежде мексиканского всадника, вернее, пастуха — gaucho, судя по широким штанинам и шпорам со звездочками. Засуха превратила тело в мумию, окаменевшую настолько, что ни один стервятник, ни пернатый, ни четвероногий, не позарился на него.

Конь и оружие покойного, по всей вероятности, были похищены. Склонившись над трупом, Элеазар вынул из его правой руки клочок грубой бумаги. Перед смертью человек успел начертать на нем несколько слов по-испански, окровавленным пальцем. Хосе прочел и перевел их: "Мой друг убил меня, чтобы ограбить". С минуту пятеро путников молча постояли над телом. Один только Хосе приметил острый, испытующий взгляд, брошенный на него Корой. Несмотря на жару, его прошиб холодный пот. Пастор раскрыл свой псалтырь и прочел над незнакомцем заупокойную молитву. Но он принял решение не погребать мертвеца, а двигаться дальше.

Дождавшись темноты, Хосе незаметно покинул лагерь и пошел в ту сторону, где, по уговору, затаились его сообщники. Бандиты решили напасть на семью О'Брайд через сутки, в полночь. Затем Хосе вернулся к месту привала. Ему было не по себе оттого, что на этот раз Василек опять провожал его. Глупо, конечно, — ведь собаки не умеют говорить. И все-таки воспоминание об осуждающем взгляде Коры не давало ему покоя.

Назавтра решение Хосе окончательно окрепло. Впрочем, времени у него было в обрез. Он известил пастора, что обнаружил свежие следы, идущие параллельно их маршруту; скорее всего, за ними следуют бандиты и нужно готовиться к самому худшему. Каким оружием располагают О'Брайды? Пастор вынул свой старенький карабин и пистолет. Хосе положил перед ним оба свои револьвера и обещал нынче же вечером научить Бенджамина стрелять. Мальчик, уже оправившийся от укуса гремучей змеи, смотрел на него восторженными глазами. Эстер также предстояло показать свое умение владеть оружием. Таким образом, семья располагала четырьмя защитниками. "А я что же, совсем ни при чем?" — спросила Кора. Отец порывисто обернулся к девочке. "Твоя чистая душа — зеркало мира, — сказал он ей. — Что бы ни случилось, ты будешь правдивым свидетелем нашей судьбы".

Чуть позже, оставшись наедине с Хосе, Кора сказала:

— Василек мне все рассказал. Я знаю, кто ты!

— Кто я на самом деле, ты очень скоро узнаешь, — ответил ей Хосе и слегка потрепал Кору по щеке, словно напоминая ей, что она всего лишь маленькая девочка.

Кора насупилась и обиженно повернулась к нему спиной.

Следующей ночью, в густом безмолвном мраке, Хосе разбудил Элеазара, Эстер и Бенджамина: ему почудился шорох камней, как будто к лагерю подбирались несколько человек. Он предупредил, что люди, крадущиеся тайком, могут питать лишь преступные намерения и потому необходимо стрелять первыми.

— Это наш единственный шанс, — твердил он.

Но, к несчастью, Хосе плохо знал пастора.

— Стрелять первыми в людей, о которых мы ровно ничего не знаем?! — возразил тот. — Но тогда мы сами будем преступниками!

— Значит, вы собираетесь защищать своих детей после того, как они погибнут? — обреченно спросил Хосе.

Он уже понял, что Элеазар ему не уступит, и занялся Эстер с Бенджамином, велев им лечь под первый фургон и стрелять по любой движущейся точке. Сам же он распластался на брезентовой крыше фургона, чтобы вернее наблюдать за происходящим. Пастор укрылся во втором фургоне вместе с Корой.

Хосе надеялся первым заметить и расстрелять бандитов. Но все вышло иначе. Первый выстрел прогремел из-за стенки заднего фургона. Последовала короткая, беспорядочная пальба.

Хосе несколько раз выстрелил в направлении вспышек, мелькнувших в темноте. Затем вновь настала тишина, прерываемая только удалявшимся хрустом камешков под ногами одного или двух бегущих.

Хосе торопливо спрыгнул со своего наблюдательного поста и поспешил к Эстер и Бенджамину. Оба были живы и невредимы. Все бросились к заднему фургону, откуда прозвучал первый выстрел. Хосе не стал спрашивать, кто из двоих, пастор или Кора, воспользовался допотопным карабином. Он был почти уверен, что стреляла Кора, но к чему сейчас выяснять, действительно ли эта маленькая девочка решилась на такой геройский поступок. Главное, она осталась цела. К несчастью, этого нельзя было сказать о пасторе. Он недвижно лежал на левом боку, и Хосе содрогнулся, увидев на его правом бедре кровавую рану.

Им пришлось также с грустью констатировать, что у самой сильной и выносливой из четверки лошадей — Уголька — перебит хребет, и конь не сможет двигаться дальше. Взяв фонарь, Хосе обследовал подступы к лагерю и нашел трупы двух злоумышленников. Он узнал в них Луиса — Хитреца и Кривого Алехо. Фелипе-Счастливчик и Педро-Ветеран, по-видимому, бежали и вряд ли осмелятся повторить нападение. Но все же следовало сохранять бдительность.

Путники заставили себя немного поспать, но с первыми проблесками зари принялись снаряжаться в дорогу. Эстер обработала рану пастора. К сожалению, было ясно, что он не скоро встанет на ноги. Невзирая на мольбы Коры, Хосе решился прикончить вороного коня выстрелом в ухо. Но оставшаяся лошадь не могла тащить фургон в одиночку. Нужно было ограничиться одной повозкой, бросив другую и пожертвовав частью вещей и мебели, которые в ней находились. Сколько же слез и колебаний потребовал этот отбор! Тем не менее, Эстер даже не пришлось просить за кельтскую арфу. Все единодушно решили предоставить ей почетное место в их, теперь уже единственном, фургоне.

Наконец, они тронулись в путь. Хосе предложил сжечь брошенную повозку со всем ее содержимым, но пастор сопротивился: к чему лишать других эмигрантов столь неожиданного наследства?!

В фургоне нашлось место только раненому, которого положили рядом с кельтской арфой. Шествие возглавлял Бенджамин на своем пятнистом Гасе. Эстер и Хосе шли по бокам фургона, который тащили Бак и Гризли; на спине этой последней ехала Кора. Хромота, которую Эстер до сих пор кое-как удавалось скрывать, грозила ей теперь тяжким испытанием. Но все это были пустяки в сравнении с невыносимыми муками пастора из-за жестокой тряски фургона. Лежа на жалкой, наспех устроенной соломенной подстилке, он отказывался от еды и только непрерывно просил пить, вконец изнуренный сильным жаром. Эстер держала его за руку, пытаясь отвлечь ласковыми словами.

На следующий день местность сделалась еще более неровной и холмистой, что предвещало близость первых отрогов Сьерры Невады. Жара начала спадать, и редкие порывы прохладного ветра принесли путникам некоторое облегчение. Вскоре они углубились в лес, где сосны и секвойи чередовались с утесами. Затем им пришлось обогнуть озеро, не указанное на карте. С величайшим трудом они преодолели несколько бурных потоков, а дорога взмывала в гору все круче и круче. И на каждом шагу человеческие могилы, скелеты животных, зола костров и остовы разбитых повозок служили им мрачным свидетельством того, что они идут по верному пути.

Что стало бы с ними без Хосе?! Неизменно веселый, услужливый, изобретательный, он ловил в силки кроликов, подстреливал куропаток, удил форель в горных ручьях, а однажды даже свалил кабана, который на много дней обеспечил их свежим мясом.

По мере того, как путники поднимались в горы, температура падала, а дорога становилась все более капризной. Иногда приходилось биться целыми часами, чтобы заставить лошадей с повозкой одолеть новое препятствие. Удастся ли им сохранить ее до конца путешествия? Никто не высказывал вслух этого вопроса, но все мысленно задавали его себе. Вскоре деревья почти исчезли, а ночи стали такими холодными, что приходилось до самого утра поддерживать костер. И вот первый сугробик снега возвестил путешественникам, что они достигли верхней точки перевала; радости их не было границ.

Однако наутро их постиг жестокий удар. Выйдя на рассвете из палаток, они обнаружили исчезновение Гризли, их серой кобылки. Тщетно Хосе разглядывал следы, пытаясь определить, в каком направлении ушла лошадь. Может быть, она просто отправилась назад, повинуясь смутной тоске по прерии? После долгих бесплодных поисков, в которых активно участвовал Василек, пришлось ехать дальше без нее. Две оставшиеся лошади еще могли везти фургон.

Высокие неизведанные горы уготовили путникам немало других добрых и злых сюрпризов. Однажды погожим, солнечным днем они вышли на огромное поле, заросшее горечавкой; ее лиловые цветочки сплошным волнующимся ковром уходили к горизонту. Затем потянулись холмы, густо заросшие низеньким кустарником с темно-фиолетовыми ягодами, — это была черника. Ее набрали побольше, про запас; Элеазар вспомнил о манне небесной, чудесным образом накормившей евреев во время их странствий по Синайской пустыне. "Калифорния, Калифорния, благословенная, обетованная земля!" — шептал пастор в мечтательном экстазе. Однако состояние его непрерывно ухудшалось, ибо он почти не принимал пищи.

Позже на них обрушилась гроза чудовищной силы, превратившая горные ручьи в бешено несущиеся потоки, через которые им пришлось перебираться под проливным дождем. К ночи они вымокли насквозь и наверняка закоченели бы от холода, если бы Хосе не удалось справиться с сырыми дровами и развести огромный костер; это был настоящий праздник, и даже Эстер присоединилась к смеху и ликованию детей, что прыгали и танцевали вокруг огня, дымясь паром, точно лошади после долгой скачки.

Но последняя злая выходка судьбы исторгла у Эстер невольные слезы. Дорогу им пересекла глубокая расщелина. Путники свалили несколько деревьев и уложили их поперек нее, в надежде, что фургон, из которого вынесли всю поклажу, как-нибудь прокатится по этому импровизированному мосту. Но вдруг одно колесо сорвалось со ствола, и фургон, сильно накренившись, повис над пустотой. Хосе забрался под кузов, чтобы проверить оси. Когда он вынырнул из-под него, лицо его было бледно; он явно не решался сказать своим друзьям правду.

— Передняя ось лопнула, — признался он наконец.

— И это означает?.. — спросила Эстер, заранее угадывая ответ.

— Это означает, что фургона у нас больше нет, — хрипло вымолвил Хосе.

Наступило молчание, которое неожиданно нарушил пастор.

— Ну, ладно, — сказал он. — Я пойду сам. Впрочем, я уже почти пришел. Хосе, вырежь мне палку!

Кора с плачем бросилась к отцу и судорожно обняла его.

— Папа, папа, почему ты говоришь, что почти пришел, когда нам еще идти и идти? Я хочу знать, ответь мне, папа!

Элеазар бросил на дочь затуманенный взгляд и молча, бережно отстранил ее. Но все остальные тоже услышали эту таинственную фразу и навсегда запомнили ее.

Итак, им пришлось распрощаться с последним фургоном и нагрузить на лошадей те немногие вещи и мешки, которые решено было сохранить любой ценой. И опять в первую очередь подумали об арфе, привязав ее ремнями к спине Гаса, пятнистого конька Бенджамина. Ну, а другому коню, полукровке, предстояло везти на себе несколько тюков с одеждой и остатками муки и овса. Решительно, О'Брайдам суждено было ступить на землю Калифорнии беднейшими из бедных!

И поход продолжился. Все с тоскливым страхом следили за неровной, ковыляющей поступью Элеазара, который шагал, тяжело опираясь на палку, что вырезал для него Хосе. Он шел молча, сжав зубы и пристально глядя прямо перед собой. Временами он приостанавливался, и тогда с его губ слетали бессвязные обрывки фраз; лишь по торжественному тону можно было угадать в них строки Священного Писания.

На третий день дорога перешла в спуск, который привел путников в густой кедровый лес. Воздух заметно потеплел. Когда лес кончился, они вышли на широкую поляну, где тек прозрачный ручей, и вот тут-то все пятеро застыли на месте, ослепленные счастьем.

Поляна бельведером нависала над необозримой равниной, вернее, безбрежным зеленым садом. До самого горизонта, сколько хватало взгляда, тянулись ряды апельсиновых, лимонных, грейпфрутовых деревьев, чьи золотистые плоды, как тысячи фонариков, мерцали в тенистой листве.

Эстер и дети обернулись к Элеазару. По его изможденному лицу текли слезы.

— Калифорния, земля молока и меда, вот, наконец, и ты! И богатства твои превосходят все обещания, что Господь давал своему народу — скитальцу! — вымолвил он вполголоса.

Потом он знаком подозвал к себе Хосе и положил руку ему на плечо.

— Источник и куст! — торжественно сказал он. — Нужно выбирать между этой журчащей водой, что струится у наших ног, спускаясь в долину, и Неопалимой Купиной, чье пламя воздымается от пустыни к небесам. Иисус, сын Навин из колена Ефремова, ты выберешь источник. Вручаю тебе народ мой — Эстер, Бенджамина и Кору, — дабы ты привел их живыми и невредимыми в Землю Обетованную. Будь же милосерден и справедлив!

Что до меня, то Купина открыла мне запрет Господа спускаться в сию животворную долину, так же, как Он не допустил Моисея ступить на землю Ханаанскую. Впрочем, и силы мои уже на исходе. Я не могу больше сделать ни шага вперед. Жизнь по капле оставляет меня. Слушайте же мой приказ: дайте мне уйти одному туда, где Господь ожидает раба своего.

Близкие не посмели ослушаться; Элеазар скованной, размеренной поступью направился к рощице и исчез за деревьями. Он ласково коснулся листьев и ему показалось, будто это сикомора — прощальная, нежная и робкая улыбка его родины Ирландии.

На следующее утро Эстер и дети пришли помолиться над телом Элеазара, а потом погребли его в легком песке лужайки, которую он избрал последним своим приютом.

Позже Хосе пришел один на эту чистую лесную могилу и долго вел неслышный разговор с мудрецом, который усыновил и возродил его к новой жизни.

А Бенджамин гордо уселся на своего пестрого конька Гаса, бережно держа в руках арфу о тридцати струнах и готовясь спуститься в благоухающий цветами и фруктами сад бескрайней калифорнийской долины.

Angelus (лат.) — здесь: колокол, созывающий прихожан к утренней, дневной и вечерней молитве, начинающейся этим словом.

Яков Ворагинский (1228–1298) — монах-доминиканец итальянского происхождения, автор "Златой легенды”, жизнеописания святых, самого известного труда подобного рода в Средневековье.

Мур Томас (1779–1852) — поэт, композитор и музыкант, прозванный народным певцом Ирландии.

Бытие, XIX, 4.

Евангелие от Матфея, XVII, 2.

От греч. eshatos — последний, конечный. Религиозное учение о конечности судеб мира и человека.

Первые пароходы еще сохраняли парусную оснастку.

По-видимому, Йоганн Шеффлер, по прозвищу Ангелюс Силезиус (1624–1677) — немецкий богослов и поэт-мистик.

Исход, III, 7–8.

Ханаан по-французски звучит как "Канаан".

Grizzly (англ.) — серый, серая.

Публичный дом.

Данный вопрос дословно взят из фундаментального труда Андре Шураки "Моисей" (изд. Роше, стр. 204), вдохновившего автора на этот роман (прим. М. Турнье).

Библейская гора в стране моавитян, "напротив Иерихона", с которой Моисей увидел Землю Обетованную и где умер.

Бытие,II, 18–20.

"Славься, Царица Небесная, матерь милосердная, Сладость жизни и Надежда наша, славься!" (лат).