Алексѣй Дмитріевичъ Глѣбовъ сидѣлъ у себя въ кабинетѣ и писалъ.

— Баринъ! — позвала его горничная, пріотворяя дверь и прячась за притолоку, потому что была уже раздѣта, — васъ барыня просятъ… Пожалуйте. — Алексѣй Дмитріевичъ забезпокоился.

— Что такое? она не спитъ? сейчасъ! — онъ быстро всталъ и съ тревожнымъ выраженіемъ лица направился къ спальной. Его жена, молодая беременная женщина въ очень широкомъ пеньюарѣ, сидѣла на краю постели и улыбалась возбужденной улыбкой.

— Ты что, Леля? началось? — спросилъ Глѣбовъ и почувствовалъ. что у него екнуло сердце. Она опять улыбнулась, глянула на него свѣтящимися глазами и стала дрожать, какъ въ лихорадкѣ.

— Не знаю… кажется.

— Ѣхать за Софьей Сергѣевной?

— Сперва пришли маму. Я уже велѣла затопить плиту. Что еще надо? я забыла.

— Отчего ты дрожишь?

— Ничего, ничего… такъ. Поѣзжай скорѣй за мамой и… за той.

Горничная, уже одѣтая, зажигала лампу въ передней. Алексѣй Дмитріевичъ накинулъ шинель и побѣжалъ внизъ по лѣстницѣ, нащупывая въ темнотѣ перила.

— Я посвѣчу! — крикнула ему вслѣдъ горничная и стала чиркать спички и ронять ихъ въ пролетъ съ площадки четвертаго этажа.

— Швейцаръ! — позвалъ Глѣбовъ. Онъ добѣжалъ внизъ и опять ощупью нашелъ дверь въ швейцарскую.

— Швейцаръ! — крикнулъ онъ громче и сталъ стучать въ дверь пальцами.

За дверью послышался шорохъ и сейчасъ же на полу въ прихожей засвѣтилась узкая полоска.

— Экъ возится! — досадливо подумалъ Глѣбовъ. Дверь отворилась и швейцаръ вышелъ съ жестяной лампой въ рукѣ.

Онъ поставилъ лампу на табуретъ и прошелъ къ подъѣзду мимо Алексѣя Дмитріевича; на его плечахъ, какъ на вѣшалкѣ, висѣла старая ливрея, волосы на лбу спутались, а лицо было хмурое и болѣзненное.

— Я сейчасъ вернусь, — сказалъ Глѣбовъ и вышелъ на улицу. Дверь хлопнула.

Прошло болѣе получаса, когда Глѣбовъ остановилъ извощика и высадилъ у подъѣзда даму. Дверь оказалась не запертой. Лампа горѣла на табуретѣ, а рядомъ на ларѣ сидѣлъ швейцаръ и дремалъ, или думалъ опустивъ голову. Когда Глѣбовъ и дама вошли, онъ всталъ и сдѣлалъ имъ на встрѣчу нѣсколько шаговъ.

— Старая барыня пріѣхала? — поспѣшно спросилъ Алексѣй Дмитріевичъ.

— Никакъ нѣтъ, — вяло отвѣтилъ швейцаръ.

— Подожди запирать, сейчасъ подъѣдетъ. — Швейцаръ взялъ лампу и поднялъ ее надъ головой. Глѣбовъ и Софья Сергѣевна поднимались рядомъ и оживленно переговаривались вполголоса. Наконецъ наверху стукнула дверь. Швейцаръ медленно опустилъ лампу, поставилъ ее на табуретъ и сѣлъ на ларь.

— Ахъ, какая умница! вотъ умница! — кричала Софья Сергѣевна, раздѣваясь въ передней.

— Вотъ умница! — повторила она, хотя очевидно мало вдумывалась въ свои слова и была бы въ сильномъ затрудненіи, еслибы кто-нибудь потребовалъ объясненія ея восторговъ.

— А мой сакъ? — обратилась она къ Глѣбову.

— Вотъ, вотъ! — засуетился Алексѣй Дмитріевичъ.

— Ну-съ, прекрасно. Ваша жена умница, а вы не извольте намъ мѣшать и было бы лучше всего, еслибы вамъ удалось заснуть.

— Заснуть! — возмутился Глѣбовъ. — Ну, нѣтъ! Хотя я вчера не спалъ, работалъ всю ночь…

— Тѣмъ болѣе. Тѣмъ болѣе!..

Софья Сергѣевна ушла въ спальную, а Алексѣй Дмитріевичъ почувствовалъ себя какъ въ какомъ то кошмарѣ: во всѣхъ комнатахъ его квартиры горѣли лампы; казалось, чья-то властная рука изгнала изъ нея на эту ночь сонъ и покой.

Видъ комнатъ и лампы были давно знакомые, обыкновенные, какъ всегда; мебель тоже стояла, какъ всегда, и вмѣстѣ съ тѣмъ въ этомъ обыденномъ видѣ вещей крылось что-то необычайное, какая-то тайна, или предчувствіе чего-то, передъ неминуемой и близкой минутой развязки.

Раздался звонокъ, Глѣбовъ бросился отворять и впустилъ очень полную и сильно запыхавшуюся тещу.

— Софью Сергѣевну привезъ? — спросила она сейчасъ же, хотя уже спрашивала о томъ же у швейцара.

— Да, да, здѣсь, — отвѣтилъ Глѣбовъ.

Теща тяжело опустилась на стулъ и стала раскутывать свою голову, развязывая одну косынку за другой.

— Вотъ… Это отъ лѣстницы, mon ami, я всегда говорила, — тономъ упрека сказала она.

— Что отъ лѣстницы, maman?

— Отъ лѣстницы такъ рано.

— Но вовсе не рано…

— Ахъ, laissez, пожалуйста! всегда противорѣчите!

Она сняла всѣ свои косынки и ушла въ спальную, а Алексѣй Дмитріевичъ прошелъ въ кабинетъ. Дѣлать было рѣшительно нечего; онъ сѣлъ къ столу и сталъ курить.

— Алексѣй Дмитріевичъ, mon ami! — закричала теща изъ столовой, — я ищу валерьяновыхъ.

— Кому? Ей? Нѣтъ, кажется, валерьяновыхъ, — быстро отвѣтилъ Глѣбовъ и вышелъ въ столовую.

— Можно мнѣ къ Лелѣ?

— Я не знаю, какъ можно было не приготовить валерьяна? Надо послать.

— Я самъ схожу. Къ Лелѣ можно?

— Можно, кажется. Ахъ, эта Леля — ангелъ!

Глѣбовъ вошелъ въ спальную. Его жена сидѣла на томъ же мѣстѣ и слѣдила за приготовленіями Софьи Сергѣевны. Алексѣю Дмитріевичу показалось, что она похудѣла, осунулась и что глаза ея лихорадочны и чрезмѣрно велики.

— Я иду въ аптеку, — сказалъ онъ и поцѣловалъ ея гладко причесанные волосы.

Черезъ минуту Глѣбовъ спускался по лѣстницѣ. Внизу было темно и только на полу прихожей свѣтилась яркая полоска.

— Швейцаръ! — позвалъ Глѣбовъ.

Маленькая дверь сейчасъ же отворилась и швейцаръ показался съ лампой въ рукѣ.

— Я все бужу васъ. Жена больна, — сказалъ почему-то Глѣбовъ и пошелъ за нимъ къ подъѣзду.

— Никакъ извощиковъ-то нѣтъ, — замѣтилъ швейцаръ.

— Аптека близко, я пѣшкомъ, — отвѣтилъ Алексѣй Дмитріевичъ и почти побѣжалъ по тротуару.

Возвращаясь, онъ увидалъ внизу свою горничную.

— Что такое? Зачѣмъ вы здѣсь? — испуганно спросилъ онъ.

— Старая барыня прислала, чтобы вотъ еще по запискѣ.

— Ахъ, досада какая! Ну, я схожу. Идите туда, вы тамъ нужнѣе. Что? какъ?

— Ничего, — отвѣтила горничная и побѣжала на верхъ.

— Андрей! вы ложитесь, а мнѣ дайте ключъ, — предложилъ Глѣбовъ. Швейцаръ махнулъ рукой.

— Изъ 4-го и 7_го NoNo еще не пришедши, — вяло отозвался онъ.

— У него видъ нехорошій, больной, — подумалъ Алексѣй Дмитріевичъ и вспомнилъ, что уже давно замѣчалъ въ немъ какую-то перемѣну.

— Вы нездоровы? — спросилъ онъ.

Швейцаръ сдѣлалъ опять безнадежный жестъ рукой.

— Отъ лѣстницы, должно… Ноги пухнутъ.

— Это отъ лѣстницы, mon ami; я всегда говорила, — вспомнилась Глѣбову фраза тещи.

Въ аптекѣ его задержали. Дожидаясь лекарствъ, онъ старался представить себѣ то, что дѣлалось дома и отъ неизвѣстности и страха у него замирало сердце. Домой онъ бѣжалъ, но когда черезъ стеклянную дверь подъѣзда онъ увидалъ свою лѣстницу и швейцара на ларѣ, ему стало страшно вернуться въ свою квартиру и опять захотѣлось бѣжать по улицѣ или ждать въ аптекѣ. Лицо швейцара, странно одутловатое и блѣдное, глянуло на него равнодушно и вяло.

— Ложитесь, ложитесь! — посовѣтовалъ Глѣбовъ и побѣжалъ, шагая черезъ двѣ ступени.

Его встрѣгила теща.

— Я не знаю, какъ можно было не пригласить доктора? — сразу заговорила она дрожа и захлебываясь отъ слезъ. — Какая-то никому неизвѣстная sage femme… Ахъ, mon Dieu, mon Dieu! она умретъ.

— Что? что такое? — чуть не закричалъ Алексѣй Дмитріевичъ. Онъ скинулъ шинель и бросился къ запертымъ дверямъ спальни.

— Ее уморятъ! уморятъ! — крикнула ему вслѣдъ теща.

Въ спальную его не пустили.

— Уходите, уходите! Дайте капель вашей belle-mére. У насъ все идетъ прекрасно, волноваться нечего, — закричала ему Софья Сергѣевна. Глѣбовъ вернулся въ кабинетъ. Теща сидѣла на диванѣ и дрожала.

— Ну, чего вы-то? — злобно косясь на нее спросилъ Глѣбовъ.

— Она можетъ умереть… Она навѣрное умретъ! — всхлипнула старуха. — И во всемъ виноваты вы: наняли квартиру гдѣ-то на небесахъ и не пригласили доктора. — Глѣбовъ разсердился.

— Ну, причемъ тутъ квартира? причемъ докторъ? Я сейчасъ спрашивалъ и все идетъ хорошо.

— Хорошаго ничего нѣтъ! — уже закричала теща. — Она, эта sage femme, меня чуть не выгнала, потому что я все вижу и все понимаю и не хочу допустить…

— Ничего вы не понимаете! — сердито перебилъ ее Глѣбовъ.

— Ахъ, mon Dieul Да какъ вы смѣете?.. У меня у самой было восемь человѣкъ дѣтей!

— Ну, и что же?

— Какъ, что же? Я ихъ родила и все… а мой покойный мужъ, который любилъ меня, всегда требовалъ, чтобы тутъ и докторъ и все…

— Сами не умѣли, значитъ.

— Какъ это, я не умѣла?!. Только я не лазила по лѣстницамъ… А эта бѣдная Леля!..

Старуха начала громко всхлипывать. Алексѣй Дмитріевичъ быстро шагалъ по кабинету и кусалъ усы.

— Слышите? васъ зовутъ! — замѣтилъ онъ вдругъ и сталъ тревожно прислушиваться.

— Иду, иду! — закричала старуха и, несмотря на свою полноту, быстро поднялась и убѣжала.

Глѣбову стало жутко. Пока онъ говорилъ съ тещей и сердился, его нервное напряженіе находило себѣ исходъ; теперь, предоставленный самому себѣ, онъ опять весь предался тревогѣ и ожиданію. Онъ сталъ ходить по комнатамъ, прислушиваясь къ каждому звуку. Неожиданно онъ встрѣтился съ Софьей Сергѣенной.

— Послушайте, — сказала она, — ваша belle-mére этого непремѣнно хочетъ… Съѣздите за докторомъ, я напишу записку.

— Значитъ плохо? — тихо спросилъ Алексѣй Дмитріевичъ.

— Совсѣмъ нѣтъ! все правильно. Но разъ она этого требуетъ… — отвѣтила Софья Сергѣевна и пожала плечами.

— За Николаемъ Михайловичемъ?

— Ну, конечно…

Софья Сергѣевна стала писать записку, а Глѣбовъ опять накинулъ свою шинель.

— Вретъ она про belle-mére, или не вретъ? — тревожно спрашивалъ онъ себя.

Жестяная лампочка горѣла, а на ларѣ сидѣлъ швейцаръ и дремалъ.

— Выпустите меня! — окликнулъ его Алексѣй Дмитріевичъ. Тотъ поднялъ голову и поглядѣлъ на Глѣбова. Взглядъ его былъ какой-то тупой и равнодушный; всталъ онъ не сразу.

— Я совсѣмъ не даю вамъ покоя, — заговорилъ Глѣбовъ, — теперь надо за докторомъ… А вы совсѣмъ больны!

— Ничего! — вяло отвѣтилъ швейцаръ и пошелъ къ подъѣзду.

Докторъ былъ пріятель Глѣбова, но жилъ далеко. Алекеѣй Дмитріевичъ торопилъ извощика и все думалъ о томъ: вретъ или не вретъ Софья Сергѣевна, что все идетъ хорошо?

— Если идетъ хорошо, то хорошо кончится, — соображалъ онъ и при словѣ «кончится» чувствовалъ жгучее, почти несбыточное счастье.

Обратно онъ ѣхалъ вмѣстѣ съ докторомъ и слушалъ, какъ тотъ сопѣлъ и всхрапывалъ, поминутно засыпая и просыпаясь на ухабахъ.

Прочитавъ записку Софьи Сергѣенны, Николай Михайловичъ сперва отказался ѣхать и только пообѣщалъ быть часа черезъ два; Глѣбовъ сталъ упрашивать его и вытащилъ чуть не насильно.

Стало свѣтать. Подъѣзжая къ дому, Глѣбовъ подумалъ, что увидитъ сейчасъ одутловатое лицо швейцара и его вялый, равнодушный взглядъ.

— У насъ швейцаръ боленъ, — замѣтилъ онъ вслухъ.

Николай Михайловичъ проснулся.

— Ахъ, это тотъ… Знаю, — сказалъ онъ, — ему не нынче-завтра капутъ.

— Отчего? — спросилъ Глѣбовъ.

— У него сердце не въ порядкѣ.

Они сошли съ извощика и вошли въ подъѣздъ. Докторъ сдалъ свою шубу швейцару и внимательно глянулъ ему въ лицо.

— Онъ почти готовъ, — замѣтилъ онъ Глѣбову, поднимаясь по лѣстницѣ,- а дежуритъ; ничего не подѣлаешь!

На его звонокъ отворила теща.

— Ну, чего у васъ тутъ? это вы все мутите? — спросилъ ее Николай Михайловичъ.

Старуха замахала руками.

— Она умретъ! она непремѣнно умретъ! — чуть не закричала она.

— Да неужели непремѣнно? — спокойно спросилъ докторъ и сталъ приглаживать волосы передъ зеркаломъ,

— Идите же къ ней, au nom de Dieu!

— Не растрепаннымъ же идти! Мнѣ этотъ… вашъ… одѣться порядкомъ не далъ, — сказалъ Николай Михайловичъ.

— Ахъ, mon Dieu! Леля умираетъ и все, а вы съ вашими прическами!

Докторъ спряталъ свою гребеночку въ карманъ и пошелъ за старухой.

— Ишь, какъ бѣгать-то стала! — пошутилъ онъ, глядя, какъ та быстро переваливалась на ходу.

Алексѣй Дмитріевичъ постоялъ среди кабинета, а потомъ черезъ столовую и корридоръ тихо подошелъ къ дверямъ спальни.

— Это ничего? можно? — услыхалъ онъ измученный голосъ жены.

— Конечно. Конечно! — громко отвѣтила Софья Сергѣевна.

— Au nom de Dieu, Леля, не дремли! — жалобно заговорила теща. — Ахъ, это съ ней не сонъ, а просто слабость или дурнота.

— Напротивъ, пусть спитъ, если хочетъ, — возразилъ докторъ. — А вы бы шли туда, мамаша. Тамъ Леша одинъ.

— Да… Иди, мама, — тихо сказала Леля.

Алексѣй Дмитріевичъ отшатнулся и, чтобы не возвращаться въ кабинетъ, быстро пошелъ по корридору и отворилъ дверь кухни. Кухарка, одѣтая, спала на кровати; рядомъ въ растяжку на полу спалъ большой бѣлый котъ. У плиты стоялъ самоваръ безъ крышки, въ печи лѣниво потрескивали дрова, а въ большомъ мѣдномъ чайникѣ булькалъ кипятокъ.

— Марья! — тихо позвалъ Глѣбовъ, придумывая, что бы спросить у кухарки, если она проснется. Но она не проснулась.

— Леля дремлеть, Леля не мучится, — сказалъ онъ себѣ съ облегченіемъ.

Непривычная обстановка развлекала Глѣбова.

— Что у нихъ тутъ таракановъ! Неряхи! — подумалъ онъ, приглядываясь къ раковинѣ.

По корридору кто-то пробѣжалъ, горничная или акушерка.

— Если я пойду въ кабинетъ, то навѣрное поругаюсь съ тещей, — сообразилъ Алексѣй Дмитріевичъ и сѣлъ на табуретъ около стола.

Кухарка вздохнула и пробормотала что-то во снѣ. Вода въ чайникѣ глухо кипѣла и время отъ времени выплескивалась на плиту тонкой дымящейся струйкой. Глѣбовъ зѣвнулъ и положилъ голову на руки…

— Такъ вѣдь вотъ же онъ! — закричалъ кто-то надъ самымъ его ухомъ. Алексѣй Дмитріевичъ вздрогнулъ и открылъ глаза. Передъ нимъ съ полотенцемъ въ рукахъ стоялъ докторъ и хохоталъ.

— А говорятъ — сбѣжалъ. Не сбѣжалъ, а спитъ.

Кухарка проснулась и стремительно соскочила съ постели, хватаясь за голову.

— Что? Какъ? — задыхаясь отъ внезапнаго сердцебіенія, спросилъ Глѣбовъ.

— А тебѣ чего хотѣлось? — спросилъ докторъ, внимательно приглядываясь къ коту.

— Да говори же! — закричалъ Глѣбовъ.

— Поди, самъ посмотри! Чего привязался! — огрызнулся Николай Михайловичъ.

Глѣбовъ бѣгомъ выбѣжалъ изъ кухни.

— Только кухарочку обезпокоили! — сострадательно замѣтилъ докторъ и пошелъ за нимъ.

Черезъ полчаса докторъ и Глѣбовъ стояли въ передней; ихъ провожала теща.

— Я только сдамъ телеграмму и сейчасъ же вернусь, — суетливо сказалъ Глѣбовъ.

— Ахъ, mon Dieu! я такъ рада, такъ рада, что не вѣрю себѣ! — заговорила теща. — Я думала, Леля умретъ и все… Я спала и ничего не знала и вдругъ Леша прибѣжалъ… Ахъ, ужъ какъ я рада! — она потирала руки и, улыбаясь, щурилась отъ удовольствія.

— Maman думаетъ, что все это отъ лѣстницы, — вспомнилъ Глѣбовъ и захохоталъ.

— Это съ Еленой Павловной-то? А что же съ вами отъ лѣстницы ничего не дѣлается? — пошутилъ докторъ. Старуха громко засмѣялась и замахала руками.

— Allez, пожалуйста! всегда такія глупости! — Докторъ и Глѣбовъ вышли.

Какой-то молодой незнакомый малый мелъ лѣстницу; внизу, съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ, стояла жена швейцара и смотрѣла на улицу въ стеклянную дверь подъѣзда. Она оглянулась, пошла навстрѣчу Николаю Михайловичу и стала что-то тихо говорить, засматривая ему въ глаза умоляющимъ взглядомъ.

— Хорошо, я зайду, — сказалъ Николай Михайловичъ и обратился къ Глѣбову:

— Ты меня подожди, я сейчасъ.

Жена швейцара и докторъ скрылись въ маленькую дверь. Глѣбовъ сѣлъ на ларь и сталъ ждать. Ему вспомнилось, какъ этой ночью сидѣлъ здѣсь швейцаръ, потому что онъ, Глѣбовъ, не давалъ ему спать. Ему вспомнилось еще, что когда у него или у другихъ жильцовъ бывали гости, Андрей тоже не спалъ и не тушилъ лампы.

Докторъ вышелъ изъ швейцарской, за нимъ шла женщина съ ребенкомъ и горячо благодарила его. Въ ея глазахъ вмѣсто мольбы свѣтилась надежда и робкая радость.

Николай Михаиловичъ быстро надѣлъ шубу и вышелъ. Извощиковъ не было и они пошли пѣшкомъ.

— Что тамъ? — спросилъ Глѣбовъ.

— Тамъ? — началъ докторъ и нахмурился, — тамъ остается вдова и пять человѣкъ дѣтей, изъ которыхъ старшему десять лѣтъ.

— И надежды… никакой?

Въ эту минуту Алексѣю Дмитріевичу очень хотѣлось, чтобы надежда была и чтобы его собственное радостное настроеніе не омрачалось близостью чужаго горя. Докторъ пожалъ плечами.

— А вѣдь онъ мой коллега… до нѣкоторой степени! — сказалъ онъ и усмѣхнулся.

— Кто? — спросилъ Глѣбовъ.

— А вотъ, швейцаръ. Если допустить несомнѣнность жизни иной, откуда мы всѣ идемъ и куда возвращаемся, то мое мѣсто у преддверія: одинъ пришелъ, другой уходитъ; будь на стражѣ и… не спи ночь, — добавилъ онъ печально.

Алексѣй Дмитріевичъ засмѣялся. Докторъ вытащилъ изъ подъ шубы часы и остановился.

— Спать или завтракать? — задумчиво спросиль онъ и сталъ что-то соображать, глядя передъ собой въ туманъ и мглу петербургскаго зимняго утра.