то было при Лоди, 10 мая 1796 года. Генералу Бонапарту необходимо было перейти Адду в тот же день, чтобы отрезать большой неприятельский отряд. Мост через реку защищали австрийцы, под начальством ген. Себотендорфа. Переход был почти невозможен. Себотендорф выставил против моста батарею в три десятка орудий, которая грозила засыпать картечью всякую атакующую колонну. Сейчас же за артиллерией стояла пехота. Бонапарт, тем не менее, решил завладеть переправой. Он приказал начальнику кавалерии ген. Бомону перебраться на другой берег двумя верстами выше с батареей легкой артиллерии и напасть на правый фланг неприятеля. Сам он собрал все пушки, которые у него были, и велел открыть огонь по неприятельской артиллерии. В то же время за городским валом, который окаймлял реку, он построил гренадер Ожеро в атакующую колонну. Так как австрийская пехота, укрываясь от огня французской артиллерии, отошла довольно далеко от батареи, обстреливавшей мост, то гренадеры оказались ближе к неприятельским пушкам, чем их собственная пехота. Канонада гремела без перерыва. Выждав, пока австрийские пушки, осыпаемые французскими ядрами, ослабили огонь, а Бомон нападением справа отвлек внимание Себотендорфа, Бонапарт приказал бить атаку. Голова гренадерской колонны простым поворотом налево очутилась на мосту, пронеслась через него почти без потерь, мигом овладела пушками неприятеля, обрушилась на пехоту, опрокинула ее и обратила в бегство. Себотендорф потерял, кроме артиллерии, около 2.500 чел. пленными и несколько тысяч убитыми. Потери французов составляли едва 200 чел. Ломбардия была открыта для Бонапарта. Сокрушительный удар был задуман и нанесен с такой гениальной простотой, все окружающие так горячо поздравляли Бонапарта с этой победой, что двадцатисемилетний генерал задумался самым серьезным образом. В «Memorial de St. Helene» (I, 193) мы читаем следующую фразу: «Вандемьер и даже Монтенотте[1] еще не давали мне мысль считать себя человеком высшего порядка (un homme superieur). Только после Лоди у меня явилась идея, что и я, в конце концов, могу быть действующим лицом на нашей политической сцене. Тогда-то зародилась первая искра высокого честолюбия». То же, в несколько иных словах, повторяется в «Recits de la captivite» (II, 424): «Только в вечер сражения при Лоди я стал считать себя человеком высшего порядка и во мне загорелась честолюбивая мысль — свершить дела, о которых до тех пор я думал только в минуты фантастических мечтаний».

Наполеон-консул (Ивон)

Для человека, одаренного большой волей и действительно неистребимым честолюбием, прийти к такому заключению значило очень много. Время было такое, что ни одна возможность не представлялась несбыточной. Революция разрушила все преграды к быстрому движению вперед. Дарованиям всякого рода открылась широкая дорога. Особенно легко выдвигала армия, ибо армия была главным жизненным нервом и республики и революции. И кто не предсказывал в 1790–96 годах, что революция кончится «саблей», т. е. военной диктатурой? Бонапарту, который понимал очень хорошо родной ему дух революции и великолепно знал о предсказаниях насчет диктатуры, нужно было только уверовать в себя и в свои силы, чтобы начать линию своей личной политики, эгоистической, направленной к определенной цели, превращающей и войну, и победу, и республику, и революцию в простые средства для достижения этой цели.

Бонапарт в Бриенской школе (1782)

Лоди дало ему эту веру, и в день Лоди в молодом генерале зачат был будущий император французов[2]. Многое, конечно, было необходимо для того, чтобы генерал сделался императором. И прежде всего нужно было, чтобы арена для его дерзаний оказалась свободной от соперников. В этом отношении Бонапарт был необыкновенно счастлив. Из крупных военных вождей революции к решительному для него моменту остался, можно сказать, один — Массена. Дюмурье ликвидировал себя раньше всех, Пишегрю пошел такой дорогой, которой можно было придти на гильотину, а не на престол. Гош — самый крупный, не уступавший ни умом, ни характером, ни военными дарованиями Бонапарту, умер в 1797 г. Журдан скомпрометировал себя слишком тесными связями с якобинцами. Моро, такой хладнокровно-расчетливый перед лицом врага, совсем потерял голову после брюмерского переворота и не сумел из блеска Гогенлинденской победы соткать себе ореол национального героя. Те, с которыми Бонапарту, несомненно, пришлось бы считаться: Марсо, Жубер, Клебер, Дезе, были убиты или до брюмера, как двое первых, или очень скоро после него, как оба героя египетской экспедиций: точно честолюбивая мечта Бонапарта направляла и австрийские пули и кинжал каирского фанатика[3]. Массена, оставшийся в живых, при колоссальном военном даровании, был совершенно лишен той культуры ума и характера, которая могла бы сделать из него опасного соперника для Бонапарта. Другие — Ланн, Даву, Ожеро, Бернадот, Бертье, Ней, Мюрат, не говоря уже об остальных, никогда и не могли претендовать на самостоятельную политическую роль. Из перечисленных генералов многие могли равняться с Бонапартом военным гением: Клебер, Моро, Массена, особенно Гош. Многие превосходили его красотой характера, республиканской искренностью, прямотой. Но ни у кого из них не соединялось так много талантов, необходимых для правителя, никто из них, исключая опять-таки, быть может, только Гоша, на месте Бонапарта, не сумел бы сделать большего. Гош был честнее; в нем совсем не было эгоизма. Но зато он был лишен спартанского бесстрастия Бонапарта и его стоической выдержки: он был эпикуреец, поэт и раб наслаждений. В целом Наполеон был крупнее. На великой стене истории, где запечатлеваются тени титанов в человечестве, та, которую отбрасывает маленькая фигурка его, во всяком случае одна из самых грандиозных.

Нужно ли, как это делает Тэн, производить антропологические изыскания, чтобы объяснить появление Наполеона? Нужно ли вызывать тени Сфорцы, Пиччинино, Карманьолы, Гаттамелаты и других итальянских кондотьери, чтобы понять титаническую мощь Наполеона? Нужно ли выдвигать предположение, что одряхлевшая в Италии порода людей, на Корсике, как в питомнике, окрепла вновь и дала свой новейший гигантский отпрыск в лице Наполеона? Параллель с кондотьери, конечно, интересна и законна, но в ней нет элементов научного анализа. Она хороша, как интуитивное подспорье к научному анализу, — не больше. Да едва ли и есть необходимость выдвигать эту своеобразную теорию аватара. Революция сама по себе объясняет два главных момента, создавших Наполеона: и то, что он получил возможность развернуть свои сверхъестественные дарования, и то, что сделал такую волшебную карьеру. Ибо и то и другое имело параллели. Многие из перечисленных выше генералов умерли бы в нижних чинах, если бы не революция. Благодаря революции, они вытянулись во весь рост. Да не только генералы. Разве аббат Сийес мог при старом порядке мечтать сделаться тем, чем он стал теперь? Разве превращение епископа Отенского в герцога Дино и князя Беневентского не было тоже чудом, возможным лишь благодаря революции? А если говорить о карьере, то ведь революция вознесла не только Наполеона. Сульт едва не сделался королем португальским, Бернадот основал династию в Швеции, Евгений Богарне стал родоначальником герцогов Лейхтенбергских. Психологически и политически Наполеон создан революцией, и нет нужды тревожить память кондотьери для объяснения его.

Карло Бонапарте, отец Наполеона

Бывают гениальные люди, лишенные характера, воли, работоспособности. Бонапарту все это было дано щедрой рукой. Поэтому мысли, зарождавшиеся в его голове, сейчас же начинали претворяться в действительность, и не было того препятствия, которого он не мог бы одолеть. Именно эта печать действенного гения, несокрушимой воли, направленной огромным умом, которую окружающие видели на его челе, создавала ему его власть над людьми. В нем не было того непроизвольного, не зависящего от человека обаяния, которое как-то само собой покоряет всех, без того, чтобы приходилось делать усилия. Но когда он хотел, он становился неотразим, и не было человека, который устоял бы против него. Когда его назначили главнокомандующим итальянской армией в 1796 году, генералы, которые были старше его, решили между собою проучить «выскочку» при первой же встрече. Ожеро, головорез и забияка, не знавший, что значит оробеть при каких бы то ни было условиях; Массена, человек огромного самообладания и безумной смелости; Серрюрье, Лагарп, герои, видевшие не раз смерть лицом к лицу, составили своего рода заговор против «молокососа». Когда они выходили после первой аудиенции, они были сконфужены. Ожеро, удивленный тем, что произошло, говорил Массене, разводя своими длинными руками: «Не могу понять, что со мной сделалось: только я никогда ни перед кем не приходил в такое смущение, как перед этим маленьким генералом». Массена молчал, ибо ощущал то же. Зато позднее и Ожеро, и Массена, и все, кто был под его командой, по одному его слову делали чудеса. Под Арколе, когда в первый день боя Бонапарту необходимо было форсировать переправу, чтобы напасть с тылу на Альвинци, когда он сам, схватив знамя, бросился на мост, осыпаемый австрийскими пулями, — кто только не поспешил выручать его. Несчастный Мюирон, который тут же был пронизан пулями, прикрывая его; Ланн, раненый перед тем, трижды ранен снова в то время, как бросился к нему на помощь. Генерал Робер убит, Виньоль, Белиар ранены. И это неотразимое обаяние действовало на подчиненных еще долго потом. Стоило Наполеону в разгар боя кинуть фразу Мюрату, и тот, бросив на руки адъютанту свою шляпу с чудовищными страусовыми перьями, весь сверкая золотом, с одним хлыстом в руке, летел на врага во главе своих кирасир, опрокидывал кавалерию, врезывался в каре, сметал все на своем пути, словно застрахованный от пуль и картечи. И Мюрат вовсе не был исключением. Не только храбрецы, как Ланн или Ней, не только спокойно-мужественный Даву, но и Мармон, не любивший рисковать собой, и Бернадот, который перед каждой атакой соображал, что она может ему принести, — делали то же. Мутон чуть не в пять минут брал приступом город, Марбо в темную, бурную ночь переправлялся через Дунай, чтобы привезти «языка», «ворчуны» старой гвардии умирали, но не сдавались. И все без исключения бывали на верху блаженства, получив в награду ласковый щипок за ухо. Наполеон был так уверен, что для него его маршалы и генералы сделают невозможное, что полагался на самое смелое их заявление. Под Аустерлицем он спрашивает Сульта, сколько времени ему нужно, чтобы занять Праценскую возвышенность, т. е. пункт, от обладания которым зависит успех его плана. «Двадцать минут самое большее», отвечает тот. «Тогда подождем еще четверть часа», спокойно говорит император, хотя он знает, что Даву изнемогает на правом фланге. И Сульт сдержал свое обещание. Когда ему нужно было покорить человека, он пускал в ход все свои чары, и никто, за редкими исключениями, не умел устоять против них, даже холодно-расчетливый Меттерних, даже «византиец»-Александр. Сила обаяния стала падать, когда сам Наполеон отяжелел и начал надеяться, что богатства и почести могут делать то, что делали прежде любовь и преданность. Между тем новая метода, наполняя сознанием личного благополучия, вселяла опасение, что это благополучие не будет использовано до конца, порождала эгоистические чувства, вытравляла порыв, отнимала энергию и очень часто, особенно в период упадка, когда переставал действовать еще один стимул — страх, отдаляла от Наполеона самых близких людей, безумно любивших его раньше. Стоит вспомнить безобразную сцену в Фонтенебло в дни отречения, когда маршалы, утратившие страх и не рассчитывающие больше ни на новые богатства ни на новые почести, толкали императора на путь бесславия.

Бонапарт (Давида)

Обаяние Наполеона тем и было непохоже на обаяние других людей, что в нем причудливо и капризно преломлялись лучи гения. Их было много, этих лучей, и трудно сказать, какой из них был ярче, какое дарование господствовало. Мы не можем долго останавливаться на Наполеоне, как полководце: этот вопрос составляет содержание особой статьи. Только для того, чтобы полнее осветить весь его облик, приходится в нескольких словах коснуться и его военного гения. Здесь, как и во всем, поражало соединение двух трудно-соединяющихся вещей: творческой, если только можно воспользоваться этим словом, силы и самой кропотливой черной работы. Чтобы сделать итальянскую армию способной быть орудием своей молниеносной тактики, он прежде всего одел, обул, накормил ее и снабдил всем необходимым. Чтобы добиться этого, он во все входил сам: пробовал хлеб, мясо; смотрел кожу для сапог, сукно для шинелей, седла; вымерял размер груди и длину в рубахах; безошибочно определял, сколько сена ворует подрядчик; всех приструнивал, всех подтягивал. И когда все было готово, грянули один за другим: Монтенотте, Миллезимо, Мондови, Лоди, Кастильоне, Арколе, Риволи, Тальяменто… Одно обусловливалось другим. В этом была его система. Для него не существовало скучных вещей в военном деле. «Ваши донесения о штатах читаются, как прекрасная поэма», пишет он генералу Лакюэ. И нет ни одного уголка в сложном военном механизме, который представлял бы для него какие-нибудь секреты. «На войне нет ничего, — говорит он, — чего я не мог бы сделать сам. Если нет никого, кто мог бы приготовить порох, я приготовлю его; лафеты для пушек, я их смастерю; если нужно отлить пушки, я велю их отлить»…[4] Он был и собственным начальником штаба и собственным главным интендантом. А в стратегическом маневрировании и тактическом ударе он творил, как художник. Мы видели, как была выиграна битва при Лоди. Кастильоне, где решилась судьба первой кампании Вурмзера, явилось результатом гениального маневрирования, которое дало Бонапарту возможность уничтожить втрое сильнейшего врага. То же было и при второй кампании Альвинци, завершившейся Риволи. Французской кампании 1814 года, где Наполеон был в десять раз слабее союзников, наступавших на него (60 тыс. против 600 тыс.), и где он все-таки одерживал над ними такие блистательные победы, как при Монтеро и Шампобере, где каждое его поражение было все-таки шедевром, — этой кампании одной было бы достаточно, чтобы покрыть неувядаемой славой любого полководца. А наполеоновская тактика? Арколе, которое действительно было чем-то в роде песни Илиады, Риволи, Тальяменто, Пирамиды, Фавор, Абукир, потом Маренго, Ульм, Аустерлиц, Иена, Фридланд, Ваграм. Мир весь затихал в страхе, когда он, как буря, проносился по Европе во главе своих железных легионов, серым пятном выделяясь на фоне золотых и красных мундиров своего штаба, не зная, что такое неудача. Словно богиня победы была прикована к колесу пушечного лафета и не могла отлететь от великой армии, словно сама Фортуна была маркитанткой у гренадер Удино. Таким древние скандинавы представляли себе Одина во главе «неистового воинства», когда он, верхом на своем восьминогом белом коне, летал по воздуху, сокрушая все на своем пути.

Из всех наполеоновских сражений едва ли не наиболее типичным был Аустерлиц, ибо в нем сказывается лучше всего настоящая наполеоновская манера. 30 ноября 1805 года, когда он уже отступил от Праценских высот и разгадал обходное движение неприятеля против его правого фланга, он выехал обозреть местность и сказал окружающим, глядя на Праценскую возвышенность: «Если бы я хотел помешать неприятелю обойти мой правый фланг, я занял бы позицию на этих превосходных высотах. Тогда у меня получилось бы самое обыкновенное сражение. Правда, у меня было бы преимущество в позиции. Но, не говоря уже о том, что я рисковал бы начать дело уже 1 декабря (т. е. пока не подошли ожидаемые в ночь на 2-е подкрепления), неприятель, видя нашу позицию перед собой, сделал бы только мелкие ошибки. А когда имеешь дело с генералами, мало опытными в большой войне, нужно стараться пользоваться ошибками капитальными». И вместо того, чтобы оставаться на отличных позициях Праценской возвышенности и вызвать союзников на фронтальную атаку, которая, несомненно, кончилась бы для атакующих неудачей, он очистил Працен, внушил этим неприятелю мысль о своей слабости и толкнул его на обход своего правого фланга. Это была ловушка, которая подвергала риску его самого, но она дала в результате не «обыкновенное сражение», а блистательную победу. Полк. Йорк фон-Вартенбург («Napoleon als Feldherr», I, 230) говорит, что если бы такая диспозиция была принята на маневрах, она вызвала бы против себя резкую критику, что против нее говорят вообще все основания рационального военного искусства. Наполеон решился ослабить свой правый фланг и, ослабленный, подвести его под удар превосходных неприятельских сил только в сознании того, что неприятель наделает достаточно «капитальных ошибок». Так и было. Наоборот, при Ваграме, когда Асперн и Эслинг научили его уважать эрцг. Карла, он умышленно сделал «самое обыкновенное сражение», где он не рисковал почти совсем, где все было результатом точного подсчета. Этих вещей он старался избегать. Как поэт войны, он любил дать волю своей фантазии и нимало не смущался тем, что полет его фантазии покрывал трупами безбрежные поля.

Наполеон (Верещагина)

Такова была особенность его гения вообще. Он подготовлял все путем систематичной, кропотливой черной работы, а потом где-то в таинственных глубинах вспыхивала мысль, и при свете ее все сделанное раньше получало душу и художественно-законченный облик.

Автограф Бонапарта

Работоспособность у него была совершенно нечеловеческая. Он один делал то, что было едва ли под силу сотне людей, и на войне и в мирное время. Он мог довольствоваться двумя-тремя часами сна в сутки и мог не спать совсем трое суток, как при Арколе. «Нужно было, — говорил адъютант Наполеона, генерал Рапп, — быть из железа, чтобы выдерживать все это. Мы выходили из кареты только для того, чтобы сесть верхом, и оставались на лошади иной раз десять-двенадцать часов подряд». Это относится к походу 1800 г. В 1806 г. сам Наполеон писал Жозефине: «Мне приходится делать двадцать-двадцать пять лье (т. е. до 100 верст) в день верхом, в карете и вообще по-всякому». Для того, чтобы заниматься внутренними делами государства, — он никогда не забывал о них во время походов — ему оставались ночные часы и часы, проводимые в карете. И все-таки успевал послать инструкции в Париж обо всем, кончая театральными мелочами. То же происходило и в мирное время. Достаточно просмотреть два-три его письма министрам из эпохи консульства, чтобы убедиться, как мало от дыхала эта необыкновенная голова. Вот, например, одно из посланий к военному министру: «Я желаю немедленно знать, гражданин министр: 1) какими средствами вы пользуетесь для ремонта кавалерии? 2) Получили ли генерал Гардан и другие офицеры из английской армии приказ быть на местах 24 тек. месяца? 3) Когда я получу сведения насчет нашего законодательства о производстве в различных родах войск? 4) Когда я получу доклад о современном положении артиллерийской и инженерной школ? 5) Когда я получу доклад о состоянии нашей военной юстиции? 6) Доклад об организации артиллерийских экипажей? 7) Доклад о законах, регламентах и обычаях, установленных для отчетности различных частей общественной службы? 8) Доклад о законах, регулирующих уплату жалования войскам? 9) Доклад о воинской повинности? 10) Доклад о военных наградах за 26 нивоза?». Такие же письма получали министр внутренних дел, финансов и проч. Им предписывалось ежедневно к 10 ч. вечера присылать первому консулу доклады о текущих делах по их ведомствам. Ибо, проведя день в приемах и аудиенциях, смотрах и выездах, заседаниях и работах с секретарями, устав от бесконечной деловой переписки, Наполеон поздно вечером собирал совет министров и держал их часто до свету. А когда они приходили в изнеможение и опускали свои головы на стол, он весело подбадривал их: «Ну, ну, граждане-министры, давайте просыпаться: всего 2 часа утра; нужно честно зарабатывать деньги, которые платит нам французский народ». И однажды, когда мать его, беспокоясь за его здоровье, прибегла к содействию Корвизара, его постоянного врача, Наполеон, узнавший об этом, говорил брату: «Бедный Корвизар? Он только этим теперь и занят. Но я ему доказал, как дважды два четыре, что мне необходимо занять ночь, чтобы пустить как следует мою лавочку, потому что дня не хватает. Я бы предпочел отдых, но раз вол запряжен, нужно, чтобы он работал по-настоящему». А на робкие просьбы окружающих — беречь себя, Наполеон неизменно отвечал: «Это мое ремесло, дети! Ничего не поделаешь»[5].

Разумеется, не будь у него еще и других качеств, эта титаническая работоспособность, может быть, и не приводила бы к таким результатам. Но неисчерпаемость рабочей энергии была дана ему не одна. У него была, кроме того, колоссальная память и, что еще важнее, умение быстро разбираться в каждом вопросе, даже совсем незнакомом, и сейчас же схватывать его практическую суть.

Профили Наполеона, римского короля и Марии-Луизы

То, что он однажды узнал, он уже не забывал никогда. Мельчайшие детали войсковых штатов запечатлены у него в голове, как молитва. Однажды он читает в докладе, что корпусной командир требует для одного из своих полков 1.500 пар сапог. Он пишет: «Это смешно: в полку под ружьем всего 1.200 человек». Другой раз, просматривая отчет о количестве орудий в разных корпусах, он делает пометку, что забыли упомянуть две пушки, находящаяся в Остенде (Levy, там же). Шапталь («Souv.», 336) рассказывает, что в одной ведомости о продовольствовании войск на пути его внимание привлекла статья, где говорилось о каком-то полке, стоявшем в Фонтене. «Здесь ошибка, — сказал он генералу, представившему ведомость. — Этот полк в Фонтене не был; из Рошфора он прошел в Испанию, минуя Фонтене». Нечего и говорить, что он отлично помнил расположение всех частей не только во время войны, но и в мирное время. Такая же цепкая память была у него на финансовые вопросы, на лица, на местности, особенно на местности, и было очень трудно ввести его в заблуждение, положившись на то, что он что-нибудь забыл. Наполеон не забывал.

Даже в таких вопросах, которые были новы[6] для него, он не терялся никогда. Если что-нибудь было для него не вполне ясно, он спрашивал; спрашивал до тех пор, пока все укладывалось в его голове. На эти вещи он не жалел ни времени ни сил. «Наполеон, — рассказывает Моллиен, — работал ежедневно десять-двенадцать часов, то в разных административных совещаниях, то в Государственном Совете. Он требовал у каждого министра разъяснений по малейшим деталям; если министры не устраняли всех его сомнений, он обращался к младшим чиновникам… Нередко можно было видеть, как министры выходили из заседания, доведенные до изнеможения этими бесконечными допросами… И случалось, что, возвращаясь к себе, эти же министры находили десяток писем от первого консула, на которые тот требовал немедленного ответа. Целой ночи едва хватало, чтобы составить эти ответы».

Бонапарт у госпожи Богарне (Кильон)

И по мере того, как он овладевал предметом, в его голове начинали происходить какие-то вспышки. Он весь отдавался полубессознательному творчеству. Он бледнел, руки его, державшие перочинный ножик, машинальными, судорожными движениями безжалостно уродовали ручки кресла, на котором он сидел, и рождаемая в страшном нервном подъеме гениальная, но простая мысль, вдруг освещала тот или другой вопрос совершенно новым светом. Ученые специалисты, свидетели этого делового вдохновения, поневоле склонялись перед силой ума «дилетанта», к которому раньше они относились свысока. Ибо, конечно, всегда, без исключения эта простая мысль именно специалистам не приходила в голову. Вот что рассказывает Тибодо о работах над Code civil в Государственном Совете. «Он говорил без малейшего затруднения, но и без претенциозности. Он не уступал ни одному из членов совета; он был равен самому даровитому из них[7] по той легкости, с какой он схватывал самую суть вопроса, по верности своих мыслей, по силе доказательств; он часто превосходил их по умению формулировать свою идею и по оригинальности своих выражений». Юристов больше всего поражало в нем какое-то необыкновенное соединение здравого смысла с полетом воображения. А происходило это потому, что он не мыслил юридическими формулами, как они, а представлял себе практический казус. И потом он всегда умел представить себе общее действие закона, его государственное значение. «Вы действуете, как кропатели законов, а не как политики», сказал он однажды своим ученым сотрудникам. Именно то, что он не упускал из виду политических задач во всяком деле и именно потому, что на политические задачи у него были взгляды определенные раз навсегда, он так легко находил ориентирующие пункты повсюду. Когда Сийес выбрал Бонапарта исполнителем своих замыслов насчет переворота, он был все-таки очень далек от мысли, что молодой генерал так скоро сделает ненужным его самого. Он просто не предполагал у него готовых политических планов. Но когда Сийес принес в консульскую комиссию свой проект конституции, и началось его обсуждение, он сразу увидел, что ему не совладать с таким противником. Конституция была принята в редакции не Сийеса, а Бонапарта. Обсуждение ее представляло шедевр, своего рода бескровный Аустерлиц, за зеленым столом. Не прошел ни один параграф из тех, которые казались неудобными Бонапарту. Сийес был так сбит с толку замечаниями своего молодого коллеги, меткими и неожиданными, что не умел отстоять самых дорогих для себя институтов. А Сийес ли не был опытным бойцом? Сийес ли не умел защищать своей карьеры? Ибо тут он знал, что карьера его рушится вместе с параграфами его конституции.

Таков был Бонапарт везде и всегда: чуткий и внимательный ко всему, неутомимый и изобретательный, с гибким и изворотливым умом, с волей, покоряющей все, с памятью, в которой все запечатлевается и из которой ничего не пропадает, с воображением, бьющим через край, с инстинктивным дарованием все приспособлять к занимающей его в данный момент цели, с той способностью, «которая творит великих художников, великих изобретателей, великих воинов, великих политиков: умением разглядеть и выделить в живом хаосе общественной жизни, в смутном рельефе местности, в запутанной интриге дипломатических переговоров, в шуме сражения — господствующий пункт, вершину и узел дела, умением ухватить убегающие линии, непрерывные сцепления, неподвижные факты, понять их основное устремление и следовать ему неуклонно» (Сорель). Если бы величие людей измерялось только умственной мощью и силою характера, едва ли нашли бы мы в истории гиганта, которому не был бы равен Наполеон, едва ли было бы способно человечество, воздвигнуть такую триумфальную арку, под которой тень его могла бы пройти не согнувшись.

Полина Бонапарт (Canova)

И этот колосс потерпел крушение. Разбиты были его самые дорогие мечтания. Франция, отдавшаяся ему, осталась после него истекающей кровью. Все завоевания, сделанные им, были отняты. Г-жа Сталь («Consid. sur la Rev. frang.») сопровождает такими словами рассказ о падении Наполеона: «Не было ли бы это великим уроком для человечества, если бы пять директоров, люди мало воинственные, восстали из праха и потребовали у Наполеона ответа за рейнскую и альпийскую границу, завоеванную республикой, за иностранцев, дважды приходивших в Париж, за три миллиона французов, которые погибли от Кадикса до Москвы, особенно за ту симпатию, которую питали народы к делу свободы во Франции и которая превратилась теперь в укоренившуюся ненависть». Г-жа Сталь не любила Наполеона, который ее преследовал с недостойной крупного человека мелочностью. Но в этом отрывке каждое слово — правда. И еще не вся правда.

В чем же причина этого? Поскольку ее можно свести к личности Наполеона, эту причину в самых общих выражениях можно формулировать таким образом: в том, что величие ума и характера не сопровождалось у него нравственным величием. «Он был, — сказал Токвиль, — велик настолько, насколько это возможно без добродетели». И так как этот человек-легенда невольно пробуждает воспоминания о легендах, при попытках объяснить его судьбу, теснятся сказочные образы. На празднике его рождения, где пировали феи, забыли пригласить одну — фею нравственного начала. В отместку обиженная, — в то время как другие расточали над колыбелью дары ума и характера, могущества и славы, — изрекла проклятие и поразила бесплодием нравственную природу новорожденного. Такие властители с атрофированной совестью и с затверделым сердцем никогда не бывают благодеянием для народов и часто бывают бичом для них. Когда человеку не хватает для оценки своих и чужих действий морального критерия, он берет критерием что-нибудь другое, чаще всего свою собственную выгоду. Тогда из сферы забот и попечений носителя власти исчезает все, что не есть он сам, что не есть его династия и опора этой династии — высший слой привилегированных; он забывает о бесконечном большинстве населения, о том, у которого нет никаких привилегий и которое больше всех нуждается в заботах и попечениях.

Когда Наполеон попал на Св. Елену и убедился, что он не выйдет оттуда живым, он посвятил остаток своих дней собственной апологии. Он стремился доказать, что деспотические замыслы ни разу не коснулись его ума, что он всегда жил для Франции, а не для самого себя. 16 мая 1816 г., беседуя с Ласказом о Бурбонах, он прибавил:

«Они могут уничтожать и уродовать сколько им угодно. Им все-таки будет трудно заставить исчезнуть меня без остатка. Историк Франции будет обязан коснуться империи, и если он честный человек, он укажет мою долю, кое-что отнесет на мой счет. Это будет нетрудно, потому что факты говорят; они сияют как солнце. Я засыпал бездну анархии и распутал хаос. Я обуздал революцию, облагородил народ и укрепил королей. Я возбудил соревнование во всех областях, вознаградил все заслуги и ближе придвинул границы славы. Ведь все это стоит же чего-нибудь! И потом, в чем можно меня обвинить, чтобы историк не сумел за меня заступиться? Мой деспотизм? Но историк покажет, что диктатура была настоятельно нужна! Будут говорить, что я стеснял свободу! Он покажет, что распущенность, анархия, огромные беспорядки были у порога! Будут обвинять меня в том, что я слишком любил войну? Он покажет, что на меня всегда нападали! Что я стремлюсь к всемирной монархии? Он покажет, что она была случайным созданием обстоятельств, что наши враги сами толкали меня к ней шаг за шагом. Наконец станут упрекать меня в честолюбии? О, конечно, он согласится, что я был честолюбив, и очень, но он скажет, что мое честолюбие было самое высокое, какое когда-либо существовало, и заключалось оно в том, чтобы установить и освятить, в конце концов, империю разума и полное, беспрепятственное пользование всеми человеческими способностями. И, быть может, историк еще будет сожалеть, что эти честолюбивые мечты не осуществились… Такова, — заключил Наполеон, — вся моя история в немногих словах». А вот что говорил он доктору О'Мэара 18 февраля 1818 г.:

«Система управления должна быть приспособлена к духу нации и к обстоятельствам. Прежде всего Франции нужно было правительство сильное. Когда я стал во главе Франции, она находилась в том же положении, в каком был Рим, когда понадобился диктатор для спасения республики. Английское золото создавало против Франции коалицию за коалицией. Для успешного сопротивления им нужно было, чтобы глава государства мог располагать всеми силами, всеми ресурсами нации. Я завоевывал, только защищаясь. Европа не переставала нападать на Францию и на ее принципы, и нам нужно было бить, чтобы не быть побитыми. Среди партий, которые волновали Францию с давних пор, я был как всадник на горячей лошади, бросающейся то в одну сторону, то в другую: чтобы заставить ее идти прямо, я был вынужден от времени до времени давать ей почувствовать узду. В стране, которая только что вышла из революции, которой угрожают враги извне, которую мутят изменнические интриги внутри, правительство должно быть твердым. Если бы наступило успокоение, прекратилась бы и моя диктатура, и я бы начал свое конституционное правление. Даже в том состоянии, в каком была Франция, в ней было больше равенства, чем в других странах Европы».

Летиция Рамолино, мать Наполеона

Заявления этого рода рассыпаны по всему «Memorial», по «Recits de la captivite», по мемуарам, записанным генералами. Приведенные два длинных отрывка резюмируют их довольно хорошо, и ими можно поэтому ограничиться. Потеряв надежду на возвращение власти, опрокинутый господин Европы пытается примирить с собой современников и потомство, отчасти с чисто практической целью: чтобы облегчить для сына путь к французскому трону, отчасти повинуясь идеалистическим побуждениям: создать вокруг своего имени ореол, блеск которого переживет века. К этой двойной цели он идет, как нетрудно видеть и из приведенных отрывков, двумя путями: он старается или оправдать то, что он делал, или убедить мир, что, если бы его не свалили, он излил бы на человечество и в частности на Францию реки благополучия. К обещаниям задним числом приходится прибегать тогда, когда нет возможности скрыть, замолчать неудобный факт или дать ему сколько-нибудь удовлетворительное объяснение.

Разберем же главные обвинения, которые, по мнению Наполеона, будет как нельзя легче опровергнуть будущему историку. Их четыре: страсть к войнам и завоеваниям; стремление основать всемирную монархию; деспотизм; стеснение свободы. Можно было бы подобрать еще сто четыре, но их Наполеон не вводит в свою «краткую историю». Опустим и мы их пока. Есть историки, которые по всем этим пунктам выносят Наполеону оправдательный приговор, но это достигается ценой целой системы прокрустовых лож. Беспристрастная наука судит иначе.

Сложнее всего вопрос о войнах. Наполеон уверяет, что он воевал только тогда, когда на него нападали. Это неверно. Испания не нападала на него, Россия в 1812 г. не нападала. Но не в этом дело. Внешняя политика Наполеона определялась в значительной мере факторами, лежащими вне его воли. На нее давили национальные интересы, те самые, которые давили на внешнюю политику и Людовика XIV, и революции, и давили в том же направлении. И эти интересы властно требовали войны с Англией и Австрией, чтобы заставить их устраниться с пути политического и экономического развития Франции. Но был элемент, который привходил во внешнюю политику Франции от Наполеона, как такового: его честолюбие. Оно увлекало его далеко за рамки, необходимые с точки зрения французских национальных интересов. Наиболее решительными моментами в этом отношении были переговоры с союзниками в Франкфурте осенью 1813 г. и в Шатильоне в начале 1814 г. Наполеон отверг такие условия мира, которые удовлетворяли вполне всем условиям мирного развития Франции. Почему он сделал это?

Вопрос о всемирной монархии едва ли имеет большое значение. В словах, сказанных Ласказу, Наполеон как будто не отрицает, что у него была эта гордая мечта. Для Гюго она только дополняла титанический образ:

Но в другой раз, 28 января 1817 г., на вопрос доктора О'Мэара, Наполеон отрицал это. «Моим намерением было сделать Францию более обширной, чем всякая другая страна, но я никогда не притязал на всемирную державу. Я, напр., никогда не перенес бы Францию за Альпы». Но если у него и не было твердо поставленной цели, если он и понимал невозможность сколько-нибудь прочных успехов на этом пути, то, как «случайное создание обстоятельств», он, несомненно, признавал всемирную монархию и был далек от мысли считать мечту об империи Карла Великого «бредом безумца», как называет ее Тьер. Что толкало его к этой химерической цели?

Первый консул посещает монастырь на С.-Бернар 20 мая 1800 г. (Лебель)

Вопрос о деспотизме тоже не разрешается так просто, как казалось Наполеону на Св. Елене. Кое в чем, конечно, он был прав. Республика при директории показала, что она совершенно неспособна справиться с затруднениями, которые терзали страну внутри и снаружи. И борьба партий, и анархическая пропаганда, и противообщественные тенденции, — все это было, и все это нужно было устранить, чтобы спасти Францию. Больше того, быть может, была нужна и диктатура. Но Наполеон опять сделал больше, чем это требовалось для страны. Ему было мало, что он задушил революцию, свою кормилицу, революцию, которая воздвигла ему пьедестал для его карьеры, которая вспахала и засеяла поле славы, на котором он так легко собрал всю жатву. Ему было мало, что он конфисковал без остатка все ее наследие в свою пользу. Он захотел прежде всего титула, как будто титул мог прибавить что-нибудь к славе победителя Риволи и Маренго, создателя Гражданского Кодекса, умиротворителя страны. «Зачем ему нужно, — говорил Поль Луи Курье (Oeuvres compl., 1849 г., стр. 242–243), — ему, солдату, военачальнику, первому полководцу мира, чтобы его называли величеством? Быть Бонапартом и сделать себя государем! Он хочет низойти? Нет, он думает стать выше, сравнявшись с королями. Титул он предпочитает имени. Бедняга! У него больше счастья, чем ума! Я подозревал это, когда узнал, что он отдал свою сестру за Боргезе и считал, что Боргезе оказывает ему слишком большую честь! Цезарь гораздо лучше понимал эти вещи, и он был другим человеком. Он не взял заезженного титула: из своего имени он сделал титул более высокий, чем титул царей». Но и титула одного ему оказалось мало. Он захотел стать основателем династии, захотел, чтобы в жилах его потомства кровь поручика артиллерии смешалась с кровью самой древней и самой благородной династии Европы. Где источник этих фантазий, превратившихся в действительность?

Жером Бонапарт

Вот, наконец, пункт о свободе, тот, о котором историки-панегиристы обыкновенно предпочитают молчать. «Стеснение свободы» бывает всякое. Обуздать анархию было нужно; не лишним было унять якобинцев, ставших обыкновенными клубными крикунами, давно потерявших связь с социальной почвой; наложить узду на роялистов, которые, пользуясь бессилием власти, вносили дезорганизацию в общественную жизнь, было необходимо. Но разве только в этом были стеснения свободы при консульстве и особенно при империи? Свобода французского народа, плохо ли, хорошо ли, охранялась конституцией. Наполеон никогда не считался с этой конституцией, когда она ему мешала. Нужны были ему налоги вне рамок, разрешаемых конституцией, он их взимал. Боялся он, что война не будет одобрена парламентом, он его не спрашивал о войне. Мешали ему вообще палаты, он их отсрочивал. Гласность становилась для него стеснительной, он делал знак Фуше, и тот обращался с гласностью, как с герцогом Энгиенским. В акте сената, низлагающем Наполеона, имеется на этот счет такой пункт:

«Принимая во внимание, что свобода печати, установленная и освященная в качестве одного из неотъемлемых прав народа, постоянно была подчинена произвольной цензуре его полиции; что в то же время он постоянно пользовался печатью, чтобы наполнять Францию и Европу искаженными фактами, ложными принципами, доктринами, благоприятными деспотизму, оскорблениями иностранных правительств; что акты и доклады, слушавшиеся сенатом, подвергались при опубликовании изменениям»… Тут уже не об анархии дело идет, а о вещах совсем иного порядка. И Наполеон, конечно, очень хорошо это понимал и на Св. Елене. Ибо иначе ему не зачем было бы отводить взоры современников и потомства от кровавых следов деспотизма, от застенков Фуше и Савари, от келейных судов, от лабораторий насилия, и прикрывать незажившие еще раны на теле свободной Франции заявлениями, что он уже совсем собирался стать конституционным правителем и ждал только «успокоения». Разве не поучительны эти заведомо лживые уверения, которым авторы их, будь то великий Наполеон или пигмеи деспотизма, верят меньше, чем кто бы то ни было? И мы отлично знаем, как Наполеон ждал успокоения. Перед походом в Россию весной 1812 г. он беседовал в Дрездене с Меттернихом (Memoirs, т. I, 120), и вот какие мысли сообщал ему о наилучшей форме правления для Франции. «Франция меньше приспособлена для форм представительства, чем многие другие страны. В Трибунате только и занимались, что революцией; поэтому я навел порядок: я распустил его. Я надел намордник (un baillon) на Законодательный корпус. Заставьте замолчать собрание, которое, чтобы играть какую-нибудь роль, должно заниматься обсуждением дел, и вы его дискредитируете. Мне только и остается, что положить в карман ключ от залы заседаний, и с Законодательным корпусом будет кончено. Никто не вспомнит о нем, потому что о нем уже забыли при его существовании. Но я все-таки не хочу абсолютной власти. Я дам новую организацию сенату и государственному совету. Первый заменит верхнюю палату, второй — палату депутатов. Сенаторов по-прежнему я буду назначать всех. Треть членов государственного совета будет выбираться трех степенными выборами, две трети будут назначаться мной. Это будет настоящее представительство, потому что оно все будет состоять из людей опытных. Не будет ни болтунов, ни идеологов, ни поддельной мишуры. Тогда Франция станет страной, которая управляется хорошо даже при ленивом государе; а такие у нее будут; для этого достаточно одного способа их воспитания». Если Наполеон говорил О'Мэаре о таком «конституционном правлении», то, пожалуй, Франция потеряла мало, променяв наполеоновских пчел на бурбонские лилии. Что касается ссылки на то, будто во Франции было больше равенства, чем где бы то ни было, то она, может быть, и справедлива, но при Наполеоне это равенство потеряло всякий смысл, ибо стало равенством порабощения. Сам Беранже, бард Империи, должен был признать это. Он говорит: «Мое полное энтузиазма, постоянное преклонение перед гением императора, мое идолопоклонство никогда не ослепляли меня на счет все возрастающего деспотизма империи». Должно же быть какое-нибудь объяснение всему этому.

Люсьен Бонапарт

Причины, конечно, были, и их нужно искать в нравственной организации Наполеона. Шатобриан (Mem. d'outre tombe, IV, 54) в двух словах дает ключ к объяснению непонятных на первый взгляд действий Наполеона. «Чудовищная гордыня и беспрестанная аффектация, — говорит он, — портили характер Наполеона». И это глубокая правда. Чтобы тешить эту непомерную гордыню, он наступает своим тяжелым сапогом, который тоже несет в себе частицу от революции, на шею легитимнейших монархов Европы. Он срывает с их голов короны и бросает своим маршалам в награду за удачную кавалерийскую атаку, за хорошо выполненную диспозицию. Он заставляет королей дожидаться у себя в приемной, толпиться у подножия своего трона, целовать свою шпору; обращается с ними грубее, чем со своими гренадерами. Ему сладко сознавать, что король прусский и император австрийский дрожат перед ним, боятся, чтобы он не отнял остатки их владений, не выбросил их самих за окно, как какого-нибудь неаполитанского короля. Он чувствует, что его дерзаниям в Европе нет пределов: он расстреливает французского принца без всякого повода, без всякой необходимости, только для того, чтобы показать, что это ему ничего не стоит, что он безнаказанно может совершить самое вопиющее преступление. Он делает главу католического мира чем-то вроде своего капеллана. Он требует в жены австрийскую эрцгерцогиню, и ему не смеют отказать в ее руке; будь он настойчивее, он получил бы руку русской великой княжны. Он дарит сестрам по герцогству на булавки, бездарных братьев сажает на королевские троны. Словом, разыгрывает из себя Провидение на все лады. И сокрушается, что не может заставить народы по-настоящему почитать себя, как Бога. «Я явился слишком поздно, — жалуется он адмиралу Декре. — Нельзя свершить ничего великого. Согласен: карьера моя хороша. Я прошел прекрасный путь. Но какое различие с древностью! Вспомните Александра: когда он завоевал Азию и объявил себя сыном Юпитера, ведь за исключением Олимпии, которая знала, как к этому относиться, да еще Аристотеля и нескольких афинских педантов, ему поверил весь Восток! Ну, а если бы мне пришло в голову объявить себя сыном Предвечного и воздать ему преклонение в качестве такового? Ведь последняя торговка захохочет мне в глаза. Нет! Народы теперь слишком просвещены! Ничего не сделаешь!» Гордыне и аффектации некуда было идти дальше, и они действительно отравляли все, что было благородного в Наполеоне. Альбер Сорель, набросав его характеристику в расцвете его сил, в 1795 г. прибавляет: «Ни сердечные волнения, ни угрызения совести не стесняют в нем государственной точки зрения, единственной руководительницы его действий. Одни страсти, доведенные до экстаза, затемнят ее со временем. Эгоизм, равный гению — такого же размаха и такой же необъятности, ненасытное опьянение боевым хмелем, потребность поглотить все, чтобы над всем господствовать, колоссальное „я“ — неудержимое, деспотичное, беспощадное, — не пронизывают его и не владеют им еще». Все это явилось очень скоро: вместе с императорской мантией и титулом «величество», после Аустерлица и Тильзита. Быть может, самым существенным выводом такого настроения было то, что Наполеон, выкормок революции, отлично понимавший ее социальный смысл[8], сам поднятый волной национального подъема, совершенно исключил народ из своих политических расчетов. Он был так уверен, что время народных движений прошло, раз он стал во главе Франции, что совершенно забыл о существовании народа в других странах. И еще на Св. Елене он называет народ не иначе, как canaille; и хотя Ласказ тщательно отмечает, что это только способ выражения, а не взгляд, но это характерно. И еще больше характерно то, что он так до конца и не понял вполне, что его блистательная карьера потерпела кораблекрушение именно благодаря этой canaille, которую его деспотизм и его гордыня сделали гражданами, по крайней мере, на время: в Испании, в Пруссии, в Тироле, в России. Когда монархи выводили армии старого порядка против его маршалов и его солдат, он их бил одну за другой. Когда же он начал вторгаться в сердце неприятельской страны и попирать самые дорогие чувства народов, народы восстали, армии стали вооруженными народами, как во Франции при Конвенте и Директории. И против этой могучей национальной волны не устоял Наполеон, потому что в его армии уже не было прежнего национального духа. Он полагался только на свой гений, а гений не устоял перед «дланью народной Немезиды».

Пий VII и Наполеон в Фонтенебло (Франка)

Добившись власти, он весь свой гений положил на то, чтобы караулить ее. Не беречь, не охранять, а именно караулить: чтобы ее не отняли у него так же внезапно и неожиданно, как он сам отнял ее у республики. Гений вянет, когда из него делают такое употребление. И, разумеется, из души его очень быстро улетучились лучшие человеческие чувства. Они плохо уживаются под порфирой, особенно под такой, которая непрочно держится на спине ее обладателя. Бурьен рассказывает: «Одним из самых больших несчастий Бонапарта было то, что он не верил в дружбу и не испытывал потребности любить. Сколько раз говорил он мне: „Дружба — это звук пустой; я никого не люблю, даже моих братьев. И я знаю, что у меня нет настоящих друзей. Пока я — то, чем я теперь, друзей по виду у меня будет сколько угодно“». При таком взгляде трудно уважать людей. Наполеон презирал их. Тот же Бурьен записал его изречение: «Два рычага двигают людьми: страх и выгоды». Поэтому он осыпал золотом тех, кто был ему нужен, особенно своих маршалов, и не жалел бичей и скорпионов, если считал кого-нибудь опасным. И мы знаем, к чему это приводило. Купавшийся в богатстве и почестях Бертье, сделанный королем Мюрат, осыпанные всеми благодеяниями Мармон, Ожеро, Макдональд, Виктор все-таки изменили ему. А как они были ему нужны! Сколько раз на Св. Елене он говорил: «Будь у меня при Ватерлоо начальником штаба Бертье, я не проиграл бы сражения!»

«Будь у меня при Ватерлоо Мюрат, чтобы вести кавалерию, я не был бы побежден!» Что же побуждало этих людей быть неблагодарными? То, что они уже не любили его. То, что он считал себя в праве, облагодетельствовав их всячески, быть с ними грубым и резким, третировать их, своих братьев по оружию, своих товарищей, со многими из которых он был прежде на «ты», как прислугу. Он умел оскорблять их как-то особенно больно, задевая самые чувствительные струны. Когда Даву советовал ему под Бородином обойти русскую армию, он грубо оборвал его: «Вечно вы со своими обходами! Ничего другого не умеете посоветовать!» А обстоятельства показали, что герой Ауэрштета подавал ему яблоко с древа познания. Сульт под Ватерлоо предостерегал его, говоря, что Веллингтон — нешуточный противник. «Ну, конечно, — перебил его Наполеон. — Он побил вас раза два, вот вы и боитесь его!» С Ланном он устроил самую настоящую гадость: подбил его на растрату, обещав, в качестве первого консула, дать ордер на нужную сумму. И обманул: ему нужно было добиться, чтоб Ланн перестал говорить ему «ты». А чего только не терпел бедный Дюрок! Это все друзья, люди, без которых он не мог обходиться. С обыкновенными смертными, мужчинами, женщинами, даже детьми, он совсем не стеснялся. Детей он ласкал тем, что размазывал им во время обеда соус от кушаньев по физиономиям. Он мог говорить дамам: «А мне рассказывали, что вы хорошенькая! Какой вздор!» Тут «гордыня» соединялась с отсутствием воспитания и природной, истинно-корсиканской грубостью.

Когда же сюда примешивались эгоистические опасения за собственную судьбу или хотя бы только за свою славу первого полководца, получались факты несколько иного характера. Ревнивая подозрительность Наполеона отняла у Франции шпагу Моро, побудила в 1812 г. оставить дома Массену, гениальнейшего из маршалов империи. И Моро в 1813 году учил союзников, как бить непобедимого, а Массена командовал где-то жалким гарнизоном вместо того, чтобы вести войска к победам, как при Риволи, при Цюрихе, при Ваграме[9]. И даже, когда уже все было кончено для него, на Св. Елене, Наполеон старается умалить таланты своих маршалов, представить их посредственностями, слава которых тонула бы без остатка в лучах его собственной славы.

Так, «гордыня» и «эгоизм, равный гению», порождали мизантропию и пессимизм, порождали политику подозрительности и недоверия. Эта политика, конечно, никогда не достигала тех целей, каких хотел Наполеон. Она только умаляла его фигуру, накладывала на нее какую-то мрачную, зловещую тень и, в конце концов, не уберегла его от Св. Елены.

Наполеон, разумеется, не всегда был один и тот же, как правитель. В первые годы, в эпоху консульства, когда он пробивается, когда он укрепляет свое положение, — он обнаруживает больше интереса к государственным делам, большее понимание государственной и национальной пользы. В десять лет империи, когда он укрепился и когда ему нужно оберегать и упрочивать свое положение, династическая точка зрения все больше и больше заслоняет государственную, пока не поглощает ее совсем. Душевный переворот начинается после того, как ему так цинично изменила Жозефина, — женщина, которую он, действительно, любил; после того, как в брюмерские дни он видел вокруг себя такую вакханалию беспринципности и готовности продать идеалы за чечевичную похлебку; после того, как он убедился, что моральный подъем медовых дней революции сменился в обществе страстью другого рода: страстью к наслаждениям жизни. Если бы судьба не отрезала нить его возрастающего могущества, если бы Наполеон остался на престоле еще несколько лет, тиранства второй империи, быть может, были бы изобретены значительно раньше. Эту постепенную эволюцию нужно все-таки помнить. Наполеон-консул не то, что Наполеон-император. Если бы Наполеон пал под Ульмом или Аустерлицем, когда на челе его горела слава Италии и Египта, Гражданского кодекса и финансовой реформы, образ его остался бы на скрижалях истории чистый и прекрасный, как образ Гоша, Марсо, Дезе. Но между Аустерлицем и Св. Еленой протекло десять лет. В историю прошел не тот чудесный юноша с картины Гро, стройный, с бледным лицом и горящими глазами, который со знаменем в руках, весь — порыв, весь — вера в победу, стремится на врага, а другой: тучный, с тяжелыми веками, с усталым взором исподлобья и нездоровой желтизной одутлого лица, такой утомленный, что ему трудно подняться с кресла, — Наполеон Делароша. Бонапарт эпохи Лоди и Арколе думал о Франции, обнажая шпагу. Наполеон Ваграма и Смоленска, Лейпцига и Монмираля думает только о себе. В душе его распустился махровый цветок эгоизма и задавил собой все: и любовь к Франции и «государственную точку зрения». Оттого он никогда, ни в чем: ни в войнах, ни в законодательстве, ни в управлении, не может остановиться там, где этого требуют интересы Франции и «государственной точки зрения». Он идет дальше, ибо это нужно, или кажется, что нужно, в его личных интересах, — интересах Наполеона Бонапарта и его дома.

Можно сколько угодно рыться в мемуарах, выкапывать оттуда по крупинке мелкие факты, нанизывать их на нить собственного увлечения и пробовать создать из этой операции апологию нравственного образа Наполеона, т. е. делать то, чем занимаются Масон, Леви и другие биографы-панегиристы. Из этого ничего не выйдет. Потому что, когда дело идет о таком человеке, как Наполеон, слишком мало убедить людей, что он обладал целым рядом мелких буржуазных добродетелей, что он любил мать, жену, сестер, не всегда был неблагодарен и проч. Это годится для какого-нибудь Луи-Филиппа. Защищая Наполеона, мы должны доказать одно: что его гений служил только «Франции милой», только ее процветанию, только ее могуществу, а не собственному его честолюбию; что в нем, как в Гоше, в Дезе, в Гарибальди, воин неотделим от патриота. Именно эти положения недоказуемы.

Наполеон, Гёте и Виланд в Эрфурте

Тогда — этот вопрос задается обыкновенно панегиристами — чем объяснить, что до сих пор во Франции существует целый культ Наполеона, складываются наполеоновские легенды, появляются драмы, романы и поэмы о Наполеоне, пишутся картины… Ведь, если Наполеон душил Францию своим деспотизмом и ежегодно бросал на жертвенник своего честолюбия сотни тысяч ее сынов, она должна была бы ненавидеть его в тысячу раз больше, чем его преемников. А она его обожает. Значит, он искупил свои преступления?

Тут перед нами общественно-психологическая загадка. Приходится сказать: да, он искупил. Но необходимо прибавить: преступления, которые искупаются, не перестают быть преступлениями. Чем же он искупил их?

Прежде всего, той славой, которой он окутал Францию, как сверкающим золотым облаком. Наполеоновская легенда начала складываться при реставрации, т. е. в эпоху, когда страна испила до конца горечь унижения. Вторая империя, когда именем Наполеона творились последние гнусности, когда наполеоновская треуголка очутилась на голове проходимца, — явилось некоторое отрезвление. Но с тем большей силой расцвела легенда при третьей республике, после нового удара, отбросившего восточную границу еще дальше от Рейна. Франция, баловень славы, в течение нескольких десятилетий, не выходила из полосы бесславия. Что удивительного, если ее потянуло к тем временам, когда именем ее были полны оба полушария, когда ее орлы летали из Мадрида в Москву и в Гамбург из Каира? Что удивительного, если страна, склонившись перед Вандомской колонной, простирая руки к бронзовой фигуре императора, кричала ему в экстазе: «Возьми нашу свободу, верни нам славу!»

И потом, когда люди под влиянием воскресших восторгов, начинали осматриваться кругом и подводить итоги тому, что осталось у Франции от Наполеона, они с удивлением и с радостью видели, что Франция живет еще творениями императора. Видит это и наука. Административные учреждения империи, в которых дух революции пропитал насквозь и обновил организацию старого порядка, в которых сохранилось все ценное из прежнего, а новое, внесенное революцией дало гарантию прочности — были делом Наполеона. Они до сих пор в общем сохранились в государственном обиходе страны. Конечно, и в управлении, и в полиции, и в школе многое преобразовано, но дух Наполеона еще живет в них. Нечего говорить, что одного Гражданского Кодекса, Code Napoleon, было бы достаточно, чтобы составить славу для законодателя. Потом финансы. Наполеон застал финансовое управление в таком состоянии, что правительство посылало занять денег в кассу оперы, чтоб послать курьера в армию. Наполеон при помощи Герена все привел в порядок. Ни разу при нем, несмотря на огромные военные расходы, не было заключено ни одного займа, никогда бюджет не сводился с дефицитом вплоть до последнего, на 1813 г., который был исполнен без помехи. И когда английский фрегат Northumberland вез императора на Св. Елену, Франция, изнуренная столькими передрягами, была все-таки самой богатой страной мира. Новый общественный строй, новое распределение собственности, созданное революцией, он укрепил так, что Бурбоны, при всей ярости эмигрантов, были не в состоянии предпринять социальную реставрацию. Миллиард, который правительство выколотило из народа и роздало дворянам, ярче, чем что-нибудь, свидетельствует о бессильной злобе людей старого режима. И никто иной, как Наполеон воздвиг вокруг нового социального порядка ту железную решетку, о которую поломали себе зубы Людовик XVIII, граф Артуа, Полиньяки, Виллели и как они еще там называются.

Наполеон посещает раненых

А если бросить взгляд на Европу? И там следы деятельности Наполеона. Италия, объединенная впервые, узнавшая, что можно отделываться и от папы и от чужеземцев, мешающих ей слиться в одно. Германия, сомкнувшаяся, освободившаяся от бесконечно малых имперских территорий, камнем висевших на объединительных стремлениях ее буржуазии. Пруссия, развязавшаяся с самыми тяжелыми сторонами феодализма. Юго-славянские племена, потянувшиеся одно к другому под знаменем иллиризма. Испания, сбросившая с себя ярмо инквизиции и нашедшая путь к конституционному порядку. Южно-американские республики, стряхнувшие ненавистное испанское иго. Наконец, введение Гражданского Кодекса, разрушение феодальных цепей повсюду, где было можно; произведенный континентальной блокадой промышленный подъем. Все это — хорошие титулы на славу и на признательность.

Разумеется, ни во Франции, ни в Европе Наполеон не мог сделать больше того, что подсказывалось духом времени, что намечалось социальным развитием, что прокладывалось революцией. Его деятельность пошла на пользу буржуазии, тому классу, героем которого он был. Как сын революции, он разрушал всюду феодальный уклад, и расчищал дорогу для победного шествия третьего сословия. И если европейская буржуазия культивирует наполеоновскую легенду всюду без различия национальностей, она воздает этим бессознательную дань признательности человеку, так много сделавшему для нее. Этим отчасти и объясняется, что так легко забыто все остальное. Но тут есть еще одна причина.

Если люди охотно прощают все зло, которое Наполеон-император сделал Франции, то это потому еще, что в катастрофе, к которой он привел страну, один из самых тяжких ударов достался ему самому. У него была своя Голгофа — Св. Елена; у него были свои Иуды без числа, начиная от Талейрана и Бернадота и кончая Мармоном и Ожеро; у него был свой палач, лютый и свирепый, как сорок тысяч палачей испанской инквизиции: Гудсон Лоу. Когда трагическая эпопея последних шести лет жизни Наполеона дошла до Франции в простых, безыскусственных повествованиях Ласказа, О'Мэары и генералов, взрыв негодования, сострадания, самой простой, по человечеству, жалости был таков, что после него не осталось никаких укоров, рассыпались все обвинения, смолкла сама справедливость.

Поэты, глашатаи народных чувств, принесли ему отпущение. Пушкин сказал:

Гюго повторил:

Ф. Штук. «Посвящается великому артисту Э. Поссарту»

Притом, не просто героем, а героем, которого замучили и заплевали пигмеи. Ему Европа была мала для размаха, а он был брошен, на крошечную скалу, заблудившуюся в океане, да и на ней еще ему начертили пределы движения; когда он подходил к этим пределам, он видел перед собой вызывающую улыбку английского часового, и не было с ним Дюрока и взвода старой гвардии, чтобы разогнать мелькавшие всюду назойливые красные мундиры. Он потрясал миром, играл судьбами народов, из королевских тронов делал какие-то бирюльки, и это утоляло порой его титаническую энергию. Теперь ему предупредительно предлагали для наполнения досугов заняться мемуарами и садоводством. Он любил считать свои дивизии, колеса той живой колесницы, на которой он въезжал триумфатором в столицы Европы; здесь он считал белых чаек, реявших над океаном. Он, кому император Австрии не посмел отказать в руке своей дочери, терпел недостаток во всем и перелицовывал свой старый зеленый мундир. Его, великана, насмерть пронзенного мечом, беспрестанно донимали мелкими булавочными уколами. «Мне нужно было умереть под Ватерлоо», жаловался он близким. «Вы думаете, что английское правительство решило держать меня здесь до смерти?» тревожно спрашивал он у одного англичанина, навестившего его. «Боюсь, что да». — «Тогда я умру скоро». И было грустное спокойствие в ответе… Он ходил в своей гранитной клетке, живой только воспоминаниями, и «пролетавшие орлы его не узнавали». Смерть приближалась…

Елена для славы Наполеона была как чистилище. Все тяжелое, мрачное, вероломное, все неискреннее и неправое было сброшено там, прилипло к Гудсону Лоу, как замогильное проклятие императора. При Наполеоне остался один его гений, одно величие.

Это — для общества, главным образом, буржуазного. Наука, которая никогда не увлекается и никогда не поддается опьянению, твердо помнит факты. Наука не может забыть некоторых вещей: гнусностей Фуше, виртуозностей деспотизма, «намордников» всякого рода, постоянных нарушений закона, застреленного герцога Энгиенского, изгнанного Моро, отодвинутого Массену, ненужных войн и тысячей тысяч загубленных жизней. Наука отмечает, как важнейший вывод истории Наполеона, что даже он, «муж рока», который осаждал своими фантазиями Провидение, и из своих капризов делал законы для человечества, — даже он при всем своем колоссальном гении, потерпел крушение только потому, что свои личные интересы поставил выше интересов страны, доверившей ему свою судьбу. Ибо власть подточила гений. Наука признает то, в чем он был велик. Но она должна сказать, что трон этого человека с железной поступью, выкованный на пороховом огне, был сложен из человеческих костей, и что среди этой груды были не только кости погибших на войне…

А. Дживелегов

Обед в походе (Гардет)

ет великого человека без великого события, говорит Сегюр о Наполеоне. Таким великим событием, выдвинувшим на сцену истории нового великого полководца, Наполеона, была французская революция.

Для того, чтобы новой Франции выйти победительницей из борьбы с коалицией старой Европы, от нации потребовалось напряжение всех сил, понадобилось поставить в ряды армии все, что было живо, молодо, весь цвет ее. Открылась «карьера талантам». Справедлива была поговорка, что французский солдат носил в ранце маршальский жезл. Из рядов простых солдат вышли маршалы Даву и Массена и целый ряд талантливых офицеров. Одухотворенная идеей борьбы за родину, «амальгама» вылилась в первую армию в мире.

Командный состав, офицеры и генералы, сливался с низшим во внутренней, идейной стороне жизни армии, сохраняя свое достоинство и авторитет. Полковник Мишель рассказывает в своих записках, как стрелок, раненый под Бородином, на глазах своего начальника дивизии Фриана, обратился к нему: «Генерал, четырнадцать лет я был под вашим начальством — дайте вашу руку, и я умру спокойно».

Против такой армии в коалиции выступали, за исключением русской, армии, вербованные, наемные или только начавшие переход к новой системе народа во оружии, — армии, воспитанные на принципе, что солдат должен бояться более палки капрала, чем пули неприятеля. Они, может быть, первое время превосходили внешней дисциплиной и установившейся организацией, но морально французы стояли неизмеримо выше. Прусский офицер 1805–6 гг. дает такой отзыв: «В бою, в огне французы делаются какими-то сверхестественными существами. Они воодушевлены таким необыкновенным пылом, которого и следа нет среди наших прусских солдат. Прусский солдат не разделяет ни чувств, ни наград своих офицеров». Многие говорят, что Наполеон умел выбирать людей. Вернее было бы сказать, что Наполеон сумел удержать систему и людей для руководства армией. Наполеон не только не имел намерения ломать установившийся порядок, но и противился этому, ценя достоинство этого командного состава, не нарушая естественного хода развития и образования его. Революционные генералы и солдаты стали наполеоновскими, сохранив все свои военные добродетели.

Войны 1792–1796 гг. выдвинули из рядов армии на верхи талантливых генералов и укрепили систему комплектования, организации и довольствия войск. Эти войны были школой для будущей завоевательной наполеоновской армии.

За 1792–1796 гг. Франция выставила для защиты своих границ ряд армий, которые были разбросаны по всем ее границам самостоятельными отрядами. Эти отряды действовали, двигались и сражались врозь. Храбрость, ум и общее уважение выдвинули в голову отрядов способных командиров. Тот мог удержаться на постах начальников высших соединений войск, дивизий, кто умел побеждать. Не имея средств питать армии подвозом и сложной магазинной системой, французы перешли к питанию их местными средствами и от этого только выиграли в подвижности. Войны 1792–1796 гг. воспитали в начальниках дивизий инициативу действовать сообразно обстановке, не боясь ответственности, быстро, решительно, и не полагаясь ни на что другое, кроме своих сил.

Франция отбила удары и почувствовала силу перейти в наступление.

Император (Raffet)

Для борьбы с объединенной Европой нужны были объединенные силы. В период 1792–1796 гг. на границах действовали отдельные самостоятельные дивизии. Это свойственно было этому времени крайнего внутреннего брожения, отрицания авторитетов и оборонительной задаче армии. Операции дивизий, конечно, являются разрозненными усилиями борьбы на всем огромном протяжении границ. Внутреннее брожение из анархии скрепляется в более стройный государственный порядок, и дивизии сводятся в армии в силу общих политических обстоятельств. Этого требовал дух времени. Франция окрепла, перешла в наступление. После благоприятных результатов кампании 1795 года, Карно предложил грандиозный проект — тремя армиями двинуться на Вену, столицу главного врага новой Франции. Эти три армии: первая — Самбро-Маасская, генерала Журдана, вторая — рейнская, генерала Моро, и третья — итальянская, генерала Бонапарта. Журдан должен был двинуться через долину Майна, Моро — через Верхний Дунай и Бонапарт — от Генуи через Альпы, на соединение с Моро.

Штурм Тулона и усмирение заговора 13 вандемьера из капитана Бонапарта сделали генерала и главнокомандующего армии на итальянском театре. Предстоящая война должна была решить, кому из трех главнокомандующих отдать предпочтение на случай, если силы Франции будут нуждаться в объединении. Победоносная кампания так называемой итальянской армии Бонапарта показала, что главнокомандующий ее не случайный выскочка Тулона и 13 вандемьера, а полководец Божьей милостью. Итальянская кампания была для Наполеона экзаменом на сан полководца. 4 дивизии, предводимые отличными генералами, как Лагарп, Массена, Ожеро, Серрюрье, соединяются в армию, и эта армия, под начальством Бонапарта, была тем тараном, которым Франция пробила брешь в охватывающем ее железном кольце враждебной ей коалиции. После итальянской кампании страна и армия ясно увидели пользу концентрации сил, и естественно закрепилась идея Карно, что Франция может поддержать свое величие, собрав разрозненные силы в массы и поставив во главе них талантливейшего из своих генералов, а таковым, и помимо политических переворотов, в силу чисто военных способностей, являлся Бонапарт. К 1800 году, когда совершилось объединение начальствования над всеми вооруженными силами Франции, было живо воспоминание о победах Бонапарта в Италии в 1796–97 гг., и наряду с этим неудача и потеря Италии в 1799 году, в кампанию против Суворова лучшими генералами, как Макдональд и Жубер. Объединение совершилось, и ряд блестящих по замыслу и исполнению кампаний 1800, 1805, 1806–7 и 1809 гг. показали, что превосходный боевой состав французской армии, имея к тому же твердую идейную почву для войн, руководился величайшим полководцем нового времени.

Лучшим качеством полководца Наполеон считает равновесие ума и характера. Это равновесие у самого Наполеона сказывалось как при подготовительной работе операций, в тиши кабинета, так и в самые критические минуты его полководческой деятельности, на поле сражения. Идеи, жизнеспособные и смелые, зарождались в голове полководца, а энергичное проведение их в реальной действительности вело к победе.

Биографы Наполеона отмечают ум его положительным, привычным к строгому расчету и чуждым увлечений. Мы припомним, что еще в Бриенской школе он отличался прилежанием к математическим наукам. Получив широкое развитие, в особенности от чтения в школе и молодым офицером, Наполеон, как южанин, к тому же обладал большой дозой воображения. Такое сочетание холодного расчета с крылатой мыслью дало ту быстроту стратегических комбинаций, неожиданностью которых он поражал своих противников и вызывал удивление современников. И все расчеты были близки к действительности. За несколько дней до отъезда в 1800 году в армию, по свидетельству секретаря, Наполеон изучает карту театра войны, с инженером Мореско проектирует переход через Сен-Бернар, делает отметки на карте: «Здесь отойдет Мелас от Генуи, а здесь произойдет сражение, которое решит участь кампании». Так и произошло в действительности то, что казалось невероятным для посредственных австрийских генералов.

Чтобы проводить свои идеи в жизнь, налицо у Наполеона было развитие характера, главной чертой которого являлась несокрушимая воля. Невозможное для посредственностей становилось возможным у Наполеона, как, например, поход к пирамидам, переход с армией Сен-Бернара, переход с боем Дуная у Лобау. Упорное проведение раз принятого решения приводило к достижению того, что казалось уже потерянным (Арколе, Ваграм). Ум Наполеона, до самого заката его полководческой деятельности, поражает свежестью творчества, в характере же произошел заметный перелом, который относится приблизительно ко времени, следующему за окончанием войны 1809 года.

Наполеон (Вернэ)

1796–1809 годы — расцвет физических и духовных сил Наполеона, и этот период характеризуется удивительной физической энергией и силой творчества в создании планов кампаний и сражений. В самые критические минуты операций, когда счастье, казалось, отвернулось, новая идея, энергично выполненная, приводила дело к счастливой развязке. 40 верст на коне в день, бивачная суровая жизнь первого солдата армии, короткий подкрепляющий сон и неутомимая энергия в руководстве на поле сражения были обычной картиной деятельности полководца. После Аустерлица сам Наполеон говорил: «Выигрыш и успех ограничен. Для успеха в военном деле есть свое время; я буду пригоден еще лет шесть, после чего я сам должен остановиться». После отступления от Москвы во французской армии вспоминали эти слова Наполеона. И фатально для себя и Франции он не «остановился». Во вторую половину деятельности, как, например, в 1812–1813 гг., он часто совещается с окружающими. Сам Наполеон впоследствии, на острове Св. Елены, сознается: «Странным, пожалуй, покажется обстоятельство, но, тем не менее, оно совершенно верно, что все мои ошибки сделаны под влиянием утомления, вызванного надоедливыми требованиями окружавших меня лиц. Таким образом, вследствие уступки советам маршалов, я погубил армию во время отступления из России. Я хотел двинуться из Москвы в Петербург, или же вернуться по юго-западному пути; я никогда не думал выбирать для этой цели дороги на Смоленск и Вильну».

В 1813 году, по словам мемуаров маршала Мармона, Наполеон сидит в своей комнате, куда вносят его кровать и карты. Только Дрезденская операция проводится с былой энергией. В 1815 году под Ватерлоо мы видим апатичного полководца, совсем не похожего на Бонапарта кампаний 1796–1800 и Наполеона 1805–1809 гг.

Была ли, как иногда выражаются, «наполеоновская» стратегия и тактика? Вернее, называть «стратегия и тактика в эпоху Наполеона», потому что было применение общих неизменных принципов вождения войск, приноровленное к обстановке времени и места. Сам Наполеон говорит: «Должно вести войну так, как вели ее Александр, Ганнибал, Цезарь, Густав-Адольф, Тюрен, принц Евгений Савойский и Фридрих Великий. Читайте, изучайте их походы и старайтесь образовать себя по этим высоким примерам — вот единственное средство сделаться великим полководцем и проникнуть в тайны военного искусства».

Рассматривая походы семи великих полководцев, Наполеон делает выводы, указывает общие неизменные принципы военного искусства:

1) полководцы действовали, имея силы сосредоточенными;2) устремлялись на важнейшие пункты;3) пользовались всеми моральными и политическими средствами;4) вели войну методически, т. е. сообразно со средствами и обстоятельствами.

Эти черты свойственны стратегии на театре войны и тактике на поле сражения полководчества самого Наполеона. Он следовал правилу римлян, говоривших, что нельзя вести две войны за раз. И при необходимости вести войну на нескольких театрах одновременно, на одном из них он стремился сосредоточить превосходные силы. Победа на этом театре, главном по значению, решала участь всей кампании.

В 1800 году мы видим первого консула Бонапарта во главе всех сил в первый раз. К началу кампании армия Моро находилась на германском театре, а Массены — у Генуи на итальянском. Наполеон перебрасывает в Италию третью, резервную, армию и одним большим сражением у Маренго решает участь войны. В 1805 году на второстепенном по значению, итальянском театре войны против 100-тысячной армии эрц-герцога Карла Наполеон оставляет Массену с 50 тысячами, а сам с превосходными силами наносит поражение коалиции на германском театре.

Наполеон и гвардия (Е. Крофтса)

Основная идея всякого плана кампаний у Наполеона выражалась в его словах: «Je ne desire rien tant qu'une grande bataille». Он желал только одного большого сражения, которое бы решило сразу участь войны. Объектом действия своей армии он всегда ставил живую силу противника, армию, не придавая значения крепостям, укрепленным линиям и географическим рубежам. Господствовавшая в Западной Европе в XVIII веке система позиционной войны была чужда его смелой по размаху стратегии. 16 сражений отдали в его руки 153 крепости. А в итальянскую кампанию он прямо бросает осаду Мантуи и даже свой осадный парк и устремляется на полевую армию австрийцев. Но в 1813 году, во вторую половину своей деятельности, он как-будто забывает иногда свои правила стратегии полевой войны и рассыпает значительную часть сил по германским крепостям: теряет их там для главных операций в поле.

Наполеон на бивуаке при Аустерлице

План кампании у него был только до первого большого сражения, а если война затягивалась, то новое решение принималось Наполеоном согласно новой обстановке. Обезопасив свою операционную линию, он часто неожиданным смелым маневром появлялся на сообщениях противника и наносил удар в наивыгоднейшем направлении (Маренго, Ульм). Быстрое наступление заканчивалось развертыванием превосходных сил на решительном пункте. Часто будучи слабее на театре войны, Наполеон оказывался сильнее на поле сражения. Вся кампания 1796–97 гг. подтверждает это умение с меньшими силами на театре войны быть сильным в пункте удара. Начинающий полководец, генерал Бонапарт с 30-тыс. армией противопоставлен в начале войны 80 тысячам союзников (австрийцев и пьемонтцев). Ловким маневром он разъединяет их при Монтенотте, бьет по очереди при Дего и Миллезимо и в 4 дня переходит Альпы. При Мондови оканчивает разгром, а у Лоди пробивается через Адду и выходит в долину По. Формируется новая австрийская армия в 80 тыс., и, вместо Болье, становится во главе ее Вурмзер, который двумя корпусами готов раздавить 45 тысяч Бонапарта. Последний бросает осаду Мантуи, выделяет против австрийских корпусов дивизии Массены и Ожеро. Сам с резервом бросается на помощь сначала к Массене, потом к Ожеро и окончательно разбивает Вурмзера, собрав свои силы у Кастильоне. После этого погрома австрийцы снова выставляют 80 тыс. под начальством Альвинци. Под Вероной эта масса должна была разбить Бонапарта. Он отступает через западные ворота, но неожиданно поворачивает назад к Ронко, переходит Адду и атакует неприятеля в таком месте, где движение возможно лишь по дорогам среди болот, где численность войск ровно ничего не значит, потому что негде развернуться, где моральные качества войск все — и у деревни Арколе, при этих условиях, разбивает Альвинци, после чего возвращается в Верону победителем, только уже в восточные ворота. Снова собирается разбитая австрийская армия, усиливается до 90 тыс. человек и переходит через горы шестью колоннами, но прежде, чем эти колонны успели соединиться по выходе из гор, они были разбиты у Риволи Бонапартом. Не даром сам Наполеон признавал итальянскую кампанию лучшей по исполнению из веденных им, но эти черты свойственны были и другим его кампаниям, в особенности 1800–1809 годов, т. е. первой, лучшей половины его полководческой деятельности и отчасти кампании 1814 года. «На поле сражения нет лишнего батальона и эскадрона», говорил он и находил удачное применение каждому батальону и эскадрону. По словам Наполеона, генералы, сберегающие свои войска ко дню, следующему за сражением, обыкновенно бывают биты. Но сам он, на закате своей деятельности, невольно следует этому: под Бородином в критическую минуту он не решается бросить в дело гвардию и тем приводит сражение к сомнительному успеху, при Линьи в 1815 году неразбитый, благодаря этому, окончательно Блюхер потом может двинуться к Ватерлоо на помощь Веллингтону. В войны 1796–1809 гг. большие сражения, под руководством Наполеона, заключались сначала в одновременном развертывании корпусов и затем решительной атаке всеми силами (le coup de collier), завершавшейся энергичным преследованием.

Разбитые в итальянскую кампанию, австрийские генералы оправдывались тем, что Бонапарт игнорирует самые элементарные принципы военного искусства. В действительности, под «принципами» они подразумевали тяжелый балласт из шаблона и рутины одряхлевшей системы вербованных армий XVIII столетия с линейной тактикой, малоподвижной магазинной системой, позиционной войной на географических рубежах, подавленной инициативой и палкой капрала. Конечно, Бонапарт был чужд такого «искусства», как чужды были его и другие французские генералы и сами войска. В стратегии и тактике, под энергичным руководством Наполеона, французская армия попирает устаревшие шаблоны и является победительницей на полях сражений.

Наполеон перед битвой (де-Буалеконда)

В революционные войны 1792–1797 гг. французские отдельные армии жили на средства страны; при Наполеоне, когда отдельные армии для нанесения удара массой собирались вместе, сохранился прежний принцип «врозь двигаться» (чтобы жить) и прибавился новый «вместе бить» (чтобы победить концентрацией сил). Вместо дивизий высшим тактическим соединением стали корпуса, каждый из 2 до 5 дивизий. Кавалерия, кроме корпусной, собирается в большие массы, корпуса и дивизии, и получает вполне самостоятельное значение. Она не только производит широкую разведку на театре войны, освещает театр войны и ориентирует полководца в обстановке, прикрывает и скрывает от глаз противника непроницаемой завесой маневрирование своей армии, в минуты кризиса боя она лихой атакой довершает удар пехоты и после боя преследует противника до полного изнеможения его. Во главе этих конных масс становятся генералы с искрой предприимчивости и отчаянной храбрости, необходимых хорошему кавалерийскому начальнику; такими были Мюрат, Лассаль, Бессьер, Нансути, Монбрен.

Корпуса армии получают большую самостоятельность. Тактика маневра играет большую роль. Полководец не может непосредственно руководить каждым движением их. Наполеон давал общую идею операции, указывал цель действий. Корпусной командир имел большую самостоятельность выбирать средства для исполнения и решать частные задачи в развитие общей идеи. Вся операция приобретает при этих условиях большую подвижность, стройность и гармоничность. Для командования такими самостоятельными корпусами Наполеон, с самого начала своей полководческой деятельности, получил готовый контингент генералов, как Массена, Даву, Макдональд, Бернадот, Ланн, Сульт, Ней, Виктор, Сен-Сир, Вандам. Достаточно изучить любую из кампаний Наполеона, чтобы убедиться, что успех мог быть достигнут именно с таким командным составом, полным инициативы и других военных добродетелей, даже при наличности некоторых недостатков иного свойства. При жалобе на Вандама Наполеон ответил: «Если бы у меня был другой Вандам, то я повесил бы первого за это». У Наполеона в 1813 году вырвалась при неудаче фраза, что маршалы могут воевать только на больших дорогах, т. е. будучи достаточно ориентированы свыше. Но при беспристрастном изучении всего цикла войн можно усомниться в справедливости этой фразы.

При этих условиях управление армией сводилось к отдаче приказаний, указывающих цель действий, не вдаваясь в определения средств исполнения. Позднее, император писал письма-наставления маршалам, командовавшим большими массами. Это — та же система, которая получила позднее наименование управления посредством директив. Судьба дала Наполеону идеального начальника штаба в лице Бертье. Сын ученого географа, Бертье, еще в кабинете отца привык к работе с картой. После Ватерлоо не даром император говорил: «Если бы у меня был Бертье, я не был бы разбит». Да и среди более молодого состава были образованные офицеры, как Жомини (начальник штаба Нея), Воданкур и другие. В кампанию 1805 года союзники разбросали свои армии по Германии и Италии. Наполеон с 7 корпусами переходит Рейн. Корпуса Бернадота, Мармона и Даву, обходя правый фланг армии Мака под Ульмом, отрезали ее от Вены. Корпуса Сульта, Ланна и Мюрата, идя на Донауверт, разъединяют Мака от других австрийских армий. Мак растерялся, повернув фронт к Вене, имея за собой Дунай. Попытка отступить парализуется дивизией Дюпона, отрезавшей ему последний путь. И Мак сдается на капитуляцию. Мармон у Граца разбивает эрцгерцога Иоанна, Ожеро в Тироле разбивает Иелачича, а Даву у Пресбурга отрезает одну от другой две австрийские армии, итальянскую и моравскую. Под Аустерлицем сосредоточились армии союзников. Наполеоновская армия вся стремится к полю сражения. Наполеон дает новую задачу корпусам, и армия союзников расколота на три части атакой Сульта, Ланна и Бернадота, а Даву, до тех пор защищавшийся на правом фланге, перейдя в наступление, довершает разгром. От Ульма до Аустерлица кампания разыграна в полной гармонии идейного творчества полководца с частными задачами подчиненных генералов. То же мы видим в начале кампании 1809 года. Французские корпуса на верхнем Дунае застигнуты почти врасплох наступающей австрийской армией, врезавшейся всей громадой в их расположение между Регенсбургом и Донаувертом. Но еще австрийские генералы не успели ориентироваться в создавшейся благоприятно для них обстановке, как разбросанные на 120 верст французские корпуса, еще до прибытия Наполеона, стали сжимать свои железные клещи, и через 5 дней, расколотая на куски, разбитая австрийская армия, не привыкшая к маневру на таком огромном поле сражения, отступила к Вене.

Войны 1792–1796 гг., с самостоятельными небольшими армиями на границах, приучили французских маршалов водить войско, а гений великого полководца связывал в стройную массу отдельные корпуса. Способ управления войск Наполеоном явился прототипом для нынешних новейших войн.

Признавая огромное значение морального начала, Наполеон широко пользовался политическими обстоятельствами, чтобы придать войне идейный характер. Совмещая в своем лице императора и полководца, он стремился вести политику рука об руку со стратегией, чем всегда превосходил своих противников, имевших гофкригсраты и т. п. мертвящие начала стратегии. Влияние Наполеона на массы было огромно. Он был кумиром своих войск, которые он водил к беспрерывным победам. Его появление перед войсками поднимало дух. Достаточно вспомнить вечер перед Аустерлицем, когда Наполеон вышел из своей палатки в лагерь и семь корпусов его армии разразились неудержимой овацией своему полководцу. Союзники с удивлением увидели море факелов и услышали восторженный крик десятков тысяч солдат, — а на утро удивленные зрители уже были разбиты. Или даже в минуту своего падения, когда на прощании в Фонтенебло все солдаты старой гвардии, совершавшие 20 лет походы с Наполеоном, выразили желание следовать за ним в изгнание!

Наполеон действовал на воображение противника неожиданностью своих действий, захватом инициативы в свои руки, господством над волей противника. Не считаясь с тем, что хочет противник, он отдавал ясно отчет, что он сам хочет.

Наполеон при Маренго (Лами)

С поразительной быстротой создавались планы кампании и так же приводились в исполнение. В 1800 году весной первый консул принимает решение с резервной армией идти на помощь Массене, выйдя сразу на сообщения Меласа через Альпы. Через несколько дней все уже готово к походу. 6 мая Бонапарт оставляет Париж, 22 мая его авангард (Ланн) уже в Италии, 2 июня первый консул уже вступает в Турин, 16 июня разбивает при Маренго смущенного, совершенно потерявшегося Меласа.

В 1805 году Наполеон, считая Англию главным противником, создал план десанта на нее и у Булони для посадки собрал 147 тыс. На 13 августа он получает известие, что французская эскадра заперта Нельсоном в Кадиксе. Наполеон понял, что план десанта рушился, и через час он уже диктует главному интенданту армии, Дарю, новый план: армия из Булони перебрасывается на Рейн, меняет фронт к Дунаю, имея первой целью разгром австрийской армии, расположенной под Ульмом. 27 августа корпуса получили приказание, 29-го двинулись. Союзники считали французов за 500 верст, когда последние были уже на Рейне, и сдача Мака явилась естественным следствием этой стратегии глазомера, быстроты и натиска.

В 1806 году Наполеон говорит про прусаков: «Пока они совещаются, французская армия двигается». Прусский главнокомандующий, герцог Брауншвейгский, двигается с армией с целью отрезать французские корпуса от Франции и не замечает, что он сам уже отрезан от Берлина. Его две армии гибнут одновременно: одна разбита у Иены самим Наполеоном, другая уничтожена Даву под Ауэрштедтом. Наполеон не создавал «своей» тактики. Новая французская армия выработала ко времени выступления его во главе армии свои приемы, вытекающие из свойств самой армии и духа времени.

Конец мира: «для основания великой империи, уничтожим всех людей» (совр. карик.)

Сегюр об армии 1796 года писал: «Манера сражаться у них была особенная. При встрече с неприятелем стрелки отделялись от батальонов, рассыпались и завязывали бой. Батальоны с криком стремились вперед, бросались на неприятеля и опрокидывали его неожиданной яростной атакой. Если случалось, что неприятель оставался твердым и отбивал первый приступ, тогда кто-нибудь из офицеров или генералов схватывал знамя и вел на приступ солдат[11]. Тогда снова начиналась атака и успех был полный». Даву под Ауэрштедтом обратился к своим полкам: «Великий Фридрих говорил, что только „большие“ батальоны решали победу; он говорил неправду — это могут сделать самые упрямые и стойкие». Эти настойчивые атаки воодушевленных масс были характерной чертой французской пехоты. Кавалерия соперничала в отваге. Артиллерия всегда была с ними и, в случае надобности, на поле сражения массировалась в большие батареи (Ваграм, Фридланд, Бородино). Наполеон, как артиллерист по началу карьеры, умел применять ее капитаном под Тулоном и императором-полководцем под Ваграмом и Бородином.

Кампания 1812 года, с последующим отступлением от Москвы до Парижа, отличается от кампаний первой половины полководческой деятельности Наполеона 1796–1809 годов. Честолюбие императора не шло в руку с холодным расчетом полководца. В 1805 г. Наполеон говорил, что в Европе возможны теперь лишь войны гражданские, войны народов, а не правительств. Война 1812 года для французской армии являлась далеко не такой, с идейной, стороны, как войны 1796–1809 гг.

Испания должна была служить для Наполеона достаточным предостережением. В узко-военном смысле это не была война наверняка, а война va banque.

Наполеон. Лицо составлено из трупов жертв «безумия и честолюбия» Наполеона. Немецкая карикатура. О ней упоминает в своих записках Шишков.

Египетская экспедиция 1799 г. и кампания 1812 г. имеют общие черты: Средиземное море, в случае победы британского флота, отрезало французскую армию от отечества, своей естественной базы действий; в 1812 году в тылу была глухо волнующаяся Германия и каждое собственное поражение ставило французскую армию в такое же, если не хуже, критическое положение. Между Парижем и Москвой было море земли. В Египте и в России предстояла борьба с природой. Заметим, что нынешние условия состояния техники, пожирающей пространство, не были еще к услугам Наполеона. А в далеком тылу 100 тысяч превосходных войск, с хорошими генералами, как Сульт, Сюше, Мармон, были оторваны на бесплодную борьбу в Испании за престол брата, Иосифа.

После Аустерлица Наполеон говорил императору Францу: «Одна только Россия в Европе может вести войны, когда ей это вздумается. Побежденная, она удалится в свои степи, а вы поплатитесь своими провинциями». Для Наполеона ясно было, что природа страны позволяет применять России, при нужде, «скифскую» стратегию, и французской армии не избежать длительной борьбы с неуловимой на огромном пространстве сильной армией и суровой природой.

Из прежних войн видно, что план Наполеона мог быть один: одно большое сражение и почетный мир. Но, начав войну, Наполеон сам делает ряд ошибок, не свойственных его прежней системе вождения войск — с быстротой и натиском: не дойдя до Москвы, останавливается под Витебском, не решается пустить в дело гвардию под Бородином и задерживается до морозов в Москве. А ведь против него, он знал это, была армия, которая в 1799 году прошла победоносной по Италии, стерев следы его побед, в 1805 году оказалась такой стойкой под Шенграбеном и Аустерлицем, в 1807 году, только благодаря бездарности Беннигсена, не использовала успеха при Прейсиш-Эйлау, армия не вербованная, а национальная, пополняемая рекрутскими наборами от одного народа, с хорошим командным составом.

Но уже и сам Наполеон был не тот, каким знает его история за первую половину деятельности, как полководца…

А. Рябинин

риняв императорский титул, Наполеон немедленно возвел в сан маршалов 18 генералов, а затем с течением времени назначил еще нескольких, на место выбывших из строя, погибших в бою. Эти ближайшие помощники императора представляли пеструю смесь всех сословий. Здесь и командир старой гвардии Лефевр, выслужившийся из простых армейских солдат, эльзасский крестьянин, до конца своей жизни обильно уснащавший свои разговоры крепкими непереводимыми солдатскими оборотами и грубыми армейскими остротами. Здесь и Ожеро отчаянный бретер, сын лакея и торговки фруктами, храбрый солдат и добрый товарищ. Здесь сыновья мелких торговцев, адвокатов, простых ремесленников и сын кавалера ордена св. Людовика — Мармон.

Дезе (Аппиняни)

Среди новоиспеченных маршалов уже в 1804 году не было многих из лучших солдат Франции, героев, которые положили начало военной мощи республики. Не было, во-первых, тех, кто был казнен в суровые дни Конвента, несмотря на яркий ореол побед: Гушара, Вестермана, Кюстина. Не было Дюмурье, победителя при Вальми, изменившего республике. Он жил в Англии, не стесняясь принимать пенсию из той казны, которая субсидировала всех врагов Франции. Не было Пишегрю, завоевателя Голландии, отправленного в ссылку. Не было Моро, который один стоил целого корпуса и который скитался по Америке, жертва ревнивой подозрительности императора. Не было, наконец, тех, кто пал раньше: четырех гениальнейших воинов республики: Дезе, Клебера, Марсо, Гоша, особенно Гоша, который не уступал Наполеону в военных дарованиях.

Мюрат при Эйлау (Бриссэ)

Но из среды тех, которые еще удостоились маршальского жезла в 1804 году и позже, во главе великой армии в 1812 году не видно было двух лучших полководцев наполеоновской армии: Массены и Ланна. Ланна под Эелингом в 1809 году унесло австрийское ядро. А Массена?.. Тот Массена, швейцарская кампания которого в 1799 году оказалась бы ничуть не хуже итальянской кампании Бонапарта, если бы она так же хорошо была описана в донесениях и в стихах. Тот Массена, который парализовал в 1805 году вдвое сильнейшую армию эрцгерцога Карла. Тот Массена, который был героем Ваграма в 1809 г. и не мог ничего сделать в Португалии только потому, что был оставлен без подкреплений лицом к лицу с превосходными силами Веллингтона и окружен завистливыми товарищами. Этот Массена, самый гениальный из маршалов Наполеона, был оставлен дома под тем предлогом, что он уже не может водить войска. Дома остался и Серрюрье, которому когда-то досталась честь принять шпагу Вурмзера, сдавшего Мантую и который теперь командовал… домом Инвалидов.

Не перешли Неман и четверо маршалов, оставленных в Испании: ветеран революционных войн Журдан, герой Флерюса, приставленный дядькой к королю Испании, бездарному из бездарных, Жозефу; даровитый Сульт, герой Аустерлица, и Мармон — последний уже с иудиной печатью на лбу, — которые отбивались от Веллингтона и в промежутках между двумя сражениями грызли друг друга; Сюше, который, как лев, дрался с горстью храбрецов в Каталонии, не уступая ни на шаг.

Разведка ген. Дезэ на Рейне (Мейссонье)

По ту сторону русской границы остался и Ожеро, старый соратник Наполеона по Италии: во главе своего корпуса он охранял Пруссию, и лишь в 1813 году вышел в поле. Наконец не во главе французской армии, а уже наполовину во вражьем стане, был Бернадот, бывший так долго и так незаслуженно любимцем императора, хитрый и своекорыстный. Теперь он уже два года, как назывался наследным принцем шведским и вел дружескую переписку с Александром. Пройдет несколько месяцев, и этот ярый якобинец 1799 года поведет против Франции полчища европейской реакции.

Можно без преувеличения сказать, что во главе великой армии в 1812 г. стояли военачальники второго ранга, «тени Ланна», как называл их сам Наполеон. Но среди них были все-таки крупные таланты: Мюрат, Ней и Даву.

В блестящей толпе расшитых и раззолоченных мундиров бросаются в глаза Ней и Мюрат, своим отчаянным мужеством затмевающие своих товарищей. Иоахим Мюрат родился в 1767 г. в бедной семье на юге Франции в Бастиде-Фортюньере и был сперва «мальчиком» в лавочке мелкого торговца. Со своим другом Бессьером, впоследствии тоже маршалом, он поступил в национальную гвардию и через несколько месяцев уже стал подпоручиком. При подавлении вандемьерского восстания 1795 г. Мюрат оказывает важную услугу Наполеону и делается его адъютантом. Вскоре он бригадный генерал. С этого времени развертывается вся та блестящая храбрость, вся отвага, вся проницательность, которая делает из него несравненного кавалериста.

Судьба Мюрата неразрывно связывается с судьбой Наполеона: он сопровождает его в Египет, откуда Наполеон неоднократно доносит: «Кавалерист Мюрат совершил невозможное». По возвращении из Египта Мюрат женится на меньшой сестре Наполеона, Каролине. Вскоре он — маршал, великий адмирал.

Наступают дни Аустерлица, Йены… Кавалерия Мюрата всюду выделяется своей стремительностью, неудержимым преследованием отступающего неприятеля. Теперь бывший бедный приказчик — уже владетельный великий герцог Бергский.

Высокий, гибкий, с открытым сияющим смуглым лицом, прекрасными голубыми глазами, орлиным носом, с длинными шелковистыми кудрявыми волосами, ниспадающими на плечи — он невольно притягивал к себе взоры. Издали бросается в глаза его причудливый роскошный костюм: сверх затканной золотом туники меховой доломан, на большой шапке вздымается кверху огромный белый султан, прикрепленный большим алмазом.

Отвага его остается прежней. При Эйлау корпус Ожеро был почти раздавлен русской армией. Наполеон, повернувшись к Мюрату, спрашивает его, указывая на неудержимую атаку русских войск: «Неужели ты дашь им нас сломать?»

Мюрат стремительно бросается с кавалерией в атаку, прорывает две линии, и только перед третьей понадобилась ему помощь конной гвардии в виду упорного сопротивления неприятеля.

Но он не только отважен. Он лукав и говорлив, как истый гасконец. Известно, как перед сражением при Аустерлице Мюрат и Ланн убедили австрийских офицеров, охранявших мост через Дунай, в том, что заключено перемирие, и успели благополучно занять мост, не потеряв ни одного солдата, в то время как генерал Ауершперг, который должен был взорвать мост при приближении неприятеля, одураченный болтливыми гасконцами, боясь бесполезного кровопролития, поспешно уводил свои войска. После Тильзитского мира Мюрат делается королем Неаполитанским. 1812 год. Мюрат бьется под Бородином, то пеший со шпагой в руке, то становится во главе кавалерии, чтобы взять Большой редут.

Только отступление бросает тень на его прошлую военную славу: поставленный Наполеоном, после отъезда, во главе отступавшей армии, он в первый раз теряется, подавленный огромной задачей спасти непоправимое. Каждый пробивается теперь на свой страх, и слава отступления достается другому.

Маршал Журдан

После 1813 года он постепенно удаляется от Наполеона, посвящает себя своему королевству, думая спасти для себя королевский титул частными соглашениями с врагами бывшего покровителя. 1815 год приводит его к роковому концу — после возвращения Наполеона он поднимается с оружием в руках против австрийцев, попадает в плен и расстреливается. Но Италия не забыла в нем борца против австрийского ига — и по сей час рядом со статуей освободителя Италии Виктора-Эммануила высится в Неаполе статуя короля Иоахима Мюрата.

Рядом с героем натиска — если не выше — справедливо стоит «храбрейший из храбрых» — маршал Ней, князь Московский.

Ней родился в бедной семье ремесленника в Лотарингии (Саарлуи) в 1769 г. Рано он поступил солдатом в гусарский полк и был всего унтер-офицером при начале революции. С этих пор он подвигается быстро. В 27 лет он уже бригадный генерал. Прямой, честный, добродушный, но пылкий, с неукротимой храбростью, всегда в первом ряду бойцов, готовый ринуться на врага в ближайший удобный момент — он вырос в школе волонтеров первых лет республики, добывавших победу ценой суровых испытаний.

Всегда уверенный в себе, хладнокровный, он одним своим присутствием воодушевляет солдат. С 1805 года он всегда в первых рядах храбрецов. При Фридланде, подкрепляемый маршалом Виктором, Ней решает победу отчаянной атакой левого крыла русской армии. «Это лев!» восклицает Наполеон.

Под Бородином он соперничает неустрашимостью с Мюратом, заслуживая именно в этот момент прозвище «храбрейшего из храбрых». Но лишь с момента отступления начинается его достопамятная в военных летописях оборона в арьергарде от превосходных сил неприятеля. 40 суток он неусыпно защищает отступающую армию — ночью совершает переходы, днем отбивается с упорством отчаяния, чтобы дать время армии уйти. За ним тянутся густые толпы отсталых. Когда истомленные солдаты, не в силах удержать оледенелое оружие, падают духом, Ней сам берет ружье в руки и ведет их на неприятеля. С стесненным сердцем, нахмурившись, Наполеон продолжал путь от Смоленска пешком, опираясь на трость, думая о гибели Нея, пожертвовавшего собой для спасения армии. Со всех сторон преследуемый Ней, однако, после невероятных усилий успел обойти русские войска и переправиться окольным путем чрез Днепр. Несмотря на крайнюю опасность, он последним перешел реку, после трехчасового сна в своем плаще на холодном берегу Днепра. На Березине он отбивает атаку Чичагова и тем способствует при поддержке маршалов Виктора и Удино переправе армии. После отъезда императора Ней снова во главе арьергарда: у него в распоряжении лишь несколько сотен баварцев и французов. В Ковно он с тридцатью солдатами успевает отвлечь внимание неприятеля от жалких остатков «Великой армии» и выходит последним, обернувшись лицом к врагу с ружьем в руке, чтобы добраться до армии через лес окружным путем. Очевидец рассказывает, как на зимний бивак корпуса, расположенного в Пруссии, неожиданно явился высокий, рослый человек в лохмотьях с блестящими глазами, с отросшей бородой… «Кто вы?» — «Я арьергард великой армии — маршал Ней… Вот все, что осталось от арьергарда после героической защиты».

Ожеро, герцог Кастильонский

Наступают дни отречения Наполеона: и маршал Ней резко требует от императора отречься от императорского престола.

Но едва Наполеон вернулся с Эльбы, как посланный против него Ней не в силах был сражаться с прежним своим императором. При Ватерлоо закатывается звезда Наполеона. Словно предчувствуя свою близкую гибель, Ней яростно дерется с англичанами, три лошади убито под ним во время кавалерийской атаки; напрасно с почерневшим от пороха лицом, с порванным в клочья мундиром, с обломком сабли в руке, он старается во главе последних батальонов задержать стремительное бегство разбитой армии, напрасно сам ищет смерти, бросаясь на врага с криком: «смотрите, как умирает французский маршал?» Смерть пришла к нему — но от французской пули. По приговору чрезвычайного высшего суда он был расстрелян в Париже 6 декабря 1815 года.

Лучшей похоронной речью над его могилой было письмо к королю Людовику XVIII маршала Монсе, отказавшегося участвовать в суде над Неем, своим старым товарищем. «Ваше величество! Принужденный либо ослушаться вашего величества, либо погрешить пред своей совестью, я должен объясниться: я не вхожу в разбор вопроса о том, виновен ли маршал Ней, или нет. Ах, ваше величество! если бы те, кто руководит вашими советами, желали бы лишь блага вашему величеству, они сказали бы вам, что никогда эшафот не создает друзей… Неужели они думают, что смерть страшна для того, кто так часто рисковал своей жизнью? При переходе чрез Березину Ней спас остатки армии, а я пошлю на смерть того, кому столько французов обязано жизнью? Нет, ваше величество, если мне нельзя спасти своей страны и своей жизни, я, по крайней мере, спасу честь»…

Мюрат (Шаперон)

Известный своей суровостью маршал Даву, бесспорно крупнейший воин великой армии, родился в 1771 г. в старой бургундской семье. Он был молодым кавалерийским офицером, когда вспыхнула революция. Даву был сам захвачен движением и этот впоследствии суровый ревнитель дисциплины, неумолимый судья дезертиров и мародеров, организовал возмущение в своем полку против товарищей. Принужденный выйти в отставку, он только чрез 2 года поступает снова в ряды армии. Храбрость и точность скоро выдвигают его из ряда товарищей. В 1804 году он — маршал и в 1806 г. наносит пруссакам страшное поражение под Ауэрштедтом. С 25.000 он побил 70.000, потеряв 10.000 из состава своего корпуса. При Эйлау, Фридланде это все тот же неустрашимый, выдержанный полководец. Но чем более идет время, тем более растет его надменное, непримиримое отношение к товарищам, его раздражительная взыскательность: он ссорится с Мюратом, с Неем, с братом Наполеона, королем Жеромом. Под Бородином ядро опрокидывает его лошадь, но он встает с земли раненый в живот, весь в крови и грязи и спешит на помощь к Нею. При отступлении Наполеон сперва назначает его начальником арьергарда, но его неумолимо жестокие кары за нарушения дисциплины раздражают армию, и Наполеон поручает арьергард Нею. После Ватерлоо он скоро устраняется от всякой деятельности до самой своей смерти в 1823 г.

За этими тремя тянется длинный ряд маршалов, усердных исполнителей воли и предначертаний императора: Виктор, разделяющий с Неем и Удино славу обороны при Березине; Мортье, знаменитый своим отступлением под Дирренштейном в 1805 г.; острый на язык, не щадящий ни себя, ни других Макдональд, последним покинувший Наполеона в тяжелые дни отречения; «Баярд французской армии» Удино, получивший до 30 ран в течение своей карьеры и отличившийся при Березине; выдвигаемые императором на место старых героев Вандамм и Гувион Сен-Сир; три превосходных кавалерийских генерала: Монбрен, Нансути и маршал Бессьер. Для всех троих Бородино было роковым. Монбрен остался на поле битвы, Нансути был ранен так, что прожил едва три года, а Бессьер, посоветовавший Наполеону не пускать в дело гвардию, потерял свою популярность среди солдат, как моральный виновник неудачи всей кампании; неудачливый Жюно. Наконец, тень императора, верный исполнитель его приказаний, Бертье.

Бертье родился в Версали в 1753 г. и поступил в армию инженер-топографом. Уже опытным штабным офицером он примкнул к Наполеону в 1796 г. С этих пор то как главный начальник генерального штаба, то как военный министр, он несет на себе тяжелую задачу внутренней организации. Окруженный громадным штабом, верный и неутомимый исполнитель приказаний императора, даже после Эйлау, когда силы Великой армии напряглись до последнего, Бертье продолжает сохранять скромное положение тени императора. Точный исполнитель приказаний вскоре совершенно убивает в себе инициативу и оказывается негодным главнокомандующим дунайской армии 1809 г., но возвращенный на свой пост главного начальника генерального штаба, он снова обретает самого себя. Вынесший на своих плечах штабную работу всех почти кампаний, он в 1812 г. принужден бороться с огромными затруднениями, — армия разноплеменная, громадных размеров, раздражительный до нельзя вследствие неудач в Испании император, — все это ложится на начальника генерального штаба, которому в то время было уже 59 лет. Постоянный спутник императора, он не знает покоя ни днем, ни ночью — иногда в течение одной ночи его вызывают раз семнадцать к Наполеону, при чем в силу строгого придворного этикета Бертье принужден являться всегда в парадной форме при шпаге. И он нисколько не изменяет своей преданности императору, своей исполнительности. Подобно Макдональду, он последним из маршалов признал Бурбонов, которым и остался верен до своей трагической смерти (падения из окна своего замка) в 1815 г.

Наполеон осыпал его наградами: Бертье первым был занесен в список маршалов; через два года он уже князь Невшательский, еще чрез три — князь Ваграмский; доходы его достигли от беспрерывных подарков до 1.200.000 франков ренты.

Особняком стоит вице-король итальянский, принц Евгений Богарне, сын Жозефины, самый даровитый, если не единственно даровитый, изо всей клики родных человечков Наполеона, во всяком случае, несравненно более привлекательный, чем все четыре брата императора. Ученик Наполеона на боевом поприще, он скоро стал обнаруживать крупные способности. В 1809 году Наполеон не побоялся доверить ему самостоятельный корпус, и Евгений блистательно оправдал ожидания отчима, разбив австрийцев под Раабом и пробившись на соединение с главной армией. Под Ваграмом он много способствовал победе, а в русском походе он покрыл себя славой в последний, самый критический момент отступления. Когда армию покинули и император и Мюрат, Евгений стал во главе ее и спас все, что еще можно было спасти. Из катаклизма 1814–1815 годов, Евгений, зять короля Баварии, вышел сравнительно благополучно. Он сделался родоначальником герцогов Лейхтенбергских.

Таковы крупные деятели кровавых войн: лично храбрые, одаренные сперва большим запасом инициативы, они под конец делаются исполнителями воли знаменитого полководца и лишь в решительную минуту у некоторых из них просыпается прежняя инициатива. Выросшие среди безграничного служения честолюбию, которому император ставит определенные границы, они мало-помалу, за немногими исключениями, делаются эгоистично равнодушными к вождю, ссорятся друг с другом, не торопятся на помощь товарищу, злорадствуют его несчастью, жадно стремятся к почестям, не чужды местничества и алчны до денег. Сыновья простых крестьян, мелких торговцев, ремесленников, они часто невероятной личной доблестью создали себе блестящую судьбу, породнились с древними царствующими домами Европы и облеклись в мантию князей, герцогов и королей. Выросшие среди бурь военной непогоды, поднятые из народной массы на самый верх волной бурного патриотизма, они сами принуждены были отступить после героических усилий пред исполинской вспышкой оскорбленного народного чувства.

А. Васютинский

Наполеон-консул (Изабе) Бонапарт (Данжера)

(Аллегория из альбома А. Н. Львова нач. XIX в.)

а складе внешней физиономии и на характере войска александровской эпохи очень рельефно сказались три главных и очень разнородных влияния. Эти влияния вкратце могут быть охарактеризованы таким образом: первое влияние национальное, заимствованное из эпохи Екатерины II и ее великих полководцев Румянцева, Потемкина и Суворова, второе — французское, которое, в виду военных успехов Наполеона и общего подъема духа французской нации и ее войска, должно было привлечь на свою сторону наиболее передовые элементы русской армии и, наконец, третье, прусское, представители которого находились под обаянием давно пережитой, но блистательной эпохи Фридриха Великого и его побед. Каждое из этих трех влияний и соответствующих им направлений деятельности и жизни войска имело в армии Александра I своих типичных и ярких представителей. Ко времени воцарения императора Александра I из выдающихся военных деятелей екатерининских времен был в живых только фельдмаршал Каменский, но он по крайне преклонному своему возрасту не мог уже пользоваться большим значением. Яркими представителями национального направления были ученики великих екатерининских полководцев Кутузов и Багратион. Носителями французских идей были начальник свиты его величества по квартирмейстерской части, а впоследствии начальник главного штаба князь П. М. Волконский и декабристы; в смысле чисто тактическом — Барклай-де-Толли и Ермолов. Последнее же направление, прусское, было представлено самим державным шефом армии Александром I и неизменно пользовавшимся его доверием и любовью Аракчеевым. Имея таких авторитетных представителей, направление это, конечно, должно было иметь если не преобладающее, то во всяком случае очень серьезное значение. Несмотря на то, что оно являлось пережитком старины, неоднократно на деле доказало свою нежизнеспособность, оно, тем не менее, красной нитью прошло через всю историю царствования Александра I. Само по себе оно всецело было перенесено в александровскую эпоху из эпохи Павла I. Последний же сам совершенно искусственно пересадил его из чужеземной почвы, где оно уже само себя пережило, и привил к русской жизни. В духе этого направления был воспитан в военном отношении Александр I. Аракчеев же, как убежденный и ярый поклонник его и проистекающей из него системы, превзошел, в последовательности ее проведения, кажется, самого императора Павла I. И в первое время царствования Александра гатчинская муштра, плацпарадная тренировка, жестокий педантизм и давным-давно осужденная жизнью линейная тактика Фридриха Великого определяли собой весь уклад армии. Нужны были кровавые уроки Аустерлица и Фридланда, чтобы влияние Аракчеева, главного апостола павловских традиций, на некоторое, по крайней мере, время уступило место более свежим, более жизненным, более современным.

После битвы (Рис. Орловского)

При вступлении на престол Александра I вооруженные силы России, не считая в то число частей войск, имевших совершенно специальные назначения, как, например, поселенные казачьи войска, охранявшие границы, горно-заводские батальоны, несшие военно-полицейскую службу, и т. п., состояли: пехота — из 3 гвардейских, 13 гренадерских, 69 мушкетерских и 19 егерских — всего 104 полков; конница — из 4 гвардейских, 13 кирасирских, 11 драгунских, 8 гусарских, 2 конных, 3 регулярных казачьих — всего 41 полк; артиллерия — из 7 пеших, 1 конного и 1 пионерного полка и 8 понтонных депо. Всего под знаменами было около 270 тысяч регулярного войска и 70.000 казачьего, не включая в это число регулярные казачьи полки.

Первые годы царствования Александра I ознаменовались крупными реформами в армии, клонившимися к тому, чтобы придать стройность административной машине управления и увеличить войско в количественном отношении. Увеличение силы армии происходило в связи с политическими событиями Европы и войнами, в которых принимала участие Россия, так что уже к началу войны 1805 г. под знаменами находилось 340.000 человек, не считая иррегулярного войска. Интенсивный количественный рост армии шел до самой Отечественной войны. В то время не было вовсе того, что в настоящее время понимается под словом «запаса армии», при существовании которого войско, содержимое в мирное время в гораздо меньшем численном составе, чем в военное, при наступлении мобилизации остается в том же количестве отдельных воинских единиц, полков и т. п., но увеличивается в несколько раз пополнением этих единиц лицами, призванными из запаса. В виду этого увеличение численности войск достигалось все новыми и новыми формированиями отдельных воинских частей.

Общую идею, которой бы руководствовались при формировании новых пехотных частей, указать трудно; было сформировано за это время новых 66 полков: гренадерских, егерских и мушкетерских. Гренадерские части вообще по тогдашним понятиям были отборным войском. В гренадерские полки попадали после гвардии наиболее видные высокие рекруты. Кроме специально гренадерских полков, в каждом полку егерском и мушкетерском были гренадерские роты и взводы, в которые назначались наиболее высокие и в нравственном отношении вполне надежные люди. Эти роты и взводы ставились на флангах частей, охрана и устойчивость которых при боевом порядке в развернутом строю была особенно важной. Мушкетерские полки были, так сказать, заурядной пехотой, они составляли главную массу.

Егерские же полки отличались особым обучением: в них был введен рассыпной строй и они предназначались, главным образом, для действия на пересеченной естественными препятствиями местности, но этому роду войска при новом формировании не было дано преимущества. При сводке полков в дивизии для общей гармонии некоторые мушкетерные полки были названы егерскими, каковыми они были только по названию.

Рядовой, унтер-офицер и трубач Кавалергардского корпуса (1799 г.) (из Висковатого)

Пехота была вооружена ружьями гладкоствольными пехотного образца 1798 г. Действительность огня считалась не далее 120 сажен, на человека полагалось 60 патронов. Егеря были вооружены штуцерами. В начале царствования Александра I при обучении введена стрельба в цель, до тех пор не практиковавшаяся.

При учреждении новых в числе 25 полков конницы решительное преимущество было дано легкой кавалерии перед полками кирасирскими. Большинство новых полков были драгунскими или гусарскими, вновь вводились уланы и конные егеря. Кирасирские полки были, главным образом, предназначены для атаки в сомкнутом строю. Согласно этому назначению они были посажены на тяжелых коней, долженствовавших своей массой производить более сильное нравственное впечатление на атакуемых и развивать большую силу удара при столкновении. При этом соображении упускался из виду один из основных законов механики, по которому живая сила тела и, следовательно, сила удара зависит от массы и скорости движущегося тела, но возведенной в квадрат, по каковому закону в кавалерийской атаке во всех случаях надо отдавать преобладающее значение быстроте, а не массе. Грузные же кирасирские кони, конечно, не могли равняться по быстроте карьера с легкими лошадьми обыкновенного верхового типа. Драгуны, кроме конного строя, были обучены действию в пешем строю наравне с пехотой. Соответственно этому боевому назначению, были вооружены, как и прочая конница, пистолетами и саблями, но имели ружья пехотного образца с примыкающимися штыками. Боевая подготовка конных егерей в существеннейших частях была та же, что и драгун. Гусары и уланы составляли собственно легкую кавалерию, назначение которой было разведывательная и сторожевая служба и быстрая атака. Гусары, кроме пистолетов и сабель, были вооружены карабинами для стрельбы с коня, передняя шеренга улан — пиками; карабинами они были вооружены не все, а только часть задней шеренги, лучшие стрелки.

Что касается до артиллерии, то в ее увеличении был сделан огромный шаг вперед. По числу 27 пехотных дивизий были сформированы из бывшей налицо артиллерии и новой — 27 полевых бригад, по три роты в каждой. Полевые орудия были трех образцов: единороги, батарейные (тяжелые) орудия и легкие. Легкие орудия должны были во время боя находиться при пехотных полках. Тяжелые же орудия предназначались для открытия огня на батареях, т. е. действию артиллерии придавалось самостоятельное значение. Но все-таки точно определенного устава для артиллерии не было, и она действовала по инструкциям и правилам, изданным в то время, когда Аракчеев был военным министром (1808 г.), издание же полного артиллерийского устава относится к 1824 г.

По сформировании новых частей, армия состояла к началу Отечественной войны из 514 батальонов пехоты, 410 эскадронов кавалерии, 133½ рот артиллерии и 6 пионерных батальонов. Армейский батальон был силой в 738 штыков, эскадрон в 150 коней. Всего под знаменами было, не считая гарнизонных батальонов, вновь сформированных в 1812 г., 12 рекрутских полков, иррегулярных войск, инвалидных и прочих не имеющих военного значения команд, около 480 тысяч человек при 1.600 орудиях.

В первую половину царствования Александра I армия, таким образом, была увеличена почти вдвое. Многое было сделано и в административном отношении в смысле приведения управления армии к одной общей стройной системе. Из распоряжений в этой области надо указать прежде всего на учреждение Военного Министерства, потом на сведение в дивизии, пехотных и кавалерийских (по 6 в каждой) полков, издание инструкции для инспекторских смотров, урегулирование службы казаков и их офицеров — новой организацией значительно двигалась вперед боевая готовность казаков, мало уступающая после этого полкам регулярной кавалерии, — реформу и расширение действий аудиториата и друг.

Гренад. унтер-офицер Белевского Мушкетерского полка (1797–1801 гг.)

В общем же духе в самом принципе военной службы до войны 1805 года, за исключением разве отмены буклей и кос, наименования полков по-старому, а не по фамилиям шефов, введения обучения в мирное время стрельбе в цель и в запрещении Высочайшим приказом военным судам приговаривать к «нещадному», т. е. без определения количества ударов, битью плетьми и шпицрутенами, перемен незаметно, и пресловутая павловская прусская система продолжала процветать. После же 1805 г. до начала Отечественной войны заметны лишь робкие нерешительные шаги в сторону оживления военного дела. Причину такого положения нужно приписать в значительной степени личным свойствам первых военных министров. Первым министром был Вязьмитинов, человек с недостаточно выработанной собственной физиономией и слишком привыкший подчиняться воле начальства, второй Аракчеев.

Последний раз в своем полном объеме строевой устав Павла I имел свое применение в Аустерлицком сражении. Как известно, император Александръ I подчинил свои войска австрийскому генеральному штабу с Вейротером во главе. Вейротер был убежденным стратегом в духе прусской системы, таким же, каким был и Мак: последний, как известно, только что перед этим, под Ульмом, выработал несколько прекрасных диспозиций для поражения Наполеона, но ни на одной из них не мог окончательно остановиться, так как они все были одинаково хороши, и не привел ни одну из них в исполнение, до тех пор, пока не был окружен тесным кольцом войсками Наполеона и вынужден к сдаче. В ночь перед сражением при Аустерлице Вейротер прочел диспозицию, чтение которой продолжалось несколько часов и которая была наполнена бесконечным количеством распоряжений о маршах колонн, цель которых была, произведя диверсию на левом фланге противника, обойти его главными силами с правого. При этом, конечно, не принималось во внимаше возможность того, что марширующие колонны на самом деле вследствие препятствий местности могли перепутаться или выйти на место действий с опозданием, ни то, что противник за ночь или рано утром мог переменить позицию. Воля противника при прусской стратегии не принималась в расчет: он предполагался неподвижным, как пень. Это такой-то противник, как Наполеон! На то обстоятельство, что Наполеон может сам предпринять какое-нибудь движение, Вейротеру указывали русские офицеры, но такое замечание во внимание принято не было. На следующее утро, едва союзники успели спуститься с Праценских высот, как последние были заняты Наполеоном, и войска союзников были разорваны на две части. Несмотря на геройскую атаку русских войск, направленную самим императором Александром I, высот взять не удалось, и русские были отброшены с большим уроном. Только благодаря тому, что среди русских военачальников нашлись такие, которые не придерживались прусской тактики, как Дохтуров, русской армии удалось спастись от полного уничтожения.

Пример поражения под Аустерлицем был слишком разительным и даже самых убежденных поклонников прусской тактики заставил задуматься о ее пригодности. Так же слишком ясно выяснилась невозможность вступать в сражение без достаточной разведки противника и местности поля битвы. Последнее обстоятельство было толчком к тому, чтобы обратить внимание на службу офицеров свиты Его Величества по квартирмейстерской части, на которых возложены были обязанности офицеров генерального штаба.

В самом начале царствования Александра I квартирмейстерская часть была вверена голландскому инженеру Сухтелену. Он был призван на русскую службу в предшествовавшее царствование для ведения крепостных работ и награжден чином подполковника, но впоследствии впал в немилость и был не у дел до воцарения Александра I. Задачи, возложенные на квартирмейстерскую часть, были довольно обширны: помимо прямых своих обязанностей, соответствующих службе генерального штаба, как разведка местности, составление планов, дислокация войска и т. п., на нее были возложены те обязанности, которые впоследствии выделены и возложены на картографическое депо Главного штаба и корпус топографов: составление карт России. Неудивительно поэтому, что генеральный штаб с такими обширными и разнородными функциями не мог, во-первых, вполне удовлетворять своему прямому назначению и обслуживать нужды армии, что повлекло за собой то обстоятельство, что служба квартирмейстерской части в войнах, предшествующих Отечественной, мало заметна; во-вторых, то, что Сухтелену приходилось набирать состав квартирмейстерской части из мало-мальски пригодных к этой службе людей отовсюду. На службе в квартирмейстерской части можно было встретить ученых, составивших уже себе имя, строевых офицеров, иностранцев, наконец, юношей — почти детей, подготовляющихся к занятию офицерских должностей. При квартирмейстерской части в Петербурге была основана школа так называемых колонновожатых, для подготовки офицеров к специальной службе при войсках в качестве проводников, разведчиков, руководителей на местности боя. В эту школу принимались, кроме строевых офицеров, и молодые люди со стороны. По прохождении соответствующего курса и выдержании экзамена они производились в офицеры и назначались в свиту Его Величества по квартирмейстерской части.

Офицеры-кирасиры (1797–1800 гг.) (из издания Висковатого)

К исходу первого десятилетия прошлого столетия в Москве образовалось общество математиков. Душой его был Н. Н. Муравьев, в доме которого оно собиралось. В это время занятие математикой было увлечением высшего общества и офицерства. Увлечение это было вызвано частью обаянием личности Наполеона, который начал свою службу в артиллерии. Сыновья Муравьева, офицеры и их товарищи были тоже деятельными членами общества, и при их содействии была образована частная школа, подготовлявшая колонновожатых. Впоследствии (в 1816 г.) школа эта была сделана государственной. Крупные недостатки квартирмейстерской части, — которые, впрочем, никоим образом не могут быть поставлены в упрек Сухтелену и ее личному составу, а должны быть объяснены неправильностью ее организации, — заключались, главным образом, в том, что этот генеральный штаб был очень далек от армии. Очень многие офицеры квартирмейстерской части, как, например, иностранцы, молодые люди, произведенные прямо по прохождении курса колонновожатых в офицеры, совсем не проходили службы в строю. Не было также органической связи войска с офицерами свиты. В силу этого старшие военачальники сплошь и рядом пренебрегали их советами и руководством; строевому офицерству, не понимавшему в своем большинстве необходимости генерального штаба, они были чужды.

Мушкетер и обер-офицер француз. Дворянского Принца Конде полка

К устранению этих недостатков были приняты меры при следующем генерал-квартирмейстере, князе Петре Михайловиче Волконском. Последний был лицом, очень близким государю, и сопровождал его неизменно в его бесчисленных путешествиях и поездках. В Тильзите Волконский императором был представлен Наполеону, а затем предпринял путешествие во Францию, во время которого изучил организацию штабов наполеоновской армии. По возвращении в Россию и вступлении в должность генерал-квартирмейстера, Волконский реформировал штабы по образцу французских. Начальниками штабов дивизий и частей высших, как корпусов армий, должны были назначаться преимущественно генералы и офицеры из свиты Его Величества по квартирмейстерской части и получавшие в последней образование. Этим устанавливалась органическая связь генерального штаба с армией и возвышалось положение в войске первого. По существующему и существовавшему и тогда положению в случае наступившей внезапной невозможности начальнику части исполнить свои обязанности, в его должность вступает начальник штаба, хотя бы в составе части были начальники, старшие его по службе, впредь до назначения нового начальника. Из этих начальников штабов, бывших офицеров квартирмейстерской части вышли многие выдающиеся военачальники, как Толь, Дибич и другие. Ермолов, совершая свой подвиг под Бородином, при обратном взятии батареи Раевского, был начальником штаба 1-й армии. 27 января 1812 года было издано учреждение для управления большой действующей армией, в составлении которого деятельное участие принимали тогдашний военный министр Барклай-де-Толли и Волконский. Это «Учреждение» было настолько удачно составлено, что почти без изменений просуществовало полстолетия и в существеннейших частях очень близко к действующим в настоящее время положениям об армиях. Согласно «Учреждению» главнокомандующий «представляет лицо императора и облекается властью Его Величества». При главнокомандующем состоит штаб, во главе которого начальник штаба. Управление начальника штаба делилось на 5 главных отделов, состоявших в ведении генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника инженеров, генерал-интенданта и начальника артиллерии. Ведение трех последних отделов ясно из их названий. Сферы же деятельности генерал-квартирмейстера и дежурного генерала были разграничены таким образом (мы говорим об общем направлении и о существеннейшем), что дела, касающаяся собственной боевой деятельности войск, как передвижения, назначения и т. д., были в ведении генерал-квартирмейстера. У него в подчинении находилось такое ответственное лицо, как «капитан над колонновожатыми». Дела же, касающияся внутреннего порядка в армии, как караульная служба, части судная и медицинская и т. п., находились в ведении дежурного генерала. Вместе с изданием «Учреждения» были изданы «Полевое уложение» и устав полевого судопроизводства, заменявшие устарелый воинский артикул Петра Великого.

По окончании европейских войн по образцу «Учреждения» для управления армии был создан главный штаб Его Императорского Величества. Он распадался на четыре отдела, находившиеся в заведывании начальника главного штаба, военного министра, инспектора артиллерии и инспектора инженеров. Под ведение начальника главного штаба была отнесена вся строевая часть армии, как обучение войск, списочный состав, назначения, повышения и т. п. В ведении же министра осталась часть экономическая, хозяйственная. Первым начальником главного штаба был Волконский.

Гренадерский унтер-офицер (1797–1806 гг.)

Во время происходившего усиленного роста армии в первую половину царствования Александра I она продолжала, главным образом, комплектоваться посредством рекрутских наборов. В начале царствования было исчислено, что для пополнения нормальной ежегодной убыли в войсках требуется около 32 тысяч рекрутов. Соответственно этому население, обязанное рекрутской повинностью, которого было около 16 миллионов душ мужского пола, должно было ежегодно выставлять по одному рекруту от 500 душ. В состав населения обязанного повинностью входили мещане и крестьяне, так как дворянство и духовенство были свободны от рекрутской повинности; купечество же, взамен поставки рекрутов, вносило деньги по стоимости рекрутской зачетной квитанции и по числу падавших на него рекрутов. Но по такой норме рекрутских наборов было очень мало и они почти все время производились по повышенной. Всего за царствование Александра I было произведено 17 наборов; до 1805 г. — 3, первые два по 2 человека от 500 душ, третий по одному. В 1808 и 1809 гг. по одному набору по 5 человек от 500 душ. В 1810 г. по 3 человека, 1811 г. — по 4 человека. В 1812 г. было три набора: два по 2 человека, один по 8; в 1813 г. два набора: первый по 8 человек, второй от 2 до 12. Затем наборы были в 1818, 1819 и 1824 годах — все три по 2 человека от 500 душ. Всего наесление дало слишком 2 миллиона рекрутов. За время великих войн с 1812 г. по 1815 г. поставлено 1.237.000 рекрутов. Если принять в соображение, что в возрасте (от 17–35 лет) была всего треть населения, обязанного рекрутской повинностью, то выйдет, что во время Отечественной войны и последовавших за ней европейских войн под знаменами было больше четверти всего населения, способного носить оружие. Из этих цифр мы видим, каких страшных напряжений стоила народу борьба, из которой он вышел победителем. Перед началом войн в некоторых губерниях не набиралось даже следуемого с них числа рекрутов, и населению разрешено было сдавать вместо рекрутов 12-летних мальчиков, которые отдавались в военно-сиротские отделения.

Граф П. П. Коновницын (С. Обен) Д. С. Дохтуров (Доу)

В 1806 году был издан манифест о созыве милиции. Учреждением последней Александр I надеялся, без отягчения казны, облегчить населению несение рекрутской повинности и иметь готовый кадр, из которого можно было бы комплектовать действующие войска в предстоявших войнах, и не уменьшать количества действующего войска, освободив его от несения внутренней службы во время войны. В виду полного отсутствия запаса в то время происходило то, что в поход выступали части не в полном своем составе. Каждый второй из трех батальонов полка, при выступлении в поход, оставался на месте и, пополняясь рекрутами, служил запасным кадром для своего полка. В кавалерии для этого служили 5-е эскадроны, впоследствии специально сформированные для этой цели шестые. Согласно манифесту о милиции, население должно было от каждых 100 душ, обязанных воинской повинностью, выставить по одному ратнику. Он оставался дома и подчинялся помещику или вообще тем властям, в ведении которых состоял до того, за исключением того времени, когда призывался на учебные сборы (на несколько недель ежегодно). От бритья бороды он был освобожден. Обмундирование, снаряжение и даже вооружение ратники должны были получать от помещиков или от своих обществ, при чем в манифесте на губернаторов была возложена обязанность следить за тем, чтобы помещики снабдили ружьями, по крайней мере, пятую часть ратников. В зависимости от вооружения милиции был выработан и ее учебный строй. Она выстраивалась в 5 шеренг, при чем первая шеренга была вооружена ружьями, а остальные пиками и… косами. Боевого значения такая милиция не могла иметь никакого. Самая идея о ней сначала была воспринята обществом и народом с воодушевлением. В пользу милиции шли пожертвования деньгами и предметами обмундирования и продовольствия, лица, обязанные вступлением в нее, шли охотно, так что набор милиции в 600.000 человек не представил серьезных затруднений. Но такое настроение в пользу милиции продолжалось недолго: скоро стали раздаваться голоса о полной непригодности милиции в военном отношении, и «благоразумные» люди стали предупреждать правительство об опасностях для государства, связанных с «вооружением подверженного случайным настроениям, буйного, грубого деревенского населения», хотя в сущности эти страшные для государственного порядка элементы вовсе и не вооружались, так как ружья и пики, приобретенные на средства населения, ратникам на руки по окончании учебных сборов не выдавались, а складывались в депо до следующего сбора.

В виду этих соображений правительство оставило мысль о милиции, которая была реформирована, и провело идеи о рекрутском запасе. Были сформированы так называемые рекрутские депо, в связи с которыми находятся усиленные рекрутские наборы 1808 и 1809 гг. В основу учреждения депо была положена мысль, чтобы части войск не отягощались поступлением в них людей необученных, взятых только что от сохи, и чтобы в части поступали молодые солдаты, прошедшие уже известную школу дисциплины и военного обучения. Учреждением депо, по мысли императора, достигалась и гуманная цель. Рекрут оставался в той местности, откуда был взят, не страдал, таким образом, от перемены климата, связанной с поступлением в ряды войск, мог при более приближающейся к его прежней жизненной обстановке исподволь подготовиться ко всем тягостям солдатской службы. Рекрутские депо просуществовали до Отечественной войны, когда, в виду потребовавшегося полного напряжения сил народа и армии, все рекруты поступали в ряды действующих войск. Занятый мыслью об облегчении населению тяжести воинской повинности, Александр I не мог оставить без внимания и тот бесконечно длинный срок службы, на которую был обречен солдат. Срок службы для беспорочно служащих был определен в 25 лет. Если же за этот долгий промежуток времени солдат был осужден по приговору суда, не соединенному с ссылкой, то он в отставку вовсе не увольнялся и служба делалась пожизненной. Этими штрафованными солдатами, одряхлевшими стариками, неспособными больше оставаться в рядах действующих войск, пополняли гарнизонные, конвойные, инвалидные и прочие батальоны и команды, которые, приняв во внимание, что туда же переводились за поступки, несовместные с воинской и всякой другой честью, офицеры, были по своему нравственному уровню настоящими клоаками армии. Беспорочно же служащий солдат, утративший за 25 лет всецело связь с родиной, ослабленный нравственно и физически тяжестью долгой службы, потерявший способность к какому-либо производительному труду, обрекался на голодную бездомную старость.

Уральский казак и офицер (1798–1801 гг.)

Правительством не было принято никаких мер к призрению отслуживших срок солдат, и обеспечение их было возложено на помещиков, общества и на них самих, т. е. в большинстве случаев им под старость было обеспечено хождение по миру. В 1810 году в Государственном Совете вырабатывался проект закона о сокращении срока солдатской службы, при чем предполагалось сократить срок до 12 лет, чтобы дать возможность солдату возвратиться в общество в том возрасте, когда еще он способен к труду. В виду сгущенности в это время политической атмосферы, вследствие ожидаемой борьбы с Наполеоном, проект этот не получил силы закона. После же окончания борьбы повеяли другие веяния, и срок службы остался 25-летним во все царствование Александра I. Только для гвардии в 1818 г. срок службы был сокращен до 22 лет. Унтер-офицерские кадры армии Александра I пополнялись в огромном своем большинстве рядовыми, производимыми в унтер-офицеры за знание службы и хорошее поведение. Частью же пополнялись кантонистами, воспитанниками военно-сиротских отделений.

С давнишних пор, с введением рекрутской повинности, были учреждены гарнизонные школы, куда сдавались солдатские дети. Это учреждение было вызвано отчасти прямой необходимостью обеспечить существование солдатских детей, которые за невозможностью их отцов прокармливать их оставались сиротами при живых родителях, с другой стороны, преследовалась и государственная утилитарная цель. Воспитанники этих школ должны были поступать по достижении ими известного возраста в войска на должности унтер-офицеров, музыкантов и мастеровых. Состав гарнизонных школ был очень разнохарактерный и часто туда попадали дети не солдат, нуждавшиеся в приюте. Окончившие же курс находили возможность уклоняться от поступления на военную службу. Павлом I были приняты меры к урегулированию вопроса о солдатских детях, и им были учреждены военно-сиротский дом и военно-сиротские отделения взамен гарнизонных школ и приняты меры к правильной регистрации солдатских детей. Сиротский дом и отделения были рассчитаны на 16.200 детей. Сиротский дом был разделен на два отделения, первое для детей дворян и офицеров, где дети подготовлялись в корпуса и институты, второе для детей солдатских, где они обучались фронту и мастерствам и откуда вступали в ряды войск. В сиротские отделения дети поступали с 7-летнего возраста и оставались там до 18 лет. В случае же невозможности матери содержать детей они могли приниматься в ведение сиротских отделений, даже моложе 5-летнего возраста, и тогда отдавались на попечение в семьи женатых нижних чинов гарнизона. Родители не обязаны были непременно содержать детей в отделениях, а могли, если имели к тому возможность, воспитывать их дома, с обязательством, по достижении ими 15-летнего возраста, сдать в отделения или прямо в войска.

Законодательство Александра I совершенно оставило благотворительную сторону военно-сиротских отделений и стало на чисто государственную утилитарную точку зрения. В нем совершенно последовательно проведено то воззрение, что личность солдата составляет собственность государства, а потому и дети его тоже принадлежат государству. Родители были лишены права брать своих детей на воспитание из отделений; девочек перестали принимать в военно-сиротский дом, а бывшие там были розданы или родителям, или в другие учебные заведения. Наконец законодательство совершенно точно определило, кого нужно считать кантонистом, и установило, что не только всякий солдатский сын считается таковым, но также и всякий внебрачный мальчик «солдатской вдовы или девки». Было обращено внимание на то, чтобы родители не уклонялись от сдачи детей в отделения. Этими мерами было достигнуто то, что к концу второго десятилетия царствования Александра I число кантонистов в военно-сиротских отделениях было свыше 80 тысяч. Затем, когда к концу царствования военно-сиротские отделения были из ведения главного штаба переведены в ведение начальника военных поселений — Аракчеева и в число кантонистов были зачислены сыновья всех военных поселенцев, число их достигало слишком 150 тысяч. В военно-сиротских отделениях дети приучались к дисциплине и строю, учились грамоте и ремеслам.

Офицер и рядовой Лейб-гусарского полка (1800 г.)

О системе воспитания и преподавания большинство официальных источников хранит скромное молчание. И если в корпусах, этих привилегированных дворянских военных учебных заведениях, розге было придано самое серьезное педагогическое значение, что кадеты, если не имели карманных денег, были обречены на хроническое недоедание и болели чесоткой и другими заразными болезнями, принимавшими повальный характер, то можно себе представить, что творилось в сиротских отделениях над безответными солдатскими детьми. Аракчеев в первый же год своего заведывания обратил внимание на переполнение сиротских отделений, и около 1.000 человек попавших туда случайно детей привилегированных сословий были возвращены родителям или определены в дворянский полк. В том же году, пораженный колоссальной смертностью детей в отделениях, он в докладе своем государю указал на то, что большая смертность происходит от того, что дети поступают в отделения в слишком нежном возрасте, когда требуют еще женского попечения, отчего тоскуют и болеют, и потому предлагал принимать детей только начиная с 10-летнего возраста. Это предложение получило санкцию государя. Если крошечные 7-летние русские подданные, отбывающие уже государственную повинность, могли тронуть «чувствительное» сердце Аракчеева, то мы со спокойной совестью можем сказать, что учреждение кантонистов было одним из самых жестоких государственных учреждений, из когда-либо существовавших. Но пусть дети тосковали, болели, умирали, военно-сиротские отделения давали армии свыше 10 тысяч бравых унтер-офицеров, писарей, музыкантов, мастеров, вообще более интеллигентных нижних чинов, которые ей были так необходимы.

Офицерские кадры пополнялись преимущественно молодыми людьми, окончившими курс в кадетских корпусах. В царствование Александра I было три корпуса: 1, 2 и Гродненский, затем в 1802 г. Пажеский корпус был также переформирован в военное учебное заведение. Но уже с самого начала царствования выяснилось, что эти корпуса не могут дать достаточного количества офицеров, требуемых в армию, и тогда же заседала комиссия, в занятиях которой государь принимал самое живое участие. Было проектировано образовать в губернских городах несколько подготовительных учебных заведений, в которых молодые люди могли бы обучаться общеобразовательным предметам и фронту, а затем поступали бы в высшие классы корпусов для получения военного образования. На том, чтобы образование будущих офицеров оканчивалось непременно в корпусах, император особенно настаивал, так как, по его мнению, только в корпусе, находящемся под непосредственным наблюдением государя, могло вестись правильное военное образование. Проект об учреждении таких школ остался проектом, за неимением достаточных средств. Но все-таки он имел тот хороший результат, что дворянству от лица государя было предложено на свои средства и добровольные пожертвования основать училища, на что дворянство некоторых губерний, например, тульское, и частные лица отозвались, и было основано несколько училищ, соответствующих теперешним средним учебным заведениям. Для пополнения же офицерского состава армии было постановлено, что дворяне не моложе 16 лет могут прикомандироваться к корпусам, откуда они, по прохождении сокращенного курса общеобразовательного и военного, производились в офицеры. Кроме того, дворяне и лица других сословий, окончившие университет или соответствующее ему учебное заведение, могли поступать в части войск юнкерами, и по прослужении полгода производились в офицеры. В 1807 г., в виду нахождения многих частей войск за границей, для облегчения дворянству поступления на военную службу был в Петербурге сформирован «дворянский полк», с состоящим при нем эскадроном. В него принимались дворяне, и по прохождении курса общих наук и фронтовых занятий они производились в офицеры. На самом же деле общие науки в дворянском полку не преподавались, и он был как бы привилегированной воинской строевой частью. Более серьезное внимание на образование будущих офицеров в учебных заведениях было обращено в конце царствования Александра I, когда были учреждены инженерное и артиллерийское училища, школа гвардейских подпрапорщиков, в Оренбурге Неплюевское училище с преподаванием восточных языков, куда принимались и инородцы, и институт инженеров путей сообщения. Последнему была придана вполне военная организация, и обучавшиеся молодые люди числились на первых двух курсах подпрапорщиками, а на старших — офицерами. В старшие классы артиллерийского и инженерного училища могли поступать и офицеры действительной службы не старше чина подпоручика для подготовки себя к службе в специальных родах оружия. Из программы вступительного экзамена в школу подпрапорщиков, где общие предметы преподавались в самом минимальном количестве и образование будущего офицера весьма мало пополнялось, мы можем видеть, как мало было обращено внимания на образовательный ценз офицерского корпуса. При поступлении в школу требовались «знание русского, одного из иностранных языков и знание правил их грамматики», по математике: «решение предложений и основательное доказательство оных», по истории: «общее познание чисел и имен исторических, пересказ и изложение главных происшествий», по географии: «общие сведения о разделении частей света, положение земель, главные города, реки, горы и прочее». Этим требуемые познания ограничивались. При этом программа заранее обещала, что на экзамене по русскому языку к молодым людям, происходящим из прибалтийских и западных губерний, не будут слишком требовательны.

Офицеры Лейб-гренадерского полка (1802–1805 гг.)

Кроме пополнения офицерского состава категориями вышеупомянутых лиц, он пополнялся производством нижних чинов, поступивших на службу по набору. Наполеоновское положение, что «всякий солдат носит в своем ранце фельдмаршальский жезл», всегда существовало в русской армии, несмотря на колоссальное преобладание дворянского элемента в рядах офицерства. За военные подвиги всякий рядовой мог быть произведен в офицеры, в мирное время в особенности унтер-офицеры могли добиться производства в офицеры за особо выдающиеся заслуги. Последние случаи были, конечно, явлением редким. После же великих александровских войн было значительное число офицеров, произведенных из нижних чинов за отличие. Итак, мы видим, что офицерский состав, главным образом, пополнялся из дворянского сословия. Преобладание дворянского элемента накладывало яркий отпечаток на дух, нравственные качества и весь облик офицерства. Влияние это не смягчалось в большинстве случаев и воспитанием, так как очень многие офицеры военного образования в специальных училищах не получали. За исключением воспитанников кадетских корпусов, офицеры поступали под знамена прямо из той среды, из которой они вышли, и были такими, какими было все дворянство со всеми его дурными и хорошими сторонами. Первый огромный недостаток заключался в их малообразованности. Уважения к подчиненным, к личности солдата, воззрения на него, как на боевого товарища, необходимых в правильно организованной армии, у них, как вышедших из среды, развращенной произволом и бесправием крепостничества, не могло быть; не было у них и склонности к интенсивному труду. Из своей же среды они выносили дух преданности императору, солидарность членов одного сословия, значительную дозу добродушия, фатализма и склонности к нравственной порядочности, т. е. такие качества, при наличности которых из них можно было, при умении взяться за дело, выработать прекрасный офицерский состав. Нет, кажется, ни одной общественной среды, дух, настроение общей массы которой были бы так подвержены изменениям и колебаниям в зависимости от внешних событий и воли лиц, стоящих во главе ее. Дух нижних чинов войска в силу косности представляет из себя величину, гораздо более определенную и устойчивую. Поэтому обаяние личности великого полководца, внешних блестящих событий очень быстро отражается подъемом духа, нравственным возвышением офицерского состава; влияние дурного высшего военачальника очень быстро действует деморализующим образом на офицерскую массу. Так как в течение царствования Александра I в высших и военных сферах несколько раз менялись веяния, то в зависимости от этого общего среднего офицерского типа установить нельзя. Преобладающими являются три главных типа. Первый, преобладавший в начале царствования Александра I — «гатчинец», существо тупое, раболепное перед высшими, грубое и жестокое с подчиненными, заколачивающее в прямом и переносном смысле солдата в прусскую систему. В служебном отношении «трынчик» — весь ушедший в ремешки, пряжки, прическу, обмундирование и дальше этого ничего не видящий. По счастью, для армии царствование Павла I продолжалось недолго, и тип гатчинца не успел пустить слишком широких и глубоких корней и мало-помалу начинает уступать более привлекательному типу. В ряды офицерства вступают прошедшие через кадетские корпуса дети екатерининских офицеров, слышавшие от своих отцов о лучших традициях армии, чем гатчинская. Офицерами делаются дети дворян, которые при всей своей косности и сословном эгоизме не всегда оставались чуждыми либеральным веяниям начала царствования. Эта молодежь получает боевое крещение в войнах 1805–1807 годов и представляет из себя тот материал, из которого выработались витязи чести, порядочности и воинской доблести, какими мы привыкли считать офицеров Отечественной войны. Под влиянием же не объяснимой никаким здравым смыслом наступившей после 1815 г. в высших военных сферах реакции, тип этот быстро исчезает, как преобладающий, и на его место вступают, по выражению великого князя Константина Павловича, «танцмейстры и экзерсисмейстры» и бурбоны, т. е. тот же тип «гатчинца», разве, может быть, в более смягченной форме, увековеченный Грибоедовым в его Скалозубе. Уцелевшие же в войсках представители эпохи Отечественной войны, как Ермолов, Паскевич, Витгенштейн, М. Ф. Орлов, Сабанеев и пр., блещут отдельными яркими искрами среди мрака; дух той эпохи сохраняется лишь на далекой окраине, где поддерживается непрерывными битвами и опасностями, и где вырабатывается тип офицера-«кавказца». Но наступившая после 1815 г. реакция вызывает и другое, совершенно новое явление, не бывшее никогда прежде в армии: массовый протест в офицерской сфере. Создается тип офицера, может быть, и мечтательного, но исполненного высшими идеалами, бескорыстным и самоотверженным стремлением к общественному благу, проникнутого ненавистью ко всему тупому, жестокому и несправедливому — тип декабриста.

Офицеры Польского конного полка (1801–1802 гг.)

Выше было упомянуто, что в начале царствования делались лишь очень нерешительные и робкие шаги против прусской системы. Изданный Александром приказ 1804 г., касающийся этого предмета, допускал применение телесного наказания, кроме случаев совершения нижними чинами серьезных общих и воинских проступков, также и за такие незначительные нарушения порядка службы, как оплошность в карауле, небрежность хранения амуниции и т. п. К отмене или смягчению, по крайней мере, прусской системы делаются более решительные шаги по вступлении в должность военного министра Барклая-де-Толли. В 1810 г. им издан циркуляр, разосланный всем генералам, в котором он указывает на увеличившуюся болезненность и смертность в войсках, объясняет ее закоренелой привычкой «всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном наказании»; были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами «бесчеловечно». В 1811 г. вышел новый устав ротного ученья, отменявший многие бесполезные ружейные приемы и вообще облегчавший муштру солдата. До 1812 г. издавались циркуляры и разъяснения о большем приспособлении пехоты в бою к местности и о рассыпном строе. В этом же году было издано и «Наставление гг. пехотным офицерам в день боя», в котором совершенно категорически предписывается применять стрелковую цепь в бою, пользоваться при действии этой цепи всяким местным прикрытием, но отнюдь не разыскивая его отступлением назад; офицеру, распоряжающемуся в цепи, в виду опасности, ее не смыкать и не отводить к сомкнутой части, а дожидаться поддержки от последней. Вообще же от «наставления» веет новым духом, или же в нем слышна старина Суворовская. В дополнение к ротному учению и составляя его продолжение в его духе и духе «наставления» были изданы в 1816 г. устав батальонного учения и в 1818 г. устав линейного учения частей, больших батальона. Этими уставами была введена стрелковая рассыпная цепь, в состав которой входили гренадеры и «стрелки», лучшие по нравственным качествам люди части, и застрельщики, выбранные из всего батальона за способность к меткой стрельбе и расторопность.

А. П. Тормасов (Доу) Ф. Ф. Винцингероде (Доу)

Решительный же поворот против прусской системы наступил только тогда, когда император, уступая общественному мнению и желанию армии поставить во главе ее «остального из стаи славной екатерининских орлов» — Кутузова, когда Неверовский со своей дивизией рекрут отражал под Красным атаки отборной кавалерии Мюрата, сибирские новобранцы под Смоленском своими импровизированными контратаками задерживали французскую пехоту, ополченцы под Бородином дрались наравне с обученными старыми солдатами, Платов там же со своей «иррегулярной» кавалерией производил переполох в тылу французской армии, Давыдов, Фигнер, Сеславин доводили до отчаяния своими несогласными ни с какой стратегией партизанскими действиями опытных маршалов, — словом, тогда, когда войско перестало быть делом императора и его генералов, а стало делом народным, только тогда прусская система вся целиком заняла приличное для нее место, т. е. была выкинута за борт жизни русской армии. Но — увы! — слишком не надолго. Героев войны, всех военных людей, носивших в себе искру Божию, желавших дальнейшего развития военного дела, которому они были преданы, ждало горькое разочарование, которое принесла с собой реакция, наступившая с 1815 г.

Помимо тех тягостей, которые несло население России во время постепенного количественного роста армии и войн поставкой рекрутов, войны, вполне естественно, колоссальной тяжестью надавили и на все экономическое положение страны. Военный бюджет, выражавшийся в начале царствования цифрой в 26 миллионов рублей из 82 общего государственного расхода, возрос в 1814 году до 70 миллионов из 114 млн. В среднем на душу населения приходилось военного расхода 4 рубля. Цифра, несомненно, огромная, если принять во внимание, что в настоящее время на душу приходится около 1 р. 30 к., а в то время покупательная сила рубля была почти вчетверо выше настоящей. Отчасти такое отягощение военными расходами вызывалось сравнительно высокими окладами офицерского жалования: так, напр., жалование армейскому прапорщику полагалось в 450 руб., т. е. в 1.800 руб. по теперешней ценности рубля. В мирное время в провиантском продовольствии войск во время пребывания его в пределах государства затруднений не встречалось в виду земледельческого характера страны, и войско получало достаточное довольствие, за исключением, конечно, случаев (которых зарегистрировано достаточное количество, несмотря на негласность этого дела) злоупотреблений со стороны провиантского департамента и непосредственных воинских начальников. Зато в обмундировании и вооружении войск встречались большие затруднения. Суконные фабрики были обложены особой повинностью в пользу армии. Они обязаны были поставлять по определенной таксе известное количество солдатского сукна. Сукна, вырабатываемого русскими фабрикантами, не хватало, оно выписывалось из Англии. С установлением с 1808 года континентальной системы и невозможности получать сукна из Англии, повинность русских фабрик была настолько увеличена, что многие из них вынуждены были прекратить совсем производство. В 1812 г. было разрешено шить войскам обмундирование из домашнего крестьянского сукна. Предметы вооружения вырабатывались на казенных ружейных заводах Тульском и Сестрорецком, порох — на Шостенском и других частных и казенных заводах. Этих предметов вырабатывалось тоже недостаточное количество, так что ружей своего производства не хватало не только на милицию, но и на регулярные войска, каковая недостача была пополняема тоже выпиской из Англии. Впрочем, в течение царствования Александра I расширением заводов была достигнута достаточная выработка оружия и пороха в пределах государства. Кроме повинности рекрутской и денежной, население несло повинность поставкой на войско подвод и лошадей. Во время Отечественной и заграничных войн было забрано в виду полного отсутствия войскового обоза сначала 3.000 повозок, потом еще 6.000. От населения западных и малороссийских губерний по военно-конской повинности было взято по одной лошади от рекрутского пятисотенного участка, для нужд обоза и артиллерийских парков. В 1813 г. в войске стал чувствоваться сильный недостаток в кавалерийских лошадях, закупаемых в обыкновенное время ремонтерами по вольной цене. Поэтому было разрешено населению Подольской и Волынской губерний вместо рекрут представлять в казну верховых лошадей: взамен каждого рекрута 3 кирасирских или 4 драгунских или 5 уланских. Эта мера дала войску 13.000 лошадей. Если мы примем во внимание цену рекрутской квитанции, которая принималась в казну, колеблясь в цене, за 350 рублей, или около того, и покупную силу рубля, то выйдет, что цена на ремонтную лошадь была довольно высока.

Солдаты Павловского Гренад. полка (1802–1803 гг.)

Обеспечение больных и раненых не было поставлено в царствование Александра I на надлежащую высоту. В начале царствования медицинский персонал, обслуживавший войско, находился в ведении Военного Министерства и Внутреннего одновременно. Изъятием военно-медицинского персонала из ведения Министерства Внутренних Дел и расширением штатов было достигнуто достаточное, по тогдашним понятиям, обеспечение войска медицинской помощью для мирного, по крайней мере, времени. В военное же время медицинская часть была организована очень не полно. Все современники свидетельствуют о страшном переполнении лазаретов и госпиталей. Сам государь неоднократно указывал в приказах на переполнение госпиталей, неоказание в них достаточной медицинской помощи, возвращение в строй людей непоправившихся и полубольных. Конечно, эти приказы не могли приносить большой пользы на деле, лечебные заведения оставались переполненными, так как их было мало и многие раненые, если не умирали на самом поле битвы, были предоставлены случайностям частной благотворительности. В одном Бородинском бою выбыло из строя 42½ тысячи человек; во время преследования Наполеона от Тарутина до границы, Кутузов потерял 48 тысяч человек убитыми, ранеными и больными. Из этих цифр видно, каких средств требовало бы обеспечение войска полной медицинской помощью, и мы нисколько не преувеличим, если скажем, что число погибших от недостатка медицинской помощи должно исчисляться многими десятками тысяч.

По окончании заграничных войн государем, под его личным председательством, был учрежден комитет по оказании помощи увечным и раненым воинам. Но так как это учреждение было новое, то оно не успело развить своей деятельности настолько, насколько того желал государь. Деятельность его коснулась, главным образом, помощи увечным и раненым офицерам. Для облегчения же участи искалеченных на войне нижних чинов сделано почти ничего не было.

Смерть видели лицом к лицу, израненные валялись неубранными на полях сражения, еле прикрытые кое-как наброшенной одеждой, ломали походы по тысячам верст, терпели голод от интендантских хищений — все вынесли русские воины. Все эти бедствия казались стихийными, неизбежными по военному времени, тяжесть их смягчалась сознанием того, что творится огромное общее дело, славой побед; разнообразием походной и бивачной жизни. В награду за все это, казалось бы, войско имело право рассчитывать на достойное его положение на родине: офицеры, что им будет предоставлено такое положение среди народа и общества, что они не будут чувствовать себя опричиной, нижние чины, — что им будет сокращен срок службы, что они избавятся от излишней муштры, от жестоких унизительных телесных наказаний. Ведь доказало же войско, что оно в полном смысле слова народное, что муштра и жестокости не нужны, так как «небитые» ополченцы и рекруты на деле показали себя не хуже старых солдат, прошедших весь тернистый путь многолетней муштры. Но впереди войско ожидало еще более тяжелое испытание.

Возвращение в Петербург гвардии произошло при тяжелом предзнаменовании. Мужик, попавший под ноги лошади императора в то время, как он впереди вступающей в Петербург гвардии салютовал императрице, был на глазах Императорской Фамилии избит палками полиции. Над возвращавшимся на родину войском пронесся призрак, как казалось, умершей и похороненной Гатчины. Якушкин в своих записках описывает, какое тяжелое впечатление произвело на офицеров, отвыкших за границей от подобных сцен, первое впечатление, полученное на родине. Зловещее предзнаменование оказалось правдивым. Гатчинский дух только казался покойником: скоро, слишком к сожалению, скоро доказал он свою жизнеспособность.

А. Кожевников

Парад на Дворцовой площади в присутствии имп. Александра I (Патерсона)

В половине сентября 1812 года Александр написал своему другу, великой княгине Екатерине Павловне, пространное письмо, чтобы оправдать в ее глазах свое отношение к войне. Он с болью говорил о том, что он должен был, в угоду общественного мнения, отказаться от личного участия в войне, между тем как себя он не может упрекнуть ни в отсутствии личной храбрости, ни в нежелании быть в действующей армии. Обстоятельства заставили его покинуть армию, но для этого пришлось пожертвовать своим самолюбием, пишет далее император. Когда Кутузов прислал императору полковника Мишо с известием о победе под Тарутиным и когда посланный доложил государю о желании армии, чтобы государь лично принял командование войсками, последний отвечал: «Все люди честолюбивы; признаюсь откровенно, что и я не менее других честолюбив; вняв теперь одному этому чувству, я сел бы с вами в коляску и отправился бы в армию». Но в том же разговоре Александр признал свою малоопытность в военном деле и заявил, что он предоставляет Кутузову дальнейшее ведение дел.

Итак, Александр сознавался в том, что самолюбие и честолюбие побуждают его к личному ведению войны, но в то же время опыт Аустерлица дал ему достаточную силу воли для того, чтобы побороть в себе эти чувства и воздержаться от участия в непосредственном руководстве военными операциями, пока оно было очень рискованно.

Александр I

Прежде всего надо помнить, что для Александра война с Наполеоном была актом борьбы его личного самолюбия, независимо от тех политических причин, которые ее вызывали. Несмотря на внешность дружественных отношений, «византийский грек», как характеризовал Наполеон своего Тильзитского друга, никогда не мог перенести испытанного им унижения. Александр никогда ничего не забывал и никогда ничего не прощал, хотя замечательно умел скрывать свои истинные чувства. Мало того, Александр, подобно своему противнику, любил предаваться мечтам о такой деятельности, которая преследовала бы мировые интересы. Неудивительно, что война получила в глазах Александра двоякого рода значение: во-первых, чувство самолюбия побуждало его отомстить своему сопернику, а честолюбивые мечты выводили Александра далеко за пределы России и благо Европы занимало в них первое место. Несмотря на неудачи — и даже более того, по мере роста неудач, в Александре крепла твердость продолжать войну до полного уничтожения противника. Первые же значительные неудачи обострили в Александре чувство мести. Уже в известной речи московскому дворянству Александр высказывал намерение истощить все усилия обширной империи, прежде чем покориться неприятелю. По мере роста неудач и заявления Александра становятся еще более категоричными: месть по отношению к сопернику и благо Европы занимали в этих заявлениях первое место. Весьма замечательна та твердость духа, которую высказал Александр, получив известие о гибели Москвы; он поручил полковнику Мишо, привезшему ему эту весть, говорить всюду, что он готов истощить все средства для борьбы с врагом: «Я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего отечества и дорогих моих подданных, жертвы коих умею ценить. Наполеон или я, я или он, но вместе мы не можем царствовать; я научился понимать его, он более не обманет меня». И в этот тяжелый момент Александр не забывал, что он борется с Наполеоном ради освобождения Европы. Под влиянием тех же печальных известий он пишет шведскому наследному принцу, что он и народ готовы скорее погребсти себя под развалинами империи, нежели согласиться на мир, и что это дает ему возможность доставить новое доказательство того, что он борется против угнетателя всей Европы. Последняя мысль была развиваема Александром весьма разнообразными способами. Так, генерал-адъютант, граф Ливен, по воле государя, в отзыве к прусскому государственному канцлеру, барону Гарденбергу, исчислив все силы, собранные для действий против неприятеля, писал, что, «оставив Москву, мы принесли тяжкую жертву, но что эта мера послужила к ослаблению Наполеоновой армии». «Настает время для Пруссии — вооружиться против общего врага и склонить к тому же Австрию. Император Александр ведет войну собственно для того, чтобы, отстояв Россию, восстановить независимость германских держав». Даже лица, наблюдавшие императора в это время, отметили непреклонное желание его продолжать войну. «Император тверд и слышать не хочет о мире», сообщал в своей переписке Жозеф де-Местр. И это не были фразы, вызванные моментом сильного огорчения. Известно, что, когда Наполеон с ослабевшей армией начал отступление, император Александр принимал все меры к тому, чтобы окончательно уничтожить врага, между тем как более дальновидные русские дипломаты и военачальники полагали более полезным сохранить в противовес Пруссии и Австрии остатки Наполеоновой армии и его величия. В самом деле, даже в то время, когда война была вынесена за пределы России, когда Наполеон для русских интересов был совсем не страшен, все же Александр I оставался более непреклонным в желании окончательно уничтожить соперника, нежели его союзники, интересы которых защищал русский император. Так, когда при, неудачах, а они не могли быть редки в борьбе с Наполеоном, Меттерних и Кастльри начали толковать о мире, император Александр объявлял: «Положение дела необходимо требует, чтоб мы продолжали войну: всякие переговоры неизбежно связаны с потерей времени и дадут неприятелю возможность усилиться. Я уверен в счастливом окончании войны, если союзники будут единодушны». Когда союзники в конференциях настаивали на мире, Александр говорил: «Это будет не мир, а перемирие, которое вам позволит разоружиться лишь на минуту. Я не могу каждый раз поспевать к вам на помощь за полторы тысячи верст. Не заключу мира, пока Наполеон будет оставаться на престоле».

Если в лице Александра правитель государства выработал себе твердую мысль о необходимости окончательной борьбы с противником, в его же лице дипломат и военачальник имел склонность к широким политическим замыслам, так что по размаху их он мог сравняться со своим гениальным противником. Эта черта характера Александра, несомненно, имела могущественное влияние на выработку тех военных планов, которые предполагалось применить и которые частью были выполняемы. В самом деле, не будучи полководцем, уже успев потерпеть несколько поражений, Александр, однако ж, всегда мечтал о военной славе и военных успехах. Этой склонностью к широким замыслам объясняется и дружба и доверие, которые питал Александр к адмиралу Чичагову — тоже весьма смелому мечтателю. Не даром он так заинтересовался планом Чичагова занять Константинополь, который был представлен Александру уже вскоре после отступления русской армии. Мало того, он предлагал Чичагову на выбор — или предпринять с его небольшой армией движение через Тироль к Адриатическому морю, поход в Швейцарию и даже Германию, или же действия в тылу Наполеона в герцогстве Варшавском. Не даром Александр с большим вниманием прислушивался к советам такого смелого генерала, каким был Чернышев.

Кн. П. М. Волконский

Широкие мечты о свободе Европы в связи с планом борьбы против Наполеона, давно занимали Александра еще до начала борьбы. В самом деле, хорошо известен факт посылки Александром в Англию Новосильцева с целью убедить тамошнего русского посла графа Воронцова провести в Англии сложный план не только полного уничтожения французского преобладания, но и нового установления отношений в Европе после ее освобождения. В этом плане были туманные мечты об устройстве тех стран, которые будут освобождены от Бонапарта, и мечты о том, чтобы устроить свободу этих стран «на своих настоящих основаниях». Уже шел вопрос даже о выборе короля для Франции. Как далеко мог заходить Александр в своих широких дипломатических планах, видно из того, что присоединение Молдавии и Валахии вызвало в нем мечты об освобождении турецких христиан и о возможности соединения греков и турецких славян с Россией.

Если взвесить все сказанное, то станет понятным первоначальное решение Александра руководить лично военными действиями.

Вел. кн. Константин Павлович

Получив в начале апреля известие о приближении французского войска к западным границам России, император 9-го апреля отправляется из Петербурга в Вильну. Императорская квартира и главный штаб в Вильне представляли собой блестящее собрание генералов, занятых балами и вообще придворной жизнью, так что пребывание здесь блестящего двора никому не напоминало о готовящихся грозных событиях. Хорошо известно, что переход французской армии через Неман был полной неожиданностью для императора и его генералов. Ниоткуда не видно, чтобы в штабе шла работа по выработке плана будущих военных действий, но такой план, несомненно, был уже принят самим императором. Прежде всего весьма важно отметить, что Александр твердо верил, что следствием войны не может быть постыдный мир. В разговоре с графом Нарбонном, послом Наполеона, присланным последним для переговоров уже в Вильну, Александр сказал ему, показывая на карту: «Я не ослепляюсь мечтами; я знаю, в какой мере император Наполеон великий полководец, но на моей стороне, как видите, пространство и время. Во всей этой враждебной для вас земле нет такого отдаленного угла, куда бы я ни отступал, нет такого пункта, который я не стал бы защищать прежде, чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России». То же самое говорил государь барону Штейну, как только тот прибыл в Вильну. Все это говорилось накануне перехода французов через Неман.

Что же касается плана военных операций, то в то время Александром был уже окончательно принятъ известный план Фуля. Но трудно сказать, какого мнения в это время держался главнокомандующий Барклай-де-Толли. Известный историк этой эпохи Шильдер утверждает, что Барклай-де-Толли был в числе противников плана Фуля и защитником мнения, указывающего на необходимость не отступать без боя. Между тем Богданович в своей истории войны 12-го года готов самую мысль об отступлении приписать именно Барклаю-де-Толли. Но первое мнение находит подтверждение в записках ген. Ермолова. Во всяком случае, Барклай-де-Толли занимал довольно оригинальное положение. Шишкова весьма удивляло то обстоятельство, что государь говорил о Барклае, как о главном распорядителе войск, а Барклай отзывался, что он только исполнитель повелений государя.

Л. Л. Беннигсен (Доу) П. Х. Витгенштейн

Присутствие государя в армии создавало ряд неустройств. Многие из близких людей замечали это неудобство, и в числе их был адмирал Шишков. Как раз в то самое время, когда последний обдумывал план о том, чтобы предложить государю удалиться из действующей армии, к нему для пересмотра принес флигель-адъютант Чернышев черновой приказ государя по армии, в котором, между прочим, говорилось: «Я всегда буду с вами и никогда от вас не отлучусь». Эта фраза, соответствовавшая настроению государя, привела Шишкова в отчаяние и побудила его решиться на довольно смелое предприятие. Известно, что, благодаря убеждениям Шишкова, Аракчеев и Балашев подписали известную записку к государю, в которой все трое убеждали государя оставить действующую армию. Александр подчинился настоянию друзей и передал фактическое руководство делом Барклаю-де-Толли, удалившись в столицу.

Аракчеев (грав. Вендрамини)

Но удалившись из армии, передав командование войсками генералам, император, однако, прибегает к очень сложной системе руководства военными действиями и осведомления о том, что делается в армии. В этой системе прежде всего нельзя не отметить особой системы назначения начальствующих лиц и частных сношений государя с подчиненными начальникам армии генералами. Во всем этом сказалась обычная черта характера Александра I. Так, Ермолов был назначен начальником штаба при Барклае-де-Толли и облечен особым правом писать лично государю, когда он это сочтет нужным; между тем Барклай считал Ермолова в числе своих врагов и не доверял ему. В угоду общественному мнению, жертвуя собственным убеждением, государь назначает главнокомандующим Кутузова, но, не доверяя старику, он при нем назначает начальником штаба генерала Беннигсена, к которому отношения Кутузова были в высшей степени неприязненными. Впоследствии дело дошло до того, что уклончивый Кутузов должен был поставить вопрос в том виде, что он или барон Беннигсен, но кто-нибудь один должен начальствовать. Мало того, при Беннигсене в армии появляется английский агент Роберт Вильсон, который пытается руководить армией. Вильсон был злым гением Кутузова, постоянно критиковал его действия и следил, шаг за шагом, за тем, что делал Кутузов. Вообще Вильсон, благодаря занимаемому им положению, надменно относился к главнокомандующему и о всяком шаге его доводил до сведения императора в интимной переписке. Так, Вильсон в письме 23 сентября сообщает о предположении Кутузова иметь свидание с генерал-адъютантом Наполеона и высказывается по этому поводу весьма отрицательно. В письме от 27 сентября Вильсон сообщает о некоторых распоряжениях Кутузова, касающихся партизанских действий, и тут же высказывает предположение о том, что адмирал Чичагов будет ему время от времени сообщать «свои желания». В письме от 13 октября очень неодобрительно отзывается о бездействии и медлительности фельдмаршала, вследствие которой он не воспользовался должным образом результатом победы над Мюратом. Тут же он передает, что Кутузов не имеет иного желания, как только, чтобы неприятель оставил Россию, между тем как от него зависит избавление целого света. Поэтому он считает престарелого фельдмаршала вообще неспособным к занимаемому им месту. Вообще Вильсон во всяком письме к императору, подчеркивая медлительность и нераспорядительность фельдмаршала, настойчиво проповедует мысль о необходимости полного уничтожения Наполеона. Он даже вмешивается в назначение генералов. Так, например, он очень настойчиво поддерживает генерала Платова и добивается того, что ему дан был самостоятельный отряд.

Впрочем, и целый ряд других лиц получает возможность писать государю интимные письма. При начальнике 1-й армии генерале Багратионе состоял начальником штаба Сен-При. Он находится с государем в интимной переписке, дает государю ряд частных указаний о направлении деятельности отдельных корпусов. Багратион не раз выражал досаду на этого «дядьку»: «Он, — говорил Багратион о Сен-При, — переписывается с государем; когда я пишу, то и он пишет, только на французском языке». В армии к Сен-При относились с подозрением, и, действительно, один из приближенных к Сен-При француз де-Лезер был сослан впоследствии в Сибирь. Выходило так, что Сен-При наблюдал за Багратионом, а последний распорядился иметь надзор за своим начальником штаба. Багратион даже сделал однажды распоряжение начальнику авангарда, чтобы он не доверял запискам и приказаниям Сен-При, но в сомнительных случаях обращался бы к дежурному генералу Марину. Целый ряд других генералов имеют непосредственную переписку с государем. Уже выше было упомянуто о разрешении Ермолову писать лично государю, и этим разрешением Ермолов воспользовался для того, чтобы обратить внимание императора на непорядок в распоряжениях по армии, в управлении ею и т. п. Каковы были отношения Ермолова к своему непосредственному начальнику, Барклаю-де-Толли, легко видеть из интимной переписки между Ермоловым и Багратионом: с точки зрения обоих генералов — Барклай человек подозрительный, которого следует повесить. Вообще в сообщениях о положении дел в армиях император не имел недостатка. В письме от 31 июля граф Шувалов настойчиво советует Александру дать одного главнокомандующего обеим армиям, заявляя, что солдаты ропщут и не имеют доверия к своему главному начальнику. Он описывает всякого рода недостатки существующей организации армии: провиантская часть плохо организована, солдатам часто недостает хлеба, Барклай и Багратион враждуют между собой и т. п.

Само собой разумеется, что подобная частная переписка не могла способствовать самостоятельности действий начальников отдельных армий. Когда один из таких доверенных у государя генералов, Чернышев, явился в армию адмирала Чичагова, то последний откровенно писал императору: «Если г. Чернышев останется здесь, то он должен воздержаться писать к вашему величеству. Мне это ничего, но это вредит дисциплине, это дает орудие или надежду интриганам, которых везде вдоволь; это, наконец, рассеевает внимание и расслабляет повиновение. Умоляю ваше величество дать ему понять это». Но не всякий генерал, подобно Чичагову, решался своевременно сделать подобного рода указание государю. Барклай-де-Толли только после оставления армии доставил государю записку, в которой говорил о недостатках устройства ее управления, происходивших от нежелания государя предоставить всю полноту власти главнокомандующему. В этой записке Барклай отмечает то странное положение, в котором он оказался, когда соединились обе армии: каждый из двух главнокомандующих, он сам и князь Багратион, имели право отдельно располагать своими войсками и непосредственно сноситься с государем; путем личных уступок Барклай старался ладить с Багратионом; штаб был переполнен людьми, стремившимися «узнавать предполагаемые предприятия» из канцелярии главнокомандующего; всякого рода предположения узнавали и делали предметом обсуждения на улице; некоторых государевых адъютантов низшего ранга Барклай принужден был отправить из армии, но других не мог.

Ген.-лейт., граф А. Ф. Мишо-де-Боретур (Рис. Клюквина по ориг. Доу)

Мало того, нельзя не отметить еще одной любопытной черты. Как раз главные начальники армии, за исключением адмирала Чичагова, пользуются сравнительно меньшей доверенностью государя, чем многие из подчиненных им генералов. Об этом можно заключить из дошедшей до нас переписки. Правда, переписка императора с Барклаем иногда носит простой, интимный характер и оба корреспондента изливаются в добрых чувствах друг к другу, но все же уступчивый Барклай добровольно превратился в исполнителя приказаний из Петербурга, совершенно одобряя явно невыполнимые диспозиции войск. Князь Багратион поставлен был в весьма затруднительное положение: его переписка с государем носит совершенно официальный характер, и только в письмах к Аракчееву изливает он свою душу. Усиленно переписываясь с генералом Сен-При, Александр как бы забывает временами о начальнике второй армии, совершенно не посвящая его в свои планы. Багратион нередко жалуется на это в письмах к разным лицам. «От государя ни слова не имею, нас совсем бросил», жалуется он Ростопчину. Сношения с Кутузовым носят еще более оригинальный характер: старик получал от государя или парадные рескрипты, назначенные действовать на общественное мнение, или собственноручно строгие выговоры, а сам отправлял к государю краткие и строго официальные реляции о происшедшем, совершенно не посвящая его в свои дальнейшие планы.

Таковы были способы, примененные императором для того, чтобы наблюдать по-своему за всем тем, что происходило в армии, и таково было его отношение к лицам, которым была вверена ее судьба.

Разумеется, стремление к осведомленности, приобретаемой подобного рода путями, происходило из недоверия к начальствующим лицам и из отсутствия мужества предоставить ведение дела какому-либо одному доверенному лицу; с другой стороны, под этим скрывалось обычное стремление императора знать все, что делается, и руководить самостоятельно им же разрозненными и им же назначаемыми начальниками.

В самом деле, несмотря на отдаленность своего пребывания от армии, несмотря на тогдашнее неудобство сношений, весь ход военных операций был налажен таким образом, что фактически ими руководил император. Мы уже знаем, что им был принять пагубный план Фуля и что этот план должны были выполнять генералы, его не одобряющие. Мало того, против единой армии неприятеля действует с русской стороны ряд отдельных армий, каждая из которых, без связи друг с другом, руководствуется распоряжениями, идущими от императора. Кроме отдельных первой и второй армий, на Волыни действует армия генерала Тормасова, впоследствии соединившаяся с армией адмирала Чичагова; отдельные корпуса графа Витгенштейна, генерала Эссена и Багговута, защищавшие петербургскую дорогу и Ригу, получают также непосредственные распоряжения от Александра по всем вопросам, касающимся движения войск, равно как и некоторые другие начальники корпусов. Младшие генералы забрасывают государя советами о плане военных действий. Так, генерал Чернышев, сделав представление государю о непригодности укрепленного лагеря под Дриссой, развивает идею укрепленных лагерей в тылу армии и немедленно получает распоряжение избрать в окрестностях Москвы местность для такого типа укреплений. И все эти приготовления делаются без сношения с начальниками армий. Генерал Винцингероде в письме от 16 сентября советует отправить один или два корпуса из числа находившихся на Волыни в тыл армии к Могилеву или к Смоленску, очевидно, совершенно не подозревая, что подобного рода тактические движения уже были предрешены государем.

Но такое положение вещей вело еще к более оригинальным последствиям; главные начальники не всегда знали основной план военных действий и должны были ждать предписания государя относительно того или другого движения. В конце июля Багратион в письме к Ростопчину сообщает, что «государь по отъезде своем не оставил никакого указа на случай соединения, кому командовать отдельными армиями». Но этого мало. Багратион вообще, начальствуя над обширной армией, не знал плана ее действий и при установившихся условиях, при вполне понятной необходимости сочетать действия различных самостоятельных армий, не имел возможности выработать самостоятельный план. Еще в начале июня, т. е. задолго до соединения обеих армий, Багратион оказался вынужденным писать государю о том, что он весьма сокрушается, не имея к себе доверия государя, ибо ему не открыт план операционных действий, а потому он и не может удобно распоряжаться командуемой им армией. Александр немедленно удостоил князя собственноручного рескрипта, исполненного весьма лестных выражений, но, тем не менее, в нем не было ответа на кардинальный вопрос о плане военных операций. Багратиону приказано было соединиться с первой армией, он это сделал, но все же ему не был открыт план операций; Барклай-де-Толли в план действий тоже не посвятил его. Багратион, стремившийся к наступательным действиям, не понимал движений Барклая. «Бог его ведает, — пишет он о Барклае Ростопчину, — что он из нас хочет сделать; миллион перемен в минуту и мы, назад и в бок шатаясь, кроме мозоли на ногах и усталости, ничего хорошего не приобрели; истинно не ведаю таинства его и судить иначе не могу, как видно не велено ему ввязываться в дела серьезные. От государя давно ничего не имею». Все эти соображения и неизвестность о плане действий приводят Багратиона к заключению относительно Барклая: «Вождь наш, — по всему его поступку с нами, видно, не имеет вожделенного рассудка, или же лисица». Только значительно позже Багратион, наконец, удостоверился, что бегство русской армии является исполнением воли государя: «Барклай говорит, — пишет он в более позднем письме к Ростопчину, — что государь запретил ему давать решительное сражение. По всему видно, что государю угодно, чтобы вся Россия была занята неприятелем».

Ген.-лейт., граф Э. Ф. Сен-Приест (Клюквина, по ориг. Доу)

Положение Барклая, командовавшего основной армией, по отношению к которой действия других имели дополнительный характер, было тоже не из легких, так как он сам не всегда знал назначение тех или других военных предприятий. В письме от 25 июля Барклай, получив предписание государя отправиться к Милахову (Milachova) и заявляя, что он точно исполнит приказания императора, задает последнему несколько любопытных вопросов: для главнокомандующего непонятна цель столь быстрого отступления армии, ибо такое отступление производит недовольство среди солдат; для главнокомандующего остается неясным, что будет предпринимать вся русская армия в лагерях под Дриссой, он даже боится, что при столь быстром отступлении армия может потерять из виду неприятеля; для главнокомандующего, наконец, совершенно непонятно назначение корпуса графа Витгенштейна, расположенного на правом берегу Двины. Таково «мнение солдата», которое позволяет себе высказать Барклай, заверяя, впрочем, своего государя в том, что им в точности будут выполнены предписанные диспозиции. Из этого письма совершенно ясно, в какое ложное положение был поставлен главнокомандующий армией и военный министр: он обязан был выполнять военный план и военные движения, составленные далеко в тылу иностранцами или государевыми адъютантами. Неудивительно, что Барклай смотрел на себя исключительно, как на исполнителя предписаний государя.

Сначала обе армии, Барклая и Багратиона, отступают без определенного плана, т. е., по крайней мере, без плана, сознательно усвоенного самими начальствующими. Иногда государь посвящает того или иного начальника в планы действий, но это делается не всегда отчетливо. «На днях ожидаем мы происшествий важнейших», сообщает Александр в одном письме Багратиону, скрывая, однако, от главнокомандующего, в чем могут заключаться эти «важнейшие происшествия». И далее, в том же письме государь рекомендует начальнику осторожность: «вся цель наша должна клониться к тому, чтобы выиграть время». Это были столь неопределенные предписания, что в результате их Багратион, несомненно отличавшийся личной храбростью и стремившийся к решительному сражению, сделал ряд тактических ошибок при соединении обеих армий. В самом деле, с точки зрения стратегической, соединение обеих армий было вполне естественно, но оно было подсказано младшими свитскими генералами и по их же совету Александром были даны войскам диспозиции. В своих записках Чернышев, вообще весьма ценивший свой военный талант, приписывает эти соединительные движения своему военному гению. Он рассказывает, что, исходя из вероятного предположения о том, что Багратион находится в данное время в Бобруйске, он составил диспозицию движения армии на Могилев, что и было принято государем. Действительно, диспозиции нередко делались по предположениям о месте нахождения в данный момент армии, но в настоящем случае произошло еще следующее. Оказывается, что независимо от предположений, появившихся в императорской квартире, Барклай-де-Толли предложил Багратиону, в целях объединения действий обеих армий и их соединения, двинуться со своей армией на Минск. Это распоряжение было получено Багратионом 15 июля; войска немедленно двинулись, а между тем 18 июля к Багратиону прибыл императорский адъютант полковник Бенкендорф с приказанием от государя отступать через Новогрудок на Вилейку. Дорогое время, впоследствии стоившее столь значительной потери, было упущено, так как армия должна была двинуться по диспозиции, присланной императором, и дала себя опередить французским войскам. Мало того, присылаемые от государя диспозиции заключали в себе требование, чтобы отдельные корпуса прибыли на назначенные им места в определенные дни, что на практике оказывалось не всегда выполнимым. Бывало и так, что главнокомандующий получал приказание о частичном движении без определения конечной его цели, и таким образом, выполнив назначенные движения, начальник уже не знал, что дальше предпринять. 26 июня Барклай доносит государю, что, «желая в точности выполнить волю» государя, он, несмотря на усталость войск, прибыл в срок в назначенный пункт и «дерзает испросить» повеления о дальнейшем следовании корпусов.

Но любопытна вот еще какая черта. Распоряжения о движении делались не только через главнокомандующего, но и давались отдельным корпусам, ему подчиненным. Так, например, во время описываемого движения армий корпус генерала Дохтурова руководствуется в своих движениях непосредственно распоряжениями государя. Иногда младшие генералы в своих распоряжениях до мелочей зависели от непосредственных указаний государя. Генерал Римский-Корсаков получает предписание императора перевести провиантский магазин из Динабурга в Дриссу, но у него возникает целый ряд сомнений относительно того, какую часть провианта отправлять водой и какую — сухим путем; наконец, он не знает, нужно ли оставить в Динабурге часть провианта и фуража, на случай, если там будут войска, или весь оттуда увезти. Таким образом, частные начальники или даже начальники отдельных частей большой армии получают распоряжения непосредственно от государя, между тем как их деятельность является дополнительной по отношению к операциям основной армии. Одним словом, все, и старшие и младшие, поставлены были в необходимость ждать предписаний от государя; отсюда нерешительность в действиях. Генерал Репнин получает сведения о том, что передовые разъезды его арьергарда имели перестрелку с неприятелем, и спрашивает распоряжений государя о том: «каким образом поступать мне, ежели неприятель здесь усилится».

Ген.-от-инф., граф К. П. Эссен (По ориг. Доу)

Так, следовательно, и общий план военных действий и отдельные распоряжения исходят от государя. В начале войны государь принял план отступления в надежде опереться на лагерь при Дриссе. Начальники выполнили этот план, не сочувствуя ему. После соединения армий под Смоленском Александр уже требует от Барклая наступательных действий, но это теперь уже было трудно и армия продолжала отступать. Император был вынужден назначить главнокомандующим всех армий Кутузова и предоставить, наконец, этому генералу власть, необходимую для ведения дела. Наученный опытом Аустерлица, император на этот раз избегает давать подробные указания Кутузову или во всяком случае требует «аппробации» старого генерала планам, присылаемым из Петербурга.

Во всяком случае деятельность Александра переносится на некоторое время в тыл армии. Он усиленно занят сбором ополчений, подготовкой провианта и фуража и, наконец, направлением общественного мнения. В последнем отношении деятельность Александра представляет собой замечательное явление. Он всегда отличался умением влиять на людей; поражение, понесенное русской армией, и особенно потеря Москвы побуждают его к необыкновенно интенсивной деятельности. За этот период его перу принадлежит много писем, в которых он старается приободрить своих корреспондентов и внушить им мысль, что Наполеон понесет возмездие; малейший успех русской армии дает повод Александру к изложению событий в переписке. Таким же характером пропаганды борьбы с Наполеоном, призыва к подъему упадающего духа, стремления вселить надежду на счастливое будущее отличаются и личные беседы Александра. Он всегда был обворожителен, но теперь эта черта достигает замечательных пределов. Свои мысли и свои надежды он старался вселить не только своим приближенным, своим родным, своему союзнику наследному принцу шведскому, но он пользовался всяким случаем, чтобы сгладить неприятное впечатление военных неудач, чтобы поднять бодрость духа.

Но, тем не менее, Александр не мог побороть в себе стремления к общему руководству движениями армии. Несмотря на неудачи, его не оставляла мысль не только изгнания французов, но и истребления армии Наполеона. По-видимому, лично Александру принадлежит весьма замечательный план движения волынской армии, подкрепленной армией Чичагова, в тыл Наполеоновой армии. По крайней мере, генерал Чернышев, несомненно близко стоявший к выработке этого плана, в своих записках рассказывает о том, что Александр лично занялся составлением общего операционного плана всех армий и при этом лишь «употреблял» Чернышева; так как Чернышев в своих записках не отличается скромностью и охотно выставляет свои заслуги перед отечеством, то несомненно, что и идея плана, а может быть, и многие частности принадлежат государю.

31 августа, когда армия была в Красной Пахре, оставив неприятелю Москву, к Кутузову является Чернышев с общим планом военных действий. Чернышев имел при себе инструкции, но, главным образом, должен был лично выяснить дело. В особом рескрипте на имя Кутузова государь предлагает главнокомандующему высказать свое мнение и, в случае одобрения плана, приняв его к сведению, отправить Чернышева далее в армию Чичагова, которой отводилась столь важная роль в общем плане. Интересно, что и в данном случае Александр не обошелся без предписаний о различного рода деталях, которые невозможно было предвидеть в Петербурге, и без некоторого рода неопределенностей, которые нерешительного военачальника могли поставить в затруднительное положение.

Кн. И. В. Васильчиков

И. Ф. Паскевич

Гр. А. И. Остерман-Толстой

В самом деле, Чичагов, получив известный план действий через генерала Чернышева, в своем письме к государю от 22 сентября высказывает некоторое недоумение. Все, что касается вопроса о командовании армией, изложено, по его мнению, в инструкции очень неопределенно. Начальникам корпусов не сказано, что они должны находиться под командой адмирала, а только, что они обязаны действовать совместно с Чичаговым; это требует величайшей точности в исполнении: всякий должен прибыть на известный пункт в назначенный день, тогда как первый пункт, из которого выступают, не верен. «Полагают, что я в Остроге, тогда как я уже в Любомле», пишет адмирал. Инструкция предполагает препятствовать движению Шварценберга по направлению к главной армии, а он фактически уже прогнан Чичаговым. Вообще корпуса получают «инструкции гадательные из Петербурга». Так писал адмирал, получив официальные инструкции, привезенные Чернышевым. Но оказывается, что вслед за официальными инструкциями и уже не через доверенного у государя Чернышева Чичагов получает частное письмо государя, которое разъясняет ему суть дела и совершенно устраняет все те недоразумения, которые вытекали из официального документа и вызвали протест адмирала. Сохранилось ответное письмо Чичагова Александру, выражающее сожаление, что оба документа получены не одновременно, потому что письмо проливает свет на все то, что «инструкции заключали в себе темного». «В делах у нас существует некоторого рода обратный и весьма несчастный характер», замечает по этому поводу Чичагов своему высокому корреспонденту.

Ген. Комаровский (Соколов)

Ф. Н. Глинка

Гр. А. Ф. Ланжерон (Доу)

Г.-л. Н. А. Тучков I-й (Клюквин)

Г.-л. К. Ф. Багговут (Клюквин)

Г.-м. А. А. Тучков 4-й (Клюквин)

Уже раньше довелось заметить, что Александр мечтал об истреблении армии Наполеона, будучи еще побеждаемым. Неудивительно, что, когда весы победы явно склонились на русскую сторону, Александр не только продолжал проводить эту мысль, но и требовал от Кутузова реального ее выполнения. В этом направлении Александр нашел многих сочувствующих. Злой гений Кутузова, Роберт Вильсон, деятельнее других побуждал императора. Того же мнения держалось большинство свитских генералов и офицеров. Письма и настояния государя становятся чаще и резче. Так, в письме от 30 октября, под влиянием, по-видимому, письма Вильсона о медлительности фельдмаршала после сражения под Тарутиным, Александр пишет Кутузову собственноручно резкое холодное письмо. Здесь он укоряет Кутузова, что им упущены выгоды, так как главнокомандующий имел бы возможность «отрезать, по крайней мере, путь трем корпусам». Вообще со времени отступления французов император начинает постоянно снабжать Кутузова различного рода наставлениями и указаниями. То он требует уничтожения французских мародеров в тылу армии, то он советует организовать из пленных особый германский легион и т. п. Особенно настойчиво побуждает он фельдмаршала к преследованию неприятеля. В письме от 2 декабря он требует немедленного продолжения преследования неприятеля, «несмотря ни на какие препятствия». Поэтому он не находит возможным разрешить войску отдых в Вильне, требуя настойчивого преследования.

Ген. А. В. Иловайский 4-й (Доу).

П. А. Тучков (Рис. Клюквина по ориг. Доу)

Неверовский

Г.-м. Кульнев (Доу)

Ген. Кайсаров (Грав. Ческий)

Гр. К. Ф. Толь (Клюквин)

Гр. В. В. Орлов-Денисов (П. Соколов)

Кутузов щадил войско и частью Наполеона, учитывая русскую будущность. Самолюбие императора требовало решительных действий. Мнения разделились, когда войска подошли к границе. «Многие генералы, — пишет в своих записках Чернышев, — были согласны с Кутузовым не выходить из пределов России, но император велел немедленно привести армию в движение и, невзирая на изнурение войск и зиму, идти вперед». Его поддерживали свитские генералы.

Уже в Вильне государь взял на себя фактическое руководство продолжением войны. Фельдмаршал продолжал именоваться главнокомандующим, но, не доверяя ему, Александр, перед переходом границы, назначает начальником штаба всех армий при генерале Кутузове свитского генерала, ничем не выделившегося во время войны, князя Волконского. А. П. Ермолов, хорошо знавший положение вещей, в своих записках пишет по этому поводу: «Государю надобен был человек, давно к нему приближенный и совершенно им испытанный. Князь Волконский предан ему беспредельно, и не легко было бы заменить его другим. С этого времени от самого государя исходили все распоряжения. Он наблюдал и за исполнением их».

Ген.-лейт. К. Ф. Багговут (Собрание С. Ушакова, 1822 г.)

Едва ли нужно подводить итоги сказанному. Александр I проявил энергичную деятельность во весь период войны. И приемы этой деятельности обрисовывают во весь рост тот своеобразный, не лишенный, впрочем, ума, «византизм», который применял император во всех делах. Не может быть двух ответов по вопросу о том, было ли полезно такое вмешательство в действия армии. Неуклонное выполнение теоретического плана на войне не может служить с пользой для дела. Так и в данном случае; быстрое отступление русских войск перед разрозненным и ослабленным неприятелем едва ли вызывалось серьезными соображениями. Пришлось потом дело поправлять, соединять обе армии на виду у сильнейшего неприятеля, уже к тому времени объединившего свои части. Отступление, действительно необходимое по ходу дела, но совершенное вне соображений теоретического характера, конечно, имело бы меньше печальных последствий.

М. Довнар-Запольский

Ввод русских пленных в Париж (По наброску с натуры К. Верне)

Барклай-де-Толли (Рамка из грамоты Александра)

о мере того, как обнаруживались серьезные приготовления к войне со стороны Наполеона[40], Александр должен был прийти к сознанию необходимости принять и со своей стороны меры на случай разрыва. Неминуемость войны он понимал очень хорошо и знал, что она будет нести с собой большую опасность. Поэтому и приготовления России были очень тщательные уже с весны 1812 года.

У нас спешно строили на западной границе две новых крепости: Бобруйск и Динабург; усиливали уже существующие укрепления Риги и Киева, и между Двиной и Дпепром выбирали места для будущих укрепленных позиций. Пять дивизий из молдавской армии, воевавшей с Турцией, получили приказ спешно вернуться назад к реке Днестру, а одна дивизия из Финляндии водворялась в Литве. Это отозвание пяти дивизий с Дуная и шестой из Финляндии весьма не понравилось Наполеону и он не преминул сделать об этом надлежащее представление в Петербург. Государь сейчас же ответил, что возвратит дивизии в Валахию, если, в свою очередь, Наполеон уменьшит гарнизон Данцига наполовину. Конечно, Наполеон на это не мог согласиться, но отвечал, что вообще усиление им войск в северной Германии происходит «не для угрожения России или из политических видов, но единственно в намерении обеспечить северные берега Германии от нападения англичан, подкрепить таможенную стражу, сохранить общественное спокойствие в этом новоприобретенном крае и, наконец, потому, что там дешевле содержать войска, нежели во Франции».

В переговорах о Варшавском и Ольденбургском герцогствах, о континентальной системе и торговом тарифе прошли 1810 и 1811 года[41]. Военные приготовления Наполеона приходили к концу. К нему возвращалась его уверенность в себе. 3 августа 1811 года в день именин Наполеона в тюльерийском дворце по обыкновению был большой съезд представителей европейских государств. Подойдя к нашему посланнику в Париже, князю Куракину, Наполеон в присутствии всех гостей обратился к нему с двухчасовой речью, трактовавшей о его миролюбии и обвинявшей императора Александра. Речь свою он закончил словами: «Император Александр не прекращает вооружений. Я не хочу вести войну, не думаю восстанавливать Польшу, но вы помышляете о присоединении к России Варшавского герцогства и Данцига. Без сомнения, у императора есть какая-нибудь скрытная мысль; пока тайные намерения вашего двора не будут объявлены, я не перестану умножать войск в Германии».

Само собой разумеется, что этой речью он никого из присутствующих не ввел в заблуждение, и все поняли ее так, как и следовало понять, т. е., что Наполеон желает оправдать себя и обвинить во всем императора Александра и что разрыв России с Францией неизбежен.

Конечно, князь Куракин тотчас же донес государю о речи Наполеона, и государь поспешил высказать свое изумление на слова французского императора: как могла даже возникнуть у него мысль, что государь имел какие-либо виды на герцогство Варшавское и в особенности на Данциг, который ему не нужен, и что у него достаточно своих внутренних дел управления государством; настолько достаточно, что даже нет времени думать о каких-либо новых приобретениях.

Военные приготовления Наполеона были завершены окончательно в сентябре 1811 года. Гроза была уже близка; и задерживало пока лишь наступившее позднее время года. Флигель-адъютант, полковник Чернышев доносил в это время государю: «Война решена в уме Наполеона, он теперь считает ее необходимой для достижения власти, которой ищет, цели, к которой стремятся все его усилия, т. е. обладания Европой. Мысль о мировладычестве так льстит его самолюбию и до такой степени занимает его, что никакие уступки, никакая сговорчивость с нашей стороны не могут уже отсрочить великой борьбы, долженствующей решить участь не одной России, но и всей твердой земли».

Что же предпринимал император Александр для увеличения боевой готовности России в предстоящей кровавой борьбе с Наполеоном.

К 1 января 1811 года состав нашей армии был следующий: 4 полка и 1 батальон гвардейские, 14 полков гренадерских, 80 мушкетерских, 46 егерских, 6 полков и 2 казачьих сотни гвардейской кавалерии, 6 полков кирасирских, 36 драгунских, 5 уланских и 11 гусарских; 25 бригад артиллерии, из которых одна гвардейская, 2 полка пионеров и учебных гренадерских батальона.

15 марта того же 1811 года Высочайше повелено было составить первую и вторую резервные и третью обсервационную армию, с каковой целью и был произведен рекрутский набор по два человека с 500 душ, а специально для пополнения убыли в гвардии, в Пскове был сформирован гвардейский резерв, но этим резервным армиям в виду наступивших вскоре военных действий так и не суждено было получить окончательную организацию.

«Наполеон и его сообщники убаюкивают и забавляют разными игрушками и побасенками Францию» (карик. Теребенева)

Из того же, что было у нас налицо и что успели сделать для сформирования резервов, было составлено три армии: 1-я западная, 2-я западная и 3-я дунайская. Из резервов на скорую руку были образованы 1 и 2 резервные армии, и, наконец, к 5 мая была еще сформирована 3-я обсервационная армия, порученная генералу-от-кавалерии, графу Тормасову, но нужно, опять-таки, не забывать, что резервные армии не успели получить окончательную организацию и, следовательно, не имели настоящего числа людей, а были скорее лишь кадрами трех действующих армий. Следовательно, при окончательном подведении итогов боевой готовности России к предстоящему кровавому спору во внимание принимать нужно лишь состав двух действующих армий и третьей обсервационной Тормасова, которая в силу необходимости сделалась тоже действующей, ибо дунайская армия Кутузова была еще далеко, да и не успела окончательно освободиться от Турецкой войны.

В первой западной армии под командой Барклая-де-Толли находилось в строю 127 тысяч человек при 558 орудиях. Они составляли 150 батальонов, 134 эскадрона и 18 казачьих полков.

В строю 2-й западной армии под командой генерала Багратиона было 48.000 чел. Разделена она была на 58 батальонов, 52 эскадрона и 9 казачьих полков при 216 орудиях.

В 3-й резервной обсервационной армии Тормасова было в строю 43.000 человек, составлявших 54 батальона, 75 эскадронов и 9 казачьих полков при 168 орудиях.

Итого во всех трех армиях находилось в строю 262 батальона, 261 эскадрон и 36 казачьих полков, составлявших 218 тысяч человек.

Сверх того из рекрутов последнего набора, которых собирали в Ярославль, Кострому, Владимир, Рязань, Тамбов и Воронеж, были сформированы по два полка в каждом из этих городов. Причем в первых четырех формировались по 2 пехотных полка, а в остальных по два егерских. За неделю же до войны, т. е. в июне месяце 1812 года, полковник граф Витт сформировал украинское казачье войско в числе 4 полков. Эта скороспелая кавалерия состояла: из мещан, цеховых, помещичьих, казенных и экономических крестьян, призванных по одному человеку со 150 душ, и была сформирована, вооружена и обучена всего в один месяц. Все они поступили в армию Тормасова. Прибавим еще ко всему этому благородную стрелковую дружину отставного поручика Нирота, сформированную им на собственные средства из дворян в г. Юрьеве, и перечень всех наших вооруженных сил, приготовившихся для встречи Наполеона, окончен. Подведем им окончательный итог к июню месяцу 1812 года: у нас состояло в строю — в трех действующих армиях 218.000 человек, в запасных и рекрутских батальонах и эскадронах 100.000, во вновь сформированных 12 полках 23.800, в 4 Украинских 3.600. Итого для первого отпора Наполеону мы имели более 335 тысяч человек. Нужно оговориться, что в это число не входили: 2 полка пионеров, составлявшие всего 4.540 человек, и казачьи полки, бывшие пока еще на пути к армии.

Войска, находившиеся в Финляндии, в Грузии, на Кавказской линии, в Одессе и Крыму, в Сибири и, наконец, в Дунайской армии, которую задерживало неутверждение султаном мирного договора, конечно, тоже нельзя принимать в расчет, так как они нужны были там, где находились.

Естественно, что такая армия должна была обеспечить себя первым долгом огнестрельными припасами, составляющими первую и насущную необходимость войны. С этой целью артиллерийские парки были расположены в три линии. Первая линия стояла: в Вильне на 3 дивизии, в Динабурге на 5, в Несвиже на 1, в Бобруйске на 2, в Полонном на 3, в Киеве на 6.

Вторая линия: в Пскове на 4 дивизии, в Порхове на 4, в Шостке на 5, в Брянске на 4 и в Смоленске на 2.

Третья линия: в Москве на 2 дивизии, в Новгороде на 8 и в Калуге на 9. Следовательно, всего на трех линиях было заготовлено парков на 58 дивизий, с полным количеством артиллерийских снарядов, ружейных патронов и кремней. Для перевозки их было заготовлено достаточное количество подвод и людей.

Всю армию с ее резервами, артиллерийскими парками и т. д. нужно было продовольствовать. Провиантские магазины были, в свою очередь, расположены тоже в три линии. Так называемые «главные продовольственные депо» были в Новгороде, Трубчевске и Соснице. Главные магазины размещались: в Риге, Динабурге, Бобруйске, Киеве, Вильне, Заславле и Луцке. Магазины меньшего объема находились: в Дриссе, Великих Луках, Шавлях, Вилькомире, Свенцянах, Гродно, Брест-Литовске, Слониме, Слуцке, Пинске, Мозыре, Староконстантинове, Житомире, Остроге, Дубно и Ковеле.

Приготовление к войне. Акварель 1811 г. из собр. кн. В. Н. Аргутинского-Долгорукова («Старые годы»)

Всего в этих складах было заготовлено 625.855 четвертей муки, 58.446 крупы и 774.080 четвертей овса.

Военные приготовления Наполеона окончились к осени 1811 года; конечно, начинать войну в виду недалекой зимы было нельзя и волей-неволей ему пришлось оттягивать время. С этой целью он продолжал бесконечные переговоры о недоразумениях между Россией и Францией, т. е. об Ольденбургском герцогстве, о торговом тарифе и о злополучном Данциге, и в этих переговорах прошла вся зима 1811 года. В апреле 1812 года Наполеон прислал в Петербург графа Нарбонна с письмом государю, в котором говорилось, что требование о выводе французских войск из Пруссии равносильно оскорблению, и старался доказать, что не он будет виной, если разрыв все-таки произойдет. Вскоре и сам он отправился вслед за Нарбонном, и 4 мая прибыл в Дрезден. Его армия была уже на Висле: Даву стоял в Эльбинге и Мариенбурге, Удино — в Мариенвердере, Ней и гвардейский корпус — в Торне, вице-король Евгений — в Плоцке; Вандам, Ренье, Сен-Сир, Понятовский и четыре резервных кавалерийских корпуса между Варшавой и Модлином, Макдональд — в окрестностях Кенигсберга и Шварценберг — у Лемберга.

Не получая ответа от графа Нарбонна и зная, что государь находился при армии в Вильне, Наполеон приказал своему посланнику в Петербурге Лористону с разрешения нашего двора ехать в Вильну и там настоятельно подтвердить то, что было указано графу Нарбонну. Нетерпению Наполеона не было пределов. Еще не вернулся Нарбонн и вряд ли успел доехать до места курьер, отправленный к Лористону, как Наполеон 9 мая приказал корпусам, стоявшим на Висле, быть готовыми к походу. С целью возбудить поляков, он отправил в Варшаву мехельнского архиепископа Прадта и на прощальной аудиенции ему сказал: «Я иду в Москву и в одно или два сражения все кончу. Император Александр будет на коленях просить мира. Я сожгу Тулу и обезоружу Россию. Меня ждут там; Москва — сердце империи; без России континентальная система есть пустая мечта».

Выступление казаков

Граф Нарбонн 16 мая вернулся из Петербурга и вместо согласия на мир привез настоятельное требование императора Александра очистить Пруссию от французских войск. От себя Нарбонн добавил: «Я не заметил в русских ни уныния, ни надменности. Император Александр изъявил мне сожаление о разрыве союза с Францией, говоря, что не он первый подал к тому повод и, хотя знает силу и дарования вашего величества, однако же при одном взгляде на карту России легко убедиться, что для обороны места станет, и что ни под каким видом не подпишет он унизительного для России мира».

Уже незадолго до начала военных действий император Александр писал Барклаю-де-Толли: «Прошу вас, не робейте перед затруднениями, полагайтесь на Провидение Божие и Его правосудие. Не унывайте, но укрепите вашу душу великой целью, к которой мы стремимся: избавить человечество от ига, под коим оно стонет, и освободить Европу от цепей». Наполеон через Глогау и Позен отправился к Висле. В Торне был дан им окончательный приказ войскам двинуться к границе России. 29 мая он прибыл к Кенигсберг для окончательного устройства продовольственного вопроса армии, а оттуда через Велау и Инстербург — в Гумбинен. Здесь он получил известие от Лористона об отказе ему приехать в Вильну и счел это наилучшим предлогом для немедленного вторжения в Россию. «Дело решено! — говорил он. — Русские, всегда нами побежденные, принимают на себя вид победителей. Они вызывают нас, но, конечно, впоследствии придется нам отблагодарить их за такую дерзость. Останавливаться на пути — значит не пользоваться настоящим благоприятным случаем. Отказ Лористону прекращает мою мнительность и избавляет нас от непростительной ошибки. Сочтем за милость, что нас принуждают к войне; перейдем Неман».

Приказав корпусам как можно скорее поспешить походом к Неману, сам Наполеон отправился в Вильковиск и здесь издал свой знаменитый приказ по армии.

«Солдаты! Вторая польская война началась. Первая кончилась под Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась на вечный мир с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои и не хочет дать никакого объяснения о странном поведении своем, пока орлы французские не возвратятся за Рейн, предав во власть ее союзников наших. Россия увлекается роком! Судьба ее должна исполниться. Не считает ли она нас изменившимися? Разве мы уже не воины Аустерлицкие? Россия ставит нас между бесчестием и войной. Выбор не будет сомнителен. Пойдем же вперед! Перейдем Неман, внесем войну в русские пределы. Вторая польская война, подобно первой, прославит оружие французское; но мир, который мы заключим, будет прочен и положит конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы».

В. Федоров

Высочайшая грамота Александра I Барклаю-де-Толли

одготовка к войне с Наполеоном в России началась уже с 1809 года рекогносцировками пограничной полосы квартирмейстерскими офицерами, а в следующем 1810-м году была вторично произведена большая полевая поездка на западной границе, причем приступлено было к разработке плана войны. Но этот последний вопрос как-то не налаживался и, главным образом, потому, что не было окончательно решено — наступать или обороняться. Мнения в этом вопросе, как бывает всегда, расходились; но чем ближе надвигалась гроза войны, тем более начало обнаруживаться сторонников войны оборонительной. Оценивая своего противника Наполеона, естественно приходили к выводу, чтобы победить его, необходимо противопоставить ему систему затягивания войны отступлением, не вступая на первое время в решительное сражение, а предоставляя времени, суровости климата и опустошению страны ослабить армию противника и затем уже вступить с ним в бой. Для более верного успеха разрушения неприятельской армии предлагали частью сил наносить ей постоянные удары в тыл, чтобы отрезать ее от подкреплений и запасов. Даже многие невоенные признавали подобный способ ведения войны наилучшим. Так, еще до начала войны граф Ростопчин писал императору Александру: «Ваша империя имеет двух могущественных защитников в ее обширности и климате… Русский император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».

Ген. Ришелье (Гювер)

Конечно, императору Александру хотелось избавить отечество от вторжения неприятеля, и он все силы напрягал на увеличение средств борьбы и вначале верил даже в возможность наступления за границу, но слабость Пруссии и ненадежность, скорее враждебность, Польши заставили его отказаться от этой мысли. Приходилось думать об обороне, внушителем идей которой являлся генерал Фуль, пруссак, поступивший на русскую службу в 1806 году. Он был партизан стратегии Бюлова, рекомендовавшего основать оборону на ударах на сообщения армии наступающего и на уклонении от решительного боя с его главными силами. Чтобы этого достигнуть, Бюлов рекомендовал: одной армии задерживать неприятеля на пути его вторжения, а другой, пропустив его вперед, наступать ему в тыл, на сообщения.

Так было решено — выставить на границе две армии — Барклая-де-Толли и Багратиона и выжидать удара Наполеона на ту или другую армию, которая не должна была принимать удара, но отступать в приготовленный в тылу укрепленный лагерь, а в это время другая армия, не подвернувшаяся атаке противника, должна двинуться в тыл, на сообщения неприятеля. Впоследствии выяснилась возможность атаки со стороны Австрии на Волыни; тогда от армии Багратиона отделили половину и поставили к югу от Полесья еще 3-ю армию Тормасова, для встречи противника на Волыни.

Н. Ф. Ртищев

Против 600.000 Наполеона в марте 1812 г. Россия могла выставить около 220.000 войск[42].

Но и выставленные нами втрое слабейшие силы были разбросаны вдоль всей границы на 500 верст, считая по воздуху (от Луцка до Ковны); при таких условиях стратегического развертывания армии трудно было избежать катастрофы; и только, благодаря необыкновенной энергии войск и их начальников, удалось отступить и двум главным армиям соединиться под Смоленском.

Подробности расположения были следующие.

I-я западная армия Барклая-де-Толли: 1-й корпус Витгенштейна у Кейдан, 2-й кор. Багговута у Оржишек, 3-й кор. Тучкова 1-го у Новых Трок, 4-й кор. графа Шувалова у Олькеник, 5-й кор. великого князя Константина Павловича (в последствии Лаврова) у Свенцян, 6-й кор. Дохтурова у Лиды. Кавалерия стояла сзади: 1-й кав. корпус Уварова в Вилькомире, 2-й кав. кор. Корфа в Сморгони, 3-й кав. кор. графа Палена 2-го у Лебиоды; только летучий корпус Платова стоял немного впереди, у Гродны. 1-я армия 120.000 чел. была на фронте от Россиен до Лиды в 200 верст.

II-я западная армия князя Багратиона: 7-й корпус Раевского у Ново-Двора, 8-й кор. Бороздина у Волковиска, 4-й кавалер. кор. Сиверса у Зельвы, летучий отряд Иловайского 5-го выдвинут к Белостоку. Потом прибыла к армии 27-я пех. дивизия Неверовского. II-я армия 45.000 чел. занимала от Лиды до Волковиска — 100 верст.

III-я резервная обсервационная армия Тормасова — пехотные корпуса: Каменского, Маркова, Сакена и кавалер. корпус графа Ламберта и летучий отряд — всего около 46.000 чел. в окрестностях Луцка, к югу от Полесья.

Во второй линии за армиями стояли 2 резервных корпуса: 1-й Меллера-Закомельского у Таранца и 2-й Эртеля у Мозыря.

Это стратегическое развертывание указывает на стремление перехватить войсками три главнейших операционных направления к северу от Полесья: 1) Тильзит — Рига — Нарва — Петербург; 2)Ковно — Вильна — Смоленск — Москва и 3) Гродно — Минск — Могилев — Калуга — Москва, и операционное направление к югу от Полесья.

Перехватить тонкой линией кордона пути вторжения противника не значит оборонять их; напротив, приходится подставлять свои силы под его удары по частям и рисковать неуспехом в самом начале войны.

Ф. О. Паулуччи (Доу)

В решении вопроса о стратегическом развертывании армии перед войной 1812 г. наши деды сильно погрешили и не воспользовались примером Петра Великого, который в 1707 г. перед не менее страшным для России вторжением Карла XII расположил армию Шереметева сосредоточенно, за р. Уллой, между, даже посредине, операционными направлениями на Петербург (через Полоцк) и на Москву (через Смоленск) в полной готовности перейти и преградить путь всеми силами на том операционном, куда двинулся бы Карл XII.

При растянутом расположении наших армий по границе, сосредоточение их возможно было по отступлении далеко в тылу. Такой пункт и был намечен для 1-й западной армии Барклая-де-Толли у Свенцян, а потом, под натиском превосходного в силах неприятеля, она должна была отступить в нарочно устроенный для того на З. Двине Дрисский укрепленный лагерь, оказавшийся впоследствии никуда негодным.

II-я западная армия Багратиона и Платова должны были действовать на сообщения противника, когда он пойдет на I-ю армию, а III-я обсервационная армия Тормасова должна была наблюдать границы Волыни и Подолии и, усилив себя 2-м рез. корпусом Эртеля, действовать во фланг тем войскам, которые пойдут против Багратиона; в случае же превосходства в силах противника — отступать к Киеву.

Отдано приказание, чтобы корпуса были в непрерывной связи и разведывали к стороне неприятеля, а армиям во всех возможных случаях поддерживать друг друга. При переправе через Неман слабого неприятеля бить и уничтожать, а от сильнейшего отступать, портя дороги и переправы и устраивая засеки. При отступлении увозить всех земских чиновников, вывозить казну, военные запасы и оружие. Запасные магазины были заложены от Немана, с одной стороны, к З. Двине и Великим Лукам, с другой — к Минской и Волынской губерниям. Укрепляли Киев, Ригу, Борисов; строили укрепленный лагерь на левом берегу З. Двины, у Дриссы. Для облегчения соединения I-й и II-й армий, у м. Мосты и в Сельцах устроены предмостные укрепления и наведены мосты через Неман.

Ген.-от-инфант., граф Ф. Ф. Штейнгель (Клюквина с ориг. Доу)

В главе русских войск стояли опытные начальники, воспитанные в славных походах екатерининской эпохи и изучившие своих противников в войнах 1805, 1806–1807 и 1809 гг. Работа офицеров была серьезная. Молодежь вчитывалась в только что появившееся знаменитое сочинение Жомини: «О великих военных действиях», чтобы познать тайну побед. Это новое направление молодежи наш знаменитый поэт-партизан Д. В. отметил в следующих строках известной «Песни старого гусара»:

Как ни протестовали против плана обороны, предложенного Фулем, но он спас Россию. Вышло только по внешности некоторое изменение плана, а не по духу. Так, вначале Наполеон двинулся не против одной I-й армии, а сразу против I-й и II-й, к нашему благополучию, так как, погнавшись за двумя армиями, раздробив силы, он не захватил ни одной. Наши армии быстро отступили назад, причем 1-я армия сначала в Дрисский лагерь, но, простояв в нем четыре дня и убедившись в его негодности, пошла на соединение со II-й армией, которое и состоялось под Смоленском. Противники плана Фуля ликовали, но именно то торжество его идеи выяснилось с момента отступления наших главных сил к Москве. Против оставшихся в тылу войск Витгенштейна, Тормасова, Эртеля Наполеону пришлось оставить половину своей армии и на поле сражения под Бородином появиться всего с 150.000 чел., т. е. с четвертью имевшихся вначале в его распоряжении сил. Достаточно вспомнить, что против Витгенштейна и потом, прибывшего из Финляндии, Штейнгеля были оставлены: Макдональд, С.-Сир, Удино и Виктор — ведь это 125.000 человек. «Какой восторг, г. офицеры!» сказал бы Суворов.

Начало войны 1812 г. было грустное, а потом вышло удивительно хорошо. Известный прусский ученый философ Клаузевиц, участвовавший в войне 1812 г. при корпусе Витгенштейна, в своем знаменитом трактате «Война» пишет следующее:

«Высшая мудрость не могла изобрести плана лучше того, который русские исполнили непреднамеренно(?)…

Желая извлечь поучение из истории, мы не должны считать невозможным, чтобы раз совершившееся не могло повториться и в будущем. Всякий претендующий на право судить о подобных делах согласится с нами, что никак нельзя признать рядом случайностей ту вереницу грандиозных событий, которые совершились после марша в Москву».

Н. П. Михневич

Мадрид. Фонтенебло. Москва.

«Сверху — вниз» (карик. на Наполеона).

есколько выше Ковно, там, где в Неман впадает маленькая речка Еся, река образует большую луку в сторону западного берега. Восточный берег принимает здесь вид полуострова, длиной около 3 верст и шириной в полторы. Левый берег весь окаймлен возвышенностями, и как раз у самого устья Еси, у вершины луки высится большой холм, командующий над всем полуостровом и над рекой. Еще выше по течению — деревня Понемунь, дальше — остров.

Это место избрал Наполеон для перехода через Неман главной части своей армии[43]. Накануне, 11 июня он тщательно осмотрел берега реки в окрестностях Ковно[44] и лучшего места найти не мог. Да и нечего было искать. Если бы даже противоположный берег был занят неприятельской армией, удобства местности были таковы, что переправа должна была совершиться без большого труда. Стоило поставить на возвышенности артиллерию, и наводка мостов была обеспечена.

Под вечер корпус Даву, который первым должен был ступить на русскую землю, подошел к реке и затих среди холмов и леса. Огней не разводили, и ничто не указывало на то, что через несколько часов десятки тысяч людей будут на той стороне реки. В эту пору темнеет поздно, и лишь с наступлением ночи подготовка переправы началась. Собрали лодок и поромов, сколько могли, и в темноте рота сапер переправилась на правый берег. Там они нашли утлую деревушку и укрепились в ней. Русские войска тщательно наблюдали Неман от Ковно до Гродно. Им было известны все передвижения неприятеля. Ближайшей от места переправы воинской частью был авангард 2-го пехотного корпуса под начальством ген. Всеволожского. Он занимал местечко Яново. Под командой Всеволожского были те казачьи разъезды, которые наблюдали за переправой (они принадлежали к л.-гв. Казачьему и Бугскому полкам)[45]. Когда французские саперы переправились, один из этих разъездов спокойно приблизился к ним и офицер спросил, что за люди. «Французы», был ответ. «Чего вы хотите и зачем вы в России?» продолжал спрашивать офицер. «Воевать с вами, взять Вильну, освободить Польшу!» Офицер не спрашивал дальше, повернул коня, и патруль быстро скрылся в лесу. Саперы послали ему вдогонку несколько пуль (Segur, т. I, 126). То были первые французские выстрелы, прозвучавшие в России. Завязалась перестрелка. Она послужила сигналом. Три роты пехоты немедленно переправились вслед за саперами, четвертая заняла остров, на возвышенностях левого берега развернулось несколько батарей. Из леса, из-за холмов показались войска. Без шуму подходили они к берегу, без шуму занимали места, дожидаясь очереди. Была торжественная, жуткая тишина. Солдаты словно чувствовали, что они идут на Голгофу. Наполеон почти не покидал своей палатки. В каком-то странном бессилии провел он весь этот день, и был вне себя, когда до слуха его донесся звук первых выстрелов.

В 11 часов вечера три моста были готовы, и едва стал светлеть восток, как потянулись живой нескончаемой лентой, неудержимым потоком, стряхнув оцепенение, железные легионы великой армии, покрытые славой стольких битв, лаврами стольких побед: уланы с пестрыми значками, драгуны с конскими хвостами, гусары, кирасиры, карабинеры, гренадеры, вольтижеры, велиты, фланкеры, стрелки, артиллерия, обозы…

Император переправился один из первых. Ступив на неприятельский берег, он долго стоял у мостов, ободряя солдат и слушая восторженные «Vive l'Empereur!». Потом, наэлектризованный, пришпорив коня, поскакал в лес во весь опор, и долго мчался вперед, совершенно один, в каком-то опьянении. Наконец опомнился, медленно вернулся к мостам, и, присоединившись к одному из гвардейских отрядов, направился в Ковно.

Погода хмурилась. Собирались тучи. И еще много оставалось войск по ту сторону Немана, когда разразилась жесточайшая летняя гроза. В продолжение нескольких часов оглушительные раскаты грома потрясали все кругом, вселяя ужас в суеверные души. Дождь лил, как под тропиками, не переставая, и дороги превратились постепенно в непроходимое болото, в котором завязали лошади и в котором приходилось бросать повозки. Холод и сырость сменили тропическую жару (Segur, там же, 130). Русское небо посылало свое предостережение баловню судьбы[46].

Ген.-от-инф. А. Д. Балашев (Клюквин)

Великая армия была в пределах России. Куда бросит ее несокрушимую силу воля Наполеона?

Можно утверждать с довольно большой определенностью, что общий план кампании у Наполеона изменился в течение похода. Он был один в Дрездене и Вильне, другой — в Смоленске. И нужно сказать, что тот, с которым он начинал свой поход, был не только лучше, но он был единственно возможный. Наполеона погубило то, что он от него отступил.

В Дрездене, в мае 1812 г., Наполеон уже знал, что ему приходится отказаться от надежды вызвать русскую армию на атаку после перехода через Неман. Он был готов к тому, что они будут уклоняться от битвы и отступать. И все-таки решил преследовать их только до известного предела. Он говорил Меттерниху: «Мое предприятие принадлежит к числу тех, решение которых дается терпением. Торжество будет уделом более терпеливого. Я открою кампанию переходом через Неман. Закончу я ее в Смоленске и Минске. Там я остановлюсь. Я укреплю эти два города и займусь в Вильне, где будет моя главная квартира в течение ближайшей зимы, организацией Литвы, которая жаждет сбросить с себя русское иго. И мы увидим, кто из нас двух устанет первый: я от того, что буду содержать свою армию насчет России, или Александр от того, что ему придется кормить мою армию насчет своей страны. И, может быть, я сам уеду на самые суровые месяцы зимы в Париж». Меттерних спросил Наполеона, что он будет делать, если оккупация Литвы не вынудит Александра к миру. Наполеон ответил: «Тогда, перезимовав, я двинусь к центру страны, и в 1813 году буду так же терпелив, как в 1812 г. Все, как я вам сказал, является вопросом времени» (Metlernich, Mem., т. I, 122). Наполеон не хитрил с Меттернихом. Он, действительно, излагал ему тот план, который он решил осуществлять в течение лета и осени 1812 года. И он еще в Вильне держался его твердо. Он говорил там Себастьяни: «Я не перейду Двину. Хотеть идти дальше в течение этого года, значит идти навстречу собственной гибели» (Segur, Hist. de Napoleon et de la grande armee, en 1812, т. I, 264). Мало того, уже в Смоленске Даву услышал от императора следующие слова, так обрадовавшие осторожного маршала: «Теперь моя линия отлично защищена. Остановимся здесь. За этой твердыней я могу собрать свои войска, дать им отдых, дождаться подкреплений и снабжения из Данцига. Польша завоевана и хорошо защищена; это результат достаточный. В два месяца мы пожали такие плоды, которых могли ожидать разве в два года войны. Довольно! До весны нужно организовать Литву и снова создать непобедимую армию. Тогда, если мир не придет искать нас на зимних квартирах, мы пойдем и завоюем его в Москве» (Segur, там же, стр. 265).

Переход через Неман 12 июня 1812 г. (Богетти)

Но он не выдержал этой тактики терпения, и захотел в первую же кампанию добиться того, что он сознательно откладывал до кампании 1813 года. Он не остановился ни в Минске, ни в Смоленске, а пошел на Москву. Что его побудило к этому?

Чтобы остановиться в Смоленске и Минске и зазимовать в Литве и Белоруссии, нужно было, чтобы кампания прошла с таким же блеском, с каким проходили кампании 1805, 1806, 1809 года. Иначе Париж и Европа могли дать знать о себе. Престиж империи требовал, раз война началась, чтобы было то, что сам Наполеон называл un grand coup. Он боялся, что раз война пойдет скучно, будет складываться из множества более или менее нерешительных дел, Франция начнет высказывать недовольство, подвластные и вассальные страны заволнуются. И кто мог предсказать, куда приведет это недовольство, во что выльется это волнение (Zurlinden, Napoleon et ses marechaux, т. I, 181).

Политика путала стратегические расчеты великого полководца[47].

На берегу Немана (Фабер дю-Фор — майор артиллерии Вюртембергской армии)

Переправясь через Неман, Наполеон решил врезаться между расположениями двух наших армий, отрезать, окружить и уничтожить Багратиона. Это было бы одним из тех grands coups, которые ему были нужны. Но Багратион ускользнул; под Смоленском наши армии соединились, и снова двинулись к Витебску. Наполеон обошел левое крыло русской армии и собирался внезапным захватом Смоленска пробить себе дорогу через Днепр, ударить русским в тыл (Mem. ecrits par les generaux sous la dictee de Napoleon, t. IV, 242–243) и разгромить их. Это тоже было бы grand coup, но это тоже не удалось. Помешал Неверовский. Взятие Смоленска стоило больших потерь и в стратегическом отношении крупного значения не имело.

При таких условиях остановиться на зимовку в Смоленске значило оживить все возможные недовольства и волнения во Франции и в Европе. Политика погнала Наполеона дальше и заставила его нарушить свой превосходный первоначальный план.

«Поход из Смоленска в Москву, — говорит Наполеон (там же, стр. 247), — был основан на мысли, что неприятель, для спасения столицы, даст сражение, что он будет разбит, что Москва будет взята, что Александр для ее спасения заключит мир». В случае упорства царя, Наполеон надеялся найти в Москве достаточно ресурсов для зимовки и рассчитывал еще оттуда вызвать крестьянское восстание. Предвидения оказались математически правильными, и взятие Москвы, конечно, было бы тем grand coup, в котором так нуждался Наполеон, если бы не Ростопчин и его красные петухи. Пожар Москвы привел к фиаско все стратегические планы Наполеона.

Александр около месяца уже был в Вильне. Вечером 12 июня он находился на балу у ген. Беннигсена. Тут ему шепотом доложили, что Наполеон в России. Пробыв еще некоторое время, он уехал. На утро появилась за его подписью прокламация к войскам, извещающая о начале войны, и рескрипт фельдмаршалу графу Н. И. Салтыкову, кончавшийся словами: «Оборона отечества, сохранение независимости и чести народной принудили нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». 13-го царь отправил к Наполеону ген.-адъютанта А. Д. Балашова с собственноручным письмом, а 14-го выехал сам в Свенцяны и дальше.

Великая армия быстро подвигалась вперед. Наша армия упорно защищалась, но, несмотря на целый ряд арьергардных стычек (см. указ. статью Поликарпова), не могла задержать наступления. Уже 15-го авангард Мюрата ночевал в Рыконтах, верстах в 20 от Вильны.

На следующий день, 16-го, произошло три небольших дела, завершившие Неман-Виленскую операцию: одно — самое крупное под Велилькомиром, на нашем правом фланге, где Удино опрокинул арьергард Витгенштейна[48], другое на левом, где Жером выбил из Гродно Платова, третье в центре, у самой Вильны, когда главные французские силы с боем вошли в город, тесня арьергард Барклая под начальством кн. Шаховского.

Барклай сначала думал было защищать Вильну. Поэтому он весь день 15-го пробыл еще в городе, подтягивая к себе войска, и только 16-го, под стремительным натиском французов, начал отступление, беспрерывно задерживая неприятеля арьергардными стычками.

Население Вильны встретило Наполеона восторженно. Но Наполеон, не останавливаясь, проехал через город на Свенцянскую дорогу, отдал необходимые приказания о преследовании русской армии, велел снабдить артиллерией командующие высоты и навести мосты на Вилии, и только потом вернулся в Вильну. Здесь 18-го он принял Балашова[49].

Миссия Балашова довольно подробно, но очень тенденциозно, изображена в «Войне и мире». В нашей историографии на нее обыкновенно смотрят, как на последнюю ставку на мир со стороны Александра. Это неверно. Миссия Балашова не была ставкой на мир. Она была лишь неискренней демонстрацией миролюбия. Как истый «византиец», Александр задумал ловкий ход, чтобы перед лицом Европы и России окончательно переложить ответственность за войну на французского императора. Балашов получил такие инструкции, которые делали невозможным открытие мирных переговоров. Он должен был требовать обратного перехода французов через границу. Вынудить Наполеона уйти за Неман, когда он перебросил в Россию полмиллиона вооруженных людей и занял целую русскую область, конечно, было нельзя, и Александр это, вероятно, понимал очень хорошо. Но начать переговоры теперь же, пока французы были еще в Вильне, Наполеон не отказывался. Этого не хотел Александр.

При таких условиях миссия Балашова была заранее обречена на неудачу, и положение его становилось смешным, когда он вынужден был выслушивать справедливые порой упреки Наполеона. Но связанный инструкцией, Балашов молчал и уехал мрачным вестником, как только его отпустили. Ужасы войны стали неотвратимы.

А. Дживелегов

ениальный певец Литвы, Адам Мицкевич, вспоминая в своем «Пане Тадеуше» 1812 год, посвятил ему следующие восторженные стихи: «О весна, как ты памятна тому, кому привелось тебя пережить в тот год в нашем крае, как ты цвела хлебом и травами, как ты блистала людьми, как ты была полна событий и чревата надеждами! Я вижу тебя доныне, как какую-то грезу. Рожденный в неволе, повитый в оковы, только одну такую весну я пережил в своей жизни». «Год войны и урожая» называет Мицкевич в другом месте 1812 год. В воспоминаниях самого Мицкевича, его братьев и сверстников сохранились чрезвычайно яркие картины настроений и ожиданий, связанных с Наполеоном. Здесь ждали его, может быть, еще более страстно, чем в Варшаве, и еще более резки были колебания между Александром и Наполеоном.

Состояние Литвы было в высшей степени неопределенное. Вся двойственность политики Александра I отразилась здесь особенно чувствительно. С одной стороны, император содействовал развитию в литовских и белорусских губерниях, присоединенных к России после разделов Речи Посполитой, польской образованности и сохранению общего польского характера административной жизни, с другой же стороны, под влиянием русских националистов он постоянно нарушал этот порядок отдельными распоряжениями и назначениями. Следствием этого являлась неопределенность всех отношений, чрезвычайно тяжело ложившаяся на население. Колебания в области широких политических замыслов, которые постоянно происходили в отношениях Александра I к Польше и Литве, доставались этой последней гораздо тяжелее, чем Польше, так как в герцогстве Варшавском установился все-таки свой государственный строй, тогда как Литва была предоставлена историей в полное распоряжение русской власти. А как широка была амплитуда этих колебаний, видно из того, что Александр постоянно переходил от мысли восстановить княжество Литовское для его последующего воссоединения с Польшей к замыслам совершенно обрусить его. В 1805, 1806, 1807 годах всплывают проекты воскрешения политической полунезависимости Литвы, со стороны императора Александра делаются попытки договориться с литовскими магнатами, попытки, которые ни к чему, однако, не приводят. И сама шляхта, разуверившись в искренности стремлений Александра и объясняя их справедливо лишь соглашением с Наполеоном, вступает в сношение с этим последним, впрочем, также безуспешно. Тильзитский мир на время прекращает всю эту дипломатическую игру, происходящую на почве разоренной Литвы. Несколько неурожаев, несколько походов русских войск через страну, обязательство уплачивать подати по курсу серебряных денег (стоявшему тогда 22:100) истощили страну тем более, что она была лишена возможности после Тильзитского мира вывозить хлеб в Англию. Правительство предписывало выплачивать жалование служащим и производить другие платежи ассигнациями, само же требовало золота, вследствие чего дороговизна возросла чрезвычайно. Жить становилось тяжело.

Ратуша в Вильне (совр. рис.)

Такова мрачная картина, которую позволяют нам набросать многочисленные источники того времени. У многих была одна мечта, чтобы как-нибудь это покончилось, чтобы скорее перевес счастья склонился на сторону Наполеона или Александра. Но они оба нуждались в содействии той промежуточной области, которой была Литва, в еще большей степени, чем Польша. Возрождение польской жизни в литовских губерниях, совершившееся здесь при горячем содействии «дней Александровых прекрасного начала», наполнило души польских патриотов сладкой надеждой на воссоединение Литвы с Польшей. Эти надежды еще более возросли после Тильзитского договора, присоединившего к Литве Белостокский округ. И с этого времени между двумя частями прежней Речи Посполитой устанавливается еще более близкая духовная связь. Отмена крепостного права, провозглашенная в герцогстве Варшавском, вызывает стремления подобного же рода и в русских провинциях, и попытки поднять крестьянский вопрос, делающий большую честь польскому дворянству Литвы, тянутся с 1807 до 1817 года. Они не встречают содействия со стороны Петербурга, вызывают иногда прямые репрессии, но возобновляются при всяком удобном случае. Всякое более крупное литературное и общественное движение по ту сторону Буга горячо комментируется в Вильне, как и обратно, литовские настроения, деятельность Чарторийского и Чацкого в Вильне, Кременце, Ковне, надежды литовской шляхты на императора Александра I вызывают сочувствие в Варшаве. Это была очень тесная духовная связь, не разорванная разделами, но, напротив, еще более укрепившаяся с тех пор, как Вильна из провинциального захолустья Речи Посполитой превратилась в столицу большого края, в умственный и политический центр страны, привлекавшей интенсивное внимание русской власти.

Наполеон в Вильне (Томаса — в Рапперсвильском музее)

Конечно, рядом с этим шла агитация и в другом направлении, так сказать, сепаратическом по отношению к герцогству Варшавскому. Распускались слухи о тяжести поборов, об аграрном крахе, вызванном освобождением крестьян (чисто поминальным, однако), сеялась неприязнь к Наполеону. Масса литовского дворянства, жившая в глуши своих деревень, опасалась, как огня, этого пресловутого освобождения крестьян, не испытывала никаких высших стремлений и жила по старине, не ощущая русского господства в крае особенно болезненно, так как система обрусения велась несистематически и ограничивалась разве городами. В мемуарах того времени и в «Пане Тадеуше» Мицкевича мы встречаем картины веселой и шумной помещичьей жизни, идиллии старосветских помещиков. «Плодородная почва, зажиточный крестьянин, мелкопоместная шляхта еще самолюбивая и свободная; в помещичьих домах сердечное, веселое гостеприимство; съезды, охоты, шумные карнавалы, а в приходских костелах смиренные великопостные службы; частые ярмарки, в судах кляузничество, во время пирушек „Kochajmy sic“». Так описывает свое детство один из друзей Мицкевича. И тем не менее, настроение общества было тяжелое. Оно было очень элементарно по существу: люди хотели только, чтобы их не трогали, не очень обирали, не отнимали у них привычных национальных прав, а кто господствует в стране, — это для массы шляхты было довольно безразлично. Она готова была проявить лояльность и проявляла его по отношению к Александру, а через два месяца в такой же мере по отношению к Наполеону, а когда его войска обозлили население мародерством, то ненависти к «французу» не было пределов.

Этим несложным настроением можно было пользоваться, как кто хотел: патриотически воодушевленные люди, по преимуществу духовенство, поддерживали память о независимости и веру в Наполеона, экстра-лойялисты возлагали исключительную надежду на доказанную преданность края русской власти. Первые могли действовать больше под сурдинку, вторые выступали шумно и достигали блестящих результатов, тогда как патриоты-националисты создавали на вид мало проявлявшееся, но упорное настроение.

Мих. Огинский (Рум. М.)

В войне 1809 года участвовали и польские войска. Мыслимо ли было удержать от вступления в ряды их молодежи, которая бежала из литовских и украинских губерний к Наполеону, следуя и жажде подвигов и патриотическому воодушевлению. Бежали и панычи, и простые хлопы, и люди, которые запутались в какое-нибудь тяжелое положение на родине и искали выхода из него в отчаянном шаге. Правительству России приходилось считаться с такими массовыми случаями незаконных переходов через границу, и оно в последние месяцы 1809 года издало ряд постановлений, направленных против них. Однако эти меры, к тому же применяемые русскими полицейскими властями нередко несправедливо, только увеличивали общее неудовольствие. Чарторийский старался убедить императора Александра в необходимости иной, более мягкой, политики, но уклонялся от рассмотрения тех слишком широких и многозначительных проектов, которые выставлял в дружеских беседах с ним Александр. Едва ли Чарторийский уже верил им. Зато явился новый энтузиаст, еще не разуверившийся в искренности Александра, обольщенный его любезностью и либерализмом и к тому же, по-видимому, склонный заменить собой разошедшегося с императором князя Адама Чарторийского. Это был литовский магнат, князь Михаил Огинский, который из Петербурга привез в Вильну самые радужные надежды. Действительно, 6 окт. 1811 года Александр издал указ, удовлетворявший экономические и правовые нужды помещиков Виленской губернии: обещание сравнять Виленскую губернию в податном отношении с другими частями империи, разрешение вывозить хлеб через все сухопутные таможни и т. д. Александр строил планы первостепенной важности: он думал напасть врасплох на Наполеона, занять герцогство Варшавское и объявить себя польским королем. Этот план оказался неудачным, в Варшаве уже не верили обещаниям. Проекты Огинского, которые имели в виду создание полунезависимого Литовского княжества, с наместником во главе, вызывали сочувствие Александра, но были слишком неопределенны, слишком мало считались с действительным положением вещей. Они были хороши разве, как тактический прием на случай войны с Наполеоном, но не более. Огинский сильно суетился, входил в переговоры с выдающимися людьми Литвы, раздавал им будущие министерские портфели и генеральские должности в будущей литовской армии, сообщал о предстоящем назначении на должность наместника того или другого из немецких герцогов, находившихся в родстве с русской династией. Цель, однако, была достигнута. На литовскую знать можно было положиться, а за ней всегда шла и простая шляхта.

Переход через Вилию (Шельминского)

В ноябре 1811 года Огинский имел беседу с Александром, который заявил, что вопрос о будущей организации Вел. Княж. Литовского необходимо отложить на время, пока же следует подумать о том, какую пользу можно извлечь из Литвы на случай войны. 27 янв. 1812 г. Огинский виделся с императором и записал в своих мемуарах, что уже не было и речи об автономии Литвы, а Александр был поглощен иными мыслями. Но всю эту суетню литовских магнатов он думал использовать мастерским образом; рескрипт на имя Огинского, рескрипт с разными обещаниями на имя другого магната, кн. Друцкого-Любецкого, указ в ноябре 1811 г. о разрешении платить часть податей хлебом и т. п. подняли авторитет этих сторонников Александра и позволили им провести чрезвычайно важные меры.

Реквизиция (Фабер дю-Фор)

Однако масса нечиновной и небогатой шляхты не доверяла ни магнатам, ни Александру, но с нетерпением следила за действиями Наполеона. Как отец Мицкевича, большинство помещиков передавало друг другу восторженные слухи о французском императоре, бюллетени великой армии переходили из рук в руки; единомышленники Наполеона среди богатого польского дворянства Литвы вели агитацию в пользу него, более успешную, нежели Любецкий и Огинский. И Александр отлично знал о тревожном настроении Литвы; губернаторы доносили, что с появлением Наполеона все обратится против России; им предписывалось следить особенно внимательно за благонадежностью шляхты. На вид, однако, все было благополучно. 26 апр. 1812 г. император Александр посетил Вильну и был встречен восторженными толпами населения; даже самые большие скептики поддались на этот раз надеждам на крупные реформы, которые произойдут в управлении Литвой, но император на этот счет молчал и ограничивался лишь милостями по отношению к представителям дворянства и необычайной любезностью с аристократией.

На бивуаке 23 июня 1812 г. (Фабер дю-Фор)

Через несколько дней к нему прибыла депутация литовских помещиков, руководимая Любецким. Цель ее была сделать заявление об образовании комитета для доставления средств русской армии, минуя интендантов, и притом совершенно бесплатно. Как полагают польские историки, русская власть, охотно принимая пожертвования литовского края, руководилась не столько соображениями о русской армии, которая была снабжена достаточно хорошо, сколько желанием изъять с пути Наполеона всякую возможность обеспечить свои войска провиантом и фуражом. Это предположение их подтверждается тем фактом, что русские войска, отступая перед Наполеоном, действительно, жгли громадные склады хлеба и фуража, доставленные литовскими помещиками. 24 июня нов. ст. в Вильне был дан роскошный бал, на котором Александр получил известие о переправе Наполеона через Неман. Через два дня он выехал из Вильны, в ночь с 27 на 28 июня последние отряды русского войска вышли из города, а на следующий день Вильна была уже в руках Наполеона.

Марш. Гувион Сен-Сир

Марш. Виктор, герц. Беллунский

Ген. Жюно, герц. Абрантес (Давида)

Марш. Макдональд, герц. Тарентский (Давида)

Ген. Нарбонн

Марш. Груши

Начальник штаба и начальники гвардии Наполеона

Марш. Бертье, кн. Нешательский и Ваграмский

Марш. Мортье, герц. Тревизский

Марш. Лефевр, герц. Данцигский

Марш. Бессьер, герц. Истрийский

Как описывает один очевидец этого события, М. Балинский, в рукописи, «в эту ночь почти никто из жителей города не закрыл глаз. Правда, на улице не было никакого шума, но именно ночью печальный звон оружия, конский топот и глухой стук тяжелых пушек по каменной мостовой, иногда заглушенные голоса командиров заключали в себе что-то поражающее ужасом спокойных жителей, которые, погасив огонь и закрыв окна, прислушивались ко всему происходящему, следя за движениями войск при блеске звезд и месяца. К рассвету это движение несколько уменьшилось, а после семи часов утра наступила даже минута полной тишины. Впереди пешие стрелки шли или, вернее, бежали рысью, чтобы не быть застигнутыми врагом в этих тесных улицах. Потом следовала конная артиллерия из десятка с лишним легких пушек, шествие замыкала кавалерия, гусары и красные гвардейские казаки, из которых каждый держал в руке пистолет с взведенным курком и над ним висящую на темляке обнаженную саблю. Именно этот отряд был первым, который встретился с французами на дороге между Рыконтами и Вильной. Весь этот поход продолжался с полчаса, а потом на улицах сделалось совершенно глухо и пусто. Нигде не было видно ни души, все чувствовали, что в такую решительную минуту было бы опасно вмешиваться среди тех, которые каждую минуту могли вступить в бой. Часть населения не смела высунуться из дома, а более смелые и молодые были уже на Погулянке, чтобы увидеть Наполеона, а около него — своих земляков. Но вскоре за городом, около 9 часов утра, показалось зрелище, ужаснувшее жителей Снипишек: казаки зажгли огромные хлебные магазины, приготовленные для русского войска, и Зеленый мост, уже за день до того обвязанный соломой и облитый смолой». В 12 часов дня Наполеон вступил в Вильну, встреченный громадной толпой, которая приветствовала его, как своего освободителя, как воскресителя прежней Польши. В тот же самый день и час в Варшаве читали манифест о восстановлении Польского королевства и воссоединении двух частей польского народа. Первым полком великой армии, вступившим в столицу Литвы, был восьмой полк польской кавалерии под начальством Доминика Радзивила. Несомненно, это была одна из торжественнейших минут в жизни Вильны и вместе с тем чрезвычайно тонкий тактический прием со стороны Наполеона, который не связывал себя никакими заявлениями и обещаниями по отношению Литвы, но как бы делом свидетельствовал о том, посылая освобождать город от русского владычества потомка литовских князей. В Понарах Наполеона встретила депутация местных граждан, — депутация, которой так тщетно он ждал в Москве.

На окрестностях Корущины 28 июня 1812 г. (Фабер дю-Фор)

Несмотря на внешнюю радость, обязательно проявляемую населением Литвы, действительное настроение ее было тревожное и нерадостное; начались крестьянские бунты, и французским же войскам приходилось там и сям прекращать их. Не было радостно и на душе самого вождя. Под предлогом устройства временного управления в Литовском княжестве, он должен был просто задержаться в Вильне, чтобы достать провиант и фураж для своих войск, так как русские сжигали при отступлении все свои магазины. К тому же лето было дождливое, дороги размокли, а великая армия не могла двигаться вперед так быстро, как этого хотелось Наполеону. Временное управление опиралось, по меткому замечанию старого Скарбека, на мешанине форм французской администрации с местным порядком вещей; оно было поручено местным жителям, но под руководством французов. Нося название правительственной комиссии Литвы, оно состояло из семи видных жителей Литвы и генерального секретаря и стояло в непосредственной зависимости от французского комиссара (Биньона), который должен был служить посредником между Литвой и императором. Власть этой комиссии, распространенной на Виленскую, Гродненскую, Минскую и Белостокскую губернии, ограничивалась заведыванием местными приходами, доставкой провианта и фуража для войска и организацией муниципальной гвардии Вильны и жандармерии во всей Литве. В каждом уезде губернии местные помещики должны были создать по одной роте жандармерии (в 107 человек рота), причем офицерами и унтер-офицерами были местные дворяне, весьма недовольные этой реформой. Указ об этом, подписанный Наполеоном 1 июля (н. ст.), произвел удручающее впечатление на шляхту, которая под русской властью, как и во времена независимости, не несла личной воинской повинности и видела в новом распоряжении оскорбление своего достоинства. Но, кроме того, Наполеон велел образовать и для действительной военной службы несколько полков (9) из жителей Литовского княжества, тогда как жандармерия несла только местную полицейскую службу. Гвардейский уланский полк состоял из одного дворянства, в других полках дворяне назначались офицерами. Впрочем, в значительной мере вся эта организация литовского воинства осталась только на бумаге. Поражение польских войск под Миром вызвало такое охлаждение к Наполеону в литовских губерниях, которого не могли изменить никакие обращения его к литовскому населению, никакие бюллетени с восхвалением духа польских войск. При занятии французскими войсками городов Литовского княжества происходили торжественные встречи, взаимные уверения в верности и любви, провозглашение нового строя в занятой провинции, а затем все возбуждение быстро укладывалось. Результаты сбора пожертвований на Наполеоновскую армию были ничтожны. Когда княжна Радзивил пожертвовала 30 бочек муки, 2 бочки крупы, 10 волов и 12 баранов, об этом щедром пожертвовании кричали, как о чем-то небывалом. Все это было плохим пророчеством для Наполеона. 16 июля (н. ст.) он покинул Вильну и поспешил на север, а уже осенью того же года мародерство французских войск вызвало к ним во всем населении Литвы самую жгучую ненависть.

А. Погодин

Наполеон в русской избе (совр. рис.).

ойна 1812 г. начиналась при условиях, ставивших перед русским правительством ряд крупных затруднений. С одной стороны, в надвигавшейся войне немыслимо было обойтись без содействия общества; с другой — неудача двух предшествующих войн и непопулярный Тильзитский мир породили между правительством и обществом такое взаимное недоверие, которое, на первый взгляд, делало крайне трудным всякое соглашение между ними. Александр — по известному замечанию Вигеля — «разочаровался в своем народе», смотрел на него с досадливым презрением; дворянство в отдельных случаях не отказывалось от пожертвований на войну еще с конца 1811 года, но вместе с тем раздавался нередко ропот на новые налоги, измышляемые будто бы в тягость всему народу Сперанским и Румянцевым; налог объявлялся временным, но этому не хотели верить, «ибо, — говорит в Рыльске уездный стряпчий, — и прежде сего были таковые же налоги в прибавление податей, с уверением: единовременно, но вместо того ныне еще добавили». Еще больше недоверия к правительству в отзыве А. Я. Булгакова, относящемся к февралю 1812 г. «Целый город в унынии, — пишет Булгаков, — десятая часть наших доходов должна обращаться в казну… Подать сама не так бы была отяготительна: в несчастных обстоятельствах, в коих вся Европа находится, почти все государства платят правительствам своим десятину… но больно платить с уверением, что от помощи сей не последует польза… Нет упования в мерах правительства: не получится и отчета в их употреблении. Куда девались страшные пожертвования, в милицию сделанные? Это у нас еще живо в глазах»… В 1810 г. Ростопчин получил негласное поручение составить записку о состоянии Москвы. По описанию его выходит, что Россия не много, не мало, как накануне революции. «Трудное положение России, продолжительные войны, и паче всего пример французской революции производят в благонамеренных уныние, в глупых — равнодушие, а в прочих — вольнодумство». Дерзость в народе — «несуществующая»; того и гляди вспыхнет движение: «начало будет грабежи и убийство иностранных (против коих народ раздражен), а после бунт людей барских, смерть господ и разорение Москвы… Трудно найти в России половину Пожарского; целые сотни есть готовых идти по стопам Робеспьера и Сантера»… Подобная оценка общественного настроения мало помогала военным приготовлениям, которые, как витиевато выражается один современник, и «не изображали в себе сей душевной силы, какой должно было ожидать от российской нации, призванной на поле чести для свершения великого дела избавления Европы». Войны опасались и начало ее всеми силами оттягивали. В конце концов, несмотря на то, что о военных приготовлениях Наполеона было уже известно с осени 1811 года, переход французов через Неман застал русское правительство и общество почти врасплох; многие, и между ними канцлер Н. П. Румянцев, до последней минуты полагали, что войны не будет и что все кончится уступками с обеих сторон; дворянство в Москве спокойно занято разными ссорами в Английском клубе; свитский полковник Энгельсон, приехавший 24 июня в Пензу, всем рассказывал, что ничего еще не слыхать о разрыве с Наполеоном, что французский посол все еще находится в Петербурге и со многими бьется об заклад, что войны не бывать. Не была еще окончена война с Турцией: неужели найдут силы начать новую войну? «Россия и ее правительство, — замечает современник, — не прежде узнали свои настоящие средства, как уже после исполинской, кратковременной, бессмертной борьбы с Наполеоном»…

А. С. Шишков (Доу)

Известие о вступлении французов в Россию вызвало суматоху среди русского населения западных губерний. Жители торопливо собираются и укладываются, спасая семьи и имущество; не получая надлежащих распоряжений, чиновники не знают, как быть с казенным имуществом. «Отправив из Гродно гарнизонный баталион здешний и всех земских чиновников, — доносит атаман Платов Багратиону, — равно и казенное имущество с великим затруднением, потому что ничего не было здесь приготовлено, а некоторые даже и повелений об отправлении отсель не имели, кроме что о приготовлении к тому, но и сего не исполнили, я приказал им следовать на Щучин, Балицу, Новогрудок и далее к Минску». Слух о приближении французов к Витебску навел страх и ужас на всех мирных жителей. «Национальные россияне, — пишет современник Добрынин, — начали прежде всех высылать свое имение из домов и из лавок, куда кто мог, а потом и сами удалились. Чиновники, находившиеся в штатской службе, им последовали, а некоторые и упредили». Паника и беспорядок поддерживаются слухами о неимоверно громадных силах Наполеона, доходящих будто бы до миллиона, а равно и слухами о массе возмутителей, возбуждающих народ к бунту, к прекращению полевых работ и избиению помещиков. Слухи эти, по местам подтверждаемые и действительными фактами, проникают и в Москву. Иным уже мерещится пугачевщина: безопасности нет, «потому что, — пишет Поздеев, — и мужики по вкорененному Пугачевым и другими молодыми головами желанию ожидают какой-то вольности». Государя обвиняют в том, что он причиной близкой гибели России, потому что не хотел предупредить или избежать третьей войны с противником, который уже дважды побеждал его. Царствование Александра находят несчастным, поговаривают о свержении государя и возведении на престол Константина; есть и такие, которые превозносят добродетели императора Павла и сожалеют о времени его царствования. В Петербурге объявление войны, в свою очередь, привело к разнообразным толкам, и, вероятно, не все из них были благоприятны правительству, так как преданный Аракчееву И. А. Пукалов в письме от 20 июня позволяет себе только уклончиво говорить о них. Правительству приходилось считаться с этими проявлениями недовольства. Для успокоения общества давались преувеличенные сведения о русских силах; о многих происшествиях не появлялось никаких сообщений или они были уже черезчур кратки и неопределенны; несколько позже служили благодарственные молебны по случаю мнимых побед под Витебском и Смоленском. Все это мало помогало делу, а частью только обостряло недовольство. Без прямого и откровенного обращения к народу нельзя было восстановить и народного доверия.

Но в народе было не одно недовольство. При ненависти к французам, при той дороговизне, которая была вызвана континентальной системой[50], третья война слишком соответствовала реальным интересам господствующих классов русского общества, чтобы не вызвать и другого, выгодного для правительства, патриотического настроения. Об этом имеем много свидетельств. «При объявлении войны с Бонапартом, — пишет современник Николев, — брат Яков поступил в казаки. Все, что мыслило, заколыхалось для борьбы на жизнь и смерть с завоевателем; все двинулось на битву, а кто того не мог, тот иначе принимал участие в обороне. Отец, будучи уже слеп, пек сухари для войска и бесплатно доставлял их в Комиссариат, а мои сестры принялись за корпию». «Французы уже стояли под Смоленском, — пишет Мартос о начале войны, — они несли опустошение в сердце моего отечества, и не надобно было быть русским, надлежало перестать быть честным человеком, оставшись в сии критические времена пустым зрителем». Чаще и чаще слышатся толки о пожертвованиях, об ополчении; война трудна, неприятель отважен, пылок, но, восклицает дворянин Оленин на собрании смоленских дворян, «мы помним заветное слово Суворова и слабый мой голос повторит его отклик: легкие победы не льстят сердце русское!» С особенной силой проявилось патриотическое воодушевление в Смоленске, при посещении его государем. За два дня до приезда в город государь получил прошение смоленских дворян с предложением выставить и вооружить на счет губернии 20.000 ратников.

Светл. кн. Н. И. Салтыков (рис. Квадаль)

Горожане подняли чудотворную икону Смоленской Богоматери и из Успенского собора перенесли в думу, где была отслужена всенощная. На следующий день состоялся крестный ход вокруг стен города. Военным оказывается особенное внимание. «Невозможно было изъявлять ни более ненависти и злобы к неприятелю, — пишет А. II. Ермолов, — ни более усердия к нам: жители предлагали содействовать, не жалея собственности, не щадя самой жизни».

Правительство не сразу отнеслось с доверием к этому патриотическому воодушевлению. Перед самой войной государь еще отклоняет многие из предложений помощи людьми и деньгами на том основании, «что не таковы еще обстоятельства, чтобы нужно было употреблять все средства». Сомневаясь уже после начала войны в возможности практического осуществления решения смоленских дворян выставить 20.000 ратников, государь, по совещанию с губернатором, надеется лишь на 15.000. Вопреки желанию смольнян назначить им в начальники русского начальником был назначен Винцингероде. Но существование в народе, на ряду с недовольством, и патриотического настроения было, тем не менее, отмечено государем еще до начала войны. «Если только война начнется, — пишет Александр Чарторийскому 1 апреля 1812 г., — здесь решились не складывать оружия. Собранные военные средства весьма значительны, и общее настроение превосходно, в противоположность тому, коего вы были свидетелем первые два раза. Нет уже более того хвастовства, которое заставляло презирать неприятеля. Напротив того, его силу признают и считают неудачи весьма возможными; но, несмотря на то, твердо намерены до последней возможности поддерживать честь империи». Патриотическое настроение имелось, надо было уметь его использовать. Обстоятельства воочию показывали, что без содействия общества обойтись нельзя. Вопрос был только в том, чтобы патриотизм общественный и правительственный пошли рука об руку. Сама собой выдвигалась важная задача: строго обдумать содержание и характер правительственных актов, с которыми приходилось выступать перед обществом по поводу начала войны, равно как и выбрать лицо, которое, при составлении актов, могло бы стать посредником между государем и народом.

Выбор в посредники пал, как известно, на А. С. Шишкова. Вскоре после ссылки Сперанского Шишков был назначен государственным секретарем на его место. «Я читал Рассуждение ваше о любви к отечеству, — сказал государь: — имея таковые чувства, вы можете ему быть полезны».

Сам государь не доверяет обществу — и вначале недоверие это разделяется в значительной степени и Шишковым. «Кто мог предвидеть, — говорит впоследствии Шишков о времени начала войны, — что праведная месть за сожжение столицы и поругание мощей и храмов ее, соединяясь с любовью к отечеству, ополчит руку дворян и народа неутолимым гневом и мужеством?» На народ у Шишкова было мало надежды, хотя и правительственные мероприятия, выработанные в тиши кабинетов, также не утешали его. Только в Смоленске вздохнул он с облегчением: «Нет! Бог милостив; Россия не погибнет!» Перемена в настроении Шишкова соответствовала и перемене, постепенно обнаружившейся в настроении государя, в котором все более и более рассеивались колебания по вопросу об обращении к народу.

Из-под пера государственного секретаря выходит ряд правительственных актов; все они имеют целью поддержать или возбудить в обществе патриотическое чувство; но в соответствии с только что указанной переменой в настроении государя и Шишкова, вызванной ходом событий, акты могут быть разделены на две группы: первую, где правительство не столько старается привлечь общество к активному участию в национальной обороне, сколько оправдать в общественном мнении собственные мероприятия, и вторую — где именно задачей государственных актов становится привлечение общества к активному участию в войне.

А. Я. Булгаков (Горбунов)

Первым манифестом, относящимся к войне, которая тогда еще только надвигалась, был манифест 23 марта 1812 г. — о рекрутском наборе с 500 душ по 2 рекрута. Тон манифеста осторожный и сдержанный: ни в каком случае не следовало подать повод к подозрению России в намерении нарушить мир. Рекруты набираются потому, что «настоящее состояние дел в Европе требует решительных и твердых мер, неусыпного бодрствования и сильного ополчения, которое могло бы верным и надежным образом оградить Великую Империю Нашу от всех могущих против нее быть неприязненных покушений… Крепкие о Господе воинские силы Наши уже ополчены и устроены к обороне царства. Мужество и храбрость их всему свету известны. Но жаркий дух их и любовь к Нам и Отечеству да не встретят превосходного против себя числа сил неприятельских». Следующие по времени акты появляются уже после начала войны: это «приказ армиям с объявлением о нашествии французских войск на пределы России» и рескрипты фельдмаршалу графу Салтыкову — оба от 13 июня 1812 г. Первый из этих актов кончается знаменательными словами: «Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На зачинающего Бог!»; второй — торжественным обещанием государя — не полагать оружия, «доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве». Но со всем тем и здесь, несмотря на смелое упоминание о свободе, тон документов оправдательный: не Россия первая начала войну; к сохранению мира были исчерпаны все средства, совместные с достоинством престола и государственной пользой. Только уже когда «предложения самые умеренные остались без ответа» и «внезапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний», государю не осталось иного, как «поднять оружие» и употребить все врученные ему Провидением способы, «к отражению силы силою». К этому же периоду, когда правительство еще избегает всецело положиться на поддержку общества и стремится, главным образом, только восстановить к себе доверие, относятся и три проекта неизданного манифеста о начале войны, о котором государь, по словам Шишкова, подумал немедленно после выпуска приказа и рескрипта 13 июня, по приезде в Свенцяны. Частые переезды с места на место и отсутствие свободного времени, необходимого для собирания соответствующих справок, помешали Шишкову лично исполнить желание государя, и на долю его достался лишь просмотр проектов, написанных другими лицами. Проектов три: один, написанный по-немецки, принадлежал все еще пользовавшемуся доверием государя Фулю, второй, французский, Анстеду и Нессельроде, третий русский — неизвестному автору. Получив поручение перевести на русский язык проекты Фуля и Нессельроде, Шишков решительно забраковал их оба. В обоих авторы ставят себе целью оправдать в глазах общества отступление русской армии, которым характеризуется начало войны. Французская редакция во многом заимствует свои доводы из немецкой. Предпочтительность отступления доказывается опытом последних войн, положением наших границ, значительностью сил Наполеона; кроме того, указывается и на то, что все наступательные войны против «величайшего из всех известных в истории полководцев» до сих пор оканчивались неудачей. Русским необходимо сосредоточиться ближе к центру: отступление войск и есть выполнение этого заранее выработанного плана. Доводы эти вызывают со стороны Шишкова горячую отповедь. Наполеон успел собрать огромные силы, а чего же медлили русские? «Пусть не хотели выходить из своих пределов, дабы быть зачинщиками (хотя и это, по словам Шишкова, „есть несовместное и вредное для народа снисхождение несомненному врагу“), но когда неприятель стал переправляться через реку, для вступления в нашу землю, то неужели и сей поступок его был еще сомнителен, хочет ли он воевать с нами?» Наполеон, — великий полководец, но, во-первых, в Испании он далеко не оказался таким страшным, как в Германии и Пруссии, а, во-вторых, если он и велик, «то почто превозносить его во время войны с ним? почто, собравшись на него идти, возвеличивать его похвалами? твердить о несметном числе сил его, о непреодолимых приготовленных им средствах, об удивительном его искусстве и тому подобном? Разве для того, чтоб при начале войны с ним прийти тотчас в страх и отчаяние?» Наконец можно ли утверждать, что сосредоточение русских сил в центре соответствует заранее обдуманному плану? Ведь если так, то зачем было придвигаться со всеми войсками к Вильне, завозить туда магазины? «Затем ли только, чтоб сжечь их и преследованным от неприятеля бежать около двухсот верст для занятия оборонительной линии, с начала предназначенной, и которую, следовательно, тогда же, не проходя оную, надлежало занять?» Отступление, по мнению Шишкова, было ошибкой и в манифесте, обращенном к обществу, лучше не говорить о ней. Проекты и не были обнародованы. Третий проект, русский, всецело останавливается не на обстоятельствах начала войны, а на ее причинах. «Всей Европе известны пожертвования наши миру, известны и тяжкие узы, кои мы добровольно на себя для сохранения оного возложили»… Но Наполеон снова грозит общему спокойствию, поработив и разорив союзные с ним державы; он явно намерен восстановить Польшу, приближает войска к русской границе, захватил герцогство Ольденбургское, позволяет себе вмешиваться даже во внутреннюю жизнь России, требуя полного прекращения русской внешней торговли «под предлогом, якобы нейтральные суда, к портам нашим пристающие, служат средством к распространению английской промышленности и ее колоний»… «Тариф, нами в конце 1810 года изданный, послужил также французскому императору к новым укорительным требованиям, яко не выгодный для французских произведений рукодельности». Попытки открыть «негоциации, к спасительному устранению происшедших неудовольствий ведущей», не удались; правительство поставлено в необходимость «взять нужные меры к составлению армии, соразмерной с многолюдством и величием империи, хотя и не равняющейся числом с французским беспредельным ополчением, каковое бы отяготило сверх меры наших верноподданных». К конце этого длинного и многословного проекта возлагается надежда на русский народ, этот народ, сотрясший в младенчестве иго азиатских победоносцев, посреди мятежей и безначалия нашедший в своей беспримерной храбрости средства к изгнанию полчищ иноплеменных, удививший вселенную быстрыми шагами в поприще славы — без сомнения, «не ослабит и ныне усилий своих к защищению земли русской, семейств, стяжания и независимости любезного отечества». Проект сохранился в черновой рукописи[51]; на ней надпись Шишкова: «Читал сей манифест и нахожу оный существом дела, мыслями, связью, слогом прекрасно написанным». Несмотря на это, и русский проект остался только проектом. Как для нас неизвестен автор, так неизвестны и мотивы, помешавшие обнародованию. Мы можем лишь догадываться о них. Манифест, как мы уже сказали, многословен — и эта сторона его мало соответствовала той лихорадочной быстроте, с которой развертывались события по вступлении французов; упоминание о народе в конце проекта могло показаться излишним государю, в июне еще не совсем себе выяснившему неизбежность превращения третьей войны с Наполеоном в войну народную.

Перемену в настроении государя можно отнести к началу июля, когда он решился, наконец, покинуть армию, предоставив главное командование Барклаю-де-Толли, и отправиться во внутрь России. «Решение это, государь, — пишет маркиз Паулуччи из Новгорода, — должно глубоко обрадовать всех, истинно преданных Вам и любящих отечество, так как они увидят в этом гарантию успеха тех усилий, какие для спасения империи может проявить народ». К помощи народа, в конце концов, правительству пришлось обратиться и в первый период, когда еще 3 июня 1812 г. на имя Ростопчина было издано повеление собрать, как можно скорее, «добровольными от всех сословий приношениями», по Московской столице и губернии, миллион рублей на покупку для армии волов. Дворянство и купечество немедленно выразили готовность собрать по 500.000 рублей. Обстоятельства подчеркивали всю целесообразность и необходимость таких обращений к обществу. 6 июля 1812 г. подписаны два манифеста: «Первопрестольной столице нашей Москве» и «Манифест с объявлением о вшествии неприятеля в пределы России и о всеобщем противу него ополчении».

Куманин, городской голова Москвы в 1812 г.

Здесь уже идет речь не об оправдании правительственных мероприятий, не о приобретении доверия общества, а о том, чтобы все общество, без различия сословий, не отказало «единодушным и общим восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений». Правительство обращается к Москве: «она всегда была главою прочих городов Российских; она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу; по примеру ее, из всех прочих окрестностей текли к ней, наподобие крови к сердцу, сыны Отечества для защиты оного. Никогда не настояло в том вящшей надобности, как ныне». В 1810 г. Ростопчин выражал сомнение найти в России хотя половину Пожарского: теперь правительство смело выражает пожелание, чтобы враг встретил Пожарского в каждом дворянине, «в каждом духовном — Палицына, в каждом гражданине — Минина… Соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках никакие силы человеческие вас не одолеют».

Манифесты первого периода производили на общество впечатление, но были и такие патриотически-настроенные критики, которым именно не нравился сдержанный тон манифестов: в рескрипте Салтыкову находили, напр., по словам Вигеля, «большую робость, потому что Наполеон в нем не был разруган». Наоборот, по мере приближения к Москве государю все более и более приходилось убеждаться в несравненно большем соответствии народному настроению манифестов 6 июля. Правда, первое известие о манифесте вызвало в Москве испуг. «Мы пропали, мы пропали!» повторяла хозяйка московской квартиры С. Н. Глинки; другого современника, М. И. Маракуева, при беглом прочтении манифеста «пронял холодный пот» — и по свидетельству этого человека, вся Москва пришла в ужас. Но испуг проистекал, главным образом, от неожиданности, и отсутствия точных сведений об опасности, которая, видимо, оказалась сильнее, чем думали; боялись, что Наполеон стоит чуть не за заставой. Весть о предстоящем прибытии государя внесла успокоение, «отдалила, — как говорит Глинка, — мысль о буре, мчавшейся к Москве». Раз еще не все потеряно, народ, особенно высшие классы, готовы были, со своей стороны, организовать оборону. Простой народ разбежался 12 июля из Кремля, встревоженный слухом, что будут насильно забирать всех в рекруты; но этот же народ, собравшись за два дня перед тем встретить государя, намеревался, по свидетельству Глинки, выпрячь из государевой коляски лошадей и донести ее на руках. Показания Глинки, вызывающие некоторое сомнение по чрезмерной патриотической экзальтированности их автора, попавшего за свой патриотизм даже под надзор полиции, подтверждается и другими свидетелями. «Прибытие императора, — говорит Штейн, — взволновало все население Москвы и окрестностей». Бесчисленный, стекшийся со всех сторон народ преисполнен был самым возвышенным религиозным и национальным одушевлением, и «все сословия соперничали в готовности жертвовать собой и всем своим достоянием, дабы на деле доказать свою любовь к государю». «Все колебания, все недоумения, — пишет П. Вяземский, — исчезли; все, так сказать, отвердело, закалилось и одушевилось в одном убеждении, в одном святом чувстве, что надобно защищать Россию и спасти ее от вторжения неприятеля».

В. Д. Арсеньев, московский предвод. дворян

Избегая народных манифестаций, а может быть, все еще не вполне доверяя народной преданности, государь въехал в Москву ночью; тем не менее, по свидетельству гр. Комаровского, «от последней станции к Москве вся дорога была наполнена таким множеством народа, что от бывших у этих желающих видеть своего государя фонарей было светло почти как днем». На 15 июля назначено было торжественное собрание дворянства и купечества в Слободском дворце для выслушания манифеста 6 июля об ополчении и речи государя. Русскому самодержцу предстояло обратиться к обществу, открыто признать, что одно правительство, своими средствами, не может справиться с представившейся ему трудной задачей. Не без некоторого колебания и волнения приступал государь к этому шагу — «тяжелому для всякого властителя», по замечанию Ростопчина. Но он был неизбежен, и прием, оказанный Александру в Москве дворянством и купечеством[52], вознаградил его вполне. «Мой приезд в Москву, — пишет государь, — имел настоящую пользу… нельзя не быть тронутым до слез, видя дух, оживляющий всех, и усердие и готовность каждого содействовать общей пользе»…

В Москве, после 15 июля, издается четыре правительственных акта, из которых важнейший — «Об изъятии некоторых губерний от всеобщего ополчения и об учреждении трех округов» — 18 июля 1812 г. Тон и содержание этого акта указывают на новое положение, занятое по отношению к народу правительством. Это уже не забота о восстановлении доверия и не хлопоты о привлечении общества к содействию. Правительство уверено в народе: его дело распределить и направить народные силы в направлении, наиболее удобном для успеха. Гроза надвинулась, была неизбежна; но чувствовалось, что есть нечто, за что можно будет ухватиться и, если не отвратить, так переждать грозу. Это нечто — было народное настроение…

Д. Жаринов

Карта 1

Карта 2

 то время, как Наполеон с главными силами своей армии вел наступление по дороге к Смоленску, на флангах разыгрывались события, которые оказывали более влияние на общий ход военных действий.

Наполеон выдвинул на оба фланга своей главной армии сначала только по одному корпусу. На левом фланге Макдональд с X корпусом (32.500 чл.), наступая от Тильзита, должен был захватить Ригу, чтобы обеспечить подвоз провианта и военных припасов с моря и вверх по Двине, а потом угрожать правому флангу армии Барклая. На юге Шварценберг со своими 33.000 австрийцев должен был ограждать пределы Великого герцогства Варшавского и удерживать обсервационную армию Тормасова. События очень быстро показали, что выдвинутых на фланги сил недостаточно. Оба корпуса были составлены из вассальных и союзных войск. У Шварценберга были исключительно австрийцы. У Макдональда — пруссаки (около 20 тыс.), баварцы, вестфальцы, поляки. Поэтому оба корпуса действовали вяло. У Шварценберга были даже, по-видимому, определенные инструкции — не ввязываться в серьезные дела. А Макдональд ничего не мог поделать с пруссаками Йорка. Нет ничего удивительного, что Наполеону скоро пришлось усилить фланги.

Макдональд, выделив часть войск для осады Риги, двинулся вверх по Двине к Якобштадту, чтобы здесь перейти на правый берег реки и броситься на наш правый фланг. Корпусу Макдональда мы могли противопоставить только рижский гарнизон, совершенно иммобилизованный, и трехтысячный отряд в Динабурге.

Перед Полоцком 25 июля 1812 г. (Фабер дю-Фор)

Осада Риги оказалась безуспешной, ибо пруссаки умышленно не проявляли никакой энергии, а обход нашего фланга рядом обстоятельств оказался возложенным на другие части, а не на Макдональда. Витгенштейн был вынужден под Вилькомиром к отступлению[53], та же неудача отрезала его от Вильно-Свенцлинской дороги. Со своим 25-тысячным корпусом он должен был отступить в совершенно противоположную сторону, к Друе (см. ст. полк. Поликарпова в «Нов. Жизни», 1911, X). Вследствие этого он стал самостоятельной частью и получил назначение прикрывать Петербург. Тогда естественно на корпус Удино была возложена задача действовать против Витгенштейна и против Петербурга. У Удино номинально было 37.000 чел., но фактически едва 28.000. Так как одному ему задача была непосильна, то он должен был действовать сообща с Макдональдом. Оба маршала сговорились перейти Двину, соединиться в тылу Витгенштейна, у Себежа, отрезать его от Пскова, его базы, и Петербурга и опрокинуть на главные силы Наполеона. Тогда дорога на Петербург сделалась бы свободной и оба корпуса могли угрожать нашей столице очень опасными неожиданностями. Исполняя этот план, Удино быстро двинулся к дрисскому лагерю, разрушил его, поднялся выше по реке, перешел ее у Полоцка, где учредил свою главную квартиру, и повернул на север. Но Макдональд вместо того, чтобы перейти Двину у Якобштадта и идти навстречу Удино, спустился к Динабургу и там задержался. Этим воспользовался Витгенштейн, который направил все свои силы на Удино. Он двинулся от Росицы, чтобы захватить Клястицы и загородить дорогу французам. И хотя Удино успел предупредить его и занять Клястицы, но для этого ему пришлось оставить на переправе через Дриссу одну из своих трех дивизий. У Витгенштейна получился перевес в силах; 18 июля он выбил неприятеля из его позиции и заставил отступить к югу. Удино сосредоточил свои силы, перешел обратно через Дриссу, уничтожил у Боярщины (20 июля) авангард Кульнева — сам Кульнев был тут смертельно ранен[54] — и попробовал было снова перейти в наступление. Но отбитый при Головщице, 21-го отступил к Полоцку. Витгенштейн, неспокойный насчет Макдональда, передвинулся к западу и стал у Росицы, наблюдая за обоими маршалами. Но Макдональда словно какие-то чары приковали к Динабургу. Он не подавал никаких признаков деятельности, и это спасало Витгенштейна.

Между тем к Удино подошли подкрепления. Наполеон отдал под его начальство войска VI баварского корпуса Гувиона Сен-Сира. При переходе через Неман в нем числилось 25.000 человек. Но Наполеон отобрал от него всю кавалерию, и он так расстроился от недостатка провианта — он шел в хвосте великой армии, — что численность его, когда он прибыл в Полоцк, не превышала 13.000 чел. Но все-таки эта была хорошая поддержка. 30 июля Удино возобновил наступление, но на Свольне был отбит и снова отошел к Полоцку, преследуемый Витгенштейном. Последний 5 августа атаковал французов, занявших позиции в городе и впереди него, но был отбит. Удино, раненый — такова уже была его судьба, что он всюду первый получал рану — сдал команду Сен-Сиру. Этот генерал был человеком другого темперамента. 6-го, обманув Витгенштейна притворным отступлением, он обрушился на него всеми силами, привел в расстройство и заставил только поспешно отступить на север за Дриссу. Но так как он не чувствовал себя достаточно сильным, для дальнейшего наступления, а Макдональд по-прежнему стоял на месте, то его энергия на этом иссякла. Он вернулся в Полоцк, где продолжал оставаться в бездействии: весь август и сентябрь авангарды занимались ленивой перестрелкой.

На юге действия Шварценберга с самого начала казались Наполеону подозрительными, а так как на него ложилась миссия очень ответственная, то император счел за лучшее отозвать его к главным силам, а его задачу возложить на VII саксонский корпус графа Ренье. У Ренье было мало народу, всего около 17.000 человек, в то время как у Тормасова около 47.000, хотя и разбросанных по большому пространству. Ренье повернул от Несвижа к Слониму, в то время как Шварценберг двинул свой корпус в обратном направлении. От Слонима Ренье начал развертывать свои силы, чтобы занять линию Брест — Кобрин — Пинск и тем преградить Тормасову путь к Литве. Сам он с главными силами двинулся к Пинску, а 4-тысячный отряд ген. Клингеля направил к Кобрину и Бресту. Клингель укрепился в Кобрине и послал эскадрон гусар захватить Брест, когда Тормасов, узнав об отходе Шварценберга, решил перейти в наступление. Посланный им авангард Ламберта без труда выгнал саксонских гусар из Бреста. Против Кобрина, занятого Клингелем, Тормасов сосредоточил отряд в 20 тыс. слишком человек. 15 июля, окруженные со всех сторон саксонцы, в числе около 2.500 чел., сложили оружие. Это была первая победа русских над неприятелем.

Сражение при Клястицах 18 июля 1812 г. (Гесс)

Но Тормасов, подобно Макдональду у Динабурга, вместо того, чтобы обрушиться на Ренье и разбить его, вдруг сделался неподвижен и твердо сохранял свою неподвижность до 28 июля. За это время Ренье, не тревожимый серьезно никем, отступил к Скопину, куда на соединение с ним повернул из Несвижа, получивший новые приказания, Шварценберг. Соединившись, оба повели наступление через Пружаны на Кобрин, при чем общая численность австро-саксонского отряда достигала теперь почти 40.000. Авангард Ламберта столкнулся с неприятелем у Пружан 27 июля, был опрокинут, потерял орудие и отступил к Городечне, где соединился с Тормасовым. Этот мудрый генерал, между тем, распорядился так хорошо, что на позиции к моменту боя из 40.000 человек, находившихся под его командой, оказалось всего 18.000. Остальные были где-то в рекогносцировках. Благодаря отличной позиции у Городечны, он 30 июля целый день выдерживал атаку саксонцев Ренье — Шварценберг ограничивался почти исключительно канонадой и очень неохотно помогал своему товарищу. Но угрожаемый охватом превосходных неприятельских сил, 31 июля Тормасов отступил к Луцку. Ренье не мог один его преследовать, а Шварценберг становился все более и более подозрительным по мере того, как на главном театре войны дело шло к затяжке. Так, на правом фланге Наполеона все застыло. В этом застылом состоянии противники находились до тех пор, пока с юга не подошла армия Чичагова, т. е. до первых чисел сентября.

Таким образом, ни на одном фланге военачальники Наполеона не сделали ничего, что могло бы помочь ему в его главной задаче.

Особенно непростительным представляется поведение Макдональда, не говоря, конечно, о почти изменнических действиях Шварценберга. Будь действия на флангах энергичнее, судьба великой армии была бы, быть может, не так плачевна. Ибо если бы на севере трем соединенным корпусам удалось уничтожить Витгенштейна и двинуться на Петербург, а на юге, под Городечной, окружить Тормасова — война приняла бы другой оборот. И если Витгенштейн заслуживает большой похвалы за свои действия, то относительно Тормасова можно сказать, что он сделал все, чтобы испортить свои дела и что спас его только Шварценберг.

К. Са — ский

При Валутиной горе (С карт. Гесса в Зимнем дворце)

8 августа последовало высочайшее назначение генерала-от-инфантерии князя Голенищева-Кутузова единым и общим главнокомандующим над всеми действующими армиями.

День назначения совпал с днем прекращения боев у оставленного нами Смоленска, сосредоточением армий у пересечения р. Днепра с большой Московской дорогой и с постановкой нашими армиями новой цели действий. С этого дня, силой неотвратимых обстоятельств, русская армия была вынуждена раньше или позже, так или иначе, но во всяком случае, в ближайшем будущем, прибегнуть к решительному и генеральному сражению, так как Наполеон объектом дальнейших действий ставил отныне Москву, а мы не могли отдать ее без решительного боя. Открытым оставался только вопрос, когда именно и где именно дадим мы этот решительный отпор Наполеону.

Наполеон и после Смоленска продолжал искать общего и решительного с нами сражения, так как, не сомневаясь в успехе сражения, он получал этим путем полную свободу действий и прежде всего возможность скорейшего и уже беспрепятственного достижения до Москвы — отныне объекта всех его действий. Совершенно противно желаниям Наполеона русская армия должна была ставить целью действий — возможный выигрыш времени, и так как было невозможно оставить Москву без боя, то дать это сражение было выгодно возможно позже на основании тех соображений, что французская армия с каждым днем уменьшалась численно, а мы ожидали не позже восьми дней усиления себя резервами Милорадовича и далее постепенного и прогрессивного увеличения армии. Затем промедление позволяло развиться операциям южной армии на сообщения Наполеона, давало возможность окончить наши вооружения внутри империи и, наконец, протянуть время до наступления холодов.

Этот столь необходимый для нас возможный выигрыш времени достигался созданием всевозможных затруднений следованию Наполеона далее, как путем соответственной подготовки театра предстоящих действий, так и путем возможного задерживания дальнейшего наступления французской армии — системой сильных арьергардов и попутным уничтожением всех средств для жизни, что увеличило бы затруднения и лишения французской армии и, наконец, путем возможного развития нами действий на ее сообщения, что могло вынудить Наполеона даже приостановить свое шествие в Москву. При применении этих мер мы должны были возможно избегать того общего и решительного сражения, которое было так нужно Наполеону, и откладывать его до наступления для нас наивыгоднейших условий силы, места и времени.

Таков, казалось, должен был быть план наших действий вообще и, в частности, такова должна была быть подготовка с нашей стороны этого общего и решительного сражения и естественно, что чем позже бы оно состоялось, тем оно было бы для нас выгоднее во всех отношениях и особенно — в условиях силы, так как мы постепенно сравнивались численно и даже могли со временем и превзойти противника в этом.

В какой мере и в каких условиях была нами выполнена общая задача, видно из представленного очерка хода войны с 8 по 17 августа, когда к армиям прибыл новый главнокомандующий — Кутузов.

На театре действий I и II армий. 8 августа в 4 часа пополуночи (утра) вся первая армия, наконец, сосредоточилась у Соловьевой переправы, в тот же день по четырем мостам переправилась на левый берег р. Днепра и расположилась лагерем у д. Умолье. II армия в это время была расположена у Михайловки и Новоселок. Арьергард под начальством Платова в составе многих казачьих полков; Сумского, Мариупольского, Елизаветградского гусарских и Польского уланского полков оставался на правом берегу Днепра и поддерживал связь с отрядом ген.-ад. Винцингероде, бывшего около г. Духовщины.

В подкрепление и под общее же начальство Платову оставлен на левом берегу Днепра пехотный отряд г.-м. барона Розена в составе 34, 1, 19 и 40 Егерских полков (всего 7 батальонов), полуроты батарейной артиллерии и конной роты Захаржевского. «Платову указано оставаться у самой переправы долее, — свидетельствует Ермолов, — дабы собрались все остальные». Сильные партии должны были отправиться вверх по Днепру, наблюдая, чтобы не беспокоил неприятель отправленные из Смоленска обозы и транспорты через Духовщину на Дорогобуж. Все прочие тяжести и раненые отправлены из Духовщины в Вязьму и были вне опасности.

Сражение под Смоленском 5 августа (Лонглуа)

Князь Багратион, уже достаточно раздраженный бесцельностью операции по соединении армии у Смоленска, форсированием войск при движении на выручку Смоленска, теперь, при дальнейшем спешном движении, в своей пассивной роли, находясь в заднем эшелоне, получая лишь частные слухи о переживаемых отходившей от Смоленска I армии кризисах и об оставлении Смоленска, не имея в добавление никаких известий из главной квартиры I армии в течение целых двух суток, приходит в сильное раздражение и негодование, вылившееся в характерном письме его к Ермолову с марша к Дорогобужу.

II армия перешла в Дорогобуж, I армия оставалась у д. Умолье до вечера и, выступив в 9 часов вечера, перешла на р. Ужу, к дер. Усвятье. Вся кавалерия арьергарда переправилась к вечеру в брод на левый берег Днепра. Неприятель было пытался перейти вслед за кавалерией, но был отражен огнем стрелков и артиллерии (бар. Розена), оставленными на правом берегу[56]. Отряд ген.-ад. Винцингероде оставался у Белой.

Успокоившись от тяжелых впечатлений и забот оставления Смоленска и боев 6 и 7 августа и вынужденный теперь силой обстоятельств на совместные действия со II армией на Московской дороге, Барклай, не испытывая близости противника, начинает проникаться убеждением в возможности дать Наполеону теперь решительное сражение.

Признавая достаточно выгодными местные условия и, конечно, в известной степени под давлением общего желания в армии боя, Барклай принимает решение дать здесь, на р. Уже, генеральное сражение всеми своими силами и отдает ряд соответствующих распоряжений, послав Милорадовичу приказание спешить всеми своими формированиями в Вязьму. «Позиция сия показалась мне выгодной, — свидетельствует сам Барклай, — я решился дождаться на ней неприятельского нападения и предложил князю Багратиону присоединить свою армию к левому флангу первой».

9 августа князь Багратион, находясь уже в Дорогобуже, все еще не получая сведений о намерениях Барклая и не получая ответа на два своих письма Ермолову, продолжает негодовать и на отступление или, вернее, на спешность его, без упорного арьергардного боя, на лишение его известий о дальнейших намерениях, на утомление людей, на казавшееся ему отсутствие распоряжений, и высказывает переживаемые чувства и впечатления в письме Ермолову и в нем же ставит ряд вопросов: «Зачем вы бежите и куда? За что вы мной пренебрегаете, право, не до шуток!» Очутившись теперь в тылу отступающей I армии, на единственной нашей коммуникационной дороге, в струе отступавших обозов, тыловых учреждений и всякого рода транспортов, всякого рода нестроевого люда и перепуганных и спасающихся жителей, князь Багратион негодует еще более. «Здесь навалена бездна обозов и всякой сволочи, равно милиция». Не понимая причин непорядка, сумятицы и переполоха в Дорогобуже и на дороге, враг всякого рода уныния, беспорядка и суеты, князь Багратион пишет: «Тут места открытые, все видно, и у меня казаки в Ельне и на дороге в Рославль».

«Воля ваша, отсюда ни шагу, — заканчивает он, — если вы прочь, то я вам оставлю армию и поеду к государю».

Кутузов, накануне отъезда в армию, сдает дела по начальствованию петербургским ополчением, заканчивает последние сборы и одновременно уже распоряжается, по должности главнокомандующего, рапортует государю, сносится с графом Ростопчиным, управляющим Военным Министерством кн. Горчаковым, ген. Эртелем, графом Орловым и другими должностными лицами, а губернаторов Кологривова, барона Аша и Сумарокова просит заготовить ему на пути лошадей; из сношений Кутузова видно, что он берет с собой чиновников ополчения, Казначеева, Хвостова, Сомова и Даниловского.

На театре действий I и II армии. К утру 10 августа армии расположились: I, имея главную квартиру в с. Андреево, главными силами при д. Усвятье, на правом берегу р. Ужи, II — у Дорогобужа, имея особый отряд на правом берегу р. Днепра для противодействия наступлению сюда с северо-запада IV итальянского корпуса вице-короля Евгения. Арьергард под общим начальством Платова и в том же составе, на левом берегу р. Днепра, у Соловьевой переправы.

Утром Барклай полон решимости дать здесь генеральное сражение. «После отступления армии от Смоленска, нынешнее положение дел таково, — пишет Барклай графу Ростопчину, — чтобы судьба наша была решена генеральным сражением. Мы в необходимости возлагать надежду на генеральное сражение. Все причины, воспретившие давать оное, ныне уничтожаются. Мы принуждены взять сию решительную меру. Отечество может избавиться от опасности общим сражением, к которому мы с князем Багратионом избрали позицию у д. Усвятья».

Далее Барклай просит спешить приготовлением «Московской силы» и сообщает, что указал гр. Милорадовичу сосредоточить свои формирования у Вязьмы.

Однако к полудню эта решимость как бы несколько оставляет Барклая и, вероятно уже позже (но в тот же день), он доносит государю: «чтобы предупредить случайности какого-либо слишком поспешного предприятия, я буду вместе с кн. Багратионом стараться избегать генерального сражения. Однако же мы в таком положении, что сомневаюсь в этом успехе». Следовательно, уже большим успехом считает Барклай достижение возможности избежать боя.

На позиции на р. Уже (у д. Усвятье). По вопросу этой позиции и решимости Барклая принять здесь бой, встречаются некоторые несогласования в показаниях первоисточников, начиная со свидетельств самого Барклая, столь различных в письмах его государю и графу Ростопчину. Получается впечатление, что, пока французы далеко, Барклай полон решимости драться, а с приближением минуты встречи, мужественным в бою Барклаем, под тяготением громадной ответственности, овладевает нерешимость или же берет верх расчет.

После оставления Смоленска идея прекратить отступление и заградить дальнейшее движение Наполеона стала общей во всей армии и, естественно, тому должна была послужить первая встретившаяся позиция, каковой и была таковая на р. Уже. Но дело было не в позиции, а в сомнении своевременности дать бой, в отсутствии единства командования, в постоянных разногласиях между главнокомандующими армиями, а, быть может, и в известной нерешительности Барклая, если только не объяснить это тем, что в решительную минуту расчет брал у него верх над всеми остальными, в области чувств, побуждениями.

С утра оба главнокомандующих со штабами и корпусными командирами, в присутствии великого князя Константина Павловича, выехали на осмотр позиции. Между тем Барклаем, столь было твердо решившимся дать на ней сражение, уже начинает овладевать нерешительность принять его здесь. Он начинает находить недостатки позиции, а князь Багратион вовсе ее бракует. Толь начал возражать князю со свойственной ему самоуверенностью и заносчивостью и довольно резко, если не грубо, что взорвало горячего и раздражительного князя Багратиона и привело к прискорбному инциденту между ними.

Скромный, простой и лишенный в своем положении должного авторитета, Барклай сначала не остановил, а потом не поддержал своего оскорбленного генерал-квартирмейстера; порицание же позиции скорее устраивало Барклая, давая ему лишний предлог к продолжению отступления.

Вечером цесаревич великий князь Константин Павлович выехал в Петербург, получив письма к государю от Барклая и от Ермолова. В этом последнем письме, представляющим документ высокой ценности, Ермолов, справедливо порицая бесцельные операции Барклая к Поречью и Рудне, отдает краткий отчет о военных событиях с 4 по 7 августа и повергает на усмотрение государя вредное влияние на войска непрерывного отступления, тяжесть и бесцельность маршей, вызывающих ропот в войсках и неудовольствие на главнокомандующего, и докладывает о неизбежной необходимости в ближайшем будущем принятия генерального сражения. Далее, дальновидный и проницательный Ермолов, в виду возможности в будущем занятия французами Москвы, как последствия занятия ими Смоленска, приводит свое высокозамечательное личное мнение о значении занятия первопрестольной столицы нашей: «не все Москва в себе заключает, и с падением столицы не разрушаются все государства способы» и заканчивает словами: «дарованиям главнокомандующего здешней армии мало есть удивляющихся, еще менее имеющих к нему доверенность, — войска же и совсем ее не имеют».

Смелый голос Ермолова, в числе многих других голосов России, подготовляет почву к назначению единого, общего, популярного в России и в армии главнокомандующего.

Движения и действия арьергарда. С рассветом начинается бой за переправу Днепра у д. Соловьево и вблизи. Французы к утру усиливаются, на переправах и, под прикрытием стрелков и значительной артиллерии, начинают строить мосты. Казачьи посты переходят Днепр. Платов удерживает переправу огнем артиллерии, французы усиливают артиллерию. Платов остается у переправы с одними казачьими полками, а всю регулярную кавалерию с пехотой барон Розен отводит к Михайловке, где и занимает довольно сильную позицию.

Французы строят мосты, и передовые части их авангарда переходят Днепр. Платов с казачьими полками, под напором значительной кавалерии Мюрата, постепенно отходя, в 4 часа дня наводит преследующих его французов на пехоту и артиллерию Розена, скрытно, как бы в засаде, стоявших в боевом порядке у Михайловки. Завязывается упорный бой у Михайловки, где наш арьергард с успехом удерживается до самой ночи. Неприятель отражен на всех пунктах, благодаря искусному пользованию местностью нашими егерскими полками, приученными к действию в рассыпном строю и бою за местные предметы и благодаря содействию нашей артиллерии. Местоположение не допускало действия кавалерии, оставшейся сзади, и сем батальонов егерей, поддержанных огнем 20 орудий, не ограничиваясь огнем в рассыпном строю, ударами в штыки уничтожали все попытки многочисленного неприятеля с большим для него уроном. Взято в плен несколько офицеров и до 60 нижних чинов. Наши егерские полки покрыли себя славой, имея командирами полков известных впоследствии Вуича, Карпенко, Сазонова и др.

План дальнейших действий. Позиция на р. Уже, в конце концов, все же не отвергается вовсе и на следующий день — 11-го: приказано II армию пододвинуть сюда от Дорогобужа. Приняв меры к скорейшему усилению армии формированиями и присоединением их на Московской дороге, Барклай, видимо, сохраняет себе свободу решения и действия и обе армии как бы готовы принять здесь решительное сражение.

В Москве. В письме к Балашову граф Ростопчин, одобрив выбор гр. Моркова начальником формируемой «Московской военной силы», сообщает, что войска этой силы собраны, что на следующий день 11-го три полка «выходят на бивак», откуда будут направлены к Можайску, а прочие полки идут на сборные места поблизости неприятеля. «Публика здешняя ропщет на Барклая, а народ не на него, а на солдата надеется», сообщает гр. Ростопчин далее.

Кутузов выезжает в армию, в 9 часов утра, садится в карету, около дома его на Дворцовой набережной, толпы народа вынуждают его ехать шагом, из толпы идут пожелания счастливого пути и победы. По пути Кутузов посещает Казанский собор, где, стоя на коленях, выслушивает молебствие, возлагает на себя поданный ему образ Казанской Божьей Матери и, выходя из церкви, обращается к священникам со словами: «Молитесь обо мне, ибо посылают меня на великое дело». Ровно через 9 месяцев в тот же собор было доставлено тело Кутузова.

На первой станции, в Ижоре, от проезжего курьера, по данному ему праву вскрывать бумаги из армии, Кутузов узнает о падении Смоленска и говорит: «ключ к Москве взят», а вечером встречает на пути в Петербург великого князя Константина Павловича, от которого узнает подробности. С дороги Кутузов посылает отзывы, запросы, приказы и приказания (управ. Воен. Министр. князю Горчакову, графу Ростопчину, Милорадовичу и др. лицам) в целях оповещения о своем назначении, ориентирования высших властей своими личными воззрениями на положение дел и вернейшими мероприятиями, в целях отдать себе отчет в силах и средствах возможного усиления армии, затребовав сведения о рекрутских депо, новых формированиях регулярной армии и об ополчении, также в целях ускорения всех формирований и вообще приготовлений, наметив пункты сосредоточения этих сил и средств. «Время и обстоятельства подвинут какую-либо сторону к решительным действиям, — пишет Кутузов Милорадовичу; — нынешний предмет состоит в преграждении неприятеля в Москву». Далее он наставляет его местом сосредоточения этих подкреплений, «дабы они не замедлили поддержать и усилить отступающую к Москве главную армию».

На театре действий I и II армии. Сам Барклай так излагает день 11 августа: «11-го арьергард, останавливавший неприятеля почти на каждом шагу, приблизился к I армии. Неприятель вскоре за ним последовал. Вечером он явился со всей силой в виду армии и завел сильную канонаду. Князь Багратион беспокоился о левом своем крыле, подверженном обходу, и утверждал, что в самом городе Дорогобуже позиция была выгоднее. Я должен был сомневаться в сем последнем предположении, ибо офицеры, посланные мною еще от Смоленска для осмотра всего края, упоминали только о позициях при Уже и Цареве-Займище, но по донесениям Винцингероде и Краснова вице-король Италии наступал со своим корпусом по правому берегу Днепра от Духовщины к Дорогобужу и я решил отступить к сему последнему месту». Это решение Барклая произошло при следующих обстоятельствах.

К утру войска сохраняли расположение принятое ими 10-го. Барклай, по внешности, как бы сохраняет намерение дать здесь сражение и II армия притягивается к первой, ставши уступом слева и позади ее, и выдвинув свой авангард под начальством ген.-адъют. Васильчикова. Французы с утра теснят арьергард Платова; в полдень пехота Розена отходит к Усвятью и становится на позиции, а вечером сюда же отходит Платов с кавалерией. Арьергард ген.-адъют. Васильчикова, стоящий левее Платова, ввязывается в бой и VII корпус Раевского получает приказание поддержать Васильчикова, но к ночи бой стихает по всей линии.

Барклай, колебавшийся уже накануне вечером, 10-го, дать здесь сражение, теперь, имея предлогом недостатки позиции, но, главное, принимая в соображение угрожающее движение к Дорогобужу с северо-запада IV итальянского корпуса и признаки обхода французами одновременно и нашего левого фланга, к вечеру окончательно отказывается дать сражение на реке Уже и принимает решение дать таковое лишь у Вязьмы, достигнув этого города четырьмя безостановочными маршами.

Так рушилось первое намерение Барклая дать Наполеону решительное сражение на р. Уже.

В Вязьму решено было командировать полковника Толя и ген. Трузсона с офицерами квартирмейстерской части и инженерными, в целях выбора позиции у Вязьмы и ее укрепления, причем им указано наметить позицию еще и у Гжатска, что показывает намерение Барклая и на дальнейшее от Вязьмы отступление. Первый отступательный марш указано исполнить до Дорогобужа ночью и в следующих условиях: первой выступает II армия и отходит к Бражину, за ней I — к Дорогобужу; арьергарды задерживают противника на р. Уже, дав армиям отойти, после чего располагаются, не доходя, примерно, 7 верст до Дорогобужа. Таким образом, следующим этапом, где Барклай считает возможным принять сражение, явилась Вязьма, и Барклай ставит целью скорейшее достижение Вязьмы, что мотивируется еще и предвзятым, равно и ложным, представлением о возможности со стороны Наполеона маневра упреждения нас у Вязьмы, подобно Смоленскому. Задержки наступления французов на марше армий к Вязьме возлагались на три арьергарда, друг от друга независимых: ген. Крейца на правом крыле, Платова и Розена в центре, ген. Васильчикова, потом Сиверса на левом. В главном — среднем — арьергарде, хотя местность была закрытая, а за Дорогобужем еще и пересеченная, оставлены те же 7 батальонов егерей при 4 пеших орудиях.

Центр же тяжести службы арьергарда ложится на казачьи полки обеих армий.

Распоряжения Барклая о задуманном им общем отступлении к Вязьме последовали уже на следующие дни, постепенно развиваясь на маршах 12, 13 и 14 августа. «Войска, не занимая позиции (на р. Уже), перешли на ночлег, — свидетельствует Ермолов, — не доходя Дорогобужа, а полковнику Толю приказано расположить их на другой день подле города. Между тем село Усвятье заняла пехота арьергарда. Передовые посты были уже недалеко и теснимы неприятелем. Дело кончилось незначащей перестрелкой. Арьергард Платова остался в селе Усвятье, а генерала-адъютанта Васильчикова — на левом крыле».

Частью днем после полудня и частью ночью на 12-е обе армии отходят к Дорогобужу.

Арьергард продолжает стоять на линии р. Ужи остаток дня 11-го и часть следующего дня 12-го, до 5 часов пополудни.

Кутузов, на пути в армию, прибывает к вечеру в Крестцы, будучи всюду встречаем населением. Распорядительная деятельность Кутузова идет непрерывно.

На театре действий I и II армии. По исполнении марша ночью и частью рано утром, обе армии расположены: I у Дорогобужа, II несколько уступом назад, — у Бражино. 2 корпус Багговута и I кавалерийский Уварова выдвинуты на правый берег р. Днепра, в целях противодействия наступающему по этому берегу Днепра IV итальянскому корпусу вице-короля и дальнейшему оттуда следованию, составляя правую колонну на все время отступательного марша в Вязьму.

Остаток дня армии проводят на отдыхе.

Действия арьергардов. Оба независимые в командовании арьергарда, Платова правее и ген.-адъют. Васильчикова левее, занимают в ночь и с утра прежнее расположение на линии р. Ужи и обороняют, главным образом, переправы. Французы стягиваются на противном берегу, дело до 5 часов дня ограничивается стычкой передовых частей между Усвятьем и Дорогобужем и подготовке французами обходов флангов наших арьергардов.

К вечеру арьергард Розена отступил от р. Ужи и стал, не доходя семи верст до Дорогобужа, где и занял боевое расположение; казачьи полки Платова остались на р. Уже и на пути к расположению Розена.

Кутузов на пути в Вышний-Волочок.

На театре, действий I и II армии. Армии продолжают свой отступательный марш к Вязьме и к утру, по совершении перехода, расположены: I армия правой колонной — у Какушкина, левой (главн. силы и главн. кварт.) — у Чоботова; II армия — у Гаврикова (во изменение расположения у Бражина).

Арьергарды к рассвету расположены: Платова — 7 верст не доходя Дорогобужа (имея город в тылу), барона Крейца — между Днепром и с. Какушкиным; II армии — 7 казачьих полков г.-м. Карпова у сел. Пушкина и главные силы (г.-м. Панчулидзев I) — у Бражина.

Движения и действия арьергардов. Платов, имея Дорогобуж позади в семи верстах, утром доносит, что «неприятель (IV итальян. корп.) от Духовщины к Вязьме не тянется, а идет на Дорогобуж и что неприятель имеет направление против левого фланга».

Опасаясь, что корпус вице-короля подойдет к Дорогобужу с того берега Днепра ранее, чем пройдет его арьергард, Платов в 3 часа утра приказал барону Розену выступить с пехотой и регулярной конницей и, пройдя Дорогобуж, остановиться за р. Осьмой. «Посейчас аванпосты мои перед Дорогобужем по Вяземской дороге, — доносит Платов, — однако же неприятель наступает, но не в таких уже силах, как вчера был он». Далее Платов доносит: «Нынешнего утра примечено, что большая часть сил неприятельских потянулась на левый наш фланг, полагательно по дорогам за 2-й армией, меня же преследовал до Дорогобужа, но не с сильным уже наступлением. Я теперь прошел Дорогобуж, нахожусь близ оного; неприятель город занял, но аванпосты мои в виду неприятеля, позади города. Егерские полки, артиллерию и кавалерию регулярную отпустил за первый мост, который имеется в 3 верстах от Дорогобужа; что последует до вечера, то уведомляю».

Марш. Сюше, герц. Альбуферский

Марш. Монсе, герц. Конельяно

Марш. Сульт, герц. Далматский (Давида)

Марш. Мармон, герц. Гагузский

Марш. Дюрок, герц. Фриульский

Марш. Ланн, герц. Монтебелло

Марш. Массена, герц. Риволи, кн. Эсслингенский

Марш. Ней, герц. Эльхингенский, кн. Московский (Брюн)

Евг. Богарне, вице-король Итальянский

Марш. кн. Понятовский

Следовательно, Платов рано утром, при малом сравнительно давлении противника, начал отходить, прошел г. Дорогобуж и, отойдя регулярными войсками за р. Осьму, оставался некоторое время с казачьими полками между Дорогобужем и р. Осьмой. О дальнейших событиях днем и уже вечером Платов донес лишь на следующий день — 14-го: «неприятель хотя и в больших силах и стремительно наступал на меня, но я удержал его, пройдя Дорогобуж, не далее 2½ верст, до самой ночи, чему способствовала и речка (Осьма), через которую лежащий мост сожжен. С 3-х батарей неприятель производил по мне сильную канонаду, но наши орудия действовали удачно. Стрелки егерских и казачьих полков рассажены были на одноверстную дистанцию по над речкой, кроме частей, закрывавших обои наши фланги, которые также до самой ночи имели с неприятельскими егерями перестрелку. Я убитыми и ранеными, хотя и имею урон до 60 человек, но должен был удерживать стремление неприятеля, исполняя волю главнокомандующего, дабы не сблизился он с армией нашей».

В заключение этого донесения Платов пишет: «по окончании ввечеру у Дорогобужа (т. е. на р. Осьме) сражения, в ночь (на 14-е) последовал и нахожусь теперь (т. е. рано утром 14-го) у почтовой станции Славково, оставя от себя арьергард из двух сотен при есауле Пантелееве».

Следовательно, Платов за весь день 13-го отошел с боем к Дорогобужу, прошел Дорогобуж и отошел далее за р. Осьму, где выдержал довольно горячий бой, удержался до вечера, вполне исполнив пока задачу арьергарда.

В 8 часов вечера Платов отвел регулярные войска Розена от р. Осьмы, которые, пройдя Болдино и не останавливаясь на р. Рехте, прошли прямо за р. Б. Костру к Славкову, где и расположились в ночь на 14-е, уступив французскому авангарду значительное пространство, что составило большую ошибку. Казалось, арьергарду нашему следовало задержаться до утра на р. Осьме у Дорогобужа, затем медленно и с боем отойти на линию р. Рехты и здесь дать бой в день 14-го.

В свое время Платов выдержал много нареканий за начальствование арьергардом в период с 8 по 15 августа, но за день 13-го при данной организации службы арьергардов (неподчинение ему правого и левого арьергардов, исполнявших приказания начальников прикрываемых ими колонн) и малочисленности пехоты и артиллерии (7 батальонов и 4 орудия пешей артиллерии), на местности, свойства которой отвечали действию пехоты, за время с 8 по 13, казалось, еще не заслуживал упрека.

Наконец нам неизвестны инструкции, полученные Платовым от Барклая, который мог ему приказать это поспешное отступление или вынудить его к тому своим собственным быстрым отходом с главными силами, не обеспечив арьергард достаточными силами.

Полагаем, что вина в этом, не отвечавшим требованиям обстановки, почти безостановочном отступлении арьергарда ложится скорее на Барклая или штаб I армии.

Важные данные донесений Платова, что IV корпус вице-короля тянется к Дорогобужу и, следовательно, никто уже к Вязьме не направлялся, могли, казалось, побудить Барклая не торопиться к Вязьме, которой ничто не угрожало, а возможно задержать движение французской армии на выгодном для обороны пространстве от Дорогобужа до Вязьмы, пользуясь свойствами местности и выигрывая столь дорогое для нас время.

На остаток дня 13-го и на утро 14-го армиям приказано продолжать отступление: правой колонне в Афанасьево, средней — в Семлево, левой — в Лужки. Арьергардам приказано сообразно задерживать противника, дав армиям отходить на указанную линию.

Князь Багратион остается крайне недоволен оставлением Дорогобужа без боя, после усиленных его просьб стать здесь крепко. «Продолжаются прежние нерешительность и безуспешность, — пишет он графу Ростопчину. — Послезавтра назначено быть обеим армиям в Вязьме, далее же что будет, вовсе не знаю, не могу даже поручиться и за то, что не приведет (Барклай) неприятеля до Москвы. Скажу в утешение, армия наша в довольно хорошем состоянии, и воины русские, горя истинной любовью к своему отечеству, готовы всякий час к отмщению неприятеля за его дерзость, и я ручаюсь, что они не посрамят себя».

В Москве. Граф Ростопчин сообщает в Петербург Балашову, что «Московская военная сила идет к Можайску, и провиант десятидневный везут на обывательских подводах. Воины идут с радостью». Далее сообщает, что все клонится к движению неприятеля в Москву и что это привело всех к унынию. «Я рад, что многие решились к отъезду». «Если злодей вступит в Москву, — продолжает знаменательно Ростопчин, — то я почти уверен, что народ зажжет город». «Все состояния обрадованы поручением Кутузову главного начальства и единое желание, чтобы он скорее принял оное на месте. Ненависть народа к военному министру (Барклаю) произвела его в изменники».

Кутузов на пути в Вышний-Волочок.

В Можайск продолжают спешно стягиваться формирования Милорадовича в составе 7 пехотных полков, 3 рекрутных батальонов и 16 артиллерийских рот; 4 артиллерийские роты находятся уже в Можайске.

На театре действий I и II армий. По совершении ночного перехода, армии к утру достигли и стали: правая колонна (I армии) у сел. Афанасьево, левая (главная сила I армии) — у Семлева (здесь же и главная квартира), II армия — у сел. Лужки (главная квартира); арьергард Платова к полуночи и раннему утру — на р. Большой Костре, у сел. Славково, имея впереди (у Болдина) заставу в 3 сотни есаула Пантелеева; арьергард II армии — у сел. Максимовки, имея казачьи полки в Лежневе.

План дальнейших действий Барклая и его решение дать генеральное сражение у Вязьмы усматривается из его донесения государю утром того же дня 14-го и его сношений с Багратионом и Милорадовичем. «Кажется, теперь настала минута, — доносит Барклай государю, — где война может принять благоприятный вид; неприятель слабеет на каждом шагу, по мере того, как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска подкрепляются резервом Милорадовича. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 или 25.000 и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удержать превосходного неприятеля, чтобы с большей уверенностью можно было действовать наступательно». Далее доносит, что тому ранее препятствовало отсутствие возможности усилить армию резервами, что надо сохранять армии и не подвергать их поражению. «Доселе мы достигли цели, не теряя его из вида. Мы его удерживали на каждом шагу и, вероятно, этим заставим его разделить свои силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться». Таков был новый план действий Барклая: создав в Вязьме сильный опорный пункт со значительным, в 25.000 человек, гарнизоном, сохранить свободу действия армии.

Одновременно, необходимость дать время возвести в Вязьме укрепления, дать отдых утомленным войскам, дать время выбраться обозам отступающих жителей и вывезти кое-какие запасы из Вязьмы, при достаточном, казалось, удалении арьергарда, вызвали Барклая на решение дать войскам в этом расположении дневку, т. е. провести дни 14-го и 15-го здесь, отойдя к Вязьме лишь в ночь на 16-е, почему армии и расположились соответственно этим целям.

На усиление арьергарда Платова высланы в Славково 18 и 23 егерские полки с полуротой № 23 батарейной роты, № 23 артиллерийской бригады, чего, конечно, было недостаточно.

Получив извещение об этом новом решении Барклая, кн. Багратион дал свое полное согласие. Стоявший вообще за какое-либо, если, не лучшее, то твердое и определенное решение, он не верил прочности этого намерения, и предчувствия его не обманули.

Дневка, тем не менее, была принята, и Барклай успокоился на этом решении, не усилив, однако, должным образом малочисленный и геройский арьергард Платова и не дав последнему точной и определенной инструкции, где и до какого времени держаться, а если и дал таковую, то она уже запоздала.

Движения и действия арьергардов. К раннему утру 14-го, по приказанию Платова, регулярные войска арьергарда под начальством Розена, выступив в 5 часов утра из Славково, находились на марше от р. Большой Костры и Славково к р. Осьме[57], а сам Платов с казачьими полками переходил на место войск Розена в Славково. К 7 часам утра Розен, усиленный упомянутым подкреплением, подошел со своим отрядом к р. Осьме и у сел. Рыбки узнал, что Семлево еще занято частями I армии, а в с. Беломирском, куда он шел, расположены кавалерийские корпуса, почему Розен временно остался у с. Рыбки и только после полудня перешел в с. Беломирское. Платов с казаками оставался у Славкова, имея 3 сотни у Болдина, а посты на правом берегу р. Осьмы близ Дорогобужа. Между тем французский авангард, оттеснив казачьи посты, занял правый берег р. Осьмы, и затем многочисленная кавалерия Мюрата стремительно двинулась вперед. Опрокинув 3 сотни казаков у Болдина, кавалерия Мюрата быстро достигла Славкова и в 3 часа дня обрушилась на Платова. Отбиваясь огнем и атаками и возможно сдерживая массы кавалерии, казаки отошли от Славкова и, пройдя еще 8 верст, стали на месте, причем Платов донес о происшедшем Барклаю, предупреждая, что если армия «сего вечера не выступит из Семлева», то он не ручается, что не приведет французов на своих плечах в Семлево.

Таким образом, ошибка Платова в незанятии 14-го своей пехотой р. Рехты и уже во всяком случае незанятия левого берега р. Бол. Костры и непринятие здесь боя обнаружилась со всей очевидностью и расстроила соображения Барклая, вынудив далее на более раннее оставление им Семлева, а затем далее и Вязьмы.

События в арьергарде Платова вынудили Барклая отказаться от столь необходимой по многим соображениям дневки у Семлева и, получив второе донесение Платова от 3½ час. дня, он отдал немедленно приказание о дальнейшем, в ночь и раннее утро 15-го, отступлении: I армии — к Вязьме, II — в Скоблево (и Быково), о чем немедленно сообщено кн. Багратиону, а Платову послано приказание: «удерживать неприятеля, сколь можно, не оставляя пехоту без действия».

Одновременно Барклай приказывает «спешно вывезти все из Вязьмы, равно и милицию, предоставив ей конвоировать транспорты и укреплять позиции за Вязьмой». Порядок выступления I армии определен следующий: «V корпусу — равно и артиллерии, которая по дороге — немедленно (т. е. с вечера), III корпусу — в 2 часа (т. е. раннего утра 15-го), VI — в 3 часа, IV — в 4 часа пополуночи», и еще указано: «колонне Багговута (правая) наблюдать идущего за ней в больших силах неприятеля», имея влево связь с арьергардом Платова, а вправо — с г.-м. Красновым, отступая, в случае сильного напора неприятеля, прямо к Вязьме; отряду Краснова I иметь связь вправо с отрядом ген.-ад. Винцингероде, г.-м. Шевичу (2 драгун. полка, 2 грен. бат. и 4 конных орудия) поддерживать Краснова, закрывая дорогу, «дабы дать время обозам и тяжестям I армии пройти в Вязьму».

Получив сообщение о новой перемене действий и о спешном отступлении в Вязьму, начиная уже с вечера, кн. Багратион немедленно пишет в ответ Барклаю: «я уже сего утра приказал графу Сен Приесту объявить Ермолову, что я на все согласен», поясняя, что «желание мое сходственно с вашим, иметь ту единственную цель защищать государство и прежде всего спасти Москву, но не могу утаить, что наше отступление к Дорогобужу уже все привело в волнение, что нас винят единогласно, и когда узнают, что мы приближаемся к Вязьме, вся Москва поднимется против нас». Далее он выражает желание, «чтобы неприятель дал нам время усилиться в Вязьме и соединить с нами войска Милорадовича; позиция в Вязьме хоть и не хороша, но может всегда служить к соединению наших сил, и теперь дело наше не состоит в том, чтобы искать позицию, но, собравши со всех сторон все наши способы, мы будем иметь равное число войск с неприятелем, но можем против него тем смелее действовать, что мы ему гораздо превосходнее духом и единодушием».

Князь Багратион со своей стороны указал II армии порядок отступления: «8 корпусу — в 11 ч. ночи, 7 — в полночь, сводному корпусу князя Горчакова (27 дивизия и егерские полки армии) — в час пополуночи; графу Сиверсу (4 кав. корпус) ждать на месте прибытия отряда г.-м. Панчулидзева I (арьергарда), тогда он выступает; обозам всем выступать с вечера».

Свои впечатления за этот вечер 14-го кн. Багратион так передает в письме к гр. Ростопчину: «Вообразите, какая досада, я просил убедительно министра, чтобы дневать здесь, дабы отдохнуть людям, он и дал слово, а сию минуту прислал сказать, что Платов отступает, и его армия тотчас наступает к Вязьме. Я вас уверяю, приведет к вам Барклай армию через б дней. Милорадович не успеет соединиться с нами в Вязьме, ему 7 маршей, а мы завтра в Вязьме, а неприятель за нами один марш».

Оценивая события дня, следует, помимо Платова, сложить ответственность и на Барклая и на его штаб (Ермолова и Толя), не обеспечивших Платову исполнения данной ему задачи надлежащей организацией службы, численностью и составом арьергарда против многочисленного авангарда французской армии. В подобных условиях арьергард должен был состоять по крайности из целого корпуса (ядро сил арьергарда) при пособии сильной артиллерии, многочисленная же кавалерия Платова (главным образом, казачьи полки) не обладала устойчивостью, не могла проявить необходимого упорства на местности закрытой и пересеченной.

Казалось, и драгунские полки армии нашей могли бы принять в службе арьергарда более деятельное участие.

Кутузов, на пути в армии, прибывает в Вышний-Волочок, где встречается с Беннигсеном, которому сообщает волю государя, чтобы он принял участие в военных действиях, по свидетельству Беннигсена, отклоняет его от намерения все же проехать в Петербург повидать семью и берет с собой[58]. В тот же день Кутузов переезжает в Торжок.

На театре действий I и II армий. В приказе по I армии на 15-е объявлено о назначении его светлости князя Голенищева-Кутузова «главнокомандующим I, II, III и молдавской армиями». Барклаю Кутузов пишет, что в этот день выезжает из Торжка в Старицу и просит его: «ежели бы что до приезда моего случится, то сим трактом уведомить».

Главные силы всех трех колонн обеих армий исполнили переход согласно предположению и беспрепятственно. I и III кавалерийские корпуса отходили, будучи эшелонированы между средней колонной и арьергардом Платова, не принимая участия в боях арьергарда. К раннему утру арьергарды находились: Платова — по обоим берегам р. Осьмы (у сс. Рыбки и Беломирского), Крейца — выше по течению р. Осьмы (точно неизвестно) и II армии (графа Сиверса) — у с. Лужки, имея казачьи полки у с. Максимовки.

На марше колонн армии получены сведения от возвратившихся ген.-лейт. Трузсона и полк. Толя, что нигде вблизи Вязьмы соответствующих позиций не найдено.

«Ген.-лейт. Трузсон, — свидетельствует Ермолов, — не нашел позиции, которая бы закрывала Вязьму. По превосходству сил, неприятель мог, обходя фланг армии, угрожать дороге на Гжатск».

Также не оправдались надежды на прибытие 15-го к Вязьме генер. Милорадовича.

Таким образом, по-видимому, еще на марше в Вязьму решен вопрос об оставлении этого города и намечено новое место для принятия решительного сражения, а именно — в 10 верстах за Вязьмой у сел. Федоровского, «где изрядная позиция».

Движения и действия арьергардов. К раннему утру арьергард Платова был расположен на р. Осьме, по обоим ее берегам, имея главные силы и артиллерию на позиции левого берега у сел. Беломирского, где начальствовал ген.-м. бар. Розен и на правом (неприятельском) берегу далеко впереди были казачьи полки, а два батальона егерей занимали, как передовую позицию, лес и кусты этого правого берега. Левый фланг верстах в трех прикрывался арьергардом II армии под начальством графа Сиверса (кавалерия 4 кавалерийского корпуса), расположенным у села Лужки, а того же арьергарда казачьи полки стали близ сел. Максимовки. Здесь Платов должен был задержать французскую армию до ночи.

Оттеснив казачьи полки на тот берег, многочисленный французский авангард, в 11 часов утра атаковал сначала егерей правого берега, а потом и всю нашу позицию.

Платов выдержал на р. Осьме, по его словам, «жестокое нападение» и сильное и упорное с неприятелем сражение, где он, Платов, «дрался скрутя голову». Дело было горячее, вся артиллерия Платова, в числе 32 орудий, была введена в дело и расстреляла все снаряды.

«Шесть раз на сильную кавалерию неприятеля ходили до пушек и с регулярными полками (пехоты) барона Розена», доносит Платов.

Когда казаки навели неприятеля на позицию арьергарда, французы были встречены егерями двух батальонов, искусно оборонявших лес до часу дня и вынудивших войска французского авангарда к обходу позиции южнее, на броды, где перешли казаки. Все попытки французского авангарда перейти здесь р. Осьму были отбиты сначала казаками, а затем подоспевшей сюда пехотой из резерва при содействии нашей конной артиллерии. Геройское сопротивление малочисленного нашего арьергарда вынудило французов предпринять более глубокий обход, но и здесь они были отбиты казаками с регулярной кавалерией. Вся пехота арьергарда, наши знаменитые егерские полки, была введена в дело, равно и все 32 орудия. Немногочисленные войска нашего здесь арьергарда покрыли себя славой. Потери были весьма значительны. Прибывающие к неприятелю подкрепления побудили Платова в 7 часов пополудни приказать г.-м. Розену отступать к Семлеву, что исполнено было частями искусно и в совершенном порядке. Передовые казачьи посты ночевали на месте боя, а арьергард отошел на ночлег в Семлево, блистательно исполнив свою задачу.

«Участь арьергарда, — доносил Платов, — была на волоске». Потери собственно арьергарда Платова около 500 чел. всех родов войск, взято много пленных. «Сражение сие, — доносит Платов, — уступает одной только баталии кровопролитной»[59].

Граф Сиверс, «приглашенный», по его словам, Платовым к содействию «прикрытия его левого фланга», разделил свой отряд у с. Лужки на три части: первую часть «препоручил храброму полковнику Эмануелю» (Киевский др. и 2 эск. Литовского ул. полка), вторую — «подкрепляющему его полковнику Гогелю», третью — ген.-м. Панчулидзеву I (Новор. др.), «коему поручил прикрывать левый фланг и дорогу, по которой арьергарду по наступлении вечера подлежало следовать за армией».

Пока Платов давал отпор на р. Осьме, на участке сс. Беломирское и Рыбки, гр. Сиверс был атакован под с. Лужками. Полк. Эмануель первый выдержал все покушения неприятельской кавалерии и пехоты, но действиями Киевского драгунского полка, двух эскадронов Литовского уланского и хорошим действием артиллерии с подкреплением Новороссийского драгунского полка и двух рот егерей из 2 колонны, место было удержано до наступления ночи. Таким образом и здесь неприятель был задержан до ночи.

Платов ночью из Семлева доносил, что «ему здесь держаться нет никаких средств от больших сил неприятеля в отдалении от армии».

Гр. Сиверс с войсками арьергарда II армии отступил по приказанию и прошел на ночлег в с. Монино, оставив казачьи полки в с. Нивки.

Арьергард правой колонны под начальством Крейца был все время в виду неприятеля, который «следовал за ним, — говорит Крейц, — были перестрелки, но не наседал».

На ночлег арьергард Крейца стал, пройдя Афанасьево.

Ермолов так характеризует действия арьергарда 15-го: «Французы в сей день сильно атаковали наш арьергард. Пехота дралась упорно. Неприятель с большим уроном оставил село Семлево в наших руках. Часть успеха принадлежит г.-м. бар. Розену, которому атаман Платов предоставил полное действие», и далее добавляет: «Атаман Платов доставил взятого в плен французского полковника» не в свой лагерь попавшего, а ехавшего в Семлево от вице-короля к Мюрату, в расчете, что Мюрат уже занял Семлево.

Барклай остался крайне недоволен действиями арьергарда 14 августа, а может быть и вообще в период с 10-го по 15-е, что остается доподлинно неизвестным, но только Платову (Барклаем) поставлено на вид неумение или нерадение его в командовании, и ему объявлен, по его свидетельству, «выговор, что сближается с армией от одного авангарда малого неприятельского», что, говорит Платов, «сразило меня чуть не до смерти».

За выговором последовало в тот же день решение Барклая устранить Платова от командования арьергардом, заменив его начальником 3 пех. дивизии ген.-лейт. Коновницыным, и составить новый арьергард со значительной на этот раз пехотой и в условиях единства командования всеми арьергардами.

Весьма вероятно, что Платов погрешал в начальствовании арьергардом с 8-го по 15-е, особенно 14 августа, возможно и неумение его употреблять пехоту, но корень зла лежал еще более в недостатках организации службы арьергарда (3 независимых арьергарда), его составе (недостаток пехоты и артиллерии и его малочисленность), но главным образом — причина всех причин — отсутствие общего единого и полновластного главнокомандующего, что отразилось и на деятельности арьергарда.

Вот что говорит о Платове и нареканиях на него участник этого отступления, командир сводной гренадерской бригады гр. Мих. Семенович Воронцов: «Слухи насчет Платова совсем несправедливы; вот вся его история: уже давно в армии были им недовольны, и Барклай и Багратион жаловались, что он ничего не хотел делать и, конечно, он мало делал с тем, что мог, но, с другой стороны, сколько я мог приметить, ему никогда и не приказывали так, как должно; например, отступая от Смоленска, всякий мог ясно видеть, что, ежели Платова с казаками переправить через р. Днепр позади французской армии, он бы сей последней причинил большой вред; все жаловались, что он не умел и не хотел того сделать, вышло же, что он настоящего повеления никогда и не получал. Как бы то ни было, под предлогом, что государь желает Платова видеть в Москве, его удалили, как Кутузов ехал в армию».

Князь Багратион свидетельствует 15-го, что просил приостановиться всем в Вязьме, и Барклай был согласен, но сейчас (вероятно, около полудня) получил от него бумагу, что позиции там нет, а что за 10 верст за Вязьмой по Московской дороге есть позиции, но воды де нет. «Я и примечаю, — добавляет Багратион, — что он (Барклай) хочет (к вам в Москву) бежать».

Распоряжения на остаток дня 15 и 16 августа. На 16-е приказано: «Армии выступить по сделанной диспозиции, в 12 часов пополуночи» и отойти к с. Федоровскому, в 10 верстах от Вязьмы, где выбрана позиция и укрепляется. Арьергарду (Платову) приказано отходить от Семлева, задерживать неприятеля и вообще, «чтобы не ввязываться в серьезное дело, но протягивать бы отступление свое сюда до Вязьмы, до вечера, т. е. чтобы прибыл сюда не прежде, как к вечеру».

С утра 16-го арьергард указано принять в командование г.-л. Коновницыну. «Главнокомандующий, — говорит Ермолов, — пробыв день (15-го) в Вязьме, переехал в с. Федоровское в 10 верстах от Вязьмы. Раненых отправлено большое количество; оставалось еще 1.600 человек, но благодаря деятельности дежурного генерала Кикина, которому много вспомоществовал Ставраков, комендант главной квартиры, ни один из них не достался неприятелю. Успели даже увести сто тысяч аршин холста, которых один купец предложил на госпиталь, и 70 пудов разных лекарств из вольной аптеки. Заметить надобно, что неприятель приближался, и купец, для оказания великодушия защитникам отечества, ожидал сигнала французской пушки. Главнокомандующий занимал прекрасный дом богатого откупщика; в погребе у него было столового хорошего вина более нежели на 20.000 р. и ни за какую цену нельзя было достать одной бутылки. Откупщик опасался высказать, где оно было закопано. Впоследствии расторопные французы дали свет сокрытым сокровищам на сожаление бережливому откупщику и, конечно, не менее всем уездным собеседникам»

Кутузов рано утром переезжает из Торжка в Старицу. В Торжке Кутузов свернул с Московской дороги на Смоленскую на Старицу и Зубцов, где имеет ночлег. С пути Кутузов продолжает давать свои распоряжения.

Торопясь в армию, Кутузов в 8 ч. вечера пишет Барклаю, уже из Зубцова: «Настоящее дождливое время препятствует мне быть завтра к обеду в армии, но едва только с малым рассветом сделается возможным мне продолжать мою дорогу, то я надеюсь с 17 на 18 быть непременно в главной квартире. Сие, однако, короткое замедление ни в чем не препятствует Вашему высокопревосходительству производить в действие предпринимаемый вами план до прибытия моего».

На театре действий I и II армий. К первому свету дня обе армии и арьергарды на ночлегах: I — у Вязьмы, II — у Быкова; арьергарды: правый Крейца, примерно, на полпути из Кокошкина в Вязьму, средний — Платова — у Семлева, имея казачьи посты на левом берегу р. Осьмы, на месте боя 15 августа, левый — гр. Сиверса — у д. Монино, имея казачьи полки г.-м. Карпова у с. Нивки. Обе армии в течение дня перешли: I армия по большой дороге к с. Федоровскому, где Барклаем намечена сильная позиция для решительного сражения, II армия по боковой дороге к с. Максимовке. Арьергардам указано отходить правому и среднему к Вязьме, II армии — на Быково, не допуская противника до г. Вязьмы до утра 17-го. Барклай, впервые с 17 августа, принял намерение установить единство в командовании арьергардами, подчиняя правый и левый авангард начальнику среднего, наметив таковым начальника 3 див. г.-л. Коновницына, которому и указано принять общее командование арьергардами от Вязьмы.

«Главнокомандующий, справедливо недовольный беспорядочным командованием атамана Платова арьергардом, — свидетельствует Ермолов, — уволил его от командования оным; арьергард поручен Коновницыну, и он, отступая от Вязьмы, дрался на каждом шагу».

Брань под Красным (Рис. из лагерной жизни, П. А. Федотова)

Движения и действия арьергардов. С раннего утра противник перешел в наступление против наших арьергардов. Платов, по-видимому, начал отходить, не под особым натиском, оставил р. Осьму и Семлево и довольно быстро отошел к Полянову и (по донесению ген.-адъют. Васильчикова) «к 11 час. утра отошел еще далее версты четыре», где уже и приостановился.

Арьергард II армии под начальством гр. Сиверса, не извещенный своевременно Платовым, остался один, как бы уступом слева и впереди, и начал отходить, уже значительно запоздав в направлении на Быково, где с наступлением темноты и стал на ночлег. Отошедший ранее с пехотой арьергарда Платова Розен в 9 часов вечера, в виду пожара в Вязьме, перешел речку в брод и, пройдя горевший город, стал позади.

Платов отходил к Вязьме и стал с казачьими полками, немного не доходя города. Правый арьергард под начальством полковника Крейца, в составе трех драгунских и казачьего полка и 2-х конных орудий (Сибирский, Оренбургский, Иркутский драгунские полки) отходил также к Вязьме, прикрывая корпус Багговута и в день 16-го также выдержал горячий бой и преследование до ночи и до самого города Вязьмы. По свидетельству Крейца он получил приказание Ермолова: «немедленно отходить и оставаться направо от дороги в 15 верстах от города, дабы дать время всей армии пройти город». Одновременно и Платов прислал повеление «держаться до ночи в своей позиции и сам он (Платов) ударит в дротики». В 12 часу дня Крейц был атакован конницей и стрелками, заняв позицию при деревне (деревня не названа). Крейц оборонялся спешенными драгунами и огнем 2 орудий. Платов слал адъютанта за адъютантом, чтобы Крейц держался, однако пушечные выстрелы стали раздаваться уже позади (вероятно, при отходе Платова за Поляново), и гонцы Крейца перехватывались противником и только третий донес, что «Платов в полном отступлении». При отступлении через дефиле едва было не потеряно орудие, но спасено шт.-кап. Оффенбергом I; фланги были обойдены, и посланный вправо эскадрон Сибирской роты Трукова, казалось, пропал; трудности все увеличивались, особенно к вечеру и приближении к городу. Крейц перед дефиле пошел в атаку с Сибирским полком и дал отойти другим частям. Наступила ночь. Очищаемый город горел. Крейц в 10 часу вечера едва прошел город и стал за ним. На рассвете 17-го Крейц открыл армию и присоединил было пропавший эскадрон Трукова. Казаки же Крейца остались перед городом, прикрывая подступы к городу на пути следования арьергарда Крейца, одновременно с казаками Платова и II армии[60], прикрывавшими город с других сторон.

Брань под Смоленском (Рис. из лагерной жизни, П. А. Федотова)

Под прикрытием арьергардов и почти одновременно с началом их отступления, отошли и главные силы обеих армий 10 верст от г. Вязьмы и, примерно, к полудню стали: I армия — у с. Федоровского, вблизи укрепленной позиции, II — у Максимовки. Еще накануне Барклай уже начал колебаться в решении дать у Федоровского решительное сражение и уже начинал склоняться к дальнейшему отступлению армии к Цареву-Займище и даже к Гжатску, что, помимо сведений об отсутствии воды у Федоровского, было обусловлено важным соображением, что подкрепления Милорадовича могут прибыть к Федоровскому едва только 20-го и 21-го, тогда как к Цареву-Займище они прибудут 19-го и 20-го, и еще сутками раньше к Гжатску. Могло случиться, что Барклай был бы вынужден дать сражение 19-го и даже 18-го и, следовательно, усиление только войсками Милорадовича могло состояться лишь путем дальнейшего отступления к Цареву-Займище, и, вернее, к Гжатску, усиление же армии войсками Московской военной силы требовало отступления еще далее, к Бородину и Можайску.

По прибытии войск к Федоровскому, отсутствие воды обнаружилось и фактически, и Барклай получил резкий отзыв кн. Багратиона: «Позиция здесь никуда не годится, еще хуже, что нет воды».

«Жаль людей и лошадей. Постараться надо идти в Гжатск: город портовый и позиции хорошие должны быть. Но всего лучше там присоединить Милорадовича и драться уже порядочно. Жаль, что нас завели сюда и неприятель приблизился. Лучше бы вчера подумать и прямо в Гжатск, нежели быть без воды и без позиции; люди ропщут, что ни пить, ни варить каш не могут. Мне кажется, не мешкав дальше идти, арьергард усилить и уже далее Гжатска ни шагу. К тому месту может прибыть новый главнокомандующий. Вот мое мнение; впрочем, как вам угодно».

На этом письме Барклай собственноручно отметил: «Дать тотчас повеление к отступлению завтра (т. е. 17-го) в 4 часа поутру».

«Позиция при с. Федоровском, — свидетельствует Ермолов, — имела не малые выгоды и уже воздвигнуты укрепления. Недостаток воды — важнейший порок ее. Озеро на левом крыле заключалось в берегах болотистых и топких, с трудом доступных. Полковник Манфреди, по части путей сообщений при армии, сделал насыпь, входящую в озеро, но, по причине отдаления, была она для людей затруднительна. Неприятель, приблизясь к позиции, мог овладеть водопоем, чем воспрепятствовать ему не было возможности. Итак, армия продолжала отступление».

Распоряжения на 17 августа. На 17-е войскам обеих армий в 4 часа раннего утра указано перейти к Цареву-Займище, куда немедленно выслать инженеров и квартирмейстерской части офицеров для выбора и устройства позиции, что применительно исполнить и по отношению города Гжатска.

Кутузов, выехавший из Зубцова, в 11 часов утра был уже в виду Гжатска.

На театре военных действий I и II армий. В приказе по армиям объявлено о прибытии сего 17 августа к армии главнокомандующего его светлости князя Голенищева-Кутузова.

К рассвету армии расположены у с. Федоровского. Арьергард перед г. Вязьмой, имея город у себя в тылу; арьергард II армии — у Быково.

В 4 часа пополуночи обе армии выступили из лагеря у с. Федоровского и исполнили в течение утра переход к Цареву-Займище, где и расположились вблизи подготовляемой к сражению позиции.

Можайск, Руза и Верея назначены пунктами сосредоточения «Московской военной силы», войска которой заканчивают свои приготовления и с 18-го и 19-го начинают следование с разных мест к пунктам сосредоточения.

Барклай как-будто принял на этот раз твердое решение дать здесь решительное сражение.

«Около Царева-Займище усмотрена весьма выгодная позиция, и главнокомандующий определил дать (здесь) сражение, — свидетельствует Ермолов. — Начались работы инженеров, и армия заняла боевое расположение. Места открытые препятствовали неприятелю скрывать его движение. В руках наших возвышения, давая большое превосходство действию нашей артиллерии, затрудняли приближение неприятеля; отступление было удобно. Много раз наша армия, приуготовляемая к сражению, переставала уже верить возможности оного, хотя желала его нетерпеливо; но приостановленное движение армии, ускоряемые работы показывали, что намерение главнокомандующего (Барклая) решительно, и все возвратились к надежде видеть конец отступления.

М. И. Голенищев-Кутузов (Доу)

Получено известие о назначении Кутузова главнокомандующим всеми действующими армиями и о скором прибытии его из Петербурга. Сомнительно, что главнокомандующий не имел известия о назначении князя Кутузова. Ускорение работ на занимаемой им позиции обнаруживает намерение его дать сражение до его приезда. Как военный министр, он знал, что армия никаких подкреплений иметь не будет, что Кутузов, равными, как и он, распоряжая способами, не большую может допускать надежду на успех; решился предупредить его в том, что, конечно, было поставлено на вид одним из важнейших предметов».

Действия Барклая до прибытия к армии Кутузова. В своем труде, составленном для личного пользования государя и озаглавленном: «Изображение военных действий 1812 года», Барклай так описывает свою деятельность утром 17-го: «17-го прибыли сюда (Царево) обе армии; расположенные в небольшом пространстве, имели перед собой открытое место, на коем неприятель не мог скрывать своих движений; в 12 верстах от сей позиции была другая, позади Гжатска, найденная также удобной. Милорадович донес, что прибудет 18-го к Гжатску с частью своих резервов. Все сии причины были достаточны к уготовлению там (т. е. у Царева-Займище) решительного сражения; я твердо решился на сем месте исполнить оное».

Но тут же очень типично для Барклая присовокупляется: «ибо в случае неудачи, мог я удержаться в позиции при Гжатске». Это значительно ослабляет твердость решения, и Барклай уже смотрит опять назад, облюбовывая новую позицию. «Я нашел в оной (при Гжатске) подкрепление Милорадовича из 12 батальонов, 8 эскадронов и нескольких рот артиллерии».

«Губернаторам тульскому, орловскому и черниговскому поручено было доставление в Калугу жизненных и фуражных припасов, заготовленных в сих губерниях, и инженерам обеих армий было немедленно предписано построение нескольких редутов на фронте и флангах. Для подкрепления арьергарда, получившего приказание удерживать неприятеля по возможности на каждом дефиле, отрядил я 3 дивизию и 2 кавалерийский корпус под общим начальством Коновницына», что, заметим, Барклаю следовало исполнить еще 8 августа и тогда армии и население получили бы все необходимое для них время и не было бы всей этой спешки, суеты и неустройств всякого рода.

Офицер квартирмейстерской части Щербинин свидетельствует в своих воспоминаниях об опасности принятия сражения у Царева-Займища. «Приходим в лагерь под Царево-Займище, — говорит Щербинин, — речка с чрезвычайно болотистыми берегами находится непосредственно позади линий наших. Слишком опасно принять сражение в такой позиции. Не менее того Барклай на то решиться хочет. Толь до такой степени убежден был в опасности этого лагеря, что бросается перед Барклаем на колени, чтобы отклонить его от намерения сражаться здесь. Барклай не внимает убеждениям своего обер-квартирмейстера, но вдруг извещают о прибытии генерала Кутузова». Несколько часов спустя по вступлении войск в лагерь у Царева-Займища, Барклай получает Высочайший рескрипт о назначении Кутузова, в котором государь обращается к Барклаю: «Я уверен, что любовь ваша к отечеству и усердие к службе откроет вам и при сем случае путь к новым заслугам».

В тот же день Барклай доносит государю о получении им рескрипта, присовокупляя при этом: «Всякий верноподданный и истинный слуга государя и отечества должен ощущать истинную радость при известии о назначении нового главнокомандующего, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, всемилостивейший государь, выражение радости, которой я исполнен. Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям вашего величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить отечеству во всяком звании и достоинстве. Не намерен я теперь, когда наступают решительные минуты, распространяться о действиях армии, которая была мне вверена. Успех докажет, мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения государства. Если бы я был руководим слепым, безумным честолюбием, то, может быть, ваше императорское величество изволили бы получать донесения о сражениях и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встречая достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться».

Прошло сто лет, и действия Барклая за время его командования армиями принадлежат истории.

Мы не разделяем всецело сурового приговора историка Попова, высказанного им по поводу окончания с приездом Кутузова командования Барклая: «Так кончилось командование Барклая, грозившее погибелью обеим армиям, чего император, при всем своем расположении к Михаилу Богдановичу, далее не мог допустить».

Но в этом приговоре была своя доля справедливости.

В Вязьме, 18 авг. 1812 г. (Фабер дю-Фор)

Оценивая только период с 8 по 17 августа, период 9 дней, заметим прежде всего, что на всем протяжении этого времени Барклай не имел строго и ясно определенного плана действий, постоянно отказываясь от первоначального плана и сочиняя новый, вплоть до наступления исполнения, когда бросается и этот и заменяется новым и т. д. вплоть до самого Гжатска. Нигде на выбранных Барклаем местах, ни на р. Уже, ни у Вязьмы, ни у Царева-Займища и Гжатска, принятие генерального сражения не отвечало условиям обстановки.

Наиболее отвечавший обстоятельствам план действий, по-видимому, Барклаем не принимался, а постоянные колебания и перемены привели к тому, что мы с самым малым сопротивлением, спешно и довольно хлопотливо отступая, в течение 9 суток отдали противнику огромное пространство от Соловьевой переправы до Царева-Займища, сражаясь у себя дома и свободные лишать противника всех средств для жизни.

Дорогое в данных условиях время не было выиграно в возможной степени, еще менее удержано пространство, а выигрыш того и другого был совершенно посилен нашей доблестной армии 1812 года и необходим, как важнейшее условие подготовки неизбежно предстоящего общего и решительного сражения, дать которое было нам выгодно возможно позже.

Дал ли бы Барклай сражение у Царева-Займища, если бы не ждал Кутузова, или нет, отошел ли бы к Гжатску, а может, и еще далее, остается неизвестным. Но в это необычайно трудное, состоящее из ряда кризисов, время командования Барклаем армией с 12 июня и далее, по соединении армий у Смоленска, время в столь тяжелых условиях личного своего положения во главе армий, при неимении им полной власти и при общем требовании страны и армии решительного боя, подвергаясь за уклонение от этого боя подозрению в измене, за Барклаем остается вечная заслуга сохранения армии в целости, но эта заслуга была бы громадной и беспредельной, если бы он таковую цельную армию привел к Цареву-Займищу не 17 августа, а неделями двумя, в крайности, хотя бы неделей позже. И тогда еще вопрос, дошел ли бы Наполеон до Москвы?

Мы не говорим здесь о других заслугах почтенного Барклая на протяжении всей войны, так как ограничиваемся оценкой событий и лиц в пределах периода с 8 по 17 августа.

Прибытие Кутузова. Между тем после полудня в лагере обеих армий у Царева-Займища войска находились в давно не испытываемом ими радостном возбуждении; к фронту биваков подъезжал новый главнокомандующий всеми армиями — Кутузов. «День был пасмурный, — свидетельствует очевидец, — но сердца наши прояснялись».

Б. Колюбакин

«Смерть храброго генерал-майора Якова Петровича Кульнева при Клястицах, 20 июля 1812 г.»

(Из книги «Жизнь… Я. П. Кульнева, писанная А. Н. Н-м». Спб. 1815 г.)