Они провожали меня на вокзал Сен-Лазар, закрыв на утро свой гараж. Папа, с лукавым видом остепенившегося хулигана, и мама, с лицом счастливой обезьянки. Они говорили, что мне повезло. Мама плакала, когда я поднимался в вагон, а отец просил меня беречься от простуды. Он изучил маршрут, которым ходят корабли из Европы в Америку, и знал, что они почти пересекают полярный круг. Они стояли на перроне до самого отправления поезда. Их девиз был: «Ничего не делать наполовину». Особенно если это касалось их единственного сына. К примеру, решив подарить мне билет на корабль, они выбрали «Титаник». На самом деле надо говорить «Титанику», так как по-английски корабль женского рода, для англичан корабли — женщины. Значит, я, рассказывая мою историю, буду говорить не «он, „Титаник“», а «она, „Титаника“», исключая реплики Филемона Мерля, потому что он говорил по-французски.

Трансатлантический поезд достиг Шербура в пятнадцать тридцать. Я читал. Пассажиры второго класса читают. Пассажиры первого класса не имеют желания читать. У пассажиров третьего класса нет времени на чтение. На «Титанике» только у пассажиров второго класса была библиотека. Иногда кто-нибудь из пассажиров первого класса, обычно мужчина, прокрадывался в наше аккуратно прибранное помещение, быстро хватал с полки книгу и устраивался в укромном уголке, как будто не хотел, чтобы его застали за этим занятием. В зале ожидания морского вокзала я тоже сидел с книгой в руках. Некоторые женщины так прекрасны, что их нельзя рассматривать, — на этот случай хорошо иметь в руках роман. Я влюбился в Мэдлин Астор. Шляпа скрывала ее лицо настолько, насколько я старался его не разглядывать, но каждое ее движение было исполнено нежности, а еще я успел заметить ее голубые детские глаза. Ожидание затянулось — пассажирское судно запаздывало из-за инцидента в порту Саутгемптона, и я влюбился в другую пассажирку первого класса, Эмму Шабер. Полные губы, маленький мечтательный нос, белая шляпка. Она путешествовала одна. Зал ожидания морского вокзала в Шербуре был единственным местом, кроме спасательных шлюпок и бездны Атлантического океана, где первый и второй классы «Титаники» смешались, — как ни громко это сказано.

Мне досталась каюта номер «Е104» — хорошее предзнаменование. Это было маленькое светлое помещение, пахнувшее свежеструганным деревом и краской, с двумя кроватями. Я посмотрел на Шербур через иллюминатор, потом распаковал чемодан. В газетах о размерах «Титаники» уже столько писали, что я, мысленно поставив себя рядом с Мэдлин Астор и Эммой Шабер, не увидел в ней ничего из ряда вон выходящего, корабль как корабль. Только вот корма у нее, на мой взгляд, слишком выдавалась, прямо как готтентотская задница. Мой сосед по каюте вошел, когда я заканчивал устраиваться. Он протянул мне руку и представился:

— Филемон Мерль.

— Жак Дартуа.

— Француз?

— Да. Я сел в Шербуре.

— Я тоже, но это не мешает мне быть люксембуржцем. Слово любопытное, люксембуржец.[1] Люкс в буржуа. По делам едете?

— Развлекаться.

— Действительно, для деловых поездок вы молоды.

— Мне двадцать два.

— Ну, а я из нью-йоркской Атлантической страховой компании СО, которая застраховала это судно. Я — детектив. Раньше работал в полиции, но в Люксембурге полицейскому не выдвинуться: убийств не случается, да и воров почти нет. Ладно, хватит болтать, а то опоздаем на ужин, нехорошо, в первый день…

Он был толст и неуклюж, но в его движениях была своеобразная грация и легкость. Я сожалел, что, разделив каюту с франкофоном, не смогу практиковаться в английском, но то, что мы говорили на одном языке, нас сразу сблизило. В обеденном зале палубы «D» мы сели друг напротив друга. Столы были шести-восьмиместные, некоторые из них были наполовину пусты. С нами сели трое англичан, говоривших между собой. Филемон задал мне несколько кратких вопросов о моей жизни. Старшие охотно расспрашивают молодых, может быть, потому, что тем еще нечего рассказывать о себе. Я недавно провалил экзамен на звание агреже по английскому языку; чтобы меня утешить, мои родители оплатили этот билет на «Титанику». Я рассчитывал несколько недель провести в Нью-Йорке, где один папин знакомый добился успехов в торговле обувью, и вернуться на другом судне, попроще, может быть на «Франции» или каком-нибудь корабле «Кьюнарда».[2]

Мерль закончил есть свой торт с лимоном и сказал, что ему пора начинать расследование.

— Потому что я не путешествую просто так.

Не успел он отвернуться, как я почувствовал, что мне его не хватает. На вид ему казалось больше сорока, но меньше шестидесяти, притом что в нем было добрых сто десять кило, если не все сто двадцать. Жаль, что он мне не предложил помогать ему в расследовании. Может, мне стоило его попросить об этом? Я поднялся, раскланиваясь со своими соседями но столу. Это были братья Джилл: Эдгар, Фредерик и Ральф, соответственно двадцать четыре, двадцать и двадцать два года.

В те времена мелкие буржуа, на «Титанике» или где бы то ни было, скучали, потому что им негде было повеселиться. От скуки люди брались за книги. У нас на палубе «В» для развлечений были только курительное и прогулочное помещения, тогда как в распоряжении пассажиров первого класса помимо этого имелись два кафе, ресторан и многочисленные салоны. Я прошелся по палубе. Воздух был свежий, море спокойное. Там прогуливалась Мэдлин Астор, белая конфетка, которой мне никогда не хрустеть, разве что случится кораблекрушение. Спустившись в библиотеку, я нашел там нескольких невзрачных молодых девиц с маменьками да еще двух или трех мечтательных рантье, сказал себе, что в этот вечер мне не грозит расстаться с невинностью, и вернулся в каюту «Е104».

Проснувшись наутро, я обнаружил, что мой сосед еще не вернулся. Ночевал он у пассажирки первого класса или всю ночь вынюхивал секреты «Титаники»? Я вышел на прогулочную палубу, где увидел капитана Э. Дж. Смита, единственного на судне, кто встал раньше меня. Не спится? Сначала я заметил его широкую спину, от которой исходила как бы аура тоски. Превосходная фуражка возвышалась над безупречным белобрысым затылком. Его твердые шаги отдавались в рассветной тишине. Руки он заложил за спину. Около зимнего сада я подошел к нему, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Он повернул ко мне свое знаменитое ныне лицо старого англо-саксонского морского волка. Его точеные черты внушали доверие взрослым, а приятная улыбка восхищала всех детей. Он гладил мальчиков по головке, целовал девочек. Мерль говорил, что если в первом классе попадалась красивая вдова или разведенная, то капитан был не прочь завести интрижку. Он не трогал ни девиц, ни замужних, опасаясь неприятностей от отцов и мужей, за что руководство компании «Уайт Стар Лайн» было ему признательно.

— Разрешите представиться — Жак Дартуа, пассажир второго класса.

Смит устало посмотрел на меня. Разве это нормально — быть таким усталым, едва встав с постели? Он или нездоров, или провел бурную ночь с женщиной. В том и другом случае на него нельзя положиться. Что-то было не так с его лицом, как если бы рот был на месте носа и глаза на месте ушей. Но нет — просто Смит плакал горючими слезами.

— Что-то случилось, капитан?

Он не отвечал. Стоял неподвижно, смотрел на меня и плакал.

— Могу ли я что-то сделать для вас?

Он вынул из кармана брюк большой розовый носовой платок и шумно высморкался. Желтый день поднимался над морем, спокойным, как озеро. Смит протянул ко мне трясущуюся руку. Болезнь Паркинсона? Он коснулся моего плеча:

— Как вас зовут?

Я это уже говорил, но он забыл.

— Жак Дартуа.

— Из Парижа?

— Из Шарантон-ле-Пон.

— Это где приют для умалишенных?

— Совершенно верно, мсье.

Может быть, он там был? Я начал беспокоиться, особенно когда после короткой передышки Смит снова заплакал. Слезы текли уже не так бурно, но он не мог с ними справиться.

— Что вы делаете на «Титанике», мсье Дартуа?

— Я направляюсь в Нью-Йорк.

Он улыбнулся мне так грустно, что в моей памяти эта улыбка осталась серой. Он не снимал руку с моего плеча, и у меня было впечатление, что я даю клятву перед шефом скаутов. Он снова высморкался, вытер свободной рукой глаза.

— Без сомнения, вы себя спрашиваете, почему я плачу, мсье Дартуа.

— Да, капитан.

— Капитан… еще на несколько дней. В ближайшую среду я буду капитаном только для самого себя, старое, кое-как залатанное корыто, которое отправят ржаветь в сухой док, в Дорсет. После жизни, которую я вел, — в Дорсет… «Титаника» — мой последний корабль. Подарок компании. Дабы я видел, что теряю, дабы почувствовал… и я чувствую. Они добились своего. Да, мсье Дартуа, вы можете кое-что сделать для меня.

— С удовольствием.

— Пустите мне пулю в лоб.

Мое сердце оборвалось, упало в живот и пролетело к анусу резкой коликой. Я вдруг понял, что капитан Смит спятил и что жизнь всех, кто плывет на «Титанике», в смертельной опасности.

— У меня нет оружия, капитан.

— У меня есть, в моей каюте. Следуйте за мной.

Я оставался неподвижным.

— За мной, юнга!

— Я не думаю, что это возможно, капитан.

Тогда Смит фальшиво засмеялся и убрал руку с моего плеча.

— Я пошутил, Дартуа.

— Вы меня успокоили, мсье.

— Ни слова об этой маленькой шутке другим пассажирам. Они не поймут моего юмора и могут встревожиться.

— Вы можете рассчитывать на меня.

— Я вас благодарю, мсье… мсье как?

— Дартуа.

Похоже, у Смита не только с нервами, но и с памятью было не в порядке. Он начал подниматься на мостик — и тело его снова содрогнулось от рыданий. Горе придавило его. Какой-то миг я думал, что он присядет на лестнице, чтобы успокоиться, но он, казалось, собрал все силы, какие у него оставались, выпрямился и тяжелым шагом поднялся на капитанский мостик, будто на эшафот.

Филемон Мерль спал на своей постели полностью одетый. Спал бесшумно, даже дыхания не было слышно, хотя после ужина я был уверен, что он оглушительно храпит. Без сомнения, тут сказывалась его профессиональная привычка быть незаметным. На нем были толстые детского фасона туфли, какие носят люди, которым приходится много ходить, и я осторожно снял их с него. За время плавания этому суждено было превратиться в ритуал, как и нашему с ним обыкновению садиться за обедом так близко друг к другу, что другие пассажиры, подумав, что они нас беспокоят, в конце концов покинули наш стол.

Я вернулся на прогулочный мостик. В этот час там были только родители с детьми, объединенные своей меланхолической и скучающей нежностью. Появилась Мэдлин Астор. Я хорошо знал, что это — утренняя женщина. Утро от Бога, а ночь — от лукавого. Я люблю жить утром; после десяти часов вечера нужно спать или читать, чтобы изгнать из мыслей ночь. Все дурное творится по ночам, а все хорошее — утром. Утро освобождает нас от ночи. Именно на рассвете убегают от преступления, которое мы замышляли или которое замышлялось против нас. Я решил отправить радиограмму родителям, чтобы пройти мимо Мэдлин Астор. Я пересек тонкую, невидимую, но всеми безошибочно ощущаемую черту, которая отделяет людей зажиточных от людей привилегированных. Я принадлежал к счастливым, а Мэдлин — к очень счастливым. Я был — имя прилагательное, она — существительное. Моя жизнь была буднями, а ее — праздником. И даже когда я подошел так близко, что ощутил аромат ее духов, она, разумеется, не обратила на меня внимания. Это безразличие было ее достойно, и я пил его, как воду из родника.

Когда я вышел из радиорубки, Мэдлин уже не было. Конечно же она прошла на правый борт, если только не направилась по большой лестнице первого класса к своей каюте. Я тогда не знал, что ее имя — Мэдлин Астор, что она ждет ребенка и что ей суждено сыграть катастрофическую роль в судьбе дорогих мне английских стихов. Для меня она была молодой блондинкой, бледной, молчаливой, отрешенной, с мужем, который был старше и богаче ее. Неожиданно она снова прошла рядом со мной — безукоризненно спокойная. В иллюминаторе помещения для офицеров мелькнуло взволнованное лицо Смита. Может быть, причина его недавнего срыва связана с любовными страданиями? В его возрасте такое бывает. Это меня немножко успокоило. Мэдлин, как русалка, проплыла по палубе до входа на большую лестницу первого класса, и я сошел позавтракать. Я удивился, увидев за нашим столом Филемона Мерля, выбритого, в свежем костюме. По моим подсчетам, он спал час и три четверти.

— Этого более чем достаточно, — сказал он, намазывая бутерброд.

— Что вы обнаружили этой ночью?

Он долго смотрел на меня, потом улыбнулся — глаза у него были серые с зелеными пятнами, можно сказать, как у кошки, только наоборот, и, проглотив (он ел столь же шумно, сколь тихо спал), сказал:

— На корабле пожар. Глубоко в трюме. Это обнаружили неделю назад.

— «Титанику» выпустили из Саутгемптона с горящим трюмом?!!

— Да, молодой человек. Не беспокойтесь, так часто бывает. Куски угля трутся друг о друга, и происходит самовозгорание. Тогда их нужно регулярно поливать водой. Экипаж надеется потушить это через три-четыре дня. Скажем, четыре. Это не самое страшное.

— А вы нашли кое-что пострашнее?

— Да. Еще немного кофе?

Я покачал головой: меня уже тошнило от выпитого кофе. Мерль следил за мной насмешливыми глазками поверх жирных щек. Его самого, казалось, не пугало ожидавшее нас будущее, хотя он был на том же корабле, что и мы все, и, если бы «Титаника» потонула, он погиб бы вместе со всеми. Не собирается ли он сойти в Кингстауне?

— Это заманчиво, — сказал он, — но я обязан исполнить свой долг до конца. Зато вам я советую покинуть корабль, когда мы придем в Ирландию. Не знаю, потонем ли мы, но судно далеко не надежно. Во всяком случае, оно не настолько непотопляемо, как уверяли некоторые журналисты. Особенно с этой дырой.

— Какой дырой?

— В корпусе.

— У «Титаники» дыра в корпусе?!!

— Да, и притом большая.

— В какой части?

— В кормовой.

— Это нормально?

— Нет.

— Когда ваша компания страховала корабль, она знала, что у него дыра в корпусе?

— Если бы знала, не застраховала бы.

— Что вы собираетесь делать?

— Предупредить компанию, что у корабля, который она застраховала, в корпусе дыра, а значит, это вполне может быть вовсе не тот корабль, который она застраховала.

— Я не понимаю.

— У «Олимпика», точной копии посудины, на которой мы находимся, тоже дыра в корпусе, в этом же месте. Столкновение с военным кораблем. Знаете, кто командовал тогда «Олимпиком»? Все тот же Смит. Более того, авария произошла из-за его ошибки. На ремонт и возмещение убытков потрачены большие деньги, «Олимпик» почти разорил «Уайт Стар», которая застраховала наш корабль на крупную сумму. Если нам подсунули другой корабль и мы на «Олимпике», перекрашенном в «Титаник», то, возможно, компания пытается вызвать течь, чтобы получить деньги… сохранив в целости другой, похожий корабль.

— Я ничего не понимаю.

— И при этом мало вещей настолько простых, как жульничество в страховых компаниях.

Поставив между ног чемодан, я ждал катера, который должен был доставить меня на сушу. Наш стюард спросил, почему я схожу в Кингстауне, когда у меня билет до Нью-Йорка. Я ничего не ответил. Я, кажется, улыбнулся, и стюард покачал головой. Знал ли он тоже, что в задней части «Титаники» — дыра, плохо закрытая ненадежной стальной пластиной, которая может сломаться уже при минус одном градусе? Я отдавал себе отчет в том, что веду себя недостойно. Если рассуждения и выводы Мерля ошибочны, значит, я веду себя как трус, позволив себе поддаться им вплоть до бегства с корабля; если же они верны, то мне следует не убегать с судна на крысиный манер, а предупредить остальных пассажиров. Кто из нас, я или Бог, отправит этих людей на смерть?

Если Бог существует, в чем я тогда сомневался, но в чем, казалось, были убеждены все пассажиры «Титаники», особенно англосаксы первого класса и будущие англосаксы третьего класса (французы второго класса, вроде меня, были снабжены книжным атеизмом, который их немного угнетал, но давал им вид превосходства), значит, Он возложил на меня миссию, которую мне следовало выполнить, и, значит, в случае крушения «Титаники» виноват буду я. Этот крест я бы нес постоянно с пятнадцатого апреля одна тысяча девятьсот двенадцатого года, но сложил бы, редактируя этот рассказ, так как чем дольше я живу, тем больше становится его тяжесть. Ирландия зябко съежилась напротив огромной «Титаники», когда прозвучал сигнал к обеду, и я сказал себе, что лишусь хороших блюд. Я сожалел также о том, что больше не увижу Филемона Мерля. Наконец, я подумал, что хотеть покинуть «Титанику» — все равно что хотеть покинуть человеческие условия. И что дальше? Ноги мои, сжимавшие чемодан, начали дрожать, когда с Ирландии высадились пассажиры, едущие в Нью-Йорк, особенно семьи ирландских эмигрантов. Много грудничков, маленьких мальчиков, маленьких девочек. Уставшие матери, озабоченные отцы. Создавать семью — это воссоздавать идиотский кошмар нашего детства, строить ад, из которого только что вышли. В жизни есть выбор между страданием и большим страданием, и мы выбираем второе, из гордости, так как воображаем, что способны быть выше страдания, пока оно нас не доконает.

Сто двадцать семь человек поднялись на «Титанику» в Кингстауне, в том числе ирландская поэтесса Эмили Уоррен и ее тетя Августа. Эмили прошла передо мной маленькими крадущимися шажками. Было бы излишним романтизмом воображать, будто я из-за нее остался на борту «Титаники». Может, и так, но я тогда так не думал. Просто мне вдруг показалось невозможным покинуть «Титанику» и ее две тысячи двести пассажиров, чтобы спасти свою шкуру. Какую шкуру? Разве она еще будет у меня, когда корабль потонет? Не будет ли преследовать меня трагическая судьба, которую я откажусь с ними разделить, моя судьба, их судьба, одна на всех? Может быть, я ощущал голод. Я больше доверял поварам судна, чем плохим поварам Кингстауна. И счел глупым променять большой ресторан с даровыми деликатесами на сомнительные трактиры, куда меня будет заносить по дороге в Париж и где мне придется платить за все, вплоть до последней мелочи. Мне казалось, что библиотека палубы «С» зовет меня, как сирены Одиссея.

Итак, я вернулся в каюту «Е104», положил багаж и взбежал по лестнице в ресторан. Филемон Мерль, казалось, ничуть не удивился, увидев, что я сажусь на свое место напротив него. На другом конце стола был М. Хоффман, который путешествовал с двумя маленькими сыновьями. Он сразу же тихо удалился, угадав, что может нарушить то, что он начал звать интимной задушевностью, оur privacy,[3] как говорят британцы.

— Я был не уверен, что вы сделаете эту глупость, — сказал Мерль, наливая мне вина.

На борту «Титаники» дети пили воду и молоко, женщины — воду и чай, мужчины — кофе и пиво. С четырнадцати до восемнадцати. Это были англосаксы. Вино пили только французы и богатые, которые хотели им подражать.

Я развернул салфетку и положил на колени. Мы пили за жизнь, Мерль и я, и, когда Эмили Уоррен и ее тетя Августа вошли в обеденный зал, усталые и отрешенные, я понял, что сделал правильный выбор, и почувствовал огромное счастье, счастье покоя и примирения со своей участью.

— Что вас убедило вернуться? — спросил Мерль.

— Гастрономия.

— Вот за что я люблю французов! Мы не уверены, Жак, что «Титаник» потонет, но я буду удивлен, если он благополучно прибудет в Нью-Йорк и даже если он вообще туда доберется. Только что, в Парижском кафе, я слышал беседу трех дам, которая меня насторожила. Речь шла о некоем Лайтолере. Это офицер во втором классе.

— У него что, тоже нервы шалят?

Я рассказал Мерлю о моей странной утренней встрече с капитаном Смитом. Детектив сказал на это:

— Страховая Атлантическая компания СО по моему совету предупредила начальство «Уайт Стар», что Смит в полном нервном расстройстве, но это не помешало им доверить ему «Титаник». Черт-те что творится в этой компании. Везде полно идиотов — что в конторе, что на кораблях.

Берясь за закуску — сельдь со сметаной, — Мерль сказал (одним из главных удовольствий в его жизни было говорить с полным ртом):

— У Лайтолера, говорили эти дамы, строгий принцип: в случае крушения спасать сначала женщин и детей.

— Это кажется логичным.

— Какая логика? Это логика не экономическая, так как за билеты платили мужчины.

— Галантность.

— Галантность не имеет абсолютной ценности. В Библии ничего не сказано о галантности. В Коране тоже. Не говоря уже о «Капитале» Маркса. Одна из дам добавила, что если пассажирка «Титаника» хочет избавиться от своего мужа, она должна: а) подстроить кораблекрушение и б) быть со своим мужем на стороне палубы под командованием Лайтолера. Потом они смеялись. Там были мадам Андрезен, мадам Корк и мадам де Морнэ. Датчанка двадцати пяти, американка двадцати девяти и француженка двадцати четырех лет. В бортовых книгах я посмотрел возраст их мужей, господ Андрезена, Корка и Морнэ: шестьдесят семь, семьдесят пять и семьдесят два года. Не правда ли, подозрительно? Жак, один совет: при аварии идите на правый борт, потому что Лайтолер будет на левом.

В четверг одиннадцатого апреля одна тысяча девятьсот двенадцатого года я впервые заговорил с Эмили Уоррен. Я ее нашел в библиотеке. Присев на край кресла, девушка читала Теккерея (скоро она заменит его Шелли, а затем предпочтет Уитмена). Я любовался ее маленьким белым овальным личиком и большими карими глазами. Ее темно-каштановые волосы были разделены более или менее ровным пробором и собраны на затылке в узел, как у йоркширской учительницы. Мне нравился ее большой лоб, усыпанный юношескими угрями. У нее был маленький прямой нос и сжатый рот. Она была в строгом темном платье, скрывавшем ее тело на три четверти. Полная противоположность Мэдлин Астор, потому-то я и влюбился в нее, и это мне позволило говорить с ней свободно. Я предложил ей моего Марлоу. Она подняла глаза и спросила, нет ли у меня бутылки джина. Она англичанка или ирландка?

— Ирландка, конечно. Иначе я на вас даже не посмотрела бы. А вы?

Я предложил ей угадать. Сначала она подумала, что я — канадец, потом — француз, и, когда я пригласил ее попить чаю в кафе «Веранда», поняла, что я — парижанин.

— Англичанин, — сказала она, — предложил бы мне стакан бордо в Парижском кафе.

Она презирала Париж, города и в целом планету Земля. Одно искусство, по ее мнению, достойно было существовать, да и в этом она не была полностью уверена. Что она будет делать в Нью-Йорке? Писать, как и везде. Ведь она — поэт. Поэтесса. По ее словам, лучшая ирландская поэтесса своего поколения. Это по меньшей мере то, что говорили большие критики о поэзии Дублина после появления ее двух первых сборников: «Gipsies» и «Too much melancholy».[4]

— Это — грязные, оборванные пьяницы, которые шатаются из кабака в кабак, надеясь, что кто-нибудь из случайных знакомых угостит их стаканчиком. Я ненавижу эти два сборника. Тот, который я сейчас пишу, их уничтожит, убьет!

Она спросила меня, не нахожу ли я, что она слишком много говорит, и я ответил:

— Нет, мало.

— Спасибо. Я уже очень давно не слышала комплиментов. Почему не говорят ничего любезного поэтам, а вот перед какой-нибудь певичкой из оперетки чуть ли не на четвереньках бегают?

— Я не знаю.

— Вы сами пишете?

— Нет, я читаю.

— Что?

— Всё.

— Это не профессия.

— Я только что провалил экзамен на звание агреже по английскому языку.

— Это тоже не профессия.

— Я думаю стать преподавателем.

— Вы бы не предпочли стать моим мужем? Вы занялись бы моим домом, моей жизнью, моими выходными днями, моими отпусками. Вы бы говорили с моими издателями, готовили мои поездки. Вы бы ходили бить морды моим недоброжелателям. Готовили бы французские блюда. Ах, лавандовое мыльце в моей туалетной сумочке — вот внимание, на которое вы, я чувствую, способны и которое тронет мое сердце. Мы поженимся в Ирландии, конечно, так, чтобы вы не смогли развестись. Так я сделаю вашу жизнь невозможной, и все-таки вы будете обязаны остаться со мной.

— Согласен, где поставить подпись?

— Обожаю французов: они шутки принимают всерьез, а о серьезных вещах говорят в шутку. Это восточные ирландцы. А сейчас, Жак, я должна идти к себе, писать.

Странно было слышать речь академика из розовых, казавшихся недорисованными уст юной девушки пятнадцати с половиной лет. Она поднялась и оказалась еще миниатюрнее, чем я думал. Ее рост был, она сказала, метр сорок восемь.

— На семь сантиметров меньше, чем у Жорж Санд, на четырнадцать меньше, чем у Гюго, если говорить о французских писателях. Что касается моей каюты, это «G315». Вы не могли бы меня проводить?

— Нет проблем.

— Тогда за это я возьму вас под руку.

— Я хотел бы, чтобы вы мне продекламировали что-нибудь из ваших стихов.

— Я все знаю наизусть, но не буду.

Мы вышли из библиотеки, как жених и невеста — Эмили, с сумрачным ликом литературной принцессы, и я, с видом супруга знаменитости, клеящего в альбом посвященные ей вырезки из газет. Палуба «G» была в самом низу «Титаники», на одном уровне с турецкими банями и кортом для сквоша. Здесь был расположен и третий класс. Я спросил ирландку, предпочитает ли она ехать на лифте или спуститься пешком, и она выбрала пеший спуск, сказав, что страдает клаустрофобией, а клаустрофобы, это она знает точно, застревают в лифтах. Зато у нее не бывало головокружений, и она подолгу, наклонившись, смотрела вниз с лестницы. На палубе «D» уже накрыли столы для ужина. На палубе «Е» я не мог не пригласить Эмили заглянуть в мою каюту.

— В ней есть что-то особенное?

— Вы увидите, похожа ли она на вашу.

— Я пишу стихи, Дартуа, а не туристический справочник.

По мере того, как мы спускались в сердце корабля, шум машин, едва уловимый на палубе «А», слышался все явственнее. Двойная деревянная лестница превращается, когда спускаешься на палубу «G», в простую лестницу с железными ступенями. Каюта Эмили находилась рядом со складом баранины, овощей и рыбы.

— Кажется, на нашем этаже находится курятник, — сказала поэтесса.

— Курятник на борту «Титаники»?

— Но ведь пассажирам первого класса каждое утро подают свежие яйца, разве не так?

— Жак, вы играете в бридж?

— Плохо.

— Супруги Андрезен и мадам Корк ищут четвертого на этот вечер. Не могли бы вы мне оказать услугу — предложить им себя в качестве партнера?

— Это пассажиры первого класса.

— Их партия состоится в Парижском кафе. Вы ведь парижанин, так? Значит, войдете без проблем.

— И что я должен буду делать?

— Играть в бридж. То есть плохо.

— А потом?

— Потом Самюэль Андрезен пойдет спать. Не забывайте, что ему шестьдесят семь лет. Шестьдесят семь лет излишеств. Куча денег — куча болезней. А вот Батшеба Андрезен и мадам Корк спать не пойдут. В Париже и в Нью-Йорке они в это время отправляются танцевать, но на «Титанике» не танцуют. Они будут искать другого партнера. Это, без сомнения, будет мадам де Морнэ. Тогда, Жак, вы окажетесь в центре одного из многочисленных заговоров, которые, если мы ничего не сделаем, чтобы их остановить, потопят корабль до его прибытия в Манхеттен.

— Что мне делать, чтобы остановить заговор?

— Будьте очаровательным французом, которому одна из этих ведьм захочет открыть свое сердце, чтобы побесить своих двух приятельниц.

— Филемон, вы действительно верите, что эти три женщины способны пустить на дно самый большой в мире корабль?

— Мне нравится, когда вы называете меня Филемоном. Меня уже давно так не зовут. Последний раз — на прощальной вечеринке в люксембургской полиции.

Мерль задумчиво опустил нос. Блюда для пассажиров второго класса готовились на той же кухне, что и для пассажиров первого класса. Она находилась посреди двух обеденных залов. В вечер, когда произошло кораблекрушение, первый класс ел суп «Ольга», а второй — суп из маниоки. Первые угощались лососем, вторые — копченой пикшей. Вырезка филе говядины — для первых, курица с индийскими пряностями — для вторых. Курица по-лионски у первых была такой же, как курица, приготовленная с индийскими пряностями, у вторых? Второму классу — телятину с мятой, а первому — телятину свежую с мятой. Что, в тарелках второго класса телятина была несвежая? Во второй половине ужина первые одержали победу. После румынского пунша, не входившего в меню вторых, они вкушали паштет из фуа-гра и чудесного сельдерея. Наконец, когда вторые должны были довольствоваться банальным пудингом, первые имели право на пудинг «Уолдорф», что должно было понравиться Джону Джейкобу Астору, владельцу «Уолдорф Астории». Эклеры с ванилью — первым, бисквит — для вторых. Для второго класса — мороженое американское, для первого класса — французское. Вторым подавали кофе, первые пили его в салоне, в курительном помещении, а еще в Парижском кафе.

С наступлением ночи океан стал вялым и холодным. В воздухе висела странная сырость, отдававшая солью. Было что-то тревожное в нашем спокойном и тихом продвижении к Америке — как будто мы плыли не по воде, а по какой-то неизвестной материи. Будто мы были не на море, а неизвестно где. У нас было чувство будто мы то ли уже совершили, то ли замышляем что-то постыдное. Среди нас царила атмосфера немого стыда. Позднее я понял, что мы чувствовали себя скотом, который гонят на бойню. Мы были виноваты в том, что у нас не хватило ума удрать, пока еще была возможность. Особенно я. Мерль меня спросил, и это прозвучало, скорее, как приказ:

— Вы пойдете туда?

Я сказал, что сначала допью кофе. Детектив возразил, сдерживая раздражение:

— Меню первых — длиннее нашего, но они вышли из-за стола раньше. Они более заняты. Деньги требуют времени. Говорят, что богатые ничего не делают. Это неправда, они заботятся о своем состоянии. Идите, нечего тянуть.

Он, нервничая, отнял у меня чашку и сахарницу.

— В Парижском кафе у вас будет сколько угодно кофе, оно будет лучше, и это будет не за ваш счет. Наконец, это моя компания. Подсчитывайте расходы! Сохраняйте чеки, иначе мне придется платить за вас из своего кармана.

Я поднялся, пересек столовую, бросив быстрый взгляд на Августу Уоррен, которая ужинала одна и задумчиво кушала орехи и кокосовый сэндвич, которыми завершался каждый ужин второго класса. Эмили не показывалась весь вечер. Конечно же сидела в каюте и писала. В последующие дни я заметил, что она ужинает мало и почти не обедает. Утренний завтрак был единственной трапезой, которую она соглашалась съедать полностью. Все на земле, и в частности питание, она считала невыносимо вульгарным. Я бы с удовольствием воспользовался лифтом, но он был занят, и я отправился по лестнице — это напомнило мне об Эмили. Я снова вспомнил, как она, перегнувшись через перила из светлого дуба, смотрела на пятнадцать метров вниз. На каждой палубе она садилась на стул или в кресло и, если было пианино, брала несколько нот. Подойдя к библиотеке, я опять подумал об ирландке. Белая краска сикоморовых панелей резала глаз при электрическом освещении. Несколько пассажиров второго класса уже устроились здесь, чтобы почитать на сон грядущий, как это было в обычае у тех, кто избежал нищеты, но не дотянул до роскоши. Тени проплывали за окнами, выходившими на закрытую прогулочную площадку. Если бы Филемон Мерль не вторгся в мою жизнь со своими подозрениями и расследованиями, я бы не рискнул подняться на более высокую палубу, оставшись в этом спокойном помещении вместе с похожими на меня отцами и детьми больших коммерсантов, будущими или бывшими преподавателями. На палубе «В» я повернул налево, прошел мимо курительной вторых классов, вышел на прогулочную и вошел в Парижское кафе.

На кораблях, как во дворцах, — ходишь все время. Я это знаю — впоследствии у меня был дворец.

Вce было так, как и предсказывал Мерль. В двадцать два тридцать Самюэль Андрезен явно устал, и его супруга посоветовала ему лечь в постель. Он не ангел, уточнила она, чтобы не заботиться о своем здоровье. Андрезен поднялся с тем же надменным видом, какой у него был в течение часа, пока мы играли в бридж. Он даже назвал меня ублюдком за то, что я забыл анонс.

Французская и итальянская прислуги Парижского кафе с вожделением поглядывала на роскошных и своенравных американок. Я вспоминаю этих стройных молодых людей, многие из которых увидели море в первый раз и в последний: в начале кораблекрушения экипаж закрыл бедняг в их спальном помещении, и несчастные утонули вместе с судном: как они ни кричали, никто не пришел открыть им дверь. Они старались создать местный колорит и походили на таких французов и итальянцев, которых показывают в своих пошлых романах о континенте второразрядные английские писатели.

Парижское кафе представляло собой широкий коридор, продолжавший ресторан «А la Carte», где пассажиры первого класса любили обедать: вид оттуда открывался более красивый, чем из обеденного зала, а еда была не столь обильной. У богатых главная забота — как бы не съесть лишнего, вот почему они отдают часть своей еды бедным — это именуют милосердием. Плетеные столы кафе были покрыты зелеными скатертями — очень удобно для бриджа.

— Ваш муж, кажется, не в лучшей форме, — сказала мадам Корк, обращаясь к мадам Андрезен.

Аннабел Корк была крепкой молодой брюнеткой, в чьем голосе звучали мужские ноты. Она, кисло улыбнувшись, позволила мне сесть за их стол, при этом весь вид ее говорил: так уж и быть, она согласна терпеть рядом пассажира второго класса, если ему двадцать два года. Может быть, она сочла меня милым. Я среднего роста, поэтому мне не приходилось смотреть на Эмили Уоррен очень уж сверху вниз, а некоторым женщинам нравится, когда мужчина не занимает много места. Батшеба Андрезен была почти такой же рослой, как ее подруга Аннабел, и между ними я чувствовал себя, как полк в окружении.

— Покер? — предложила Батшеба.

— Я не умею играть, — смутился я.

— Вы уже были в подобном положении, когда мы играли в бридж, — возразила Аннабел Корк.

— Вы преувеличиваете, — сказала мадам Андрезен своей подруге. — Жак Дартуа играл правильно, хотя без гениальности.

— Естественно, — сказал я, — у меня ее нет.

— Это Самюэль не следил за игрой.

Во всяком случае, как подсчитала Аннабел Корк, они проиграли пятнадцать долларов. И им придется раскошелиться. Это будет семь долларов и пятьдесят центов с каждого.

— Вы когда думаете расплачиваться, молодой человек?

— Сначала мне нужно отправить радиограмму моим родителям, чтобы они перевели эту сумму в Нью-Йоркский банк.

— Попались, — с улыбкой сказала Батшеба. — Аннабел, ну вы же не станете портить вечер, то и дело твердя о несчастных пятнадцати долларах.

— Дело не в несчастных пятнадцати долларах, а в игре. Если ты выиграл деньги, которых никто тебе платить не собирается, — значит, ты все равно что вовсе и не играл. Если вы не заплатили вашему психоаналитику — это все равно, что вы и не говорили с ним. Или говорили, как с подругой за чашкой чая, то есть не говорили.

— Извините, мой друг, — сказала мне Батшеба. — Она имеет честь быть одной из первых пациенток доктора Фрейда.

— Вы знаете Фрейда? — спросил я Аннабел.

— Я бы сказала, что это он меня знает. Я довольствуюсь тем, что его поддерживаю. Я восхищаюсь им. Он нашел способ получать деньги, не предлагая взамен ни продуктов, ни услуг, ни техники.

— Примерно как мы с вами! — вставила Батшеба.

Они покатились со смеху, как две злые маленькие девочки, только что столкнувшие третью в лужу. Люди стали вставать и расходиться по каютам. На «Титанике» ложились рано. Грустноватый это был корабль, похожий на большой санаторий. Люди тут в основном целыми днями лежали или сидели. Пройдут пару кругов по прогулочной палубе — и уже ищут, где бы присесть. На корабле полно было шезлонгов и кресел. Нам то и дело приносили что-нибудь попить или поесть. Все были на виду, так что и секса тут никакого не было, разве что между супругами. Но и жены с мужьями не выказывали особой пылкости — девять браков из десяти были заключены по расчету. Вот разве что полковник Астор со своей девятнадцатилетней женой, но она ждала ребенка… «Титаника» была кораблем скуки и фригидности. Может, Бог и наказал его за то, что он отвернулся от замечательной жизни, которая была дарована ему в начале времен, и разбился об окоченевшие и неловкие пальцы властителя мира…

— О чем вы задумались, Жак? — поинтересовалась Батшеба.

— Это невежливо — спрашивать людей, о чем они думают, — сморщила нос Аннабел. — Если они о чем-то думают, значит, у них нет желания об этом говорить.

— После определенного количества миллионов долларов, — усмехнулась Батшеба, — невежливость перестает существовать.

— Напротив, — возразила мадам Корк, — она там начинается.

— Я думаю, что мы на корабле, где никто не занят любовью.

Фраза, весь смысл которой ощущал до конца только я, потому что больше никто не знал, что я еще девственник.

— Что вы об этом знаете? — спросила Аннабел, скрывая раздражение, как будто я ее осуждал.

— В третьем классе семья занимает каюту на четверых. Не очень-то удобно для супружеской жизни. А одиноких разделили: мужчины — на носу, женщины — на корме. Во втором классе женщин меньше, чем в первом, и намного меньше, чем в третьем. Ну, может быть, найдутся одна-две пары, которые занимаются любовью, пока другие сидят с их детьми. Что касается первого класса — там каюты так велики, что мужчине непросто найти женщину. И там тоже есть прислуга, дети…

— Разница в возрасте, — вставила Батшеба.

— Да что за чепуха! — Аннабел Корк все больше злилась, несомненно, потому, что ее мужу перевалило за семьдесят. — И откуда вы все знаете о «Титанике», мсье Дартуа?

— Я разделяю каюту с Филемоном Мерлем, детективом из Атлантической страховой компании.

Взгляды, которыми обменялись Батшеба и Аннабел, я почувствовал прежде, чем заметил. Они были стальными. И эта сталь была крепче, чем у корпуса «Титаники». Они поняли, что Мерль послал меня шпионить за ними. Такие женщины, как они, мыслят грубо и прямолинейно. Рядом с нами села, вернее, уселась плоскогрудая Жюли де Морнэ, бледный цветок в желтом одеянии, она только что вздохнула с облегчением, уложив своего мужа, герцога де Морнэ, в постель, с отваром ромашки и «Мыслями» Паскаля, и спросила, кто я.

— Он в одной каюте с детективом Атлантической страховой компании, — объяснила Аннабел.

Это был хороший способ дать мадам де Морнэ понять, что в моем присутствии ей не следует говорить о том, что мне казалось все более реальным, — о секретной цели этих трех колдуний, временно принявших восхитительный облик, о потоплении «Титаники».

Кто-то безымянный и сердитый дернул рубильник, и половина зала погрузилась в сумерки. «Титаника» была одним из первых лайнеров, где использовалось электричество, и корабль заливал ярчайший свет. Мы с Батшебой Андрезен были в Парижском кафе последними клиентами. Официант с кругами под глазами нетерпением наблюдал за нами, а мы ждали, когда он, вооружившись ружьем или швейцарским ножом, прикажет нам идти спать.

— Вы потеряли еще шесть долларов, — сказала Батшеба. — Что, не везет?

— Просто я не умею играть. Я это говорил мсье Мерлю, но он настаивал.

— Настаивал на чем?

— Чтобы я играл с мадам Корк, мадам де Морнэ и вами. Он хотел, чтобы я стал вашим другом, вашим доверенным лицом.

— Всех троих?

— Нет. Одной достаточно. Очевидно было, что это вы.

— Занятный вы человечек.

— Даже так?

Это «даже так» было излишним. Ирония не рождает доверия. Я вербовал Батшебу, делая вид, будто это она меня вербует. Предприятие было деликатное, тут требовались такт и осторожность. А что делал я? Фанфарон. Неужели я и эту миссию провалю, как агреже, из-за моей пресловутой смеси самодостаточности, развязности и рассеянности?

— Что он хочет выведать? — спросила Батшеба.

— Не устраиваете ли вы, мадам Корк и мадам де Морнэ заговора против «Титаники».

— Заговора против «Титаники»?

Батшеба рассмеялась — будто кучу мрачных и кратких мыслей высыпали на дырявый большой барабан.

— Заговор — ради чего?

— Чтобы потопить.

— Потопить «Титанику»?

— И ваших мужей с ним.

— Мерль пытался заставить вас в это поверить?

— Я ничему не верю, Батшеба. Я — исполнитель.

Она поднялась, оставила на столе доллар на чай и взяла меня под руку. Официант бросил нам прохладное «Доброй ночи», в котором сквозила ненависть. Прогулочная площадка палубы «В» была пустынна, как, без сомнения, и палубы «А».

— Недавно вы были правы, Жак, — на «Титанике» скучно. Люди так торопится лечь в постель, будто хотят по максимуму использовать каюты. Которые, надо заметить, стоят дорого. Это первое торжественное плавание обошлось мне во много тысяч долларов.

— Мсье Андрезен не участвует в расходах?

— На свои гроши мсье Андрезен получает двадцать бутылей шотландского виски в месяц. Это то, что он зовет ограничением на алкоголь. У моего мужа нет денег, Жак. Финансы в нашей семье — это я. И вы хотели бы, чтобы я бросила несчастного Самюэля в том состоянии, в котором он находится? Я бы этого себе не простила, и Бог бы мне этого не простил.

— Почему вы за него вышли?

— Потому что я его любила.

— Разница в возрасте вас нe смущала?

— Именно это мне и нравилось.

Кстати, я еще не описал внешность Батшебы Андрезен, кроме роста, может быть, потому, что оставшуюся жизнь я провел вместе с ней. Каштановые волосы, широкий лоб ученого. Она утверждала, будто изучала химию, пока не получила такое большое наследство, что отказалась занимать место другого, будь то на факультете или в общественной жизни. Глаза у нее были светло-серые, нос немного великоват, рот большой, подвижный — ей трудно было скрывать свои чувства. Если бы мне пришлось описать Батшебу одним словом, я бы сказал, что это улыбка, нежная, меланхолическая или страшная, смотря по обстоятельствам.

— Я вас не обнимаю, потому что мы перед дверью вашей каюты.

— Тогда я вас сама обниму.

Чтобы наши губы встретились, она должна была наклониться ко мне, потому что была на голову выше. Наши языки начали искать друг друга — и легко нашли: им негде было блуждать — когда дверь каюты «В64» открылась. Появился Андрезен в белой ночной рубашке и красном колпаке с помпоном. Я хлопнул Бат по плечу. У нее вырвался удивленный и недовольный стон, потом она ослабила объятие, отпуская мои губы, на которых оставила немного слюны. Наконец, почувствовав спиной взгляд, она обернулась:

— Что случилось, Самюэль? Вы еще не спите? Вы знаете, сколько времени?

— Смешно, — сказал Андрезен, хлопнув дверью перед ее носом.

— Неважно, — сказала Батшеба. — У меня есть мой ключ. На чем мы остановились?

Мы снова целовались, потом мадам Андрезен сказала, что должна удостовериться, что ее муж спит, принял свои лекарства и не припрятал под кроватью бутыль с виски. Он бы недолго протянул, если бы она не ухаживала за ним. Она открыла дверь, потом еще раз посмотрела на меня и сказала:

— Все-таки в случае кораблекрушения сделайте так, чтобы быть на правом борту. На левом мужчинам придется туго.

— Мы встретимся?

— Я не думаю.

— Даже в случае кораблекрушения?

— В случае кораблекрушения, Жак, я буду на левом борту со своим мужем.

Мерль ждал меня, лежа на моей постели. Я счел это знаком приязни, особенно потому, что он, как всегда, не снял туфли. Я не стал их снимать, зная, что после моего отчета он выйдет. Я рассказал о вечере, не скрыв ошибки, которую я допустил в Парижском кафе, выболтав трем женщинам, что Филемон Мерль — мой сосед по каюте. Он успокоил меня:

— Ничего, так часто бывает с начинающими.

Он оценил вербовку Батшебы, но выслушав рассказ о последних минутах с датчанкой перед дверью «В54», пришел к выводу, что в конечном счете это она держала меня в руках.

— Насчет нее я не уверен, но я в ней и раньше сомневался. Я уточнил: они все на левом борту. Супруги Корк занимают «В78», а Морнэ — «В88». Если моя теория верна, три старика пойдут туда. Лайтолер сейчас должен быть на дежурстве. Я пойду сказать ему кое-что. Что касается вас, Жак, отдыхайте. Вы хорошо поработали.

— В котором часу вы вернетесь?

— Не знаю. Постараюсь не разбудить вас.

— Наоборот, разбудите. Я хочу знать результаты вашего расследования.

— В жизни, мой дорогой друг, никого никогда нельзя будить. Сон — это святое. Это мягкий образ смерти, который, как освященная облатка, дается нам каждый вечер.

Он вышел. Через час меня разбудила Эмили Уоррен, забарабанив в дверь. Покарать ли ее за святотатство, лишить ее жизни? Она сказала, что закончила свое произведение. Какое произведение? Все произведение. Она за-кон-чи-ла. Конец труду. Она хотела отпраздновать это со мной. Одеваясь в спешке под лихорадочно блестевшим, невидящим взглядом девушки, я спросил, может ли писатель знать, закончил он свое произведение или нет.

— Вам этого не понять, Дартуа.

Она часто называла меня по фамилии, как будто я был знаменитый писатель, футболист или один из ее одноклассников. Натягивая брюки, я потерял равновесие, и Эмили разразилась смехом. Обескураженный, я сел на постель Мерля.

— Я вот думаю: зачем я одеваюсь, ведь на «Титанике» негде праздновать! И потом, в это время все закрыто.

— Вы забываете третий класс, Дартуа. Они кутят в своем общем зале, в кормовой части, под верхней палубой. Я говорила с пассажирами второго класса, у которых каюты ниже: вчера ночью они не сомкнули глаз. Идите быстрее. Неужели не понимаете: сегодня вечером я закончила свой труд!

— В пятнадцать с половиной лет?

— В пятнадцать с половиной. Возраст, в котором Рэмбо начал свой труд.

— А вы — закончили?

— Почему бы и нет?

— Я могу почитать?

— Не сейчас. Этой ночью мы будем танцевать, петь и пить. Ночь, когда Эмили Уоррен закончила свой труд. Ваши внуки не поверят, когда вы им скажете, что были рядом с Эмили Уоррен, когда она закончила свое произведение.

Она упивалась этим выражением — «закончила свое произведение», которое от бесконечного повторения звучало тяжело, навязчиво, уныло, как будто Эмили Уоррен этой ночью закончила не просто произведение, а, например, жизнь.

— В идеале нам следовало бы заняться любовью, но я — девственница, и думаю, что вы тоже.

— Угадали.

— Есть риск, что у нас будет куча технических проблем, к тому же я не уверена, что вы этого хотите.

— У меня есть желание, если вы этого хотите.

— У меня тоже, но не более того.

— Тогда я не настаиваю.

Она улыбнулась и похлопала меня по плечу, как будто я был ее товарищем по баскетбольной команде, не попавшим в корзину.

— Вы и не должны были настаивать, — сказала она, — потому что это моя идея, и не самая лучшая.

— Я другого мнения. Моя девственность меня стесняет, и ваша, по-видимому, тоже стесняет вас.

— Менее, чем вас: ведь я — женщина и мне пятнадцать с половиной лег.

— Может быть, у меня есть причина побыстрее расстаться с девственностью. Вы-то ведь не спешите от нее избавиться.

— Тогда мне следует пожертвовать собой. Почему бы нет? Вы готовы?

— К чему?

— К выходу, идиот!

Мы решили, что легче всего пройти под кормовую часть верхней палубы через лестницу третьего класса. Лестница первого класса была роскошна, второго — элегантна, а третьего — красива. Чем более привязываешься к красоте, сказала Эмили, тем более отворачиваешься от денег. Если самые выдающиеся деятели искусства (продолжала она в одном из своих нескончаемых и странных монологов — я до сих пор, спустя шестьдесят два года, сожалею, что не записал их слово в слово, когда она их произносила передо мной) часто заканчивают жизнь в нищете, это не вина общества, оно, в сущности, благосклонно к тем, кто развлекает, а значит, утешает его. Это вина их самих: бывает, что художник отвергает деньги, потому что деньги уродливы, а он зашел так далеко в поисках красоты, что уже не выносит уродства.

Нелепее богача только бедняк, говорила Эмили, а нелепее бедняка — только мертвец. Исключая богатых, бедных и мертвых, человечество ведет себя довольно прилично.

Праздник третьего класса ей не понравился. Да и было ли вообще на море или на суше что-нибудь, что ей нравилось? Один швед уговаривал ее выпить кружку водки, а хорват увлек ее в танец, волосы ее рассыпались, и я увидел, что их у нее целая копна. Потная, утонувшая в распущенных волосах, с зеленоватым от усталости и скуки лицом, она была похожа на маленькую больную ведьму. Я засел в углу зала и пил водку с одним прусским крестьянином. Рядом с нами два ирландца кричали друг другу в уши. Через полчаса — основное достоинство пьянства заключено в его способности ускорять время, сжимая час в минуту, день — в час и жизнь в один день, ну, разве что вечер у него дольше тянется, — я понял, что они кричат о чем-то важном, и решил послушать их беседу.

— Они могли бы для начала изменить номер корпуса, — орал первый ирландец.

— Какой номер? — крикнул второй.

— 390904. В зеркале, если хорошо вглядеться, получается «Нет папе».[5]

— Это против католичества.

— И против Ирландии.

— И то правда.

— Притом что это ирландцы построили «Титанику».

— Хорошая работа.

— Когда строители из Белфаста увидели это, они рассердились. Ты понимаешь?

— Нет.

— Они саботировали, испортили корабль.

— Они саботировали из-за номера корпуса?

— Я знаю, что у ирландцев дурацкий характер — сам ирландец, но чтобы они из-за этого вздумали потопить такой корабль, как «Титаника»…

— Это политика. Ирландцы борются за независимость и не удержались, чтобы не нанести такой удар английскому оккупанту.

— Это американский корабль.

— Капитан — американец, моряки — англичане. В кораблекрушении первыми тонут моряки. Мы все погибнем, мой друг! Завтра или послезавтра. Решение ирландских националистов.

— Ты много выпил.

— Да. Как и в день погрузки на корабль.

— Почему ты взошел на «Титанику», если знал, что она потонет?

— Я только что тебе сказал: потому что я много выпил.

Пруссак задремал па скамье. Я поднялся. Я слышал достаточно. Почти смешно. Вдобавок к тому, что нам с Мерлем удалось раскопать, еще и ирландский заговор. Эмили кружил какой-то верзила, чью национальность я не мог определить, и потому решил, что это француз. Мы ведь ни на кого не похожи. У итальянцев — раса, у англичан — стиль, у скандинавов — широкие плечи, у славян — грация. А у нас? Разве что вид. Хитрый видок, чтобы не сказать — притворный. Я решил оставить Эмили — пусть веселится или делает, что хочет, но без меня. Разве не она закончила свое произведение? Я ничего не закончил по той простой причине, что ничего и не начинал. Я забыл мое агреже. Мое агреже! Если бы я его получил, меня не было бы на этом несчастном, полупустом корабле, где свет был слишком ярким и где все спали, кроме моего товарища по каюте и меня. Я, пошатываясь, шел к лестнице. На третьей или четвертой ступени под мою руку скользнула чья-то рука — судя по размеру, она могла принадлежать только Эмили. Дети в это время спали, даже в третьем классе, да и с чего бы ребенку из третьего класса брать меня под руку.

— В таком состоянии, — сказала Эмили, — вы никогда не найдете свою каюту.

— Я шел подышать свежим воздухом.

— Я бы сказала, что вы идете хлебнуть моря. Мне тоже срочно нужна маленькая романтическая и гигиеническая прогулка.

Корабль скользил по ледяной ночи, как по катку. Я хотел пройти по закрытой прогулочной площадке, но Эмили увлекла меня на погрузочную палубу, уверяя, что там больше воздуха. Она согласилась подняться на лифте до курительной первого класса и, выходя из кабины, сказала, что это был самый храбрый поступок за всю ее жизнь. Корабль выглядел до того безжизненным, будто уже лежал на дне. Никому не светили его огни. Спасательные шлюпки дремали под брезентом в звездном свете. Ночь — может, в силу своей роковой, дьявольской природы? — обладает способностью стирать классовые границы. Перед ночью все равны — как перед смертью. Коммунизм, желая устранить социальные различия, обнаружил свое позорное родство с ночным клубом. Мы с Эмили шли, прижавшись друг к другу, по прогулочной площадке первого класса, вход на которую днем нам был запрещен. Мы миновали салон, потом — маленький гимнастический зал, где в день кораблекрушения дамы в шляпках в страхе крутили педали, в то время как те, кому вскоре суждено было погибнуть, играли с фальшивыми веслами — их кастовая принадлежность помешала им найти настоящие весла, чтобы спасти свою жизнь. Мы начали спускаться на палубу «D» по большой лестнице первого класса, когда странное мяуканье привлекло наше внимание, обостренное ночью, холодом, алкоголем и неясной тревогой, которая овладевает всяким, кто оказался ночью в запретном месте. Разве на борту есть кошка? Собак я видел — официанты «Уайт Стар» прогуливали их на кормовой палубе: чау-чау Гарри Эндрюса, бульдога Роберта Дэниэла, померанского шпица Маргарет Гейз, пекинеса Гарри Гейза… Но кошки не было. Прислонившись к шлюпке номер семь — ночью пятнадцатого апреля она первой отойдет от корабля, — Э. Дж. Смит, закутавшись в свое синее пальто, в белой фуражке (мне показалось, что она сидит немного криво), рыдал. Я не смог удержаться, чтобы не спросить его, как и в первый раз:

— Как дела, капитан?

— Конечно, хорошо, — пробормотал он в седую бороду. — Иначе с чего бы мне плакать?

Он едва посмотрел на нас, но мы почувствовали — он недоволен тем, что его потревожили. Он торопливо отошел к офицерскому отсеку, как человек, забывший свой зонт в вагоне. Его я чаще всего видел со спины, в том числе и в вечер трагедии.

— Что с ним? — спросила Эмили.

— Уходит на пенсию.

— Мне в Дублине говорили, что это лучший моряк мира.

— Я тоже в это верил, но, помимо его очевидных психологических проблем, я обнаружил благодаря Филемону Мерлю, что Смит не настолько хороший моряк, как он заявлял в своих интервью, данных услужливым, оплачиваемым «Уайт Стар» журналистам. У него есть недостаток, который иногда оказывается мерзким, — торопливость.

— Во-первых, Э. Дж. Смит бросил школу в тринадцать лет. То есть большим ученым его не назовешь. В одна тысяча восемьсот восемьдесят девятом году он посадил на мель свой первый корабль при входе в порт Нью-Йорка. Это был корабль «Уайт Стар», а значит, его название оканчивалось на «-ика», не знаю, «Нотика» это была, «Акватика» или «Романтика»… Труба упала на палубу. Три человека из экипажа погибли, еще семерых ранило. Э. Дж. Смит написал в рапорте, что потери невелики.

— А вид у него любезный, теплый взгляд, нежная улыбка, — сказала Эмили.

В моей каюте Эмили, несмотря на свой рост, сразу же взобралась на верхнюю постель. Не оттого ли, что ее рост был метр сорок восемь, она не упускала случая взобраться повыше? Она уже недавно настаивала, чтобы мы поднялись на верхнюю палубу «Титаники». Я лег на постель Мерля, где он никогда не спал. Где он проводил ночи? Он редко возвращался раньше утра. Мы вместе плотно завтракали, и спустя час или два Мерль снова пускался осматривать и обнюхивать корабль до самого ленча. Выходит, он не спал уже три ночи — такого никто не выдержит. При этом чем ближе к концу недели, тем более элегантным, свежим, напористым и энергичным казался Мерль.

— Нельзя сказать, что Смит плохой, — сказал я. — Порывистый, возможно. Это видно по тому, как он управляет судном. В одна тысяча восемьсот девяностом около Рио-де-Жанейро он посадил на мель «Коптику». Потом у него было много пожаров на борту, но пожары на судах случаются часто. Три года назад он посадил на мель «Адриатику» при входе в канал Амброз. И, что важно, «Олимпика» под его командованием столкнулась с военным «Ястребом». Три погубленных лайнера и один поврежденный — для одной карьеры это рекорд.

— Вы сильны в титаникологии.

— Мерль меня превосходно просветил.

— Толстый мсье, с которым вы вчера обедали?

— Да. Он мой сосед по каюте.

— Я становлюсь нежнее при толстых.

— Значит, вы не становитесь нежнее при мне.

Ее голова свесилась с противоположной стороны, перевернутая так, что лоб и огромная борода из волос оказались под глазами.

— Нежнее от вас, Жак? Нет. Я вами очарована.

— Если вы очарованы мной, почему вы не спите со мной?

— Я хотела это вам предложить. Если что и приводит меня в ужас, так это спать одной в постели.

Она осторожно спустилась с моей постели и присоединилась ко мне на постели Мерля, где и уснула. Она была такой тоненькой, и я тоже был до того худ, что мы могли лежать бок о бок, не касаясь друг друга, даже если шевелились. Скоро каюту наполнил солдатский храп, и я не мог заснуть. Серая тетрадь высунулась из-под платья Эмили. Я взял ее и взобрался на верхнюю — мою — постель, чтобы ее почитать. Это было третье и последнее произведение Эмили Уоррен. Каждая страница, каждая линия, каждое слово вонзались в меня, как пули. Я дрожал, подергивался, вибрировал от каждой пулеметной очереди. Будто стоял перед дулом пулемета, за которым лежал ребенок, смеющийся, гениальный, который развлекался, целясь на сантиметр в сторону от ног и головы, чтобы заставить меня танцевать. Ниже меня, храпя так, будто в кузнице играл ансамбль барабанщиков, — иногда я даже слышал попукивания, — спала молодая девушка, с которой Малларме, Китс, Верлен, Пушкин, Рембо и, может быть, еще Луиза Лабе решили выпить последний стакан, съесть последний обед, провести последнюю беседу. На этих страницах, исписанных детским почерком, было послеобеденное время в деревне, чашка чая, выпитая с больной матерью, Дублин под дождем, каблук, сломанный перед свиданием с возлюбленным. Большое искусство для поэта, однажды сказала мне Эмили, это заставить людей поверить, что именно он написал поэму, которую они читают. Она любила людей, которые, даря книгу, посвящают ее, как будто это они ее авторы. Они являются ее авторами, потому что они ее любят. Я прочитал сборник — он был без названия — много раз, потом сунул его в платье Эмили. Над ней висел тошнотворный запах. В то время люди пукали больше, чем сейчас, так ели много фасоли, особенно низшие и средние слои общества. Я снова влез наверх, чтобы поспать. Когда я проснулся, внизу вместо Эмили лежал Мерль, более тихий и менее вонючий. От Мерля ничем не пахло, хотя он и мылся редко. И конечно, он не снял свои туфли. Я их снял, стараясь его не разбудить. Потом я вышел. Субботнее утро было самым искрящимся и самым свежим из всех, которые я провел на судне с десятого по пятнадцатое апреля одна тысяча девятьсот двенадцатого года. У меня было ощущение, будто я всю ночь занимался любовью, хотя девственность моя и Эмили осталась нетронутой. На верхней палубе прогуливался Самюэль Андрезен в компании двух мужчин, своих ровесников, без сомнения, это были господа Корк и Морнэ. У них были тросточки, у Андрезена — сигара. Их жены, должно быть, спали. Молодые спят больше, чем старики, тогда как все должно быть наоборот. Я заметил и Мэдлин Астор, одну. Она мне нравилась. Не потому ли, что она ждала ребенка и представлялась мне, который тогда далеко не избавился от того, что доктор Фрейд называл эдиповым комплексом, в роли матери? Каждый ее осторожный и обдуманный шаг волновал меня, и, когда она прошла на правый борт и показала мне свою очаровательную спину в бежевом кашемировом манто, у меня были слезы на глазах. Эмили была поэтом, Мэдлин — поэзией. Эмили была рабочим, Мэдлин — продуктом. Я восхищался Эмили, я желал Мэдлин. Но кого я любил?

— Что дала ваша встреча с Лайтолером, Филемон?

— Провал. Второй офицер был зол, как пес. Он хотел спать. Он сказал мне, что находит мои вопросы абсурдными и неуместными. Мы на самом красивом в мире корабле, который никогда не затонет. Единственная причина, по которой Лайтолер меня не оскорбил и не выставил за дверь, это то, что я принадлежу к Атлантической страховой компании СО, и он боится, что я его завалю в моем докладе, а я это сделаю. Это моряк английского типа, злой и ограниченный, который даст утонуть тысяче людей, потому что он не закончил застегивать свою куртку. Я уточнил: именно он будет заниматься эвакуацией с корабля на левом борту в случае крушения. Вы можете быть уверены, что он не позволит ни одному мужчине войти в спасательную шлюпку. Не забудьте, Жак: бакборт — это левая сторона корабля, когда смотришь на нос. Вы идете на штирборт, то есть направо. Бакборт — левая. Штирборт — правая. Зарубите это на носу.

Я снова встретил детектива в столовом зале, розового и умиленного, как ребенок после двенадцати часов сна. Может быть, он проводил свои ночи у мадам Шабер, одинокой женщины из первого класса? Он увлек меня в плавательный бассейн палубы «F», где нам дали купальные костюмы и полотенца. Наплававшись и наплескавшись, Мерль проплыл в длину с десяток дорожек — в сто двадцать метров — стилем, неизвестным мне и, без сомнения, другим купальщикам, так как все присутствующие в бассейне прервали беседу, чтобы понаблюдать за моим другом. Кроме брасса там было немного кроля, индийского стиля, иногда детектив совершенно несусветным способом плыл на спине. Стиль, напоминающий смесь толстой собаки и гориллы, неожиданно брошенных в воду и старающихся выбраться. Когда Мерль вышел из купальни, разговор постепенно возобновился. Там было человек шесть, среди которых я узнал М. Хоффмана, нашего соседа по столу в первый вечер. Должно быть, он доверил своих детей какой-нибудь любезной даме и позволил себе минуту отдыха.

— А вы, Жак?

— Я был с Эмили Уоррен.

— Ваш предмет увлечения! Нужно будет ее представить мне. Планируется женитьба?

— Ей пятнадцать с половиной лет.

— В этом возрасте женщину еще можно вынести.

— Она пишет стихи.

— Преимущество стихов над романами состоит в том, что они требуют меньше времени. Значит, у нее останется время для вас.

— Мы ходили на праздник в салон третьего класса.

— Все говорят об этом салоне. Модное место. Надо мне будет заглянуть туда.

Я рассказал Мерлю об удивившей меня странной беседе между двумя ирландцами. Детектив нахмурил брови:

— Четвертый заговор?

— Может быть, эти двое просто несли чепуху, какая в голову взбредет?

— Это беда ирландцев: они кидают слово в воздух, а потом оно сваливается им на головы. Надо найти и расспросить этих двух. Вам, Жак, следовало вчера вечером сделать это.

— Я прошу прощения, мсье Мерль. Я не думал об этом.

— Понятно, у вас мозги были заняты другим. Эта маленькая Эмили. Вы читали ее стихи?

— Да, невероятные стихи, сказочные.

— Нужно будет дать их мне. Я неплохо разбираюсь в поэзии. В Люксембурге я занимался поэтическим клубом полиции. Я был его президентом. Я считаю себя одним из лучших люксембургских специалистов по одиннадцатистишию. Одиннадцатистишие — это изощренный александрийский стих, который сломал себе ногу и в связи с этим хромает с немного грустной элегантностью, которую я обожаю.

После этой ли странной беседы о поэзии я начал думать, что у Филемона Мерля не все дома, или когда он решил присоединиться для обеда к пассажирам третьего класса, которым меню, вывешенное в проходах нижних палуб, обещало ростбиф, фасоль и картофельное пюре, пищу скудную, но следовавшую за обильным завтраком, состоявшим из требухи, лука и шведского хлеба. Я видел Мерля, с наслаждением позволявшего увлекать себя потоку пассажиров третьего класса, который, будто река собранной со всего света нищеты, тек к носу корабля. Детектив взял на руки греческого или ливанского мальчишку, которого в толпе чуть не затоптали. Он спросил, где его мать. Какая-то рука поднялась в толпе. Мерль и женщина кое-как протолкались друг к другу. Какой профессионал! В пять секунд Мерль сделался в третьем классе всеобщим любимцем и враз без труда раздобыл у них всю нужную информацию. Как я мог хоть на пять минут усомниться в его таланте, в его уме, в его психическом здоровье?

Я снова поднялся в ресторан палубы «D», где нашел наш стол пустым, что меня огорчило, но вскоре появились Эмили Уоррен и ее тетя Августа, и начался единственный в моей жизни обед с автором «Gipsies» и «Too much melancholy».

— Мы не оставим вас обедать одного, — сказала Эмили.

Это был обед, посвященный английской поэзии. Не осмеливаясь говорить с Эмили о ее последних стихотворениях — ведь не признаваться же было, что я читал их без ее разрешения (но точно ли она спала, когда я вынул из ее кармана тетрадь? Спящие не производят столько шума)! — я говорил о творчестве других, думая, что она поймет намек. Но, напротив, оказалось, что они ее раздражают до того, что она прекратила беседу, сказав:

— Не говорите о веревке в доме повесившейся.

Я был удивлен, что ее тетя не сделала ей никакого замечания за то, что она не ночевала у себя, но, может быть, Августа тоже не у себя ночевала? И правда, на «Титанике» много таких, кто не ночует у себя. По крайней мере, в моем непосредственном окружении таких двое: Эмили Уоррен и Филемон Мерль. Может быть, я ошибался насчет этого корабля. Может быть, он не был таким печальным. Не была ли грусть, которую я ему приписывал, моей личной, обусловленной провалом в агреже английского языка?

Субботний день четырнадцатого апреля выдался ясным и тянулся бесконечно. Большое высокомерное солнце устроилось посредине неба, как будто хотело но случаю уик-энда показать свое превосходство над волшебником электричеством, царившим ночью на корабле. Казалось, что воздух сгущается, что мы проходим сквозь зеркало или стену, за которыми — снова стена или зеркало… Холодало, и выходить гулять на палубу уже не хотелось. Океан становился все мрачнее — мы направлялись в район больших глубин.

В библиотеке Эмили по своему обыкновению положила перед собой стопку из десятка книг. Она открывала одну из них, пробегала несколько страниц, вздыхала, откладывала и брала другую. Через десять минут она сказала, что ей скучно. С ее уст не сходило слово «скука», а еще — «девственность» и «смерть».

— Будет ужасно, — добавила она, — жить и не писать.

— Вы можете начать снова.

— Что?

— Писать.

— Я вам сказала вчера вечером, что закончила мое произведение. Вы глухой, Жак, или теряете память.

Раздраженный, я положил на колени «Записки Пиквикского клуба» и, полузакрыв глаза, стал декламировать стихотворение, которое я прочитал в серой тетради Эмили Уоррен. Ее губы растянулись в улыбке удовольствия — но ненадолго. Эмили упрекнула меня, как я этого и ждал, за то, что читал ее произведение без разрешения. Она терпеть не могла представлять публике неотделанную работу, даже если публика состояла из одного человека.

— Я думал, что ваше произведение закончено.

— Закончено, но не отделано.

— Хорошо, если вам сегодня после обеда нечего делать, отделывайте его. Эта тетрадь при вас?

— Да, но я думала, что можно заняться чем-нибудь повеселее.

— Чем же?

— Вы правы, это корабль смерти. Этo место, где нечего делать, кроме как писать шедевры. — Она вынула свою тетрадь.

— А кстати, — спросил я, — как вы назвали вашу книгу?

— Вы хорошо видели, что никак.

— Это специально?

— Нет. Я никак не подберу названия. У вас есть идея?

— Идея, у меня? Нет.

Она удобно устроилась в своем кресле, тогда как, читая, она принимала позу напряженную, неустойчивую, будто готова была в любой момент сорваться и убежать. С той минуты, когда я начал читать ее стихотворение, она меня немного пугала. Когда мы были вместе, я думал, что она со мной, но она была сама с собой. Поэты, судя по их произведениям, только и делают, что обманывают нас, именно поэтому и невозможно любить стихотворцев. Погруженная в свою тетрадь, Эмили меня не видела и не слышала. Если она уже не скучала, то лишь потому, что заменила мою компанию своей. Она никогда так не интересовалась мной, как собой в этот момент. Она покинула мое пустое одиночество ради своего полного одиночества, и я чувствовал ее, лишенную меня, тогда как я не был ее лишен.

Вошла Батшеба Андрезен, в блестящем красном манто, делавшем ее похожей на фею из скандинавской сказки. Читатели подняли головы и застыли, завороженные этим сияющим созданием, смягченным и утонченным своими деньгами. Она направилась ко мне, и я почувствовал, что мысленно она спасает меня от моего жребия, вытаскивает из посредственности, выбирает для другой роли, более престижной, чем роль преподавателя английского языка, которую мне уготовила судьба через мою социальную среду, моих родителей и мое восхищение Малларме.

— Мы вас ждем, — сказала она.

— Зачем?

— Четвертый.

— В бридже? Я играю слишком плохо. Еще проиграюсь.

— Ничего, я вам дам взаймы.

Она показала на Эмили концом своего зонтика — это было признаком невоспитанности, но Батшеба была плохо воспитана.

— Ваша возлюбленная?

— Просто подруга, — поправил я трусливо. — Мадам Андрезен, позвольте вам представить Эмили Уоррен.

Девушка подняла глаза. Когда Эмили писала, вывести ее из глубокой сосредоточенности мог только звук ее имени.

— Вы пойдете с нами на бридж? — предложила ей Батшеба.

— Это еще существует, бридж?

— К счастью, так как есть люди, которые не любят читать.

— Мне их жалко, и в то же время я им завидую.

Эмили снова уткнулась носом в тетрадь, и просить у нее позволения следовать за Батшебой в кафе «Веранда», называемое также Пальмовым салоном, было уже бесполезно. Я хотел было пойти вверх по лестнице, когда увидел, что Батшеба направляется вниз.

— Кафе «Веранда» наверху, — напомнил я.

— Да, но ваша каюта внизу.

— Мы не идем в мою каюту.

— Идем, по крайней мере, если вы не возражаете.

Значит, срок моей девственности истекает сегодня, в субботу четырнадцатого апреля одна тысяча девятьсот двенадцатого года. Я часто спрашиваю себя о дате, особенно это касается года. Я следовал за Батшебой по лестнице и думал, что буду вспоминать об этом дне всю жизнь. Большинство мужчин, особенно те, кто теряет девственность в гостинице с проституткой, поднимается к удовольствиям, я спускался. И прекрасно — дойдя до каюты, я не чувствовал одышки. Раздевая меня, Батшеба беспрестанно покрывала все мое тело поцелуями, будто я был ребенком.

Был ли я единственным мужчиной, который лишился девственности на «Титанике»? В шесть часов мадам Андрезен оделась. Мы оставались в постели четыре часа — она сказала, что это не очень много для первого раза. Я был быстрым, она терпеливой. Я стал нежным, она сделалась строгой. Мы настолько слились в наслаждении, что когда Батшеба встала с постели, это было так, будто половина моего тела — скажем, рука и нога — отошла от меня.

— Что вы скажете вашему мужу?

Бат вынула из кармана манто билет.

— Я была в турецкой бане, — сказала она. — И в сущности, это правда.

— Мы еще встретимся?

— Нет.

— Вы каждый раз говорите так.

— Потому, что я каждый раз так думаю.

Она приблизила ко мне свое сияющее лицо, пресыщенное и отдохнувшее, и, поцеловав меня в скулы возле глаз, сказала:

— Уж не вообразили ли вы, что я влюблюсь в такого худого бедного французика? Я всего лишь хотела попробовать, как это — заниматься любовью с таким тощим.

С этими жестокими словами она вышла. Я не сомневался, что этой ночью или завтра утром она о них пожалеет, но, возможно, будет поздно. Захочу ли я ее этой ночью или завтра утром? Одеваясь, я понял, что неверно поставил вопрос: неважно, хочу ли я ее, — она нужна мне. Я поднялся на ужин, надеясь хотя бы увидеть Батшебу, и как можно скорее. За столом была только Августа Уоррен. Я подождал Мерля — пять минут, десять… Неужели он решил окончательно перебраться в третий класс? Обнаружил еще один заговор против «Титаники» — пятый, если я правильно считаю. Что касается Эмили, то она, по словам ее тети, отделывала свои последние стихи.

— Вы уверены, что последние? — спросил я.

— Увы, да. Эмили — подростковый гений, как ваш Рембо. Она сама это объяснила. Она думает, что дух Божий дышал в ней и что это кончилось вчера вечером. Она закончила свое произведение.

— Что она теперь будет делать?

— Жить.

— Это ей наскучит.

— Я этого боюсь, но милостивый Бог, насколько я знаю, не подписывал контракта, гарантирующего нам веселье на всю жизнь.

Августа Уоррен была женщиной набожной, честной, чувствительной и умной. У нее была очаровательная внешность, которую она безуспешно старалась замаскировать мрачной и старомодной одеждой. Она исчезла вместе с кораблем пятнадцатого апреля одна тысяча девятьсот двенадцатого года.

Из кухни вышел мужчина в униформе и сказал что-то официанту, который указал ему на наш стол. Человек приблизился к нам и спросил меня, действительно ли я Жак Дартуа. Я сказал, что да. Он предложил мне следовать за ним в госпиталь.

— Госпиталь на борту «Титаники»? — удивился я.

— Мы называем это так, но на самом деле это несколько сообщающихся кают и шкафчик с медикаментами, рядом с кухней. Это не доставит вам большого неудобства.

— У меня нет никакого намерения идти в госпиталь, как бы он ни был мал и плохо оборудован. Я не болен.

Может быть, думал я с тем наигранным веселым цинизмом, свойственным людям, лишившимся девственности, в течение нескольких дней после их подвига или, точнее, подвига их партнера, Батшеба Андрезен передала мне сифилис, но прошло слишком мало времени, чтобы он, даже вирулентный, смог проявиться и тем более заставить меня страдать.

— Речь идет не о вас, — сказал моряк, — а о мсье Филемоне Мерле. У него вечером был небольшой приступ. Ничего страшного, но он требует вас к себе. Ему нужно вам сказать что-то срочное.

Я вскочил и поспешил за моряком к постели Филемона. Врачом был доктор Дж. Э. Симпсон, который, как и мисс Уоррен и другой врач на борту, У. Ф. Н. ОʼЛохлин, погиб при кораблекрушении «Титаники». По пути Симпсон объяснил мне, что с самого выхода из Саутгемптона Мерль все ночи проводил в госпитале. Наконец я раскрыл его секрет. Люксембургский лечащий врач Филемона обговорил это с медицинским персоналом «Уайт Стар».

— Какой лечащий врач?

— Доктор Блюмберг, его люксембургский психиатр.

— Его психиатр?

— Мсье Мерль находится под психиатрическим наблюдением. Он направляется в Соединенные Штаты по совету своей семьи, чтобы встретиться с самым большим американским специалистом по неврозам.

— Чем он болен?

— Параноидальный бред, шизофрения, митомания.

— Митомания?

— Да, он выдумывает истории и воображает себя тем, кем не является. Имейте в виду, он совсем не опасен. Иначе «Уайт Стар» не позволила бы ему устроиться в вашей каюте, даже зная, что он там не будет спать. Он — человек очаровательный, я думаю, у вас были случаи это заметить. Я добавлю, что это легкий больной. Его рассудок начал расшатываться, когда он подумал, что обязан — и в связи с положением его семьи в герцогстве это отчасти так и было — бороться против сильного гомосексуального влечения.

— Сожалею, что прервал ваш ужин, Жак.

— Это не важно, Филемон. Вы хорошо поели в третьем классе?

— В обед? Слишком хорошо. Доказательство перед вами.

У него были изжелта-бледная кожа, усталые глаза. Ему развязали галстук и расстегнули воротник, но туфли не сняли, как будто эта обязанность в любом месте и при любых обстоятельствах была навсегда возложена на меня.

— Можно? — спросил я Мерля, показывая на туфли.

— Как всегда, мой мальчик.

Мерль завязал шнурки двойным узлом. Каждый день он все сильнее затягивал их, и мне было все труднее их развязывать.

— Это может показаться невероятным, — сказал он отрывистым и немного приглушенным голосом, — но есть пятый заговор.

— Я сомневаюсь в этом, — сказал я слишком саркастическим тоном, так что Мерль бросил на меня взгляд, полный ярости, беспокойства, подозрений, и я мысленно пообещал себе постоянно иметь в виду, что безумец — не значит глупец.

— Вы думаете, что я преувеличиваю, Жак?

— Нет. До сего времени ваша интуиция вас не подводила.

— Не интуиция — дедуктивные заключения.

— И что же это за пятый заговор?

— Самый худший, по крайней мере с моральной точки зрения, — антисемитский. Все пассажиры первого класса, которые отказались от поездки, — гои, а все те, кто взошел на корабль, — евреи. Отказались: Морган, Бэкон (прежний американский посол в Париже), Фрик, Гардинг, Вандербильд и другие. На борту: Бёрнбаум, Давидсон, Гольдшмидт, Гольденберг, Штраус, Мейер и прочие. Крушение «Титаника» будет погромом!

«Давай, болтай, старый псих! — думал я, ставя пару туфель у кровати. — Благодаря доктору Симпсону сейчас я знаю, что „Титаника“ никогда не потонет, потому что тот, кто мне доказывал, что она потонет, болен психически. Значит, я буду жить, то есть любить. Кого? Всех женщин на земле. Я стану каким-нибудь журналистом (переводчиком, издателем) или депутатом (президентом жокей-клуба, производителем бумаги). Я буду путешествовать по всему миру. Со времени отправления из Кингстауна я думал только о том, удастся ли прожить день, а сейчас у меня впереди холм, гора, айсберг времени и все необходимое, чтобы прожить самую что ни на есть прекрасную жизнь».

— Предупредите евреев! — умолял Мерль. — Их заманивали в это первое плавание, рассчитывая на их тщеславие, и они, как кролики, попались в этот капкан, в то время как антисемиты предусмотрительно остались на пристани. Они должны подготовиться. Вы должны быть их пастырем, Жак. Надо спасать Израиль! Будьте праведным!

Он нес чепуху. Доктор Симпсон посоветовал мне уйти. Он боялся, как бы возбуждение не вызвало у Мерля повторный приступ. В обеденном зале обслуживание было закончено. Мисс Уоррен потихоньку ковыряла ложечкой свое американское мороженое. Я решил пойти в ресторан, потратить доллары, которые Батшеба Андрезен, даже не прячась, положила в карман моей куртки, прежде чем выйти из каюты. Я рассматривал панели, картины, лестницы, которые я с начала плавания воображал в водной пучине и которым, по моему нынешнему убеждению, была предначертана долгая жизнь. Мебель наблюдает за нами, что придает ей высокомерный и забавный вид, как будто она презирает и жалеет нас. С тех пор как я поверил, что «Титаника» не потонет, кресла стали по-другому на меня смотреть. Не печально — а насмешливо, думая о всех задницах, которые будут опускаться на них в течение одного-двух столетий и среди которых не будет моей.

Ресторан «А la Carte» находился позади Парижского кафе. Многие уже поужинали, и зал был наполовину пуст. Я устроился в нескольких метрах от супругов Астор, чтобы уловить обрывки беседы. Похоже, разговор был серьезный, иначе они давно присоединились бы к своим друзьям, она — в кафе «Веранда», он — в курительном помещении для первого класса. Я услышал Мэдлин, которую я воображал своей, — это то, что психоаналитик Лакан ощущал в одиннадцать лет и, без сомнения, истолковал впоследствии как «Шерстяную маму», — она прошептала: «Я вас прошу, Джон…» А супруг, затерянный в своей большой, абсурдной мечте о вечной молодости и абсолютном счастье, все жаловался, что до сих пор нет сообщения, которое он ждет из Нью-Йорка. Мэдлин защищала радистов — Филлипса и Брайда из фирмы Маркони и отмахивалась от вымученных доводов своего супруга. Аннабел Корк, в желтом кружевном платье, с ожерельем из крупных зеленых камней на длинной белой шее, возникла перед моим столом. Она пришла из Парижского кафе, где собралась «маленькая банда» — супруги Корк, Андрезен и Морнэ. Я поднялся и поклонился с нарочитой, приторной учтивостью.

— Мы вас ждем на бридж, — сказала Аннабел.

У нее был игривый вид, и я понял, что Батшеба на ушко рассказала ей о нашем соитии. Большинство людей занимаются любовью, чтобы потом рассказать, как все было.

— Вас и так шестеро.

— Старики не хотят играть.

— Я тоже, должно быть, староват, потому что не хочу играть.

— Это не любезно по отношению к Батшебе.

— Если она нуждается во мне, она знает, где меня найти: каюта «Е104».

— Вы знаете, что есть пределы грубости и нахальству?

— Да, и я их ищу.

Почему я был таким высокомерным с подругой женщины, которая оплачивала мою еду? Я думаю, что потребность уединиться помутила мой ум. Я расплатился — пять долларов, около трехсот франков одна тысяча девятьсот семьдесят четвертого года, покинул ресторан и сошел в мою каюту. Неужели Батшеба Андрезен стала меньше интересовать меня с тех пор, как я узнал, что она не хочет убить своего мужа? Мне хотелось оказаться одному в постели с книгой, как раньше, когда я был девственником.

— Просыпайтесь! — кричал Филемон Мерль.

Был воскресный вечер, и я не спал. День я провел в одиночестве. Эмили не показывалась ни на палубе, ни в ресторане. Августа Уоррен уверила меня, что ее племянница продолжает отделывать свой последний сборник и ничего не ест, кроме чашки горячего молока с бисквитом каждые шесть часов. На закрытой прогулочной площадке мадам Андрезен и две ее спутницы бойкотировали меня — мне от этого было ни тепло ни холодно. Но все-таки было холодновато. Температура снизилась еще на десяток градусов. Как будто мы повернули время вспять, вернувшись в зиму. Что касается Филемона Мерля, он не выходил из госпиталя. Утром я нанес ему короткий визит. Он спал. Доктор Симпсон велел стюарду принести его вещи, и каюта «Е104» до самого Нью-Йорка была в полном моем распоряжении. Вначале это мне нравилось, потом мне стало казаться, что я променял свободу на комфорт, что мою жизнь заперли. На ключ. Я не присутствовал на богослужении капитана Смита, куда были приглашены пассажиры всех классов. Для них это была возможность перед смертью убедиться, что жизнь еще более несправедлива, чем они думали. Более того, после ужина я не пел гимны под руководством преподобного Картера в обеденном зале второго класса. Этот день был слишком благочестивым для меня. На «Титанике» царила атмосфера религиозного фанатизма, который и погубил нас. Всех этих людей, которые каждый день, и особенно в воскресенье, клялись, что имеют только одно желание — отправиться на Небо. Бог, чтобы развлечься, решил поймать их на слове. Но, поскольку Он — левша и, значит, видит мир наоборот, Он их отправил в воду. Во время кораблекрушения я понял Его веселую и забавную игру. Когда мы падаем, даже со стула, то чувствуем, что это Он нас толкнул. В один прекрасный день Он толкает нас посильнее — и мы падаем в могилу.

— Доктор Симпсон позволил вам выйти? — спросил я Мерля, чье возвращение в мою жизнь я воспринял как дар Небес. Действительно, со вчерашнего полудня я скучал по нему.

— Поднимайтесь и одевайтесь.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Потому что он абсурден: если я здесь, значит, доктор Симпсон мне позволил выйти.

Он смерил меня взглядом и через несколько секунд не сдержал улыбку сумасшедшего:

— Хорошо, согласен, я его уложил на месте, но это вопрос жизни и смерти.

— Для кого?

— Для пассажиров «Титаника». Кораблекрушение будет сегодня вечером.

— Да бросьте.

— В конце концов, Жак, вы это хорошо знаете. Вся наша работа, все наши поиски это доказывают. «Титаник» должен потонуть, и это произойдет через несколько минут.

— Вы — сумасшедший.

Он долго смотрел на меня, грустно, как больная собака.

— Я понимаю, Симпсон говорил с вами. Он открыл вам мое психиатрическое досье. Это незаконно. Когда мы будем в Нью-Йорке, я подам на него в суд. — Он хлопнул ладонью по лбу. — Я думаю, мы никогда не будем в Нью-Йорке. Ну, хорошо, вы правы — у меня проблемы с психикой. Жизнь для меня — слишком извращенный процесс. Мой рассудок треснул, как скоро треснет слишком хрупкая сталь «Титаника». Но это не значит, что мои мыслительные способности вылетели в трещину! Если я говорю, что крушение будет сегодня вечером, — значит, так оно и есть.

— Дайте мне поспать!

Он надевал свой спасательный жилет. Лицо его выражало все большее смятение, и я понял, что он прав. Страх, отпустивший меня после откровений Симпсона вчера вечером, снова овладел мной.

— Жак, это серьезно. Хотите знать, что происходит в рулевой рубке? Мы по команде нашего дорогого капитана Смита на полной скорости идем к леднику. Мой информатор сказал мне, что «Титаник» получил около шести радиограмм — с «Коронии», с «Балтики», с «Америки» и «Калифорнийца» — с предупреждениями о дрейфующих льдах. Последняя радиограмма была в двадцать один час тридцать минут. Она пришла с «Месады». Филлипс быстро сошел в госпиталь, чтобы дать мне копию. Он мой информатор с начала плавания. Эти телеграфисты так любят поболтать, особенно когда вы даете им хорошие чаевые…

Он вынул из кармана пальто голубую бумагу и читал, держа радиограмму на расстоянии от глаз — он был дальнозорким и потерял очки в третьем классе или в госпитале.

— «Присутствие ледников распространяется с 42 градусов по 41 градус 25 минут северной широты и с 49 градусов но 53 градуса 30 минут западной долготы. Виден паковый лед, очень толстый, и много больших айсбергов, а также ледяных нолей. Погода хорошая и ясная».

Я вздохнул, спускаясь с постели и одеваясь — тепло, по совету Мерля. Он топал перед приоткрытой дверью. Потом мы прошли через весь корабль и пришли на конец носовой части верхней палубы как раз вовремя, чтобы увидеть голубой айсберг, возникший в ночи, пропитанной вонью тухлой рыбы. Вверху звонил колокол — ночной вахтенный предупреждал рулевую рубку. Филемон с ужасающей веселостью толкал меня локтем в бок и повторял голосом колдуна:

— Мерль не так глуп… Не настолько глуп…

О ком я думал в первую очередь, когда корабль столкнулся с айсбергом? О моих родителях? Об Эмили Уоррен? О Батшебе Андрезен? О себе? Нет, о Мэдлин Астор. Отныне у меня был небольшой шанс, что она вскоре овдовеет, — ее каюта была на левом борту. Избыток эмоций приводит иногда к избытку цинизма — кажется, это нормальная реакция у здорового молодого человека.

Я должен был вернуться в каюту, чтобы надеть спасательный жилет, что даю Мерлю повод бросить мне насмешливо:

— Я вам говорил: возьмите его с собой!

Машины «Титаники» остановились как раз в тот миг, когда лифт спустил меня на палубу «Е». Перед моей дверью я увидел Эмили Уоррен с тетрадью в руке.

— Что вы здесь делаете, Эмили?

— Я пришла, чтобы отдать вам мои стихотворения. Которые я закончила отделывать. Только что был странный шум.

— «Титаника» столкнулась с айсбергом.

— Это поэтому она остановилась?

— Капитан Смит, без сомнения, захочет выяснить, насколько серьезны повреждения, прежде чем продолжить маршрут.

— Вы думаете, это серьезно?

— Да.

— Мы утонем?

— Да.

Я ответил «да», но это говорил не я. Когда мы говорим о вещах, о которых не знаем, что думать, это звучит так, будто говорим не мы, и сказанное почти всегда оказывается правдой. Эмили побледнела или, вернее, стала светло-серой, как обложка ее тетради. Она села на нижнюю постель, что было не в ее привычках. Она спросила меня голосом ребенка, — когда нас наказывает судьба, мы склонны вести себя и, значит, говорить, как будто нам пять лет, возраст, когда нас наказывали, — что я делаю.

— Я надеваю свой спасательный жилет и советую вам спуститься в свою каюту и сделать то же самое.

— Нет. Чтобы надеть спасательный жилет, нужно хотеть, чтобы тебя спасли, а я не хочу, я уже спасена.

У нее тоже было психиатрическое досье? Да — ее три книги.

— Я могу вас попросить о двух вещах, Жак?

— Все, что хотите, но я вас умоляю, наденьте ваш спасательный жилет.

Она открыла тетрадь, вытащила из кармана карандаш и что-то написала на обложке.

— Я наконец нашла заглавие.

Она протянула мне тетрадь. Я прочитал: «Спасение».

— Первое, о чем я вас прошу, Жак, это спасти мою рукопись.

— Спасая себя, вы спасете свою рукопись. Женщин и детей посадят в шлюпки в первую очередь, а вы — и женщина, и ребенок. Скорее идите туда, пока нет паники. Потом будет трудно. Вы меня слышите, Эмили?

Она смотрела на свои руки, колени, ноги, как будто удивляясь, что они еще здесь, так как мысленно она уже считала себя мертвой.

— Второе, о чем я вас прошу, это заняться со мной любовью.

— Сейчас?

— Да. Я не хочу умирать девственницей.

— Вы не умрете!

— Поэты — ясновидящие, это ваш Рембо сказал. И потом, у меня нет желания говорить о литературе в вечер своей смерти. Вечером, по крайней мере, я должна говорить о другом. Поцелуйте меня, Жак. Это один миг! Вы ведь тоже не хотите умирать девственником.

Комментарии были излишни.

— Это же безумно долго, — сказал я.

— Вы можете посвятить мне несколько минут. Я — не первая встречная. Я — Эмили Уоррен!

Делать было нечего. Она получила то, что хотела. Гении всегда получают что хотят, даже если им для этого приходится убить себя.

— Начинать надо с поцелуев, — устало и обреченно сказал я.

— Это так…

Она поднялась, встала на цыпочки, но из-за толщины моего спасательного жилета не могла дотянуться до моих губ.

— По моему скромному мнению, — сказала она, — было бы лучше раздеться догола, а потом целоваться.

Ей всегда нужно было управлять, даже в том, чего она совсем не знала. Препираться значило терять время, и я начал раздеваться.

— А если нам выключить свет? — предложила Эмили. — Я не привыкла к электричеству. В Ирландии только богатые им пользуются, но у нас нет богатых. С первого же вечера этот корабль режет мне глаза.

Я выключил свет. В темноте я никак не мог нащупать пуговицы брюк и рубашки, и, когда я наконец оказался голым, Эмили уже ждала меня в постели много долгих минут. Я лег рядом с ней. Кто-то постучал в дверь. В миг, когда я вспомнил, что забыл закрыть ее на ключ, дверь открылась. Кто-то вошел в каюту. Это мог быть один из трех: Филемон Мерль, Батшеба Андрезен или стюард. Силуэт нащупал выключатель. Во взрыве белого света появилось длинное голубое пальто, из которого на меня изумленно смотрела Батшеба Андрезен. Ничего не говоря, она постояла несколько секунд, потом я услышал слово «штирборт» (правый борт), и она исчезла. Не приходила ли она закончить свое преступление?

— Кто это? — спросила Эмили.

— Я не знаю. Сумасшедшая.

— Что она сказала?

— Штирборт.

— Почему «штирборт»?

— Безумные говорят что попало.

Не всегда, подумал я, вспомнив Филемона Мерля.

— Нужно закрыть дверь на ключ, — сказала Эмили. — Если нас будут беспокоить каждые пять минут, мы не дойдем до конца.

Я поднялся, закрыл дверь на ключ, выключил свет, лег и постарался превратить Эмили Уоррен из девочки в женщину.

Когда я ее поцеловал, она сказала, что любит меня. Я спросил, правда ли это.

— Нет, но это помогает мне так говорить.

Это не помогало мне слушать подобные фразы, поскольку в коридоре все громче раздавался топот пассажиров, слышались плач детей, стук падающих чемоданов, крики ссорящихся взрослых. Стюарды повышали тон. Один из них постучал в нашу дверь, потом попытался открыть ее своим ключом, но я предусмотрительно оставил ключ в замочной скважине.

— Ну, так что же? — спросила меня Эмили.

— Вы о чем?

— Начинаем?

— Мы уже начали.

— В таком случае продолжаем.

Мало-помалу ее тело занимало все больше места на постели и заняло ее всю, так что мне оставалось только лечь на нее сверху. Когда через час с четвертью любви я хотел подняться, Эмили удержала меня за руку.

— Останьтесь, — сказала она. — Останемся.

— Нет. Нужно выходить. Я вам напоминаю, что вы — клаустрофоб.

— Моя клаустрофобия уменьшилась. Вы думаете, это потому, что я уже не девственница?

— Корабль начал крениться.

— И пусть кренится. Я закончила. Мы закончили. Вы это знаете.

— А ваша книга?

— Ложитесь снова, Жак. Умрем вместе. Между любовью на час и на всю жизнь нет разницы, кроме того, что в какой-то момент она становится хуже. Я не хочу пережить этот момент.

— Самоубийство по Достоевскому.

— Совершенно верно.

«Как это здорово в глубинной основе — спать с девушкой, которая читала Достоевского!» — подумал я. Я не понимаю, почему, находясь на «Титанике» в момент ее крушения, я не вычеркнул выражение в глубинной основе из своего словаря.

— У меня в кармане есть снотворное тети Августы, — сказала Эмилия.

— Зачем?

— Интуиция. В этом мучении, которое представляет собой жизнь поэта, интуиция — одна из немногих привилегий. Это сильное снотворное.

— Вода в минус один градус — тоже не шутки.

— Она нас не разбудит — мы примем смертельную дозу. Пожалуйста, Жак. Умереть на «Титанике» с французским студентом, который вас лишил девственности, — это идеальная смерть для ирландской поэтессы пятнадцати с половиной лет. Вы не можете мне отказать.

— Вы не имеете права лишать мир вашего гения.

— У мира большой долг по отношению к гениям: к Шуберту, Ван Гогу, Вийону. Это дает нам все права.

— Мне очень жаль, Эмили, — я не хочу умирать. Я не знаю почему. Может быть, потому, что я люблю своего отца и хочу иметь сына, чтобы стать отцом.

— Почему вы плачете?

— Я плачу?

— Не плачьте, мой дорогой. Я понимаю. Моя беда с самого детства — это то, что я все понимаю. Поэтому мне трудно жить. Но сегодня этому конец, и я довольна, потому что закончила свое произведение, что занималась любовью, что сохранюсь в памяти людей, как молния. Не оставите ли мне свою каюту, чтобы я могла умереть? Она лучше моей. И потом, я умру в вашем запахе. Я предпочитаю умереть одна, потому что я так жила, но я не хотела бы умереть девственницей. Нет. Это было бы слишком грустно. Я помогу вам одеться, согласны? Так будет быстрее. Не нужно, чтобы все спасательные шлюпки ушли, оставив вас одного на палубе как неприкаянного.

Она зажгла свет и одела меня так быстро, как накануне меня раздевала Батшеба. Каюта накренялась все сильнее.

— Это смешно? — сказала Эмили.

Я стоял перед ней, готовый выйти.

— Вы очень милый, совсем не тощий.

— Повторяю, Эмили, пойдемте со мной.

— Это меня не интересует. Стать старой поэтессой, какой ужас! Взрослая поэтесса — это уже посредственно.

— Это ваше последнее слово?

— Нет. Моим последним словом будет… Подождите, мне надо найти его. И вы сможете говорить нью-йоркским журналистам, какое было последнее слово Эмили Уоррен. «Освободите Ирландию!» Слишком политично. Нет ничего хуже ангажированной поэзии. Более того, сколько читателей будет потеряно! «Доброй ночи»? Слишком минималистски. «Я вижу свет» — это глупо?

— Да.

— Более того, я ничего не вижу. Или тогда без последнего слова. Не было последнего слова Эмили Уоррен. Когда она умерла, она уже все сказала. А сейчас бегите. Мне пора бай-бай.

Она открыла дверь и вытолкнула меня наружу. Я сделал несколько шагов к лестнице, где толкались пассажиры, неуклюжие в спасательных жилетах. Я услышал, как меня зовут по имени. Обернулся. Эмили, стоя в дверях каюты, размахивала серой тетрадью. Я забыл «Спасение».

Последним словом Эмили Уоррен было: «Кретин».

В толпе пассажиров я видел прежде всего отцов и детей — может быть, оттого, что я сказал Эмили? Я благодарил Небо за то, что со мной нет детей, и смерть казалась. мне легкой по сравнению с тем, что должны были испытать отцы, зная, что увидят смерть своих сыновей. Каждый глава семьи, должно быть, вспоминал минуты, когда он сомневался, пускаться ли в плавание. Люди хотели успокоить себя, говоря, что нет ничего серьезного и что все должно устроиться через час или два. На лестничной площадке палубы «В» я заметил широкие плечи и длинные седые волосы Мерля. Когда на палубе «А» он направился к левому борту, я пошел за ним. Ночь была ледяная, и пассажиры, как напуганные овцы, метались от окна к окну. Впервые за все время плавания я услышал, как играет оркестр Уоллеса Хартли. Время от времени на палубе «Е» я встречался с музыкантами, так как их каюта находилась в нескольких метрах от моей. Море было спокойным, небо — звездным. Насколько на лестнице мне хотелось плакать, настолько же увиденное на палубе смешило меня. Зрелище печали пугало, зрелище страха развлекало.

— Мерль!

Филемон обернулся. Его лицо покрывала желтоватая бледность. Я подумал, что он, поднявшись после сердечного приступа, недолго протянет в воде при минус одном градусе, уже не говоря о шоке от падения в океан.

— Что вы здесь делаете, Жак? Я вам говорил, чтобы вы представились на правом борту! Первый лейтенант Мэрдок уже спустил много шлюпок. Скоро места будут дорогими.

— Вы взяли привычку ругать меня при каждой встрече. Это становится утомительным.

— Вы правы. Делайте наконец все, что хотите. Я не состою в обществе защиты сыновей гаражистов.

— Кто вам сказал, что мой отец гаражист?

— Вы. Большинство вещей, которые мы знаем о людях, они сами нам говорят. Что вы об этом думаете, Жак?

— Я не знаю.

— Со своей стороны, я нахожу шоу впечатляющим. Оно подтверждает всю нашу работу, так как, несмотря на вашу хорошо объяснимую слабость вчера вечером, я продолжаю считать вас моим сотрудником, моим компаньоном, моим «вторым я». Вы видите перед собой, Жак, реализацию пяти заговоров против «Титаника» — и эти пять заговоров мы с вами выявили перед аварией. Мы — молодцы! Мы — просто молодцы! Мы — экстра класс!

Он подпрыгивал на месте, обнимал меня, целовал в губы. На нас никто не обращал внимания. У людей были другие заботы — они не сознавали, что у них уже нет никаких забот. Несмотря на его несдержанные высказывания и его странное поведение, невозможно было не понять, что он был прав. В шлюпке номер восемь я увидел Батшебу Андрезен, Аннабел Корк и Жюли де Морнэ — в то время как их мужья, оставшиеся на палубе, смотрели на них с усталой тоской. Лайтолер отталкивал старого еврея Штрауса. Его жена — тоже еврейка — осталась с ним, и они устроились в шезлонгах ожидать смерти. Э. Дж. Смит наблюдал за зрелищем с высоты лестницы. Теперь он знал, что не закончит свои дни в Дорсете. Рядом со мной два молодых пассажира третьего класса посмеивались, и один из них, с сильным ирландским акцентом, сразу напомнившим мне Эмили, воскликнул: «Засуньте это себе в задницу, английские пидоры!» Завершил картину Брюс Изми, директор «Уайт Стар», который, проходя мимо нас вместе с инженером Эндрюсом, который задумал и построил этот корабль, сказал: «К счастью, мы его застраховали на крупную сумму!» Мерль блаженно улыбался, видя эти улики, говорившие о верности его дедукции. Должен сказать, что для психически больного он поработал неплохо.

— Я думаю, это вас зовут, — сказал он.

Он показал пальцем на шлюпку номер восемь, из которой Батшеба Андрезен энергично махала мне рукой. Я сомневался, идти ли туда, думая, что она тоже будет меня упрекать за то, что я не нахожусь на их отвратительном правом борту.

— Подойдите, Жак! — кричала Батшеба.

Я сказал себе, что один раз в моей жизни я заставил кричать миллиардершу. По случаю кораблекрушения мои бриджистки были разряжены в пух и прах. Батшеба в лисе, Аннабел в норке, Жюли в каракуле. Батшеба перегнулась через борт под удивленным взглядом своего мужа, стоявшего в полутора метрах от нее.

— Что за девушка была в каюте?

— Эмили Уоррен, поэтесса.

— Вы занимались любовью?

— Да.

— Это было лучше, чем со мной?

— Нет, она была девственницей.

— Бедняга.

— Со мной все в порядке. Но вот она… Я не уверен, что это ей понравилось. Сразу же после этого она решила покончить с собой.

— Послушайте меня, Жак. Вы идете…

— На правый борт, я знаю.

— Если это не пройдет, есть другой выход. Достаньте бутылку бренди или портвейна и выпейте, чтобы не замерзнуть, когда окажетесь в воде. Потом идите на нос корабля, чтобы не падать с большой высоты, и ныряйте. Плывите к нашей шлюпке, и мы вас выловим. Все это не должно занять более пяти минут вместе с вылавливанием. Когда я завтра утром буду вдовой, я выйду за вас замуж и сделаю из вас, с деньгами Андрезена, самого счастливого в мире мужчину.

— Я думал, что это ваши деньги.

— Я вам это говорила?

— В вечер нашей встречи.

— Я вас обманула.

— Почему?

— У каждого своя гордость.

Т. Джонс, мерзкий моряк, — Лайтолер, с его жалким деланым хладнокровием, которое он демонстрировал весь вечер, назначил его капитаном шлюпки номер восемь, — призвал Батшебу к порядку, и она села, среди двадцати восьми пассажиров, в шлюпке, способной вместить шестьдесят пять.

Я посмотрел вокруг себя. Филемон Мерль исчез. Я знал, что никогда уже его не увижу.

Я достал себе шотландского виски у официанта первого класса на правом борту. Этот легендарный штирборт. Там уже не было ни бренди, ни портвейна. В тот роковой вечер на «Титанике» многие напились. Мэрдок спускал в море шлюпку номер одиннадцать с семьюдесятью пассажирами, среди которых был один мужчина. Я не был этим мужчиной. Я там узнал Эмму Шабер, с немного растрепанными волосами. Пассажиры третьего класса начали толпиться на палубе, среди них было много женщин. Мэрдок сажал их в шлюпку в первую очередь, и на его месте я поступил бы так же. Наступило время осуществить запасной план, предложенный Батшебой. Я осушил наполовину бутылку виски и, усталый от возбуждения на погрузочной палубе, спустился в курительное помещение палубы «А». Я увидел там трех внешне спокойных мужчин. Они говорили мало, и все о пустяках, никак не связанных с переживаемой нами драмой. Это были британские курильщики большого стиля, и, покоренный смертельной нежностью опьянения — главной опасностью этого запасного плана, — я подумал, что останусь с ними до конца. В тишине мы беспечно начали бридж, который они скрестили с покером и к которому я примешал немного белота. Полковник Арчибальд Грейси, одетый как для полярной экспедиции, быстро вошел в помещение. В своем произведении «Титаник» в «Survivor Stori»[6] он пишет: «В курительном помещении я обнаружил четверых мужчин вокруг стола. Я сразу узнал майора Бутта, Кларенса Мура и Фрэнка Милла, которых я знал. Четвертый персонаж был мне не знаком, и, значит, я не могу назвать его имя». Четвертый персонаж — это я. Я вспомнил об отделанных стихах Эмили. Мне нужно было кому-нибудь их отдать, чтобы снасти. Я снова поднялся на погрузочную палубу и прошел к носу корабля. Становилось все холоднее, и у меня не было желания бросаться в воду. Меня уже развезло, и поэтому мне трудно было узнать шлюпку Батшебы среди всех тех, которые поспешно удалялись от «Титаники», как удаляются от экзематозных на светском коктейле. В шлюпке номер четыре я увидел Мэдлин Астор и поздравил себя с тем, что пьян, так как на трезвую голову я бы никогда себе не позволил ее побеспокоить, особенно в подобный момент. Лайтолер, подумав, что я хочу силой прорваться в шлюпку, преградил мне путь.

— Я должен вручить мадам Астор документ, — сказал я.

— Если вы попытаетесь туда сесть, — сказал офицер, — я вас застрелю.

Это мне в ту ночь следовало его застрелить. Это спасло бы десятки жизней.

— Мадам Астор! — крикнул я.

Она повернула ко мне красивое лицо в слезах. Я протянул ей «Спасение», которое она взяла двумя пальцами, прекрасными и дрожащими.

— Что это?

— Последние стихи Эмили Уоррен.

— Простите, мсье?

— Это молодая девушка, которой не нашлось места в шлюпке.

— Бегите за ней, здесь есть места!

— У нас нет времени! — кричал Лайтолер. — Отойдите, мсье! Шлюпка номер четыре, в море!

— Надо спасти эти стихи, — сказал я Мэдлин.

— Согласна, мсье. Я обещаю вам. Я спасу эти стихи. Я позабочусь о них, как если бы это был ребенок этой девушки.

К счастью, «Спасение» не было ребенком Эмили Уоррен — ночью Мэдлин Асстор потеряла тетрадь, о чем и объявила мне, отвратительная дура, на следующее утро на «Карпатии», которая пришла вылавливать выживших с «Титаники».

Дети. Они появились на погрузочной площадке, прижимаясь к родителям. Дети латышские, баварские, славянские, ливанские. С куклой, с маленьким мячиком, с деревянной игрушкой, с картонным чемоданом. Немногие из них кричали. Некоторые плакали. Большинство онемело от потрясения, от непонимания. Они не умели плавать. Они не умели говорить по-английски. Они ничего не знали. Они смотрели на своих родителей, а те отводили глаза. Это был верх безнадежности. Я пришел туда быстро. Не так быстро, как эти маленькие мальчики и девочки, но все-таки быстро.

Когда последняя шлюпка покинула «Титанику», я понял, что все эти дети, оставшиеся на борту, умрут, и решил умереть с ними.

Потом я передумал.

Игра слов: французское luxembourgeois. — Примеч. пер.

Крупная судоходная компания; обслуживает линии между Великобританией и Северной Америкой; в состав ее флота входят корабли типа «Куин» (Queen I). Основана в 1839 г. и названа по имени основателя С. Кьюнарда (Samuel Cunard).

Наша частная жизнь (англ.).

«Цыгане» и «Слишком много меланхолии» (англ.).

No pope (англ.).

История выжившего (англ.).