К 100-летию со дня выхода в свет первого издания

Перевели с английского Антон Иванов и Анна Устинова

Художник Анна Власова

Роман, который вы сейчас прочтете, появился на свет почти век назад — в 1894 году. Автор его — знаменитый английский писатель Энтони Хоуп (1863–1933), а перу его принадлежат подлинные шедевры приключенческой литературы. Захватывающие погони, дуэли, дворцовые интриги, феноменальное вероломство одних и высота самопожертвования других — вот лишь весьма поверхностный перечень того, с чем вы столкнетесь в «Пленнике замка Зенда» — лучшем романе писателя.

Со дня выхода роман «Пленник замка Зенда» выдержал сотни переизданий на родине и в США, дважды экранизирован, переведен почти на все языки мира и по сей день продолжает волновать новые поколения юных, да и многих не юных читателей. Мало кого ведь оставят равнодушными приключения, описанные так ярко и образно. Вот почему мы и решили, хоть и с почти столетним опозданием, познакомить вас с этой книгой.

— Когда же вы наконец займетесь чем-нибудь путным, Рудольф? — спросила меня за завтраком жена брата.

— Не вижу в этом никакого смысла, дорогая Роза, — возразил я и отложил в сторону ложку, которой ел яйцо. — Я и так вполне обеспечен. Я ведь могу почти ни в чем себе не отказывать. Чего же мне еще желать? Все равно, сколько ни бейся, всего себе не позволишь. Так уж устроен этот мир. Титулов мне тоже хватает. Как никак я брат лорда Бэрлсдона и деверь его очаровательной жены-графини. По-моему, больше чем достаточно. Во всяком случае, для такого человека, как я.

— Но, Рудольф, — настаивала она, — вам ведь уже двадцать девять лет, а вы ничем не заняты, вы…

— Вы правы, — перебил ее я, — я просто бездельничаю. Но зачем в нашей семье что-то делать?

Последнее мое замечание очень рассердило Розу. Ни для кого не секрет (именно поэтому я и решаюсь заявить об этом во всеуслышание), что, невзирая на все очарование, красоту и прочие достоинства, Роза принадлежала далеко не к такой знатной семье, как Рассендиллы. Правда, недостаток благородных кровей она восполняла более чем солидным капиталом. Видимо, именно это обстоятельство побудило благоразумного моего брата проявить отчаянное мужество. Он нашел в себе столько самообладания, что не только женился на Розе, но и как будто забыл о недостаточной ее родовитости.

— Вот только странно, отчего это в самых родовитых семьях иногда происходят прескверные вещи, — не осталась в долгу Роза.

Я вздрогнул. Рука моя невольно потянулась к волосам, и я почти бессознательно принялся приглаживать их. О, я-то прекрасно понял, на что она намекает.

— Хорошо, что хоть у Роберта волосы черные! — воскликнула Роза.

Я поглядел на дверь, в которую как раз входил мой брат. В отличие от меня, он ежедневно поднимался с постели не позже семи часов и, по его словам, успевал до завтрака так славно потрудиться, что садился за стол со сладостным чувством выполненного долга.

Заметив, что лицо жены раскраснелось, он подошел к ней и, ласково потрепав по щеке, спросил:

— Что случилось, дорогая?

— Понимаешь, — быстро ответил я, — ей не нравятся ни мои рыжие волосы, ни то, что я не желаю ничем заняться.

— Ну, волосы, положим, не его вина, — милостиво признала Роза.

— В каждом поколении Рассендиллов кто-нибудь рождается с таким носом или с такими волосами, как у Рудольфа. Ему посчастливилось унаследовать и волосы, и нос сразу, — объяснил брат.

— Я предпочла бы, чтобы в нашей семье такого вообще ни у кого не было, — упорствовала Роза, и ее красные щеки свидетельствовали, что гнев ее еще не прошел.

— И что это вы ополчились на мою внешность? Мне лично она даже нравится, — возразил я, отвешивая поклон портрету графини Амелии.

Жену брата это еще больше вывело из себя.

— Я тебе была бы очень признательна, Роберт, если бы ты убрал отсюда этот портрет, — сказала она, и в голосе ее послышалось раздражение.

— Но, дорогая, это невозможно! — запротестовал Роберт.

— Удивляюсь, Роза, как вы даже подумать могли о таком кощунстве! — добавил я.

— Тогда, по крайней мере, мы могли бы забыть об этой истории, — не сдавалась она.

— Не думаю, — с сомнением покачал головой Роберт. — Пока Рудольф с нами, мы никогда не сможем о ней забыть.

— Но я не понимаю, зачем вам потребовалось забывать? — удивился я.

— Но, Рудольф! — крикнула жена моего брата; теперь лицо ее совсем разрумянилось, и от этого она еще больше похорошела.

Я засмеялся и снова принялся есть яйцо. Такое завершение беседы меня вполне устраивало. Во всяком случае, они так и не решились пристроить меня к какому-нибудь занятию, и вопрос об этом снова откладывался на неопределенное время. Но я не успокоился. Мне хотелось еще немного позлить очаровательную Розу. Вот почему, напустив на себя самый невинный вид, я заметил:

— Как все-таки хорошо, что я Эльфберг!

Сейчас я вдруг подумал, что люди чрезвычайно непоследовательны. Например, в чужих книгах мне всегда досадно, если автор уходит куда-то в сторону. Это ужасно мешает, и я принимаюсь перелистывать страницы и не останавливаюсь до тех пор, пока снова не нащупаю прерванную линию сюжета. Но вот я начал писать сам и тут же столкнулся с необходимостью отступить от основной линии своего повествования. Ведь если я этого не сделаю, вы, дорогой читатель, ни за что не догадаетесь, отчего мои вполне невинные слова так вывели из себя прелестную Розу и почему, наконец, я с гордостью назвал себя Эльфбергом.

Сколь ни велик сам по себе род Рассендиллов, все же ничто, на первый взгляд, не оправдывает моих претензий на родство с Эльфбергами. Действительно, какая связь может существовать между Бэрлсдоном и Руританией, между особняком Рассендиллов на Парк Лейн, 305 и дворцом в Стрелсау, а также замком Зенда? Все это может показаться настолько несопоставимым, что если вы, дорогие читатели, посчитали мои слова за простое бахвальство, я просто не имею права обижаться. И все же…

Для того чтобы объяснить, в чем тут дело, мне придется рассказать давнюю историю. Ту самую историю, которую милая Роза предпочла бы навечно предать забвению. Так вот, это произошло в 1733 году. Англией правил король Георг II. Тогда он еще не поссорился с принцем Уэльским, и в стране царили мир и согласие. Именно в это время королевство посетил некий иностранный принц, который впоследствии правил в Руритании и вошел в историю под именем короля Рудольфа Третьего.

Это был красивый статный молодой человек. Внешность его была отмечена сразу двумя характерными чертами: острым прямым носом весьма внушительных размеров и шапкой рыжих волос. Иные считали, что это обезображивает его внешность, другие, напротив, находили и шевелюру, и нос просто очаровательными. Кто из них прав, а кто нет — судить не мне. Гораздо важнее отметить, что подобные носы и волосы были отличительной чертой всех Эльфбергов и неизменно передавались из поколения в поколение.

Английское общество приняло принца чрезвычайно радушно, и он прожил тут несколько месяцев. Лишь в самом конце его пребывания случилась весьма странная история. Некий довольно известный дворянин вызвал принца на дуэль.

Надо заметить, что дворянин этот был известен не только своей родовитостью, но и, в не меньшей мере, красотой своей жены, которая, говорят, и стала причиной дуэли. Принц не отказался от вызова, чем укрепил уважение англичан к своей особе, — ведь он был гостем страны, наследником престола Руритании и вполне имел право отказаться от дуэли. Но принц дрался, был ранен, а затем посол Руритании, сочтя, что сановный гость и так наделал достаточно шума, поспешил отправить его на родину.

Дворянин во время дуэли не получил даже царапины, но все-таки пострадал куда больше принца. Утро их поединка выдалось сырым и холодным. Дворянин простудился настолько сильно, что так и не смог оправиться. Полгода спустя после отъезда принца он, не снизойдя до объяснений с женой, умер. Прошло еще два месяца, и вдова его благополучно родила наследника титула и состояния Бэрлсдонов.

К этому мне остается добавить совсем немного. Титул дворянина, так и не дождавшегося рождения наследника, полностью звучит так: Джеймс, пятый лорд Бэрлсдон, двадцать первый барон Рассендилл, пэр Англии и кавалер ордена Подвязки. Жена его была не кто иная, как графиня Амелия, чей портрет ныне красовался в нашей гостиной. И последнее: тому, кто не поленится осмотреть портретную галерею в Бэрлсдоне, среди портретов, писанных за последние полтораста лет, наверняка бросятся в глаза шесть. Дело в том, что субъекты, на них запечатленные, резко отличаются от прочих представителей старинного и славного рода длинными носами, шапками густых рыжих волос, а также голубыми глазами, в то время как у остальных Рассендиллов глаза по преимуществу карие.

Ну вот. Наконец-то я с этим разделался, и, признаться, очень рад. Родословные знатных семейств — тема чрезвычайно опасная. Готов присягнуть, что история любого именитого рода изобилует скандальными эпизодами. Ах, какое тут открывается поле деятельности для сплетников! Сколько всего они могут вписать между строк «Книги пэров»!

Впрочем, меня эти домыслы ничуть не трогают, и я был бы рад, если бы жена брата последовала моему примеру. Но, увы, ее-то как раз просто до бешенства доводит и моя рыжая шевелюра, и длинный нос, и вообще моя внешность. Она воспринимает ее как личное оскорбление. Правда, она, видимо, сама чувствует некую шаткость своей позиции. И, понимая, что меня, как и любого прочего смертного, невозможно винить за те, а не иные черты лица, она изо всех сил старается выискивать во мне мыслимые и немыслимые недостатки. По ее словам выходит, будто я веду совершенно никчемное существование, да и вообще даром копчу небо. В этом я с ней никогда не мог согласиться. Мне-то уж наверняка лучше известно, даром или нет я живу. Вот почему могу заявить с полной ответственностью: если Розе мое пребывание на земле и мой образ жизни не доставляет радости, то я, напротив, получаю и от того и от другого живейшее удовольствие.

Во-первых, я успел довольно многому научиться, и это само по себе доставляет мне огромное наслаждение. Сперва я учился в немецкой школе, затем — в немецком университете. Теперь я владею немецким столь же свободно, как и английским. С французским языком у меня тоже сложились вполне неплохие отношения. На итальянском я свободно болтаю. Несколько хуже обстоит дело с испанским, но и на нем я могу объясниться на улице и даже — в случае надобности — кого-нибудь обругать. Я никогда не отличался особенным изяществом в фехтовании, однако рапирой владею неплохо, да и стреляю достаточно метко. Верхом я могу ездить на любом животном, если только у него есть спина, и, наконец, смею заметить, несмотря на пламень моей шевелюры, я отличаюсь достаточным здравомыслием.

Конечно, многие, наверное, как и Роза, возмутятся, почему я не хочу посвятить свои знания и свой разум какому-нибудь достойному и полезному занятию. На это я могу возразить, что в равной мере не просил своих родителей наделять меня охотой к перемене мест и занятий, а также оставлять в наследство две тысячи фунтов годового дохода. Но судьбе было угодно, чтобы любезные родители наградили меня и тем, и другим, и тут уж ничего не поделаешь.

А теперь поспешим, дорогой читатель, вернуться в столовую Рассендиллов, где милейшая Роза — да благословит Господь ее простодушие! — обратилась ко мне с одной из тех речей, которые она обычно произносит на различных собраниях. Впрочем, Роза и дома говорит всегда так, словно выступает перед солидной аудиторией.

— Знаете, Рудольф, чем отличаетесь вы от своего брата? — риторически вопрошала она. — Ваш брат сознает, сколь серьезные обязательства перед обществом налагает высокое положение вашей семьи. Вы же извлекаете из этого положения одни преимущества.

— Милая Роза, — смиренно ответил я. — Ну как вы до сих пор не поймете: то, что люди попроще почитают за привилегии и удовольствия, люди нашего круга называют своими священными обязанностями. Мне кажется, это самая очаровательная уловка из всех, которые изобрели наши предки.

— Как вам не стыдно говорить такое! — гневно вскинув голову, укорила она меня. — Я знаю, какое лестное предложение вы получили от сэра Джекоба Борродейла.

— Ну нет! Благодарю покорно, — поспешил отмежеваться я от сэра Борродейла.

— Но всем известно: через полгода сэр Джекоб станет послом. Если бы вы согласились поехать с ним, он добился бы для вас должности атташе. Соглашайтесь, Рудольф, доставьте мне удовольствие.

Нельзя сказать, что я горел желанием посвятить ближайшие годы жизни общению с сэром Джекобом. Однако сердце не камень, и, видя, как моя прелестная родственница заламывает руки, самым отчаянным образом уговаривает и даже молит меня, я начал испытывать сильнейшие угрызения совести. К тому же я вдруг подумал, что должность, которую мне предложил сэр Джекоб, не столь плоха, как те, что сулили мне раньше. Собственно, мне предлагали за жалованье пожить в незнакомой стране, что, при склонности моей к путешествиям, показалось мне весьма заманчивым. Вот почему, предоставив Розе исчерпать поток красноречия, я соблаговолил сменить гнев на милость.

— Ну что ж, дорогая сестра, — сказал я, — если за ближайшие полгода не произойдет ничего сверхъестественного, а сэр Джекоб не раздумает взять меня с собой, обещаю принять его предложение.

— О, Рудольф! Вы даже представить себе не можете, как обрадовали меня! — начала благодарственную речь Роза.

— А куда он едет? — поспешил спросить я.

— Он еще точно не знает. Но, уверяю вас, это будет престижное посольство.

— Вы меня недооцениваете, мадам. Уж если я решил доставить вам радость, ничто меня не остановит на этом пути. Обещаю вам, я приму предложение сэра Джекоба, даже если его зашлют куда-нибудь на край света.

Так была решена моя судьба. Но полгода есть полгода. И, зная, что именно этот срок отделяет меня от славного поприща атташе, я не столько грезил будущими занятиями (впрочем, я представлял себе их лишь чрезвычайно приблизительно), сколько с радостью думал о том, что впереди у меня еще целых шесть месяцев вольной и праздной жизни. Нужно ли удивляться, что все мои помыслы были направлены только на то, как бы получше провести оставшееся время. И вдруг я вспомнил о Руритании. Вот куда я теперь непременно отправлюсь!

Как ни странно может показаться на первый взгляд, я, разъезжая по свету, еще ни разу не попал в Руританию. Виной тому мой покойный отец. Питая тайную симпатию к Эльфбергам (даже Рудольфом я был назван в соответствии с традициями этого рода!), отец тем не менее категорически запретил мне путешествие в эту страну. После его кончины за дело взялся мой брат. Он, видите ли, свято хранил традиции Рассендиллов — и делал это с таким упрямством, что не сомневаюсь: без вмешательства милой Розы тут не обошлось.

Однако сейчас, продав себя в рабство сэру Джекобу, я решил больше не считаться с мнением брата и Розы. «Не у одних только Эльфбергов рождаются дети с длинными носами и рыжими шевелюрами», — думал я, и чем больше я убеждал себя, тем сильнее стремился в Руританию. Да и как могло быть иначе, если такой страстный путешественник, как я, до сих пор не побывал в одном из самых процветающих королевств Европы? И вот именно в эти дни я вдруг раскрываю «Таймс» и вижу сообщение, что коронация Рудольфа Пятого, нового короля Руритании, состоится в столице королевства, городе Стрелсау. В объявлении также указывалось, что торжество произойдет не позже, чем через месяц, и обещает быть чрезвычайно пышным.

Едва я это прочел, как мое решение окончательно созрело. Я задумал во что бы то ни стало успеть на коронацию и начал спешно готовиться к отъезду. Я ничего не сказал ни брату, ни Розе, ибо боялся, что они не найдут в себе сил порадоваться за меня. Вот почему, щадя их нервы, я объявил, что решил немного передохнуть в Тирольских горах. Я наведывался туда довольно часто, и сообщение мое их не удивило. Правда, Роза тут же посмотрела на меня с осуждением: этой достойной и трудолюбивой женщине была неприятна сама мысль об отдыхе, когда в мире существует столько обязанностей. Однако я все хорошо продумал и метким выпадом не только вернул ей хорошее расположение духа, но даже вселил нечто вроде надежды, что я наконец-то взялся за ум.

— Я ведь еду туда не просто так, — многозначительно заявил я. — В прошлый раз я обнаружил там одну общину. Их нравы и обычаи заинтересовали меня, и я решил продолжить наблюдения. Надеюсь, — тут я совсем раздулся от важности, — экспедиция принесет мне свои радостные плоды.

Странно, что Роза не усмотрела в моей краткой речи ни выспренности, ни неестественности. Напротив, ее глаза засияли, и она восторженно прошептала:

— Как интересно! Пожалуйста, дальше, Рудольф.

— Ну, — послушно продолжал я. — В данный момент изучение тирольских общин грешит некоторыми пробелами, и мне хотелось бы их заполнить исследованием… Я назову его…

— О! Рудольф! — Теперь эмоции просто переполнили Розу, и она захлопала в ладоши. — Я все поняла! Вы пишете книгу. Да вы у нас просто молодчина! Роберт, — повернулась она к мужу, — мне кажется, ученый труд очень поднимает престиж нашего Рудольфа.

— Совершенно согласен, — важно отозвался мой брат, — в наше время такой труд — наиболее прямой путь в высшие политические сферы.

Тут необходимо заметить, что сам Роберт отдал щедрую дань именно этому пути. Особенно он гордился двумя своими произведениями — «Бэрлсдон о древнем теоретизировании и современной фактографии» и «Мнения политического исследователя о конечном результате». Ни тот, ни другой фолиант, по-моему, не смог бы осилить никто, кроме автора, однако в качестве «пути» они оказались брату небесполезны, и он действительно вошел в высшие политические сферы.

— Спасибо тебе, Боб! — лицемерно воскликнул я. — Я верил, что ты поймешь меня!

— Вы обещаете мне написать книгу? — спросила Роза, и в голосе ее звучали мольба и надежда.

— Нет, я слишком суеверен, чтобы обещать, — немедленно отозвался я. — А вдруг не наберу достаточного материала? Но если наберу… — И я сделал чрезвычайно эффектную паузу.

— Ты прав, мой мальчик, — поддержал Роберт, — к такому делу надобно подходить очень ответственно.

— Не понимаю, при чем тут какой-то материал? — надулась Роза. — Я спрашиваю не про материал, а про книгу.

Обычно ее простодушие совершенно выбивает меня из колеи, и, ошеломленный, я могу дать любое обещание. Но на этот раз я проявил завидную осмотрительность и не стал ничего обещать. Да и как я мог поступить иначе, когда ни секунды не сомневался, что никто и никогда не прочтет ни строчки о моей экспедиции. Теперь-то я понимаю, сколь смешон и самонадеян каждый, кто, подобно мне, так определенно рассуждает о будущем. Ибо в данный момент я именно тем и занимаюсь, что исполняю мечту Розы. Правда, и уехал я не в Тироль, и книга, которую я пишу, вряд ли приблизит меня к тем, кто управляет Великобританией. Сомневаюсь и в том, что она понравится Розе. Леди Бэрлсдон ждала от меня обстоятельного исследования, а не какой-то там повести, — литераторов эта прелестная особа невысоко ставила. И все-таки, вот моя книга. А есть уж в ней достоинства или нет, судить вам, дорогие читатели.

Мой мудрый дядюшка Уильям уверял: еще не родился на свет такой путешественник, который нашел бы в себе силы покинуть Париж раньше, чем через сутки. Пусть даже ты спешишь куда-нибудь в другое место, утверждал дядюшка, все равно этот закон действует непреложно. Славный старикан был натурой здравомыслящей и все свои заключения строил исключительно на основе богатейшего жизненного опыта. Вот почему, едва добравшись до Парижа, я поспешил снять на сутки номер в «Континентале». Приведя таким образом свою жизнь в согласие с «законом дядюшки Уильяма», я отправился к своему другу Джорджу Фезерли, который работал в британском посольстве. Мы славно пообедали с Джорджем у Дюрана, потом заехали в оперу, а после ужина решили навестить общего приятеля. Бертрем Бертран (так звали этого чудесного молодого человека) писал стихи, у которых находились даже поклонники. Кроме того, он уже много лет был корреспондентом одной из крупных лондонских газет и соотечественник всегда находил радушный прием в его парижской квартире.

Когда мы пришли, у Бертрема уже собралось общество из нескольких вполне милых молодых людей, которые покуривали и вели неторопливую беседу. Словом, все было так, как бывало обычно у Бертрема. Вот только он сам удивлял нас неожиданной угрюмостью. Обычно веселый и словоохотливый, он сегодня был явно чем-то расстроен, и, видя, что он не расположен к веселью, гости вскоре разошлись по домам. Когда мы наконец остались втроем, я начал изо всех сил подтрунивать над меланхолическим настроением Бертрема. Поначалу он пытался отшучиваться. Когда же я позволил себе пройтись вскользь по влюбленным молодым людям, которых настолько охватила меланхолия, что они даже старых друзей перестали замечать, Бертрем совершенно неожиданно для меня кинулся ничком на диван и исполненным тоски голосом завопил:

— Можешь смеяться сколько угодно! Я ведь и правда влюблен! Безнадежно влюблен!

— Утешайся тем, что это может пойти на пользу твоим стихам, — не растерялся я.

Но я тут же увидел, что слова мои привели его в ярость. Он сдерживался из последних сил, я — тоже. Разница между нами была лишь та, что он едва подавлял в себе гнев, а я — смех. Наблюдать его сейчас и впрямь было презабавно. Сердитый, с взъерошенными волосами, он так самозабвенно курил, будто вознамерился уже в ближайшие дни покончить с запасом табака во Франции. Потом перевел взгляд на Джо Фезерли и вынужден был убедиться, что для этого человека не существует ничего святого. Джо Фезерли стоял, подпирая спиной камин, и ехидно улыбался.

— Ты все еще продолжаешь эту нудную историю, Берт? — спросил он. — Неужели тебе еще не надоело? Да пойми ты, все равно у тебя ничего не выйдет. Тем более, что она завтра вообще уезжает из Парижа.

— Знаю, — буркнул Бертрем.

— Правда, останься она тут, для тебя бы все равно ничего не изменилось, — продолжал бессердечный Джордж. — Она бы никогда не снизошла до какого-то там журналиста.

— Лучше бы я ее вообще никогда не видел!.. — с тоской отозвался Бертрем.

— Друзья мои, — наконец вмешался я, — если бы вы сочли возможным объяснить, о ком идет речь, обещаю, я внимал бы вам с куда большим интересом, чем прежде.

— Ее зовут Антуанетт Мобан, — сказал Джордж.

— Де Мобан, — сварливо уточнил Бертрем.

— Ах, вот оно что! — удивился я; дама эта была мне известна.

— Долго вы еще будете меня мучить? — взмолился несчастный влюбленный.

— Куда же она едет? — неумолимо продолжал я.

Тут Джордж, позвякивая мелочью в кармане, кинул на Бертрема еще более ехидный взгляд и самым что ни на есть любезным тоном произнес:

— Куда она едет, никто не знает. Зато могу сообщить другое: пару месяцев назад я наведался к ней. Как вы думаете, кого я там застал? Самого герцога Стрелсау! Ты случайно не знаком с ним, Берт?

— Знаком! — со стоном ответил тот.

— Мне говорили, что это выдающаяся личность, — как ни в чем не бывало продолжал Джордж.

Было совершенно ясно: весь этот разговор Джордж затеял лишь для того, чтобы позлить Берта. «Значит, — заключил я, — герцог наверняка попал под чары несравненной мадам де Мобан». Впрочем, это вполне соответствовало ее характеру. Она отличалась не только красотой, но и неуемным тщеславием. А так как, судя по слухам, у нее было все, кроме королевских титулов, не исключено, что она надеялась с помощью замужества восполнить и этот недостаток.

Джордж объяснил, что герцог — младший сын покойного короля Руритании. Правда, он рожден от второго, морганатического[1] брака, однако отец души в нем не чаял и в знак любви дал ему титул герцога столицы, чем вызвал дружный гнев всего королевского двора. Ведь мать герцога происходила хоть и из порядочной, но не очень знатной семьи.

— Наверное, герцога сейчас нет в Париже? — спросил я.

— Разумеется, — подтвердил Джордж. — Он отправился на родину и примет участие в коронации сводного брата. Не думаю, правда, что эта церемония доставит ему удовольствие. Поэтому не расстраивайся, Берт, — снова принялся Джордж за свое. — Герцог не женится на Антуанетт. У него другие планы. Правда, Рудольф?

— Да хватит вам! — отмахнулся я и поднялся с кресла.

Было уже довольно поздно, и, оставив несчастного Берта на растерзание Джорджу, я отправился спать в гостиницу.

На другой день Джордж проводил меня на вокзал.

— Соскучился по живописным шедеврам? — с ехидной улыбкой спросил он, увидев, что я купил билет до Дрездена.

Джордж был неисправимым сплетником, и, скажи я ему правду, три дня спустя в Лондоне уже наверняка знали бы, куда я поехал. Значит, самое позднее через неделю новость докатилась бы до Парк Лейн, а это отнюдь не входило в мои планы. Я уже собирался мягко перевести разговор на другую тему, когда Джордж вдруг сам помог мне выпутаться из несколько щекотливого положения. Он неожиданно сорвался с места и бросился со всех ног к кассовому павильону, откуда выходила несколько полноватая, но статная и чрезвычайно элегантная женщина. На вид ей было немного за тридцать. Пока Джордж разговаривал с ней, я несколько раз поймал на себе ее внимательный взгляд, и, надо сказать, это меня не обрадовало. День выдался прохладный, я поднял воротник меховой шубы, до подбородка укутался шарфом и в довершение всего натянул шляпу по самые уши. Более неподходящего вида для знакомства с красивой женщиной даже придумать было невозможно.

К счастью, минуту спустя Джордж снова поравнялся со мной.

— У тебя будет очаровательная попутчица, — объявил он. — Знаешь, кто это? Предмет страсти нашего бедняги Берта. Антуанетт де Мобан тоже едет в Дрезден. И что это вас потянуло на живопись? — при этом Джордж хитро покосился на меня. — Вот только странно, — задумчиво добавил он, — я предложил ей тебя представить, а она отказалась.

— Я не просил, чтобы ты меня представлял, — ответил я, и голос мой прозвучал несколько резко.

Отказ Антуанетт от знакомства порядком меня задел.

— Не кипятись, старина! — засмеялся Джордж. — Просто когда я узнал, что вы едете вместе, я предложил подвести тебя к ней, но она сказала, что познакомится с тобой в другой раз. Теперь тебе остается надеяться только на то, что ваш поезд потерпит крушение. Тогда у тебя появится шанс спасти ее и отбить у герцога Стрелсау.

Но ни мне, ни мадам де Мобан не пришлось переживать крушение. Поезд благополучно довез нас до Дрездена, где мне предстояло сделать еще одно открытие: мадам де Мобан пересела в другой поезд и снова оказалась моей попутчицей. Так как Антуанетт всем своим видом показывала, что не желает нарушать уединения, я старательно избегал ее. Однако, заинтригованный ее поведением, я начал украдкой следить за ней, и вскоре мне стало совершенно ясно: она направляется туда же, куда и я.

Не успели мы достигнуть границы Руритании, как мне моментально напомнили, что я имею отношение к Эльфбергам. Пожилой начальник таможни уставился на меня как завороженный, и я убедился: остаться незамеченным в этой стране мне и впрямь будет чрезвычайно трудно. Потом я купил газеты, и то, что я там прочел, во многом повлияло на дальнейшие события моей жизни. В силу каких-то непонятных и, как мне сразу показалось, весьма таинственных причин коронацию было решено провести раньше намеченного срока. В газетах объявлялось, что она состоится через день. Это сообщение взбудоражило всю страну, и огромное количество людей со всех ее концов хлынуло в Стрелсау.

Столица изнывала от наплыва народа. Гостиницы были переполнены, и отыскать ночлег было почти невозможно. Тогда я решил остановиться в Зенде.

Этот небольшой городок находился в пятнадцати милях от столицы и милях в десяти от границы, к которой мы только что прибыли.

Поезд должен был прийти в Зенду вечером, и я рассчитал, что следующий день проведу там и вдоволь поброжу по горам, которые, по слухам, изобиловали красивыми видами. В среду утром я поеду в Стрелсау, а ночевать вернусь снова в Зенду.

Так я и сделал. Вечером я сошел в Зенде, и когда мой поезд тронулся, я еще раз увидел в окне вагона лицо мадам де Мобан: она явно ехала до Стрелсау. Я позавидовал ее предусмотрительности. «Видимо, она, в отличие от меня, позаботилась о жилье заранее, и даже перенос коронации не застал ее врасплох», — с досадой подумал я. Потом я вспомнил о Джордже Фезерли. Я представил себе, как вытянулось бы его лицо, узнай он, куда в действительности направлялись и я, и мадам де Мобан, и тут же развеселился.

Добравшись до маленькой гостиницы, которую держала дородная старая дама с двумя дочерьми, я нашел там радушный прием. Это было тихое добропорядочное семейство, и с первых же слов, которыми мы обменялись, я понял, что и мать, и дочерей мало волнует предстоящая коронация. Почтенную даму куда больше нового короля интересовал герцог. По завещанию покойного монарха ему отошел замок Зенда и прилегающие земли, и теперь он стал местным правителем.

Замок находился примерно в миле от гостиницы. Он увенчивал холм в конце долины и величественно парил над городом. Пожилая хозяйка гостиницы задумчиво поглядела на замок и не замедлила посетовать, что такой замечательный правитель, как их герцог, не может взойти на престол вместо брата.

— Уж мы-то знаем герцога Майкла, — продолжала она, — Он ведь всю жизнь тут прожил. Да что мы — каждый руританец его знает в лицо, не то что молодого короля. Тот так долго пробыл за границей, что его узнают только придворные.

— А он еще и бороду сбрил, — заметила одна из дочерей.

— Сбрил бороду? — удивилась мать.

— Лесничий герцога Йоханн сказал. Он видел короля.

— Верно! — спохватилась мать. — Вам, наверное, интересно будет узнать, сэр, — обратилась она ко мне, — что король сейчас гостит в охотничьем домике герцога. Это в нашем лесу. На коронацию в Стрелсау они поедут в среду утром прямо отсюда.

Это известие меня заинтересовало. Возможность увидеть будущего короля еще до коронации показалась мне заманчивой, и я решил на следующее же утро прогуляться в сторону охотничьего домика.

— Хотелось бы мне, чтобы он так и остался тут, — продолжала ворчать почтенная хозяйка, — все равно ведь говорят, его ничего не интересует, кроме вина и охоты. Вот и охотился бы на здоровье, а наш герцог сел бы вместо него на трон. По-моему, так было бы куда лучше, и я ни от кого не собираюсь скрывать своего мнения!

— Тише, мама! — хором предостерегли дочери.

— А чего мне бояться? — возразила мать. — Не одна я так считаю. Многие сказали бы то же самое!

В восклицании хозяйки было столько жара, что я не выдержал и, откинувшись на спинку кресла, захохотал.

— А я, наоборот, терпеть не могу Черного Майкла, — сказала хорошенькая младшая дочь. — По-моему, Красный Эльфберг гораздо симпатичнее. У нас его прозвали «красным» потому, что, говорят, волосы у него рыжие, как у лисицы или как…

Она не договорила и, поглядев на меня, засмеялась. Мать и сестра всем своим видом выражали ей явное неодобрение, но она не обращала на них внимания.

— Немало людей на свете проклинали эти рыжие волосы, — сердито пробормотала старушка.

«И Джеймс, пятый лорд Бэрлсдон в их числе», — подумал я.

— Мужчины — может быть, — словно прочитав мои мысли, сказала младшая сестра, — но женщины никогда.

— Успокойся, от женщин им тоже доставалось.

— Почему же король оказался здесь? — придя на помощь смущенной девушке, спросил я. — Ведь вы говорите, это владения герцога.

— Герцог пригласил его отдохнуть, сэр. Король живет здесь, а герцог поехал в Стрелсау, чтобы приготовить все к коронации.

— Значит, они дружат?

— Они большие друзья, сэр.

Услышав это, ее хорошенькая дочь снова открыла рот.

— Да, сэр, — забыв о минутном приступе смущения, бойко начала она. — Они большие друзья. Они любят друг друга не меньше, чем все остальные мужчины, которые стремятся занять одно и то же место и жениться на одной и той же женщине!

Слова ее чрезвычайно заинтриговали меня. Заметив, что лицо старой хозяйки скривилось от гнева, я поспешил вмешаться, пока она снова не заткнула младшей дочери рот.

— Как, как вы сказали? — переспросил я. — Каким образом они собираются жениться на одной и той же женщине?

— Всем известно, что Черный Майкл… Да ладно тебе, мама! — прикрикнула она на мать, которая собралась что-то возразить. — Ты ведь сама знаешь, что герцог все бы отдал, чтобы жениться на своей кузине Флавии. Вот только Флавия хочет выйти не за него, а за короля. Да и кто бы на ее месте отказался стать королевой?

— Ну и дела! — удивился я. — Знаете, мне становится жаль вашего герцога. Но что поделаешь, если тебе суждено быть не старшим, а младшим сыном короля? По-моему, остается смириться и довольствоваться теми благами, которые дарует твое положение. Сдается мне, жизнь все же не очень сурова к герцогу и ему есть за что благодарить Бога.

Я вспомнил о собственном происхождении и засмеялся. А затем мне снова пришла на ум прелестная Антуанетт де Мобан. «Как-то она проводит время в Стрелсау?» — подумал я и развеселился еще больше.

— Черный Майкл, — снова начала младшая девушка, — не ладит с…

Но тут послышались тяжелые шаги, и девушка испуганно замолчала.

— Кто это осмеливается называть его высочество Черным Майклом? — раздался грубый мужской голос.

— Но вы ведь не выдадите меня, Йоханн? — повернулась девушка к вошедшему мужчине.

— Видишь, до чего может довести пустая болтовня, — назидательно сказала хозяйка. — У нас гости, Йоханн, — обратилась она к вновь прибывшему.

Мужчина снял шапку, повернулся ко мне и тут же отпрянул, словно увидел не меня, а нечто необычайное.

— Что с вами, Йоханн? — спросила старшая девушка. — Этот господин путешествует. Он приехал к нам посмотреть коронацию.

После этого Йоханн несколько пришел в себя, однако продолжал испепелять меня исполненным какого-то яростного внимания взглядом.

— Добрый вечер, — как можно любезнее обратился к нему я.

— Добрый вечер, сэр, — отозвался он, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Это было очень забавное зрелище. Я словно загипнотизировал его, и наделенная юмором младшая дочь тут же оценила комизм ситуации.

— Все ясно! — со смехом воскликнула она. — Йоханну понравились ваши волосы. Это его любимый цвет, а у нас в Зенде такое не часто встретишь!

— Прошу извинить меня, сэр, — запинаясь, выдавил из себя Йоханн. — Я думал, здесь никого нет.

Наконец мне показалось, что я понял причину внимания Йоханна. Наверное, этот парень привык к дармовой выпивке за счет путешественников и ждет, пока я раскошелюсь. Стремясь исправить оплошность, я велел хозяйке налить Йоханну стаканчик, сам же поднялся с кресла, пожелал всем спокойной ночи и пошел к двери.

Младшая дочь побежала вперед, чтобы посветить мне, Йоханн почтительно отошел в сторону, уступая дорогу, однако и сейчас неотрывно смотрел на меня.

Когда я поравнялся с ним, он шагнул в мою сторону и спросил:

— Извините, сэр, вы не знакомы с нашим королем?

— Ни разу в жизни не видел его, — чистосердечно ответил я. — Но надеюсь, в среду увижу.

Больше Йоханн не произнес ни слова. Однако пока за мной не захлопнулась дверь, я чувствовал, как он пристально смотрит мне вслед.

Когда мы уже поднимались по лестнице, моя проводница обернулась и, бросив на меня кокетливый взгляд, сказала:

— Люди с шевелюрой, как у вас, Йоханну не по вкусу.

— Разумеется, ваши волосы ему больше по сердцу, — ответил я.

— При чем тут я? — со смехом возразила она. — Я имею в виду мужчин.

— Не понимаю, какое ему дело до моих волос? — спросил я и, чтобы она не отвернулась, крепко ухватился за подсвечник, который она сжимала в руке.

— Ну вот мне, к примеру, очень по сердцу ваш эльфбергский цвет, — отозвалась она.

— А по-моему, цвет волос для мужчины ровно ничего не значит, — продолжал упорствовать я.

— Может, вы и правы, — ответила она, — но все-таки хорошо, что дверь в кухню закрыта и нас никто не слышит.

— Ну, хватит об этом, — сказал я и вошел в отведенную мне комнату. — Спокойной ночи.

Признаться, этот разговор мне наскучил и, оставшись один, я долго еще размышлял над странностями местных жителей. Лишь позже я понял, что цвет волос может играть роль и для мужчины.

Разумеется, я не так глуп, чтобы обижаться на подобные мелочи. Пусть каждый относится к цвету моих волос, как ему вздумается. Однако даже если бы я принадлежал к числу обидчивых глупцов, то все равно на следующее утро проникся бы к Йоханну симпатией, ибо он вдруг проявил необыкновенную широту и предупредительность.

Узнав за завтраком, что я еду в Стрелсау, Йоханн объявил, что, по счастью, его сестра замужем за столичным торговцем. У них в Стрелсау собственный дом, где для Йоханна уже приготовлена комната. Однако он только что узнал, что дела требуют его присутствия в Зенде и на коронацию ему поехать не придется. Вот почему он с радостью уступает мне комнату в доме сестры.

— Конечно, это не королевский дворец, — добавил он. — Но если вы удовлетворитесь чистым и уютным жилищем, лучшего места, чем у сестры, вам не сыскать.

Потом он заверил меня, что сестру я ничуть не стесню, сам же избавлюсь от не слишком приятной необходимости ездить в Стрелсау и обратно. Ведь в день коронации все поезда будут наверняка переполнены.

Ни минуты не сомневаясь, я принял его предложение. Он побежал отправлять телеграмму сестре, а я пошел укладывать вещи, чтобы первым же поездом отбыть в Стрелсау. Единственное, о чем я жалел, это о лесе и охотничьем домике, до которых теперь явно не успею добраться. Однако, пока я собирался, младшая девушка сказала мне, что всего в десяти лье от леса находится следующая станция. Услышав это, я тут же изменил маршрут. «Вещи я отправлю сестре Йоханна прямо отсюда, — решил я, — а сам пройду пешком через лес и поеду в Стрелсау со следующей станции».

Йоханн уже ушел, но я не стал дожидаться его. Вещи он отправит и без меня, а сестра его вряд ли начнет слишком тревожиться, если незнакомый ей постоялец прибудет на несколько часов позже. Я попросил подать мне ленч раньше обычного и, быстро расправившись с ним, попрощался с хозяевами. Разумеется, я обещал остановиться у них на обратном пути.

Выйдя, я принялся карабкаться по склону холма, на вершине которого стоял замок Зенда, а за замком простирался лес.

Через полчаса неспешной ходьбы я достиг замка. Когда-то он был крепостью, и старые стены по-прежнему сохраняли грозный и внушительный вид. За ними укрывалась самая древняя часть построек, а дальше, за широким рвом, красовался кокетливый современный дворец во французском стиле. Он был выстроен при последнем короле, а теперь стал загородной резиденцией герцога Стрелсау. Между старым замком и новым дворцом был перекинут подъемный мост — единственная связь древней крепости с окружающим миром. Зато к новому дворцу вела чудесная аллея, и подъезд к нему был очень удобен.

Лучшей резиденции герцог Стрелсау и пожелать не мог. Новый дворец был словно создан для пышных приемов и увеселений. Если же герцогу вдруг приходила охота побыть в одиночестве, достаточно было пересечь ров и удалиться в старый замок. После того как мост поднимали, герцог становился недосягаем. Ну, разве что кому-нибудь пришло бы в голову взять замок приступом. Однако осуществить это было не так-то просто: тут требовалось не меньше полка солдат, оснащенных артиллерией. Я от души порадовался за Черного Майкла: этот бедняга не добился трона и упустил принцессу, зато дворец у него был не хуже, чем у иного европейского короля.

Еще раз окинув взглядом герцогское жилище, я зашагал дальше и вскоре углубился в лес. Час с лишним я провел под сенью великолепных деревьев; ветви их густо переплелись, и высоко над моей головой образовался свод. Над ним светило яркое солнце, но его лучи лишь случайными бликами пробивались сквозь листву, и в лесу царил таинственный полумрак.

Давно уже я не видел такой красивой местности, и мне захотелось насладиться ею сполна. Я нашел поваленное дерево и уселся на землю, прислонившись к нему спиной. Затем я с удовольствием вытянул уже порядком уставшие ноги и закурил сигарету. Я курил и наслаждался зрелищем чудесного леса. Как раз к тому времени, как сигарета превратилась в пепел, я понял, что успел насытить душу красотой природы, и отдался во власть сладостного сна. Я совершенно забыл и про проезд, и про Стрелсау, и про то, что день уже на исходе… Да это и понятно: оказавшись перед ликом величественной природы, было бы просто кощунством предаваться столь мелочным мыслям.

Короче говоря, я спал в чаще леса, и мне снилось, будто я живу в замке Зенда, а жена моя — не кто иная, как принцесса Флавия. Целыми днями мы с возлюбленной моею супругой бродили по прекрасному лесу, не уставая восхищаться его красотами. Это был хороший сон, и я не имел бы ничего против, если бы он продлился как можно дольше. Но, увы, даже прекрасные сны эфемерны. Только я хотел поцеловать принцессу, как раздался грубый, пронзительный голос:

— Черт возьми! Если его побрить, его просто не отличишь от короля!

Переход был столь резким, что я еще не понял, на каком нахожусь свете. Я все еще продолжал считать себя королем, и мысль, что мне нужно зачем-то лишаться пышных усов и бородки, показалась мне просто смехотворной. Презрительно отмахнувшись от назойливого голоса, я собирался осуществить свое намерение в отношении принцессы, когда наконец вынужден был с досадой убедиться, что никакой принцессы не существует, да и я сам не король.

Я открыл глаза и обнаружил подле себя двух мужчин в охотничьих костюмах и с ружьями. Оба не сводили с меня глаз. Один был коренастый, с круглой головой, которую отличали от хорошо отлитой пули лишь оттопыренные уши да маленькие голубые глаза с красноватыми прожилками. Другой мужчина внешне являл полную противоположность первому. Смуглый, среднего роста, он был достаточно молод и явно обладал не только хорошими манерами, но и чувством собственного достоинства. В первом незнакомце я угадал старого вояку, во втором — аристократа, явно не чуждого светской жизни, хотя, несомненно, проведшего какое-то время на военной службе. Позже я выяснил, что первое впечатление не обмануло меня.

Старый вояка подошел ко мне и жестом призвал спутника сделать то же самое. Последовав его совету, тот приблизился ко мне вплотную и галантно приподнял шляпу.

Я не спеша поднялся с земли.

— И ростом они схожи, — пробормотал старший, когда я наконец встал на ноги. Затем он отдал мне честь и спросил:

— Могу я узнать ваше имя?

— Господа, — с улыбкой ответил я. — Сам интерес, который вы проявили к моей скромной персоне, вселяет в меня надежду, что вы первыми назовете свои имена.

Молодой человек вежливо склонил голову и, в свою очередь улыбнувшись, ответил:

— Извольте. Это — полковник Сапт, а я — Фриц фон Тарленхайм. Оба мы на службе у короля Руритании.

Я поклонился и, сдернув с головы шляпу, ответил:

— Меня зовут Рудольф Рассендилл. Я — путешественник из Англии. В прошлом я тоже провел два года на службе у ее величества королевы Британии.

— Значит, мы товарищи по оружию, — тут же откликнулся Тарленхайм и протянул мне руку.

Пока я с готовностью отвечал на его рукопожатие, полковник не переставая повторял:

— Рассендилл, Рассендилл…

Потом он резко хлопнул себя по лбу и, обратив ко мне сияющее от радости лицо, воскликнул:

— Боже мой! Так вы из Бэрлсдонов?

— Нынешний лорд Бэрлсдон — мой родной брат, — ответил я.

— Шевелюра выдает вас с головой, — со смехом объяснил он. — Вы ведь знаете эту историю, Фриц? — повернулся он к молодому офицеру.

Тот посмотрел на меня, и взгляд этот был столь ненавязчив и тактичен, что, окажись на моем месте даже Роза, она и то поняла бы, с каким деликатным человеком имеет дело.

Я поспешил успокоить его и самым что ни на есть безмятежным тоном ответил:

— Значит, у вас эта история тоже известна? А я-то думал, о ней знают только в Англии.

— Известна! — воскликнул полковник. — Да если вы хоть ненадолго задержитесь тут, даже самые недоверчивые люди поймут, что это чистейшая правда.

И тут я впервые ощутил некоторую неловкость. Знай я заранее, сколь явная печать лежит на моем облике, я, быть может, проявил бы большую осмотрительность и не поехал в Руританию. Но теперь жалеть было поздно.

Не успел я об этом подумать, как из-за кустов донесся звонкий голос:

— Фриц! Фриц! Куда вы запропастились?

— Это король, — вздрогнув от неожиданности, прошептал Тарленхайм.

Сапт усмехнулся.

Мгновение спустя на поляну выпрыгнул молодой человек. Стоило мне увидеть его, как я вскрикнул от изумления. Похоже, и я его не оставил равнодушным. Заметив меня, он ошеломленно попятился. Зрелище и впрямь было впечатляющее. Мы мало чем отличались друг от друга. Он был гладко выбрит — я носил бороду и усы. В его манерах ощущалось больше властности из-за высокого положения, к которому он привык с малых лет. И последнее — я был на какие-то полдюйма выше него. Из этого легко заключить, что, вздумай мы с королем поменяться ролями, никто не ощутил бы ровно никакого подвоха. Просто он превратился бы в Рудольфа Рассендилла, а я — в короля Руритании.

Какое-то время мы продолжали ошеломленно разглядывать друг друга, затем я несколько пришел в себя и, обнажив голову, поклоном приветствовал короля.

Видимо, моя предупредительность помогла ему обрести дар речи, и он не замедлил осведомиться, обращаясь сразу к полковнику и Фрицу:

— Кто этот человек?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но полковник Сапт опередил меня. Загородив от меня короля, он принялся что-то быстро нашептывать ему. Полковник был много ниже ростом, и, пока он продолжал говорить, я мог беспрепятственно рассматривать лицо короля, и король время от времени кидал на меня взгляды поверх головы полковника.

Я по-прежнему отмечал поразительное сходство между собой и королем, но обнаружил и несколько мелких различий.

Лицо короля было чуть круглее моего, линия рта не настолько олицетворяла собранность и волю, как у меня. Но, повторяю, все это были лишь мелочи, доступные наблюдателю, очень хорошо знающему нас обоих и имеющему возможность сравнить, когда мы находимся рядом.

Наконец Сапт замолчал. Король еще какое-то время продолжал хмуриться, затем уголки его рта чуть дрогнули, а кончик носа несколько опустился, и я понял, что он сейчас рассмеется.

Король не обманул моих ожиданий. Секунду спустя лес огласился его хохотом, и я с удовлетворением отметил, что родственник мой наделен веселым нравом.

— Очень рад, кузен! — воскликнул он и, подойдя вплотную, хлопнул меня по спине. — Вы уж простите, что я от вас так шарахнулся, — снова засмеялся он. — Просто в это время суток не так уж часто встречаются двойники. Верно, Фриц? — обратился он за поддержкой к молодому офицеру.

— Наоборот, это я должен просить прощения за дерзость. Боюсь, ваше величество, вас не слишком радует, что я приехал в вашу страну.

— Мое мнение тут ничего не изменит. Сколько я ни буду гневаться, вы все равно не станете меньше походить на короля. Вот почему поверьте в самое лучшее мое расположение, сэр. А теперь скажите: куда вы направляетесь?

— В Стрелсау, сир. Я хочу посмотреть коронацию.

Король переглянулся с двумя офицерами. Он все еще улыбался, но видно было, что радости у него заметно поубавилось. Однако, по-видимому, он был действительно веселым парнем, ибо в следующее мгновение уже вновь обрел отличное расположение духа.

— Фриц! — издал он вопль, исполненный величайшего восторга. — Можешь себе представить лицо братца Майкла, когда он увидит нас рядом?

И по лесу вновь разнесся его веселый смех.

— Такими вещами не стоит шутить, — серьезно ответил Фриц фон Тарленхайм, — мне кажется, мистеру Рассендилл у ни в коем случае нельзя появляться в Стрелсау во время коронации.

Король закурил сигарету.

— А ты, Сапт, что скажешь?

— Ему не следует туда ехать, — буркнул старший офицер.

— Значит, полковник, по вашему мнению, я останусь у мистера Рассендилла в долгу, если…

— Да, да, — не дослушал его Сапт, — если вам угодно, можете обставить это красиво.

С этими словами полковник извлек из кармана огромную трубку и начал ее раскуривать.

— Можете не продолжать, сир, — решил избавить я короля от лишних формальностей. — Я сегодня же покину Руританию.

— Ну, нет, — решительно возразил король. — Разрази меня гром, если я так просто расстанусь с вами. Думаю, мне не очень-то часто будут попадаться в лесу новые родственники. Можешь меня ругать как угодно, Сапт, но сегодня мы отужинаем вместе с кузеном, а завтра решим, как нам быть дальше.

— У нас сегодня легкий ужин, — заметил Фриц фон Тарленхайм.

— Ну, нет. Никакого легкого ужина! — воскликнул король. — У меня в гостях кузен, и мы уж поужинаем как следует.

Заметив, что Фриц пытается возразить, он быстро добавил:

— Не беспокойся. Я не забуду, что мне завтра рано вставать. Уж как-нибудь постараюсь поспеть на свою коронацию.

— И я тоже завтра не забуду, — сказал старина Сапт и выпустил очередной клуб дыма из своей трубки.

— Умница, Сапт! — похвалил король. — Ну, пойдемте, мистер Рассендилл. Кстати, каким именем вас нарекли?

— Тем же, что ваше величество, — ответил я.

— Отлично! — засмеялся король. — Я рад, что ваша родня нас не стыдится. Итак, пойдемте. Собственного дома у меня тут нет, но мой кузен Майкл одолжил мне свой. Если мы немного потеснимся, вам найдется уголок в этой скромной хижине.

Король взял меня под руку, и мы зашагали куда-то на запад. Два офицера по знаку короля отправились следом за нами.

В пути мы пробыли больше получаса, на протяжении которых король непрерывно курил и разговаривал. Он с интересом расспрашивал о моей семье и очень развеселился, когда я рассказал ему о нашей фамильной галерее портретов, среди которых попадается немало обладателей эльфберговских шевелюр. Ну, а стоило мне признаться, что я скрыл ото всех поездку в Руританию, как король просто зашелся хохотом и долго не мог успокоиться.

— Видите, — сквозь смех произнес он, — значит, и вам приходится наносить мне визит втайне от своих родных.

Внезапно мы вынырнули из леса и оказались перед небольшим одноэтажным домом. Король не преувеличивал: жилище, которое предоставил ему сводный брат, было и впрямь более чем скромным. Выстроенное целиком из дерева, оно не предполагало особых удобств внутри и, наверное, только и годилось для временного приюта охотников.

Как только мы подошли к двери, навстречу нам вышел низкорослый мужчина, одетый в простую ливрею. Кроме него, я заметил только толстую женщину преклонных лет; чуть позже я выяснил, что это мать Йоханна — того самого, который так любезно предложил мне комнату в Стрелсау.

— Ну что, Джозеф, ужин готов? — осведомился король.

Коротышка слуга объявил, что готов, и вскоре мы уже вкушали обильную трапезу. Блюда были простые, но очень вкусные. Король ел азартно, Фриц фон Тарленхайм — с присущей ему деликатностью, а старый Сапт — с жадностью. Я по всегдашней привычке ловко орудовал ножом и вилкой. Приглядевшись ко мне, король одобрительно воскликнул:

— Отлично, Рудольф! Мы, Эльфберги, всегда были бравыми воинами. Меня удивляет другое, — продолжал он. — Почему мы едим всухомятку? Что мы, звери какие-нибудь, чтобы есть, не запивая. Ну-ка, Джозеф, подай вина!

Услышав приказ его величества, Джозеф в мгновение ока уставил стол бутылками.

— Вы не забыли, что вам предстоит завтра? — напомнил Фриц.

— Не забудьте, — подобно эху повторил Сапт.

Король в это время осушил бокал «за своего кузена Рудольфа», как он то ли в шутку, то ли всерьез продолжал называть меня. Я в ответ предложил тост за «Красного Эльфберга», чем вызвал новый взрыв хохота, и мы осушили еще по бокалу. Только после этого король соблаговолил ответить на предостережение.

— Что вы там мелете? — закричал он. — Лучше сами не забывайтесь. Вам, Фриц, выезжать раньше меня на целых два часа, поэтому вам следует быть гораздо умереннее, чем мне.

Я не понял, почему Фрицу надо выезжать раньше. Заметив мое недоумение, он объяснил:

— Мы с полковником выедем в шесть утра. В Зенде нас будет ждать почетный эскорт, вместе с которым мы вернемся за королем. В восемь часов мы отправимся на станцию.

— Пропади пропадом этот чертов эскорт! — проворчал Сапт.

— Если бы ваши пожелания исполнились, — весело подхватил король, — это, несомненно, было бы большой честью для полка моего брата. А вы почему не пьете, кузен? — снова принялся он за меня. — Вам ведь не придется рано вставать. Эй, Джозеф, еще бутылочку.

Я внял совету короля и выпил еще бутылочку. Если уже быть точным до конца, надо признаться, что выпил я лишь малую часть, ибо большая вскоре перекочевала из бутылки в чрево его величества. Фриц больше не пытался его останавливать. Наоборот, он вскоре сам поддался на уговоры, и кончилось тем, что все пили, пока не пропала охота. Языки у всех развязались. Король принялся рассуждать, как он собирается в будущем облагодетельствовать подданных, Сапт пустился в воспоминания, Фриц поделился с нами соображениями о женской красоте, а я рассуждал о величии рода Эльфбергов. Следует заметить, что говорили мы не по очереди, а одновременно, однако чувствовали при этом себя превосходно и прекрасно понимали друг друга. Словом, по выражению мудрого Сапта, теперь оставалось лишь надеяться, что «завтрашний день сам о себе позаботится», и мы надеялись на это изо всех сил.

Наконец король отодвинул бокал в сторону.

— По-моему, я выпил достаточно, — сказал он.

— Не смею спорить с вашим величеством, — ответил я. И действительно, в правоте его замечания усомниться было попросту невозможно.

Но тут в комнату вошел Джозеф. Он поставил перед королем оплетенную бутыль. Вид у нее был весьма заманчивый. Она явно принадлежала к числу тех старых бутылей, которые долго пробыли в подвале и словно ликуют, когда наконец оказываются на столе.

— Ваше величество, — сказал Джозеф, — эту бутылку его высочество герцог Стрелсау приказал поставить на ваш стол лишь после того, как вы насытитесь другими винами. Он попросил вас отведать это вино в знак любви и уважения к нему.

— Ну и хитер же ты, Черный Майкл! — с явным одобрением произнес король. — Пробку долой, Джозеф. Уж не вообразил ли мой братец, что я не одолею его бутылки?

Джозеф открыл бутылку и наполнил бокал короля. Король пригубил вино, затем произнес тост, напыщенность которого как нельзя лучше соответствовала и позднему часу, и нашему состоянию.

— Дорогие гости, друзья, кузен мой Рудольф! Ну и история с тобой приключилась, Рудольф! Берите, друзья мои, все что угодно. Возьмите хоть половину Руритании. Только не просите у меня ни капли из этой изумительной бутылки. Я осушу ее один в честь этого хитрого негодяя, моего братца Черного Майкла.

Король схватил бутылку и пил из горлышка до тех пор, пока действительно не осушил все до капли. Потом он уронил голову на стол и заснул, как спит человек, добросовестно исполнивший долг.

Мы, в свою очередь, сочли своим долгом поднять тост за приятные сновидения его величества, и это последнее, что я помню о том вечере.

Сколько я проспал — сказать трудно. Определенно могу заявить лишь то, что пробуждение мое было ужасно. Я проснулся от совершенно омерзительных ощущений. Я трясся от холода и сырости. Едва я открыл глаза, как понял, в чем дело. С моей головы и с моего костюма ручьями стекала ледяная вода, а рядом стоял Сапт с пустым ведром. На устах его играла ехидная улыбка.

Я перевел взгляд чуть в сторону и заметил Фрица фон Тарленхайма. Он сидел на столе. Мертвенно бледный, с синяками под глазами, он являл собой печальный пример того, как пагубно злоупотребление даже первоклассными винами.

Поняв в чем дело, я просто зашелся от ярости.

— Мне кажется, сэр, ваши шутки зашли слишком далеко! — заорал я на полковника.

— Не сердитесь, дружище, — неожиданно мягко ответил Сапт, — нам некогда ссориться. Сейчас уже пять часов, пора подниматься. Я пытался вас будить по-другому, но более вежливые способы ни к чему не привели.

— Я бы на вашем месте поостерегся, полковник, — продолжал я, ибо тело мое по-прежнему сотрясалось от холода, а душу испепелял гнев.

— Взгляните-ка сюда, Рассендилл, — сказал Фриц, указывая на пол.

Я посмотрел. Возле стола неподвижно лежал король. Лицо его сейчас было почти такого же цвета, как волосы. Дышал он шумно и тяжело. Полковник со свойственной ему непочтительностью подошел к королю и пнул его ногой. Тот даже не пошевелился. И тут я заметил, что голова и платье короля были не менее мокрыми, чем мои собственные.

— Мы провозились с ним целых полчаса, — объяснил Фриц.

— Не удивляюсь, что у нас ничего не вышло, — проворчал Сапт. — Он выпил в три раза больше, чем вы оба.

Я опустился на колени и померил королю пульс. Он был замедленный и неровный. Мы обменялись с двумя офицерами выразительными взглядами.

— Может, последняя бутылка была отравлена? — шепотом спросил я.

— Кто знает? — неопределенно ответил Сапт.

— Надо позвать врача, — посоветовал я.

— На десять миль в округе тут не сыщешь ни одного доктора. Но даже если бы мы нашли их тысячу, все равно он бы не попал сегодня в Стрелсау. Я сталкивался с подобными вещами. Раньше чем через шесть-семь часов ему не очнуться.

— Но сегодня же коронация! — в ужасе закричал я.

Фриц в ответ только плечами пожал. За то недолгое время, что мы были знакомы, я уже успел заметить: он всегда пожимает плечами, когда ситуация представляется ему безвыходной.

— Придется сообщить, что король болен. Ничего другого нам просто не остается, — сказал он.

— Наверное, вы правы, — согласился я.

Старый Сапт достал из кармана трубку и принялся с самым невозмутимым видом попыхивать ею. Он был свеж и собран, будто и не участвовал во вчерашнем пиршестве.

— Если коронация сегодня не состоится, я не поставлю и кроны за то, что он вообще когда-нибудь взойдет на престол, — мрачно изрек он.

— Помилуйте, почему? — удивился я.

— Да потому, что народ собрался, чтобы увидеть нового короля, а половина войск находится во власти Черного Майкла. И тут мы явимся с известием, что король не может прибыть, потому что пьян до беспамятства.

— Не пьян, а болен, — поправил я.

— Болен! — с издевкой произнес Сапт. — Ни для кого не секрет, что это за болезнь. Он у нас и прежде частенько «болел».

— Что делать… — растерянно сказал Фриц. — Ничего другого мы все равно не придумаем. Я сам сообщу о его болезни. А дальше остается только надеяться на лучшее.

Сапт предостерегающе поднял руку, и мы с Фрицем поняли, что у него родилась какая-то идея.

— Скажите, — обратился он ко мне, — вам тоже кажется, что королю что-то подсыпан и в вино?

— Да, — ответил я.

— Кто же это сделал? — продолжат Сапт.

— Ясно кто, — сквозь зубы прорычат Фриц. — Тут не обошлось без этого проклятого Черного Майкла.

— Правильно, — согласился Сапт. — Он хотел, чтобы король не попал на коронацию. Ах, да, Рассендилл, вы ведь не знакомы с нашим душкой Майклом. Фриц, как вы думаете, не припас ли Майкл на всякий случай другого короля? Ну, к примеру, себя? Ведь добрая половина Стрелсау на его стороне. Готов спорить на что угодно: если король не явится сегодня в Стрелсау, трона ему не видать. Уж я-то знаю Черного Майкла.

— Тогда нам остается только отнести его туда, — сказал я.

— Лучше для коронации не придумаешь! — усмехнулся Сапт.

Фриц фон Тарленхайм закрыл лицо руками. Король громко и тяжело дышал. Сапт снова пошевелил его ногой.

— Пьяница чертов! — с досадой прошипел он. — Но все-таки он сын своего отца, и я скорее попаду в ад, чем позволю Черному Майклу занять его место.

Некоторое время он молча курил. Потом, вынув трубку изо рта, внимательно посмотрел на меня.

— Знаете, наверное, все старики начинают верить в знамения свыше, — сказал он, — я достаточно стар и потому убежден, что само Провидение привело вас сюда. Теперь вам надо повиноваться воле свыше и ехать в Стрелсау.

— Боже праведный! — вырвалось у меня.

Я невольно отвернулся от полковника и с мольбой посмотрел на Фрица. Он был моей последней надеждой, и я дорого дал бы, если бы он возразил полковнику. Но во взоре Фрица я прочел ту же безмолвную мольбу, только обращенную ко мне. Теперь я не сомневался: они вместе придумали это еще до того, как принялись меня будить.

— Вряд ли нам удастся, — тихо ответил я, — они наверняка разгадают подвох.

— Конечно, вы сильно рискуете, — не стал успокаивать меня полковник, — но, думаю, если вы побреетесь, никто не поймет, что вы не король. Теперь все зависит от вас. Вы не побоитесь поехать?

— Сэр! — негодующе воскликнул я.

— Ну, ну, не обижайтесь, дружище. Дело-то серьезное. Если что-нибудь выйдет не так, и вы, и я, и Фриц можем поплатиться головами. Так что подумайте, не лучше ли сразу отказаться? Правда, если вы не поедете, Черный Майкл наверняка сядет на трон, а король или лишится жизни, или окажется за решеткой.

— Король никогда нам не простит этой выходки, — едва слышно возразил я.

— Что мы, дети? На кой черт нам его прощение?

С минуту я провел в глубоком раздумье. Потом я решился. Видимо, это каким-то образом отразилось на моей физиономии, потому что Сапт моментально схватил меня за руку.

— Вы согласны? — с горячностью выпалил он.

— Согласен, — ответил я и внимательно поглядел на спящего короля.

— Сегодня вечером, — быстро зашептал Сапт, — мы с вами оставим Фрица охранять королевские покои и помчимся верхом сюда. К этому времени Джозеф уже подготовит короля, и он отправится со мной в Стрелсау. Вы же, не останавливаясь, поскачете к границе и постараетесь развить такую скорость, словно вас преследует сам дьявол.

План полковника не вызвал у меня никаких возражений, и я согласно кивнул.

— Итак, у нас есть шанс выиграть, — сказал Фриц, и я впервые за сегодняшнее утро уловил в его голосе нотки надежды.

— Да, если только они не раскусят меня, — решил я внести некоторую ясность.

— Если они вас раскусят, — грозно произнес Сапт, — я отправлю Черного Майкла к праотцам, прежде чем они успеют меня прикончить — да поможет мне в этом Господь!.. Сядьте на этот стул, дружище, — велел он мне.

Я повиновался, а он выбежал в коридор, громко призывая на ходу Джозефа. Минуты через три они возвратились вместе. Джозеф нес кувшин с горячей водой, мыло и бритвы. Сапт объяснил ему, как обстоят дела и что он должен сделать, и Джозеф затрясся от ужаса.

И тут вдруг Фриц с досадой воскликнул:

— Мы забыли про эскорт! Они обо всем догадаются.

— Станем мы их ждать! — невозмутимо ответил Сапт. — Доскачем до Хофбау, а там сядем в поезд. Пока они доедут, нас уже не будет.

— А король?

— Короля мы спрячем в винный погреб. Сейчас я сам отнесу его туда.

— А вдруг они найдут его?

— Каким образом? Джозеф даже в дом их не пустит. Велит уезжать, и все тут.

— Но…

Сапт топнул ногой.

— Мы тут не в песочек играем! — заорал он, — не воображайте, будто вы единственный понимаете, как мы рискуем. Во всяком случае, пусть его даже найдут. Если его не коронуют сегодня в Стрелсау, ему все равно будет плохо.

С этими словами он распахнул дверь и, демонстрируя мощь, которую было трудно предположить в таком коротышке, взял на руки короля. Тут в комнате показалась мать лесничего Йоханна. На какое-то мгновение она замерла, затем, не выразив ровно никаких чувств, вышла в коридор, и мы услышали, как ее каблуки застучали по ступеням крыльца.

— Она все слышала! — закричал Фриц.

— Ничего, я заткну ей рот, — мрачно пообещал Сапт и вышел с королем в руках.

Я по-прежнему сидел в кресле, а Джозеф изо всех сил стриг и брил меня. Наконец мои усы и борода отошли в область преданий. Теперь лицо мое было не менее гладким, чем у его величества. Взглянув на меня, Фриц облегченно вздохнул.

— Потрясающе! — воскликнул он. — Вот теперь я уверен: мы своего добьемся!

Часы уже пробили шесть, и нам нельзя было больше терять ни минуты. Вернувшись, Сапт отвел меня в комнату короля, и я облачился в мундир гвардейского полковника. Уже натягивая сапоги, я вспомнил о старухе и осведомился, как поступил с ней Сапт.

— Вообще-то она поклялась, что никому не расскажет, — ответил полковник, — но все-таки я связал ее, засунул в рот кляп и запер в угольном чулане. Это рядом с винным погребом, куда я отнес короля. Осторожность, знаете, никогда не помешает! — усмехнулся он. — Джозеф позаботится о них обоих.

В устах мрачного Сапта это прозвучало так забавно, что я не выдержал и громко захохотал. Сапт кинул на меня угрюмый взгляд и вдруг улыбнулся.

— Думаю, как только Джозеф объявит, что мы не стали их дожидаться, они почуют неладное, — сказал он. — Ручаюсь, что Черный Майкл не ждет сегодня короля в Стрелсау.

Я водрузил на голову шлем короля. Сапт подал мне королевский меч, потом внимательно посмотрел на меня.

— Как хорошо, что король сбрил бороду, — сказал он.

— А зачем он ее сбрил? — спросил я.

— Принцесса Флавия сказала ему, что не любит мужчин с бородой. Ну, пора в путь.

— Мы оставляем короля в безопасном месте?

— Для него сейчас нигде не найдешь безопасного места, — ответил Сапт. — Но с этим ничего не поделаешь.

В комнату вошел Фриц. Он тоже переоделся. Теперь на нем была форма капитана полка, которым я командовал. Джозеф объявил, что лошади готовы. Мы вскочили в седла и понеслись во весь опор. Игра началась, и теперь мне оставалось лишь уповать на благополучный исход.

Быстрая скачка, по-утреннему прохладный ветерок слегка освежили мою голову, и теперь я мог внимательно слушать Сапта. Выдержка этого человека была достойна всяких похвал. Если по напряженному лицу Фрица легко было понять, что быстрая скачка поглощает все его внимание, то Сапт умудрялся следить за дорогой и, не сбавляя темпа, преспокойно инструктировать меня по части предстоящей коронации. Он старался сообщить мне возможно больше сведений о королевской семье, о прошлом короля, о его вкусах, слабостях, друзьях, апартаментах, слугах. Затем Сапт раскрыл мне кое-какие особенности придворного этикета Руритании и под конец пообещал все время находится подле меня и подсказывать, к кому и как должен я обращаться.

— Да, кстати, вы, наверное, католик? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— О, Боже! Этого еще не хватало! — застонал он. — Хорошо я еще вспомнил об этом.

И он прочел мне краткую лекцию об обрядах римской церкви.

— Впрочем, на этот счет можете особенно не волноваться. Все знают, что король не очень-то ревностный католик, а значит, если вы даже сделаете что-то не так, никто не заподозрит подвоха. Только вот с кардиналом будьте как можно почтительнее. Мы надеемся переманить его на свою сторону. Он не очень-то любит Черного Майкла, потому что Майкл везде твердит, что он, а не кардинал, самый главный после короля.

Мы уже подъезжали к станции. Навстречу нам выбежал ошеломленный начальник, который никак не ожидал увидеть короля. Но тут Фриц, на которого утренняя прогулка подействовала не менее освежающе, чем на меня, чрезвычайно красноречиво и убедительно объявил начальнику, что у короля изменились планы, и он отправляется в Стрелсау с этой станции.

Вскоре в клубах дыма и пара к платформе подошел поезд. Мы вошли в вагон первого класса, и Сапт, едва успев устроиться на подушках дивана, продолжал меня наставлять. Я посмотрел на свои, вернее, королевские часы. Они показывали ровно восемь утра.

— Интересно, эскорт уже приехал за нами? — спросил я.

— Надеюсь, они не найдут короля, — сказал Фриц, и в тоне его снова послышалась нервозность.

Сапт с прежней невозмутимостью пожал плечами.

Поезд шел быстро, и, глянув в окно полтора часа спустя, я различил башни и островерхие крыши. Мы подъезжали к большому городу.

— Прибываем в вашу столицу, государь! — усмехнулся Сапт. Он протянул руку и пощупал мне пульс. — Немного частит, ваше величество, — ворчливо произнес он.

— Вы что, думаете, я каменный? — Я даже вскочил с места от возмущения.

— Не обижайтесь, дружище. Я как раз хотел похвалить вас. Вы держитесь просто молодцом. Не то что наш Фриц. Да на вас прямо лица нет, — обратился Сапт к лейтенанту. — Ради всего святого, приложитесь к вашей фляжке. А то, боюсь, вы умрете от волнения.

Фриц тут же последовал его совету.

— Мы прибыли на час раньше. Сейчас мы пошлем сообщить о нашем приезде, и нам пришлют сопровождение. А пока…

— А пока, — перебил я его, — наше величество позавтракает, чего бы нам это ни стоило.

Старина Сапт усмехнулся и пожал мне руку.

— Да вы действительно настоящий Эльфберг, — сказал он. Чуть помолчав, он добавил: — Дай Бог нам сегодня остаться в живых.

— Да будет так! — отозвался Фриц фон Тарленхайм.

Поезд остановился. Фриц и Сапт первыми выскочили из вагона и, не надевая фуражек, почтительно распахнули передо мной двери. Я справился со спазмом в горле и поплотнее надел на голову шлем. Вознеся краткую и безмолвную молитву Богу, я собрал всю свою решимость и ступил на платформу вокзала Стрелсау.

Минуту спустя нас окружила толпа. Люди, сдирая на ходу шляпы, подбегали к нам и снова куда-то убегали. Одни провожали меня в буфет, другие, вскочив на лошадь, мчались в казармы, третьи спешили к собору, чтобы сообщить радостную весть о моем, то есть королевском, прибытии, четвертые устремлялись к резиденции герцога Майкла. Не успел я допить чашку кофе, как город огласил колокольный звон, вскоре его сменили торжественные звуки духового оркестра и многократные возгласы «ура!»

Король Рудольф Пятый прибыл в столицу своего государства. И толпы людей на улицах Стрелсау не уставали восклицать:

— Боже, храни короля!

Губы старого Сапта растянулись в улыбке.

— Боже! Храни их обоих, — глядя на меня, едва слышно прошептал он. — Мужайтесь, дружище!

И он отечески похлопал меня по колену.

Я покончил с завтраком и тщательно проверил оружие. Меч мой отлично ходил в ножнах, пистолет был под рукой. Вполне удовлетворенный осмотром, я вышел на платформу. Фриц и полковник Сапт неотступно следовали за мной. Нас встречала группа офицеров различных родов войск. Во главе этого пестрого отряда стоял высокий старик. Несмотря на преклонный возраст, его отличала безупречная выправка. Грудь его мундира усеивали ордена и медали. Среди прочих наград я заметил желто-красную ленточку Алой Розы — высшего ордена Руритании, который, кстати, сейчас украшал и мою самозваную грудь.

— Это маршал Стракенц, — прошептал Сапт.

Я кивнул в ответ: маршал Стракенц был ветераном руританской армии, и его имя знали во всей Европе.

За маршалом стоял маленький щуплый человек, облаченный в широкую красно-черную мантию.

— Канцлер королевства, — продолжал напутствовать меня шепотом Сапт.

Приветствие маршала отличалось лаконизмом. Он выразил мне свою преданность, затем передал извинение от герцога Стрелсау. По словам маршала, герцог внезапно плохо себя почувствовал, и это досадное обстоятельство помешало ему встретить меня на вокзале. Но, продолжал маршал, герцог непременно придет в собор. Мое (а вернее — не мое) величество милостиво выслушало извинительную часть маршальской речи, а затем постаралось выразить на своем светлейшем лице как можно больше озабоченности здоровьем герцога. Потом на меня, как из рога изобилия, со всех сторон посыпались комплименты, причем никто из присутствующих явно не заподозрил никакого подвоха. Это обстоятельство несколько меня успокоило, и я начал постепенно свыкаться с ролью, которую вынужден буду играть до исхода дня. А вот Фрица волнение по-прежнему не отпускало. Лицо его было бледно и, пожимая руку маршалу, он не смог унять сильной дрожи. И все же можно сказать, что встреча короля прошла безо всяких осложнений.

Вскоре на платформе выстроилась процессия, в сопровождении которой я и два верных моих телохранителя пошли к выходу в город. На улице меня ждала лошадь. Пока я садился в седло, маршал держал стремя. Штатская часть свиты расселась по каретам. А я двинулся верхом. Справа от меня ехал маршал, слева — Сапт, который занимал сие почетное место в свите на правах моего главного адъютанта.

Столица Руритании являла собой причудливую смесь средневековой и современной архитектуры. Большие современные бульвары, новые кварталы с широкими улицами обступили со всех сторон центр с узкими, извилистыми улочками и средневековыми зданиями, которые, казалось, по сию пору хранили какие-то древние предания и тайны. Таким образом, город был разделен как бы на два округа — внешний и внутренний. Внешний вмещал в себя фешенебельные жилища высших классов, внутренний ныне был отдан под лавки и магазины. Красивые фасады последних нередко скрывали во внутренних дворах утлые домики. Тут в ужасающей тесноте ютились люди низших сословий. Именно здесь зарождались планы большинства бунтов и мятежей, и именно отсюда начинало свой путь огромное количество самых разных преступников.

Подобное деление, по словам Сапта, значило немало для меня лично. Новый город целиком и полностью принял сторону законного короля. Кумиром старого города был Майкл, герцог Стрелсау и, как уверял Сапт, они не постоят за ценой, если представится хоть малейшая возможность посадить его на трон.

Когда мы ехали по Большому бульвару, глазам моим предстало зрелище, которое растрогало бы любого монарха. Сотни моих (вернее — не моих!) сторонников наперебой стремились выказать свою преданность королю, По обе стороны бульвара, до самой площади Королевского дворца, не нашлось ни одного дома, с которого не свешивались бы красные полотнища, флажки или королевские гербы. Вдоль улицы на складных стульях сидело множество людей. Когда я проезжал мимо, на меня сыпались приветствия и благословения, и мне приходилось то и дело раскланиваться в ответ. На балконах сидели и стояли нарядные дамы; они приседали в реверансах, хлопали в ладоши и испепеляли меня кокетливыми взглядами. А потом на меня обрушился целый ливень из красных роз. Одна роза застряла в гриве моего коня, я подхватил ее и вдел в петлицу мундира. Маршал взглянул на меня, и губы его растянулись в мрачной ухмылке. Я пристально посмотрел на его лицо. Но, видимо, этот сдержанный вояка научился скрывать свои чувства. Лицо его ничего не выражало, и понять, как он ко мне относится, было невозможно.

— Красная роза для Эльфбергов, маршал, — весело сказал ему я.

В ответ он лишь кивнул.

Написав «весело», я не оговорился: меня действительно охватило какое-то нервное веселье. Я чувствовал себя так, словно я действительно король Руритании. Справившись с цветком, я вновь поднял горделивый взор на балкон, и тут же лицо мое вытянулось от изумления. Сверху вниз на меня надменно взирала прекрасная Антуанетт де Мобан. Я вздрогнул, но от меня не укрылось, что и с ней творится нечто странное. Вглядевшись в мое лицо, она невольно отпрянула от перил и чуть раскрыла рот, словно силясь что-то произнести. Мгновение спустя я опомнился. Справившись с замешательством, я на всякий случай нащупал рукоятку револьвера (вдруг бы Антуанетт вздумалось завопить: «Это не король!»), а затем твердо посмотрел ей в глаза. Что бы там она ни собиралась сделать, мой взгляд, по-видимому, успокоил ее, и мы беспрепятственно продолжали путь во дворец.

Вскоре новый квартал кончился. Перед тем как мы въехали в квартал герцога Майкла, маршал подал знак своим кирасирам, и они сомкнулись вокруг меня кольцом. Теперь я был надежно защищен от толпы, и мы двинулись дальше. Действия старого маршала красноречивее всяких слов показали мне, до какой степени настроен против короля старый город. Однако я уже согласился играть свою роль и теперь чувствовал себя обязанным, по крайней мере, достойно исполнить ее. Вот почему я счел своим долгом тут же осведомиться:

— Почему перестроились, маршал?

— Меры предосторожности, ваше величество, — закусив седой ус, пробормотал он.

Я натянул поводья.

— Велите тем, что впереди, отъехать на пятьдесят ярдов, — скомандовал я. — Вы, маршал, и вы, полковник Сапт, оставайтесь на месте, пока я не проеду эти пятьдесят ярдов. Следите, чтобы никто из друзей не приближался ко мне. Мой народ должен убедиться, что я не сомневаюсь в его преданности.

Сапт схватил было меня за рукав, но я оттолкнул его руку: я уже настолько вошел в роль, что не нуждался ни в чьих подсказках.

— Вы поняли меня? — строго переспросил я.

Маршал снова закусил ус и отдал команду. Старый Сапт укоризненно покачал головой, но, приглядевшись внимательней, я заметил, что он украдкой улыбается в бороду. Впрочем, он, пожалуй, рисковал не меньше меня. Если меня убьют на улице, один Бог знает, что придется выдержать Сапту.

Тут стоит уточнить, что на мне был ослепительно белый мундир. Голову мою увенчивал серебряный шлем с золотой отделкой, а на груди алела лента ордена Розы. Конечно, я мог бы не рассказывать о своем внешнем виде, но, мне кажется, я оказал бы плохую услугу королю, если бы скрыл из ложной скромности, что выглядел чрезвычайно эффектно. Видимо, это сыграло немаловажную роль. Когда я въехал на неприветливые улицы старого города (замечу, что, в отличие от новых кварталов, они почти не были украшены), по толпе сначала пронесся неодобрительный ропот, затем он неожиданно сменился приветственными возгласами, и наконец женщина, глядящая из окна продуктовой лавки, выкрикнула старинную поговорку руританцев:

— Если он красивый, значит, настоящий!

Я засмеялся и, отвесив ей поклон, сдернул с головы шлем.

Стоило мне обнародовать свою рыжую голову, как толпа вознаградила меня криками «ура».

Ехать без охраны оказалось гораздо интереснее. Я слышал все или почти все, что говорили обо мне люди.

— Что-то он сегодня такой бледный? — заметил один.

— Если будешь вести такой образ жизни, ты тоже побледнеешь, — безо всякого почтения к королевской особе ответил другой.

— Я думал, он ниже ростом, — сказал третий.

— К тому же он еще красивее, чем на портретах, — громко провозгласила хорошенькая девушка.

По четкости, с какой она выговаривала каждое слово, я понял, что она стремится донести свое мнение до моих ушей. Разумеется, я не был настолько глуп, чтобы поддаться на столь явную лесть.

Но, несмотря на отдельные возгласы одобрения, толпа все же была настроена против меня. Мне попадалось множество людей, которые даже не старались сделать вид, что приветствуют меня. Они стояли молча, и в их взорах я читал явную неприязнь. Заметил я и иной знак, который, быть может, ярче прочего свидетельствовал об истинных настроениях старого города. Во многих окнах красовались портреты Черного Майкла. Даже если они и хотели выразить таким образом почтение к королю, то способ выбрали весьма необычный, и я, честно говоря, радовался, что вижу это я, а не настоящий король. Я уже имел случай познать его вспыльчивый нрав и почти был уверен, что он не смог бы проявить должного хладнокровия.

Всему рано или поздно наступает конец. Закончилось и полное треволнений шествие по городу. Мы остановились у собора — устремленной ввысь серокаменной громады. Его фасад украшали сотни статуй, а дубовые врата по праву считались одним из самых изысканных творений европейских резчиков по дереву. Именно сейчас, созерцая этот величественный храм, я впервые осознал всю дерзость нашего замысла.

Теперь уверенность в себе у меня поубавилась настолько, что я едва нашел силы спешиться. Оказавшись на земле, я испытал такой ужас, что едва осознавал происходящее. Маршал и Сапт стояли рядом со мной, но я различал их как сквозь пелену тумана. Шеренга священнослужителей в сияющих облачениях поджидала меня, но, несмотря на блеск парадных одежд, я даже их едва различал сквозь пелену сковавшего меня страха. Страх владел мной и тогда, когда под звуки органа, наполнявшие своды, я прошествовал по широкому проходу к алтарю. Я не видел нарядной толпы, обступившей меня со всех сторон, и едва не прошел мимо кардинала, который поднялся мне навстречу с архиепископского трона.

И тут с внезапной ясностью я увидел двух людей. Первой была девушка, прекрасное лицо которой обрамляли ярко-рыжие эльфберговские локоны (следует сказать, что женщинам они особенно к лицу). Второй — толстощекий мужчина с пунцового цвета лицом, черной шевелюрой и глубоко посаженными черными глазами, в коем я без труда разгадал Черного Майкла. Едва он заметил меня, как красная его физиономия разом побелела. Пальцы невольно разжались, и шлем, который он держал в руке, с грохотом упал на пол. Было совершенно ясно: Майкл и мысли не допускал, что король может прибыть в Стрелсау.

Дальнейшее я помню очень смутно. Кажется, я преклонил колени перед алтарем, а кардинал помазал мне голову мирром. Потом я поднялся, принял из его рук корону Руритании и водрузил себе на голову. Настал момент королевской присяги, которую — да простит мне Бог это святотатство! — я принес по всем правилам и получил святое причастие. Тут снова во всю мощь заиграл большой орган, маршал отдал герольдам приказ, повинуясь которому они громогласно провозгласили восшествие на престол короля Рудольфа Пятого. Вот так был коронован новый властитель Руритании. Придворный живописец очень хорошо запечатлел этот момент. Портрет короля чрезвычайно удался. Он и по сию пору украшает стену моей столовой.

Когда все было позади, рыжеволосая красавица поднялась со своего места и в сопровождении двух пажей, которые поддерживали шлейф ее платья, приблизилась ко мне.

— Ее королевское высочество принцесса Флавия! — громогласно объявил герольд.

Принцесса низко присела, поднесла мою руку к губам и поцеловала.

Я растерялся и не знал, как поступить. Правда, замешательство мое длилось недолго. Мгновение спустя я притянул принцессу к себе и поцеловал сначала в одну, а потом в другую щеку. Тут кардинал оттеснил Черного Майкла на задний план, поцеловал мне руку и вручил письмо от Папы римского. Забегая вперед, скажу, что ни до, ни после Папа римский мне больше не писал.

Ну, а потом настал черед герцога Стрелсау. Он шел ко мне, и ноги его заплетались. Он озирался по сторонам, и мне казалось, что больше всего ему сейчас хочется сбежать. Лицо его пошло пятнами, а когда он подал мне руку, я имел случай убедиться, что она дрожит, губы же его пересохли от волнения. Я обменялся взглядами с Саптом, и тот снова едва заметно улыбнулся. И тогда я понял, что должен совершить благородный поступок. Само положение, в которое мне суждено было попасть, обязывало меня к этому.

Схватив дорогого братца за руки, я поднял его с колен и чмокнул в щеку. Мне показалось, что он испытал при этом не меньшее облегчение, чем я.

Я неусыпно наблюдал и за принцессой, и за другими окружающими меня людьми. Никто не выказывал ни малейшего подозрения. Видимо, сходство между мною и королем и впрямь было таково, что, когда мы не стояли рядом, никто не мог нас различить. Несколько успокоившись, я позволил себе расслабиться и тут же почувствовал себя таким усталым и пресыщенным почестями, словно всю жизнь просидел на троне. А ко мне подходили все новые лица. Теперь мне выражали почтение послы. Среди них, разумеется, был и посол моей родной Британии, почтенный лорд Тофэм. Я часто бывал у него дома на Гросвенор Сквер, и когда он приблизился, чтобы поцеловать мне руку, я, честно говоря, испугался. Но и тут мне повезло: старик Тофэм так плохо видел, что не признал старого знакомого.

Когда же желающие выразили мне наконец радость и благодарность, мы отправились во дворец. Толпа в старом городе громко приветствовала Черного Майкла, но Фриц потом рассказывал мне, что Майкл был совершенно подавлен неудачей и, казалось, ничего не видел и не слышал вокруг. Такое малодушие осудили даже сторонники герцога. Все сошлись во мнении, что Черному Майклу следовало бы отнестись к поражению с большим мужеством. Что касается меня, то я ехал в карете с красавицей Флавией. Увидев нас, какой-то грубиян из толпы выкрикнул:

— Скоро ли свадьба?

Другой простолюдин ударил его по лицу и заорал:

— Да здравствует герцог Майкл!

Я взглянул на принцессу. Она раскраснелась от смущения и делала вид, что внимательно изучает дорогу. Сейчас она выглядела еще прекраснее.

Тут я вспомнил, что допустил досадную оплошность. Я не успел выяснить у Сапта, как должен относиться к принцессе, и теперь находился в весьма затруднительном положении. Мне принцесса очень понравилась, но я не был уверен, что у нас с королем совпадают вкусы, и предпочитал помалкивать.

— Я удивляюсь вам, Рудольф, — первой нарушила молчание принцесса. — Вы сегодня совсем не такой, как всегда.

Если Флавия рассчитывала меня удивить, то она зря старалась. Своим заявлением она добилась только одного: я не на шутку встревожился.

— Вы стали гораздо серьезнее и уравновешенней, — продолжала она. — И по-моему, вы чем-то взволнованы. Неужели вы стали серьезней относиться к жизни?

Из слов принцессы можно было заключить, что она относится к королю приблизительно так же, как ко мне относилась леди Бэрлсдон. Молчать дальше я не мог и, собрав все мужество, ринулся, как в омут, в беседу:

— А если и так, вас бы это обрадовало?

— Вы знаете, что я думаю об этом, — сказала она и отвернулась.

— Как видите, я стараюсь.

Лицо ее зарделось от радости. Убедившись, что стою на верном пути, я совершенно искренне продолжал:

— Да, я взволнован, дорогая кузина. Ни разу в жизни я еще не испытывал такого.

Она одарила меня счастливой улыбкой. В следующее мгновение на лице ее промелькнула тревога.

— Вы заметили, как вел себя Майкл? — шепотом спросила она.

— Да, — ответил я и секунду помолчав, добавил: — Он не очень-то радовался.

— Умоляю, будьте осторожны. Вы недооцениваете его. Вы не знаете…

— Знаю, — перебил я. — Он не прочь бы завладеть тем, что по праву принадлежит мне.

— Прошу вас, тише! — взмолилась принцесса.

Но я уже снова обрел уверенность и, войдя в роль, зашел так далеко, как, быть может, не заходил даже подлинный Рудольф Пятый.

— Да, — продолжал я, — и ведь он хочет присвоить себе не только мое королевство, но и вас. А ведь я собирался завоевать вас сам.

Флавия не замедлила с ответом, и на месте короля я бы сделал вывод, что у меня есть шанс покорить ее сердце.

— Я вижу, кузен, ответственности за страну вам на сегодня мало, — ответила она.

На улице раздался грохот. Сквозь окно кареты я увидел несколько ярких вспышек. За разговором мы не заметили, как поравнялись с дворцом, и лишь пушки, палящие в мою честь, заставили меня вспомнить, зачем я тут.

Под грохот пушек, с которыми соперничал оркестр, мы с принцессой вышли из кареты и сквозь шеренги лакеев поднялись по широкой мраморной лестнице во дворец. Теперь, согласно руританским традициям, я считался полноправным хозяином дворца и мог по-хозяйски усесться за собственный стол, что и осуществил с большим удовольствием. По правую руку от меня сидела принцесса Флавия, за ней — Черный Майкл. Слева было место кардинала, а Сапт стоял за моим стулом. Я огляделся. На другом конце стола Фриц фон Тарленхайм, нарушая элементарные приличия, быстро осушил бокал шампанского. «А кстати, — переключился я на другое, — интересно, чем там занят король, пока я за него вхожу во владение Руританией?»

Наконец Фриц фон Тарленхайм, Сапт и я уединились в королевской гардеробной, Сапт набил и раскурил трубку, а я в изнеможении бросился в кресло. Сапт не стал распространяться о блестящей победе. Впрочем, это было совершенно излишне: ото всего его облика веяло таким торжеством, что никаких слов не требовалось. У Фрица теперь тоже был вполне бравый вид: благополучный исход предприятия и хорошее вино, которому он отдал должное за столом, вернули его к жизни.

— Уверен, вы не скоро забудете этот день! — глядя на меня воскликнул он. — Я бы сам не отказался двенадцать часов побыть королем. Мне кажется, вы даже немного переусердствовали, Рассендилл. Видели бы вы, какое звериное лицо было у Черного Майкла, когда вы любезничали с принцессой. Мне показалось, вы и впрямь увлекли ее.

— Как она хороша!.. — вырвалось у меня.

— Бросьте эти глупости! — оборвал меня Сапт. — Скажите лучше, вы готовы ехать? Нам уже пора.

— Вот так проходят мгновения славы! — полушутя-полусерьезно воскликнул я, взглянув на часы. — Сейчас пять, а в двенадцать я снова стану обыкновенным Рудольфом Рассендиллом. Мое королевство тает на глазах.

— Лучше бы помолились, чтобы не стать покойным Рудольфом Рассендиллом, — мрачно сострил Сапт. — Меня весь день не покидает ощущение, что голова моя в любой момент готова слететь с плеч. Кроме того, могу сообщить, что Майкл получил сегодня депешу из Зенды. Он прочел ее, и было видно, что он совершенно ошеломлен.

После того, как я это услышал, у меня разом пропала охота к отвлеченным размышлениям.

— Едем быстрее. Я готов, — тут же объявил я.

— Прежде чем ехать, нам надо заготовить королевский приказ, — возразил Сапт. — Без разрешения на выезд из Стрелсау нас могут задержать. Не забывайте: Майкл пока еще губернатор. Сейчас я составлю приказ, а вы поставите подпись.

— Вы забыли одно, полковник. Я, к сожалению, не умею подделывать подписи, — сказал я.

Сапт извлек из кармана листок бумаги.

— Это подпись короля, — он ткнул пальцем в листок, — а это, — он снова полез в карман, — превосходная копирка. Если вы и сейчас скажете, что не способны скрепить приказ подписью, придется мне это взять на себя.

— Я даже и пытаться не стану, полковник. Я уже имел случай убедиться, сколь многосторонни ваши познания, и охотно уступаю вам эту честь.

Пока я говорил, сей высокообразованный муж написал приказ, а затем вполне сносно изобразил королевский автограф.

— Теперь, Фриц, слушайте внимательно, — сказал он. — Король почивает. Коронация утомила его величество, и он не велел никому беспокоить себя раньше девяти утра. Вы поняли, Фриц? Никому!

— Понял, — ответил Фриц.

— Если явится Майкл и потребует срочной аудиенции, ответьте, что только принцы крови имеют право на срочную аудиенцию.

— Представляю себе, как Майкл разозлится! — засмеялся Фриц.

— Сейчас не до шуток, — не разделил его веселости Сапт. — Поймите, Фриц, если до нашего приезда дверь хоть для кого-нибудь откроется, вы погибнете раньше, чем сможете нас предупредить.

— Не тратьте сил, полковник, — обиженно отозвался Фриц, — я и сам все прекрасно понимаю.

Пропустив его ответ мимо ушей, Сапт переключился на меня.

— Возьмите, — кинул он мне плащ. — Закутайтесь поплотнее, а на голову наденьте вот это. — Он протянул кепку. — Я скажу, что сегодня беру с собой в охотничий домик денщика.

— Я только боюсь, — вмешался я, — что ни одна лошадь не сможет пронести меня сорок миль подряд.

— А кто вам сказал, что вы поскачете на одной лошади? — Сапт по-прежнему сохранял полную невозмутимость. — Одна донесет вас до домика, а там вы пересядете на другую. Вы готовы?

— Готов, — ответил я.

Фриц протянул мне руку.

— Надеюсь, еще увидимся, — сказал он.

Я ответил ему крепким рукопожатием.

— Шли бы вы к черту со своими нежностями, — заворчал Сапт. — Быстрее!

Он шагнул не к двери, а к панели в стене.

— При жизни прежнего короля, я часто пользовался этим выходом, — сказал он.

За панелью нам открылся узкий коридор. Мы прошли по нему ярдов двести и уперлись в массивную дубовую дверь. Сапт отпер ее. Мы очутились на пустынной улочке. Там нас поджидал человек с двумя лошадьми в поводу — великолепной гнедой, способной нести любого всадника, и коренастой каурой. Сапт велел мне сесть на гнедую. Не обменявшись с конюхом ни единым словом, мы вскочили в седла и поскакали к городским воротам.

В Стрелсау по-прежнему царило веселье. Мы старались не выезжать на людные улицы, но, даже если бы нас и заметили, вряд ли сейчас кто-нибудь признал бы меня. Плащ с высоким воротником скрывал нижнюю часть моего лица, а рыжая шевелюра была упрятана под большую кепку. Вняв совету Сапта, я ссутулился. Посадка при этом получилась безобразная, надеюсь, никогда больше мне не придется так позориться.

Мы выехали на узкую длинную улицу и поскакали под гору. Лишь редкие прохожие встречались нам на пути, зато в центре, не переставая, звонили колокола и громкие возгласы свидетельствовали, что люди продолжают славить короля. Наконец мы добрались до городских ворот.

— Приготовьте оружие, — шепнул Сапт. — Если стражник поднимет тревогу, придется заставить его умолкнуть.

Я положил руку на рукоять револьвера. Сапт позвал стражника. Нам повезло: из караульной будки выглянула девочка; на вид ей было лет четырнадцать.

— Что вам угодно, сэр? — шепотом спросила она. — Папа ушел посмотреть на короля.

— Лучше бы ему не покидать поста, — сказал Сапт и украдкой улыбнулся мне.

— Но он велел мне не открывать ворота, сэр.

— Он запретил тебе открывать? — переспросил Сапт. — Тогда дай мне ключ. Я сам открою.

Девочка держала ключ в руке. Сапт протянул ей крону.

— Теперь давай ключ, а отцу передашь приказ короля.

Сапт вручил девочке «приказ» и, повернувшись ко мне, распорядился:

— Денщик, откройте ворота.

Я соскочил с лошади, и мы вдвоем отворили тяжелые створки ворот. Выведя лошадей за городскую стену, мы снова закрыли их.

— Если Майкл узнает, что привратника не было на месте, я этому бедняге не завидую, — сказал Сапт. — Ну, да нас это не касается. Трогайте, мой милый. Только не неситесь слишком быстро. Давайте сначала подальше отъедем от города. Не стоит раньше времени привлекать к себе внимания.

Однако в пригороде нам не встретилось ни души. Видимо, все жители окраин отправились в город на праздник, и мы в полном одиночестве проскакали солидный отрезок пути. На ясном небе ярко светила луна, и дорога была видна не хуже, чем днем. Лошадь моя отличалась поразительной выносливостью: она несла меня так легко, точно я ничего не весил. Словом, ничто нам пока не мешало, и мы рассчитывали вовремя прибыть на место.

— Интересно, что все-таки прочитал Майкл в депеше? — нарушил молчание я.

— Мне тоже интересно, — ответил Сапт таким тоном, что у меня пропала охота продолжать беседу.

Мы проехали еще немного и заметили постоялый двор. Мы спешились: пора было задать корм лошадям, да и самим хотя бы промочить горло глотком вина.

Не решившись бросить лошадей одних, я остался в конюшне, а Сапт сходил в дом и принес вина.

Полчаса спустя мы снова пустились в путь. Мы проехали миль двадцать пять, когда Сапт вдруг резко осадил коня.

— Слушайте! — коротко бросил он. Я прислушался. Поначалу я не уловил ничего, кроме шума листвы и легкого ветерка. Потом издали донесся стук копыт. Я вопросительно посмотрел на Сапта.

— Вперед! — скомандовал он и пустил лошадь галопом.

Через некоторое время мы остановились и прислушались вновь. На этот раз мы не заметили ничего подозрительного и поехали чуть медленней. Однако скоро стук копыт послышался опять. Сапт спрыгнул с лошади и приложил ухо к земле.

— Их двое, — объявил он. — Они всего в миле от нас. Слава Богу, что дорога состоит из одних поворотов и ветер дует в нашу сторону.

Мы устремились вперед. Расстояние между нами и двумя всадниками, судя по всему, не увеличивалось. Наконец мы достигли зендского леса. Теперь деревья надежно укрывали нас от погони, правда, и мы могли не заметить ее, ибо дорога по-прежнему изобиловала поворотами.

Прошло еще полчаса, и мы оказались на развилке. Сапт натянул повод.

— Нам надо ехать направо, — объяснил он. — Левая дорога ведет к замку. Расстояние до замка и до домика лесника примерно одинаковое. Слезайте! — резко приказал он.

— Но они же нагонят нас! — в панике возразил я.

— Слезайте! — строго повторил Сапт, и мне ничего не оставалось, как повиноваться.

Лес в это месте подступал к самому краю дороги. Мы отвели лошадей за деревья, завязали им глаза платками, а сами замерли возле них.

— Вы хотите увидеть их? — шепотом спросил я.

— Да. И главное, узнать, куда они едут, — ответил Сапт.

Он вытащил револьвер и держал его наготове.

Судя по стуку копыт, они приближались. Луна теперь светила еще ярче, и на дороге можно было рассмотреть любой след. Хорошо, что почва была каменистой и копыта наших коней не отпечатались на дороге.

— Вот они! — прошептал Сапт.

— Майкл собственной персоной! — удивился я.

— Этого следовало ожидать, — спокойно ответил полковник.

Всадников действительно было двое. Герцога сопровождал мужчина огромного роста и атлетического сложения. Чуть позже мне предстояло узнать его имя. Это был Макс Холф — телохранитель Майкла и брат того самого Йоханна, с которым судьба свела меня в гостинице.

Всадники остановились совсем рядом с нами. Я взглянул на полковника. Он пассивно поглаживал пальцем спусковой крючок револьвера, и я вдруг понял, что он дорого бы сейчас дал, чтобы выстрелить в Майкла. Я легонько тронул его за рукав. Он успокаивающе кивнул головой. Он всегда был готов положить личные желания на алтарь государства.

— Куда поедем? — раздался голос Черного Майкла.

— В замок, ваше высочество, — ответил Макс, — там мы живо выясним правду.

Герцог задумался.

— Кажется, я слышал стук копыт впереди, — сказал он.

— Вам показалось, ваше высочество.

— Может, нам все же заехать в охотничий домик? — продолжал колебаться Майкл.

— Ваше высочество! А вдруг они устроили нам западню? Ну, а если все в порядке, нам и вовсе там делать нечего.

И тут лошадь герцога заржала. Мы схватили плащи и набросили на головы своим лошадям. Затем мы замерли, наставив пистолеты на герцога и его слугу. Если они обнаружат нас, мы или убьем их, или захватим в плен.

Майкл еще немного подумал, потом кивнул головой.

— Едем в Зенду! — крикнул он и, пришпорив коня, поскакал по дороге.

Сапт по-прежнему целился ему в спину. Потом нехотя опустил револьвер. Вид у него был такой расстроенный, что я не смог удержаться от смеха.

Мы выждали еще минут десять.

— Теперь вам ясно? — спросил Сапт. — Майкл получил известие, что все в порядке.

— Но что они имели в виду? — удивился я.

— Вот это нам и предстоит выяснить. Но, похоже, Майкл озадачен не меньше нашего. Иначе он нипочем не понесся бы на ночь глядя в Зенду.

Мы вскочили в седла и, насколько позволяли уже порядком уставшие лошади, поспешили к охотничьему домику. Когда мы подъехали, никто не встретил нас у ворот. Мы спешились. Внезапно Сапт схватил меня за руку.

— Видите? — показал он на землю.

Я опустил голову и сразу заметил раскиданные обрывки шелковых носовых платков. Я не понял, какое значение он придает этой находке и недоуменно посмотрел на него.

— Этими платками я связал старуху перед тем, как мы уехали в Стрелсау, — объяснил он. — Привяжите лошадей, и пошли.

Стоило нам взяться за ручку входной двери, как она открылась. Это показалось нам дурным признаком. Мы очутились в той самой комнате, где пировали накануне. На столе все еще стояли блюда с остатками пищи и пустые бутылки.

— Идем дальше, — сказал Сапт, и голос у него дрогнул. Если уж невозмутимый Сапт вышел из себя, значит, нам было чего опасаться.

Мы побежали вниз по лестнице. Дверь в угольный подвал была распахнута настежь.

— Они нашли старуху, — сказал я.

— Если бы они ее не нашли, мы не увидели бы платков у ворот, — ответил Сапт.

Мы остановились у входа в винный погреб. Я попробовал открыть дверь. Она не поддалась. Я посмотрел вокруг. Мне показалось, что с тех пор, как мы уехали, тут ничего не изменилось.

— Все в порядке, — облегченно вздохнув, сказал я.

Но, к моему удивлению, Сапт вместо радости разразился проклятиями. Я изумленно уставился на него. Лицо его было бледно, глаза остановились от ужаса. Он ткнул пальцем в пол, и только тут я заметил под самой дверью лужу бурого цвета.

Сапт в изнеможении прислонился к стене. Я попробовал открыть дверь. Она по-прежнему не поддавалась, и я еще раз убедился, что она заперта.

— Куда же запропастился Джозеф? — пробормотал Сапт.

— И где король? — подхватил я.

Сапт выхватил из кармана флягу и приложил к губам. Я кинулся обратно наверх и, добежав до столовой, нашел у камина тяжелую кочергу. Вернувшись в подвал, я принялся колотить ей по замку. Страх удваивал мои силы, и удары получались довольно увесистые. Револьверная пуля, которую я всадил в замок под конец, довершила дело. Дверь открылась.

— Посветите мне, — попросил я Сапта.

Однако Сапт по-прежнему стоял, прислонившись к стене.

Я уже успел убедиться, сколь не робкого десятка был этот человек. За себя он нисколько не боялся. Но охрана короля была делом его жизни, и я понял, что, будучи всецело предан ему, Сапт переживает сейчас страшные минуты. Я снова отправился в столовую и, захватив свечу, вернулся обратно. Горячий воск то и дело капал мне на руку — так она дрожала.

Я вошел в погреб. Бурые пятна уходили в глубь помещения. Держа свечу над головой, я пошел дальше. Ящики с винными бутылками, паутина по стенам. Несколько пустых бутылок на полу… И вдруг я увидел человека. Он лежал на спине, беспомощно раскинув руки. Я подошел ближе, нагнулся и узнал Джозефа. Джозеф был мертв — на шее его зияла огромная рана. Я опустился на колени и вознес безмолвную молитву за упокой души верного слуги короля. Было совершенно ясно, что бедный малый защищал своего господина до последнего вздоха. Я ощутил руку на плече. Обернувшись, я увидел Сапта. С ужасом глядя на меня, он выдохнул:

— Боже!.. А как же король? Что с ним?

Я снова поднялся и со свечой в руках обшарил все закоулки погреба.

— Могу с уверенностью сказать только одно, — ответил я Сапту. — Здесь короля нет.

Совершенно подавленные, мы вышли из подвала. Я с силой захлопнул искромсанную дверь, и мы вернулись в столовую. Минут десять прошло в совершенном молчании. Потом Сапт потер глаза костяшками пальцев, глубоко вздохнул и вдруг посмотрел на меня взглядом, исполненным решимости и воли. Передо мной вновь сидел прежний Сапт. Он топнул ногой так, что затрясся пол.

— Они захватили короля! — взревел он.

— Да, — согласился я. — И потом сообщили Майклу, что «все в порядке». Представляю, как он торжествовал сегодня утром, когда услышал колокольный звон и салют в честь короля. Ведь он уже видел себя на троне. Интересно, в котором часу ему доставили депешу?

— Они наверняка отправили ее еще до того, как в Зенде узнали о вашем прибытии в Стрелсау, — сказал Сапт.

— Значит, Майкл весь день не понимал, что произошло. Бедняга! Теперь ясно: не одному мне пришлось сегодня трудно. Наверное, Майклу было не легче. Как вы думаете, Сапт, чем он объяснял неудачу?

— Какое нам дело… Гораздо важнее, как он смотрит на это сейчас.

Я вскочил со стула.

— Нам надо вернуться, — сказал я. — Надо поднять на ноги всех солдат в Стрелсау. Мы пошлем их в погоню за Майклом и еще до полудня захватим его.

Старый Сапт достал из кармана трубку и, не торопясь, раскурил ее с помощью свечи, которую взял со стола.

— Пока мы здесь рассиживаемся, они могут убить короля! — закричал я.

Сапт продолжал невозмутимо курить. Потом он вынул трубку изо рта.

— Проклятая старуха! — вместе с клубом дыма выдохнул он. — Она сумела подать им знак. Все остальное совершенно ясно: они пробрались в погреб и похитили короля. Если бы вы отказались поехать в Стрелсау на коронацию, нас с вами и Фрица наверняка постигла бы судьба бедного Джозефа.

— А что с королем? — спросил я.

— Самое главное — узнать, где он находится, а именно этого-то мы и не знаем, — ответил он.

— Едем скорее! — поторопил я.

Но Сапт и на этот раз не двинулся с места. Внезапно он расхохотался.

— Готов поклясться, мы все же пощекотали нервы Черному Майклу! — хрипло воскликнул он.

— Идемте же, — не отставал я.

— И пощекочем еще, — добавил он.

Суровое его лицо озарилось мрачным весельем.

— Верно, — закусив жесткий ус, продолжал он. — Мы едем обратно с Стрелсау. Утром король должен проснуться в своей столице.

— Король? — переспросил я.

— Именно. Коронованный король!

— Да вы с ума сошли! — ужаснулся я.

— Вы, видно, считаете, что безопаснее вернуться и честно рассказать, какой трюк мы вчера проделали? — ехидно спросил он. — Не знаю, как вы, но я в этом случае немного поставлю за наши жизни.

— Но мы постоим за себя. Наверное, как-то можно спастись.

— А о троне вы не думаете? Полагаете, знать и народ обрадуются, когда узнают, что их надули? Даже если мы спасем короля, как мы объясним, что он не смог приехать на коронацию? Как вы считаете: будут подданные уважать короля, который был настолько пьян, что пришлось короновать слугу?

— Во-первых, короля опоили, — возразил я. — Да и я не слуга.

— Черный Майкл все объяснит именно так, как я сказал.

Сапт наконец поднялся на ноги и подошел ко мне.

— Мой мальчик, — сказал он, потрепав меня по плечу. — Если вы найдете в себе мужество, у нас еще есть шанс спасти короля. Возвращайтесь и держите трон. Только вы можете спасти Руританию.

— Но ведь герцогу все известно. Эти негодяи…

— Но они не смогут ничего сделать, — перебил меня Сапт, и выражение мрачного торжества озарило его обветренное лицо. — Они полностью в наших руках. Поймите: если они разоблачат вас, они разоблачат и самих себя. Как вы думаете могут они объяснить, что вы не настоящий король? Ведь тогда им придется признаться, что настоящего короля они похитили да к тому же еще и убили его слугу. Могут они это сделать?

Теперь мне все становилось ясно: узнал Майкл, кто я или нет, он все равно не сможет ничего доказать, если не предъявит настоящего короля. Но настоящего короля он показать не может, ибо этим подпишет себе смертный приговор. Я воодушевился. Однако минуту спустя меня снова одолели сомнения.

— Все равно меня рано или поздно разоблачат, — возразил я.

— Возможно, — согласился Сапт. — Но каждое мгновение, которое мы отвоюем у Майкла, может решить судьбу королевства. Главное сейчас — чтобы король находился в Стрелсау. Если его там не будет, Черный Майкл захватит престол. В общем, вы должны это сделать, мой мальчик!

— А вдруг они убьют короля?

— Если вы не вернетесь во дворец, они его действительно убьют.

— Сапт, а если они уже убили его?

— Тогда — Бог свидетель! — крови Эльфбергов в ваших жилах течет не меньше, чем у Черного Майкла. Вы будете править Руританией. Но, думаю, они еще не убили короля. Если я прав, они ни за что не убьют его, пока вы сидите на троне. Если они убьют его, вы останетесь королем, и Черный Майкл так и не увидит трона.

Что и говорить, это был еще более дерзкий замысел, чем выходка с коронацией. Однако, чем больше мы обсуждали его, тем яснее мне становилось: в этой игре у нас много козырей и есть шанс выйти победителями.

— Меня выведут на чистую воду, — продолжал еще слабо сопротивляться я.

— Очень может быть, — спокойно согласился Сапт. — Едем в Стрелсау! Если мы и дальше будем торчать здесь, нас перебьют, как крыс.

И тут я почувствовал решимость. Да и мог ли человек моего склада упустить такую возможность? Ведь, скорее всего, я был единственным, кому когда-либо предлагали сыграть такую роль.

— Я попробую, Сапт! — сказал я. — Едем в Стрелсау.

— Браво, мой мальчик! — воскликнул старый полковник. — Остается проверить, не украли ли головорезы Майкла наших лошадей. Подождите меня тут.

— Прежде чем мы поедем, надо похоронить беднягу Джозефа, — сказал я.

— У нас на это нет времени, — возразил Сапт.

— Не хотите — я сделаю это один.

— Черт вас возьми! — усмехнулся бывалый вояка. — Я вас сделал королем, а вы… Ладно. Я пойду проверю лошадей, а вы пока вынесите его на улицу. Слишком глубокую могилу мы ему вырыть, конечно, не успеем, но… — Он осекся, потом добавил: — Бедный коротышка Джозеф! Он был честным малым.

Сапт вышел, а я спустился в погреб и вынес Джозефа. Только сейчас я сообразил, что без лопат нам не обойтись. Бережно опустив тело на пол, я уже снова хотел вернуться в подвал, когда в комнату вошел Сапт.

— Лошади целы. Одна из них — той же породы, как та, на которой вы ехали из Стрелсау. Что касается могилы, то предлагаю вам сэкономить силы.

— Я не уеду, пока не похороню его, — твердо повторил я.

— Уедете, — столь же твердо сказал Сапт.

— Ни за что, полковник! Даже за целую Руританию.

— Первый раз вижу такого дурня… — проворчал старина Сапт. — Подойдите сюда и взгляните.

Он подвел меня к двери. Луна заходила за тучу, но в тусклом ее свете я явственно различил семь или восемь человек. Они двигались со стороны Зенды. Четверо ехали верхом. Пешие путники несли на плечах какие-то орудия с длинными рукоятками. По всей видимости, это были кирки и лопаты.

— Они прибыли сюда специально, чтобы избавить вас от труда могильщика, — объяснил Сапт. — Ну, поехали.

Сапт оказался прав. Это явно были люди герцога Майкла, а раз так, они шли сюда, чтобы замести следы.

Теперь надо было уходить, но внезапно меня охватил гнев.

— Нам надо отомстить за него, полковник, — сказал я.

— Вы что, опасаетесь, что бедняга Джозеф соскучится в одиночестве? — по обыкновению мрачно сострил Сапт. — Вам хочется, чтобы у него оказались соседи? Нет, ваше величество. Это слишком рискованно.

— Все равно, я должен отомстить за него, — сказал я.

Я внимательно посмотрел на Сапта, и мне показалось, что ему тоже хочется наказать убийц.

— Ну, — заколебался он, — вообще-то это не дело, скажу я вам. Но вы до сих пор так примерно себя вели, что я не в силах вам отказать. Конечно, они с нами могут разделаться, но и это неплохо. От скольких хлопот они нас избавят! — Сапт усмехнулся. — Сейчас я вам покажу, как к ним получше подступиться.

Он тихо затворил дверь. Мы прошли через дом и вышли на улицу черным ходом. Рядом с дверью стояли наши лошади. Дорога опоясывала дом со всех сторон, и мы в любой момент могли ускакать прочь.

— Приготовьте револьвер, — сказал Сапт.

— Нет, — покачал головой я. — Я не хочу стрелять из-за угла. Мой меч — вот достойное оружие для мести.

— Ну и зверские же у вас сегодня замашки! — усмехнулся Сапт. — Что ж, будь по-вашему.

Мы сели на лошадей, обнажили мечи и затаились, подпуская отряд головорезов поближе. Минуту спустя мы услыхали шаги. Они подходили к дому с другой стороны. Потом шаги затихли.

— Вынесите его! — раздался голос одного из них.

— Вперед, мой мальчик! — шепнул Сапт.

Мы пришпорили коней и, обогнув дом, врезались на всем скаку в толпу негодяев. Трое громил обступили меня, и я, потеряв Сапта из виду, принялся отчаянно сражаться. Метким ударом меча я раскроил голову всаднику на каурой лошади. Он как подкошенный рухнул наземь, но путь мне преградил еще один разбойник. Я пришпорил лошадь и, тесня его, сразил ударом в грудь. Падая, он выстрелил. Пуля прожужжала в сантиметре от моей головы. Я никак не мог вытащить меч. Но тут я наконец заметил Сапта. Он скакал ярдах в двадцати впереди меня, и я решил не испытывать дальше судьбу. Бросив меч, я поскакал за полковником.

Торжествуя победу, я помахал на прощанье бандитам рукой. Лучше бы я этого не делал. Пуля мгновенно ободрала мне палец. Я с воплем опустил руку. Из раны обильно текла кровь. Сапт на ходу обернулся. В это время снова послышался выстрел. Но ружей у них не было, а для револьверов мы отъехали достаточно далеко.

— Итак, на моем счету один, на вашем — двое, — подвел итог Сапт. — Теперь у малютки Джозефа будет общество.

— Верно, полковник! Нашему Джозефу будет не так скучно в сырой земле, — еще разгоряченный битвой, подхватил я.

— Нам остается только пожелать приятных ночных трудов остальным, — продолжал Сапт. — Теперь можно смело сказать: им предстоит славная работенка. Мне вот только любопытно, успели они вас разглядеть?

— Громила разглядел, — вспомнил я. — Когда я вонзил в него меч, он крикнул: «Король!»

— Неплохо! Неплохо! О, мы еще доставим Черному Майклу немало приятных минут, мой мальчик!

Мы остановились, и Сапт перевязал мне палец. Из него по-прежнему шла кровь, и мне было очень больно. Видимо, пуля задела кость. Справившись с этим, мы пришпорили великолепных своих лошадей и во весь опор помчались в Стрелсау.

Мы остановились, когда занималось ясное холодное утро. Несмотря на ранний час, нам удалось отыскать бодрствующего крестьянина, который предоставил пищу как для наших лошадей, так и для нас самих. Объявив крестьянину, что у меня болит зуб, я закутал лицо шарфом и остался неузнанным. Перекусив и расплатившись с нашим кормильцем, мы снова погнали лошадей во весь опор к Стрелсау. Мы приехали в девятом часу. Если герцог не отдавал каких-то особых распоряжений, к этому часу все городские ворота распахивались настежь, и в город мог проехать каждый. Так было и на этот раз. Мы ехали по совершенно безлюдным улицам — горожане отсыпались после праздничной ночи. У тайного хода во дворец нас поджидал старый конюх Сапта. И мы с Саптом, и наши лошади едва не падали от усталости.

— Все хорошо, сэр? — осведомился конюх у Сапта.

— Да, — ответил Сапт.

Тогда конюх подошел ко мне, чтобы поцеловать мне руку.

— Король ранен! — воскликнул он, увидев повязку.

— Пустяки, — ответил я, спешиваясь, — просто прищемил палец дверью.

— Только никому об этом… — начал Сапт, но тут же, спохватившись, добавил:

— Прости меня, Фрейлер, мне не следовало напоминать тебе об этом.

Старик невозмутимо пожал плечами.

— Дело молодое, — философски заметил он. — Почему бы и королю не поразвлечься немного.

Сапт не выдержал и засмеялся. Но по виду Фрейлера легко было понять, что даже смех господина не разуверил его в цели моей эскапады.

— Вот вам урок, — наставительно обратился ко мне Сапт, открывая ключом массивную дверь. — Старайтесь всегда показать подчиненным, что доверяете им тайну. Вы можете им ничего не объяснять, но будьте уверены: то, что они знают, они никому не расскажут.

Мы снова прошли по проходу и вернулись в гардеробную, где нашли Фрица фон Тарленхайма, который при полном параде возлежал на кушетке. Судя по всему, под утро он задремал, но, когда мы вошли, он моментально поднялся на ноги. Наградив меня радостным взором, он издал торжествующий клич и рухнул передо мной на колени.

— Слава Богу, ваше величество! — воскликнул он. — Слава Богу, вы целы и невредимы!

Я растроганно посмотрел на него. Теперь я понял: короля можно было обвинять в чем угодно, но в главном он преуспел. Подданные любили его. Радость Фрица была столь искренна, что я какое-то время не решался заговорить. Мне очень не хотелось лишать его иллюзий. Однако старому Сапту подобные соображения были совершенно чужды.

— Браво, мой мальчик! — Он даже хлопнул себя по ляжке от восторга. — Я чувствую, мы продержимся.

Фриц растерянно посмотрел на него. Я протянул ему руку.

— Ваше величество, вы ранены? — с тревогой спросил он.

— Ерунда. Это всего лишь царапина, — успокоил я, — но… — Дальше я продолжать не решился.

Все еще ничего не понимая, он поднялся с колен. Он так и не отпустил моей руки. Потом он внимательно посмотрел на меня. Взгляд его скользнул сверху вниз, потом — снова вверх. Пальцы его разжались, и он выпустил мою руку.

— Где же король? — в ужасе отшатнувшись от меня, спросил он. — Где король?

— Тише ты, дурень! — осадил его Сапт. — У тебя что, в голове помутилось? Король здесь.

В дверь постучали. Сапт схватил меня за руку.

— Быстрее в спальню! Скинете сапоги и плащ — и в постель. Закройтесь до головы одеялом, чтобы не было видно одежды.

Я последовал его совету. Минуту спустя он заглянул ко мне. Подтвердив едва заметным кивком, что все в порядке, он почтительно улыбнулся, а затем представил мне сколь элегантного, столь и любезного молодого человека. Молодой человек, то и дело кланяясь, приблизился к моей постели и сообщил, что он — из свиты принцессы Флавии. Он прибыл по ее указанию, чтобы осведомиться, как чувствует себя мое величество после столь утомительного дня.

— Передайте кузине, что я тронут ее заботой. Ей не следует беспокоиться. Никогда я еще не просыпался таким бодрым, как сегодня, — ответил я.

— Король проспал всю ночь, как младенец, — добавил Сапт (я уже заметил, что он любит приврать, даже когда в этом нет особой необходимости).

Молодой человек отвесил глубокий поклон, а затем повторил маневр с мелкими поклонами, которые он продолжал рассыпать до тех пор, пока не скрылся за дверью.

Мы облегченно вздохнули. Очередной акт фарса был сыгран. «Фарса ли? — задумался я. — Как бы этот фарс не превратился для меня навсегда в реальность». В комнату вошел Фриц фон Тарленхайм. Испуганно глядя на нас, он снова спросил:

— Где король? — Побледнев еще сильнее, он шепотом добавил: — Короля нет в живых?

— Благодарение Богу, он жив, — ответил я. — Но он в плену у Черного Майкла.

Жизнь короля вообще исполнена забот и трудностей. Но все это ничто в сравнении с заботами и трудностями, которые испытывает король мнимый. Я поднялся с постели, и Сапт начал просвещать меня по части обязанностей правителя Руритании. На объяснение того, что мне следует делать и знать, ушло добрых три часа. Наконец я сел завтракать, но и тут Сапт не оставил меня в покое. Он принялся рассказывать, что любит король и чего не любит. Из этого я заключил, что его величество пьет за завтраком белое вино и терпеть не может острых блюд.

Сапт отравил мне гастрономическими наставлениями весь завтрак. Не успел я встать из-за стола, как явился канцлер, и я провел с ним еще три часа, которые никак не могу счесть самыми прекрасными в жизни. Этот государственный муж выложил передо мною кучу разнообразных бумаг, кои требовали моей немедленной подписи. Продемонстрировав ему забинтованный палец, я объявил, что не могу писать. Никогда не видел, чтобы пустячная рана вызывала такую суматоху. Канцлер усиленно ломал голову, что делать. Наконец после долгих раздумий и восклицаний он нашел схожий прецедент в государственной жизни, и я стал вместо подписи ставить «королевские следы», а канцлер скреплял их торжественными клятвами. Потом ввели французского посла, который вручил мне верительные грамоты. Эта процедура оказалась менее тягостной. Новому королю она была не более знакома, чем мне, и я не очень боялся в чем-нибудь ошибиться. Забегая вперед, скажу, что за неделю я принял весь дипломатический корпус — такова обязанность нового короля.

Покончив с государственными делами, я призвал нового слугу, взятого на место бедного Джозефа. Это был совсем молодой человек, который обладал одним бесспорным достоинством: он никогда в жизни не видел настоящего короля. Я велел слуге принести бренди с содовой.

— Ну, теперь-то, надеюсь, мне можно передохнуть? — осведомился я у Сапта.

— Тратить время на отдых, когда нам дорога каждая минута! — возмутился Фриц фон Тарленхайм, который вошел в комнату вместе с Саптом. — Мы должны немедленно расквитаться с Черным Майклом!

— Взял бы ты лучше себя в руки, дружок, — сурово ответил Сапт. — Не ты один такой умник. Я бы с еще большим удовольствием с ним поквитался, но сейчас нам это может дорого обойтись. Даже если мы внезапно нападем и победим. Мы уничтожим герцога, но он убьет короля.

— Дело обстоит еще сложнее, — вмешался я. — Если король сейчас в Стрелсау, какие у него могут быть претензии к любезному братцу Майклу?

— Значит, вы вообще не собираетесь ничего предпринимать? — еще больше возмутился Фриц.

— Мы не собираемся предпринимать никаких глупостей, — брезгливо отозвался Сапт.

Атмосфера явно накалялась, и я решил разрядить ее.

— Знаете, Фриц, ситуация, в которую мы попали, больше напоминает не реальную жизнь, а театр. У нас, в Англии, драматурги очень любят такие ситуации. Представьте себе театральные подмостки. На сцене стоят два молодых человека с револьверами. Каждый хочет выстрелить в другого, но ни один не решается. Вот так и мы с Майклом. Ни он не решится разоблачить меня, ни я его — ведь таким образом я разоблачу самого себя…

— И короля, — добавил Сапт. — Очень трогательная ситуация.

— Если он меня все же разоблачит, я во всем признаюсь и начну бороться против герцога, — твердо сказал я. — Но пока он этого не сделал, нечего рисковать.

— Пока вы тут осторожничаете, он убьет короля, — не сдавался Фриц.

— Он не сделает этого, — уверенно возразил Сапт.

— Трое из Майкловой «шестерки» сейчас в Стрелсау, — сообщил Фриц.

— Только трое? — Сапт оживился. — Ты уверен?

— Уверен.

— Значит, король жив! Никогда не поверю, что Майкл оставил троих головорезов охранять труп короля, — сказал Сапт.

— Вы правы! — воскликнул Фриц, и лицо его оживилось. — Иначе они спрятали бы тело, и все шестеро были бы уже тут, с Майклом. Кстати, полковник, вы знаете, что Майкл вернулся в Стрелсау?

— Знаю, чтоб ему провалиться!

— Постойте, друзья мои, — поспешил я воспользоваться минутной паузой в разговоре. — Объясните, что это за шестерка такая?

— Боюсь, встречи с ними вам не миновать, — «обнадежил» меня Сапт. — Это шестеро дворян, которых Майкл приблизил к своей особе. Они преданы ему до фанатизма. Один из них француз, другой — бельгиец, третий — ваш соотечественник, англичанин. Трое остальных — руританцы.

— Это настоящие убийцы. Если Майкл прикажет, они отправят на тот свет кого хотите, — в свою очередь решил «порадовать» меня Фриц.

— Недурные перспективы, — насколько мог весело отозвался я. — Выслушав вас обоих, я убедился, что шестерка Майкла состоит из чрезвычайно благовоспитанных джентльменов. Ничуть не удивлюсь, если кто-нибудь из них перережет мне горло.

— Я тоже не удивлюсь, — с какой-то садистской готовностью поддержал меня Сапт. — Вы не знаете, Фриц, кто те трое, которых Майкл взял с собой сюда?

— Де Готе, Берсонин и Детчард, — ответил Фриц.

— Ну ясно. Он взял с собой иностранцев, а соотечественникам поручил самую ответственную работу — охранять пленного короля. Майклу надо, чтобы руританская знать тоже впуталась в это.

— Значит, среди тех, у охотничьего домика, никого из шестерки не было? — разочарованно спросил я.

— Увы, мой мальчик, — столь же разочарованно произнес Сапт. — Это было бы слишком удачно для нас. Ведь тогда от шестерки осталась бы только четверка.

И тут я поймал себя на том, что, будучи всего лишь мнимым монархом, тем не менее обретаю подлинное монаршье лукавство. У меня созрел собственный план борьбы, однако я не стал посвящать в него ни Сапта, ни Фрица. Это была моя «государственная тайна». Суть же ее заключалась в следующем. Я постараюсь завоевать популярность среди подданных. По отношению к Майклу буду выказывать полное дружелюбие и с помощью такого маневра, возможно, обрету сторонников даже среди той части страны, которая относится к его приверженцам. Даже если поклонники Майкла и не полюбят меня, они перестанут видеть во мне угрозу своему кумиру, а мне и этого достаточно. Если мой план осуществится, никто не сможет больше считать Майкла жертвой. Стоит ему хоть что-то предпринять против меня, и общество расценит это как черную неблагодарность.

Впрочем, в глубине души я совершенно не рассчитывал на открытое выступление Майкла. Я чувствовал, что он не решится этого сделать. Но я считал своим долгом укрепить власть короля. «Уж если я вынужден замещать его на троне, — размышлял я, — значит, не следует попусту тратить время». И я торжественно пообещал самому себе, что если за время моего «правления» власть Майкла и не уменьшится, увеличиться ей я, во всяком случае, не позволю.

Я приказал оседлать коня и в сопровождении Фрица и Сапта проехал верхом вдоль широченной аллеи королевского парка. Я старался отвечать на все поклоны встречных и чувствовал, что делаю это не зря. Затем я предпринял еще одну небольшую акцию. Проезжая по одной из центральных улиц, я увидел хорошенькую девушку, которая продавала цветы. Я остановился, и она протянула мне букетик. Я в ответ вручил ей золотой. К этому времени за моей персоной следовало не меньше пятисот человек, и малейший мой жест не оставался без внимания. Доехав до дворца принцессы Флавии, я остановился и повелел узнать, примет ли она меня. По толпе пронесся одобрительный гул, я почувствовал на себе сотни пристальных взглядов. Впрочем, я знал, что делаю. Ведь мне уже было известно, что принцесса Флавия — самая популярная личность в Руритании. Даже канцлер намекнул, что чем скорее состоится мое бракосочетание с принцессой, тем больше станут любить меня подданные. Разумеется, канцлер не знал самого главного. Думаю, иначе он поостерегся бы так торопить меня с женитьбой на Флавии. Однако я рассудил, что ни принцессе, ни настоящему королю не станет хуже, если я нанесу ей визит вежливости, престиж же мой в народе, несомненно, поднимется.

Я действовал на свой страх и риск. Вот почему я очень удивился, что Фриц явно поддерживает меня. Правда, в следующее мгновение он разъяснил, в чем дело. Оказалось, сам он был влюблен в графиню Хельгу — фрейлину и самую близкую подругу Флавии, и мой визит вполне отвечал его собственным намерениям и сердечным склонностям. Меня провели в комнаты принцессы, Фриц же остался беседовать с Хельгой.

Впрочем, сейчас мне было не до Фрица, ибо, переступив порог этого дома, я начал играть самую трудную и опасную часть своей роли. Предстояло достигнуть почти невозможного. Я хотел, чтобы принцесса была мне предана, но проявляла равнодушие. Самому же мне следовало выказать ей нежность, но не влюбляться. Иными словами, я должен был бороться за любовь другого человека. Если бы речь шла о какой-то заурядной принцессе, у которой нет иных достоинств, кроме богатой родословной, моя задача не казалась бы столь уж трудной. Но в том-то и беда, что Флавия отличалась редкостной красотой. Все же, собрав волю в кулак, я приступил к делу, но с первых же шагов понял, что отнюдь не преувеличивал трудностей.

— Вы заслуживаете золотых лавров, — с очаровательным смущением объявила Флавия. — Вы напоминаете шекспировского принца, который, став королем, изменился к лучшему. Но простите, сир. Я, кажется, забылась. Ведь вы же действительно стали королем, и мне не пристало говорить с вами таким тоном.

— Можете говорить все, что велит вам сердце. И не называйте меня сиром. У меня есть имя.

Мгновение она молча разглядывала меня.

— Вы радуете меня, Рудольф, — вдруг сказала она. — Теперь я горжусь вами. У вас даже лицо стало какое-то другое.

Комплимент Флавии пришелся мне по душе, но она затронула опасную тему, и я поспешил переменить разговор.

— Я слышал, мой братец вчера съездил в Зенду, а сегодня вернулся.

— Да, — подтвердила принцесса.

И я сразу понял, что воспоминание о Майкле не доставляет ей удовольствия.

— Бедный Майкл! — продолжал я. — Не может долго оставаться без брата! Что ж, мы тронуты его вниманием. Пусть живет рядом. Чем он ближе, тем нам спокойнее.

Принцесса внимательно посмотрела на меня. Лицо ее вновь оживилось: мои колкости в адрес Майкла явно понравились ей.

— Итак, кузен, вы хотите…

— Видеть, что он замышляет? — договорил за нее я. — Возможно. А что, вас тоже радует, когда он рядом?

— С чего вы взяли?

— Так многие говорят, — уклончиво ответил я.

— Не могу же я отвечать за все, что обо мне говорят.

— Мне иногда тоже кажется… — начал я.

— Настоящие короли не ошибаются, — перебила она и всем своим обликом изобразила ироническое почтение, — но…

Она замолчала.

— Что «но»? — спросил я.

— Вынуждена вас огорчить. На этот раз вы ошиблись, ваше величество. Мне совершенно безразлично, где находится герцог Стрелсау.

— Какое счастье, что короли иногда ошибаются! — воскликнул я. «И как жаль, что я не настоящий король!» — с горечью додумал я про себя.

— Значит, вам нет никакого дела до кузена Майкла? — продолжал я вслух.

— Кузен Майкл? — пренебрежительно произнесла Флавия. — Никогда я его так не называю. Для меня он герцог Стрелсау.

— И все-таки при встрече вы обращаетесь к нему по имени.

— Увы, так повелел ваш покойный отец.

— Значит, теперь вы будете называть его так, как прикажу я?

— Да. Вы оставляете приказ в силе?

— Разумеется. Все мы просто обязаны обращаться как можно лучше с нашим милым Майклом.

— Ну, а его друзей вы тоже прикажете мне принимать?

— Шестерку?

— Вы тоже их так называете?

— Не может же король отставать от моды. А вам я приказываю: вы не должны принимать никого из тех, кто вам неугоден.

— Разумеется, на королей приказ не распространяется? — улыбнулась Флавия.

— На других распространяется. А я буду просить вас о снисхождении.

Слушая меня, принцесса подошла к окну и выглянула на улицу.

— Герцог! — воскликнула она. — Герцог Стрелсау приехал!

Я улыбнулся и промолчал. Принцесса тоже не возобновляла беседы. С минуту мы молча смотрели друг на друга. Шум на улице утих. Зато послышались шаги в прихожей. Я завел с принцессой совершенно пустую беседу. Мы проговорили несколько минут. Майкл все не появлялся, и я ломал голову, куда он пропал.

— Кузен, вы нарочно его злите? — неожиданно спросила Флавия.

— Злю? — удивился я.

— А вы думаете, ему приятно, что вы заставляете его ждать в передней?

— Но я вовсе не хочу, чтобы он ждал в передней, дорогая кузина!

— Значит, ему можно войти?

— Конечно, если вам это угодно.

Она изумленно посмотрела на меня.

— Вы не забыли? — спросила она. — Пока я с вами, никто не имеет права войти.

— Мне это нравится! — нашелся я. — Теперь я вижу, что после коронации и впрямь стал всемогущим. Ну, а скажите, кузина, если бы у меня был кто-то в гостях, а вам понадобилось бы войти, вы бы имели на это право?

— Вы не хуже меня знаете, что имела бы. Ведь мы с вами королевской крови. — И она снова удивленно посмотрела на меня.

Из-за того, что Фриц не удосужился посвятить меня во все эти тонкости, я вынужден был выкручиваться. Раздавая в мыслях самые нелестные для него эпитеты, я как можно веселее воскликнул:

— Каюсь, кузина! Никак не могу запомнить всей этой чуши. Но раз уж я совершил оплошность, придется ее исправлять.

С этими словами я встал с кресла, распахнул дверь и вышел в переднюю. За столом с самым что ни на есть мрачным видом сидел Черный Майкл. Все остальные стояли. Все, за исключением Фрица фон Тарленхайма. Не обращая никакого внимания на Майкла, он вальяжно развалился в кресле и беседовал с графиней Хельгой. Увидев меня, он тут же вскочил на ноги, демонстрируя не столько почтение королю, сколько пренебрежение к Майклу. Герцог чрезвычайно выразительно посмотрел на Фрица. Легко было понять, что Фриц не снискал любви Майкла.

Я протянул Майклу руку, а потом, сердечно обнял его, провел в гостиную Флавии.

— Любезный брат, — виновато проговорил я. — Поверьте, знай я раньше, что вы тут, вам не пришлось бы ждать ни минуты. Я тотчас попросил бы у принцессы соизволения принять вас.

Майкл тут же заверил, что очень тронут такой заботой, однако сердечности я в его тоне не уловил. Вполне вероятно, что у этого человека было множество способностей, но актером он был никудышным. Он изо всех сил старался показать, что не подозревает подвоха и по мере сил играл роль любезного и почтительного брата. Увы, получалось это у него настолько плохо, что даже не очень внимательный наблюдатель сразу догадался бы, до какой степени мой любезный братец меня ненавидит и как неприятно ему, что я сижу рядом с Флавией. А я развлекался тем, что то и дело обращался и к нему, и к принцессе по имени. Если Майкл настоящего-то короля не жаловал, воображаю, каково ему было терпеть панибратство от самозванца!

— Вы поранили руку, сир? — со всей заботливостью, какую только мог изобразить, спросил Майкл.

— Да, братец, я играл с собакой, и она меня вдруг укусила. Вы же знаете, эти полукровки такие взбалмошные… — решил позлить его я.

Майкл так свирепо посмотрел на меня, что я понял: колкость моя достигла цели. Я думал, он сейчас выдаст себя. Но, собрав остатки сдержанности, Майкл обуздал гнев и выдавил жалкое подобие улыбки. И тут Флавия нанесла ему еще один удар. Посмотрев на меня с тревогой, она воскликнула:

— А рана не опасна?

— Не волнуйтесь, кузина, — поспешил успокоить ее я. — Конечно, если бы я позволил укусить себя сильнее, неизвестно, чем бы все кончилось. Но я не позволил.

— Надеюсь, эту свирепую тварь усыпили? — спросила принцесса.

— Пока нет. Врач сказал, что сперва надо выяснить, не даст ли укус осложнений.

— Врач боится осложнений? — осведомился Майкл, лицо которого по-прежнему кривилось от кислой улыбки.

— Да, милый брат. Если мне станет хуже, пса придется умертвить.

— Но если его оставят в живых, обещайте, что больше никогда не будете с ним играть! — потребовала Флавия.

— Не могу. Вдруг мне захочется развлечься.

— Но он может вас опять укусить.

— Пусть попробует, — с улыбкой ответил я.

На этом я почел за лучшее прекратить выпады.

Я уже и так достаточно выказал Майклу презрение. Дальше продолжать в том же духе было опасно. Этот несдержанный субъект мог сорваться и, забыв о собственной выгоде, пойти на открытый конфликт со мной. Но я пока не мог себе позволить такой роскоши и поспешил переменить тему. Не дав Майклу и рта раскрыть, я принялся что есть силы расхваливать его полк. Вначале я разглагольствовал о великолепной выправке и прекрасной строевой подготовке стрелков, затем отметил преданность, с которой полк Майкла приветствовал меня во время коронации. Справившись с дифирамбом полку, я начал превозносить охотничий домик в Зенде, особенно напирая на то, что нигде еще не находил такого уюта и не чувствовал себя так безмятежно, как там. Только я стал входить во вкус беседы, как пришлось замолчать: Майкл явно не захотел больше слушать похвал в свою честь и начал поспешно прощаться. Уже в дверях он остановился и, повернувшись ко мне, сказал:

— Ваше величество, не окажете ли вы чести троим моим друзьям? Они давно уже ожидают в передней и будут счастливы, если вы дозволите мне представить их вам.

Я тут же подошел к Майклу и предупредительно взял его под руку. Майкл просто затрясся от ярости. Я возликовал: ни одно мое слово не пропало даром.

Мы вышли в переднюю. Это было трогательное зрелище. Монарх, благостно улыбаясь, шел знакомиться с друзьями горячо любимого брата.

— Вот, ваше величество, — с достоинством и в то же время почтительно начал Майкл.

Учитывая его явно невысокие актерские способности, оставалось только удивляться, насколько хорошо он сейчас играл свою роль. Майкл подвел меня к троим головорезам и продолжал:

— Это мои самые близкие друзья. Позвольте заметить, ваше величество, что они всей душой преданы вам и не пожалеют жизни ради вашего процветания и могущества.

Я снова вынужден был отметить, что на этот раз он справляется со своей ролью просто замечательно. Говорил он свободно, жестикуляция отличалась непринужденностью и изяществом.

— Ну, если они преданы не только мне, но и вам, я рад их видеть вдвойне, — сказал я.

Они по очереди приблизились ко мне для рукопожатия. Де Готе отличался высоким ростом, изяществом и стройностью. Нафабренные усы и жесткая, коротко стриженная шевелюра как бы довершали образ этого галантного воина. Бельгиец Берсонин являл собой полную противоположность. Тучный, не слишком рослый, неуклюжий, он к тому же, несмотря на молодость, был совершенно лыс. Мой соотечественник Детчард был самым молодым из троих. Коротко остриженный, светловолосый, он словно воплощал типичный образчик спортсмена-англичанина. Эти атлеты с широкими плечами, узкими бедрами и мало выразительными глазами всегда представляли для меня загадку. По-моему, от них можно ожидать любых выходок. Я решил поговорить с ним по-английски. Я нарочно говорил на родном языке с легким руританским акцентом. Мой соотечественник одарил меня в ответ ехидной улыбкой, и я убедился, что он в курсе дела.

Отделавшись от любимого брата и его чудесных друзей, я вернулся в гостиную, чтобы попрощаться с кузиной. Она ждала меня в дверях. Я взял ее за руку.

— Рудольф! — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Будьте осторожны, прошу вас.

— Что вы имеете в виду?

— Я не смею говорить об этом. Но вы ведь сами все понимаете. Не забывайте, ваша жизнь нужна…

— Кому? — перебил я.

— Ну… — Она замялась. — Руритании.

Чем больше я оставался рядом с Флавией, тем дальше заходил в своей лжи. Разумеется, я клял себя на чем свет стоит за эту бесчестную игру. Видит Бог, я с радостью сразу признался бы Флавии, что я не король. Но я не мог этого сделать. Прочие же уловки с моей стороны были бы не более честны. И я продолжал играть роль влюбленного короля, ибо, если и не был королем, то в принцессу и впрямь уже почти что влюбился. И я ответил ей:

— Выходит, кроме государства, моя жизнь никому не нужна?

— Она нужна еще вашим друзьям.

— Друзьям?

— И вашей верной кузине, — добавила она шепотом.

Тут у меня пропал дар речи. Молча поцеловав ей руку, я в самом скверном расположении духа вышел в переднюю.

На глаза мне тут же попался счастливчик Фриц. Не обращая никакого внимания на слуг, он весело болтал со своей возлюбленной.

— Нельзя же жить одними интригами! — пылко объяснил он мне, когда мы выходили на улицу. — Я люблю и любим и не собираюсь жертвовать своим счастьем.

На нас уже глядели прохожие. Заметив это, Фриц вновь превратился в королевского придворного. Чуть пропустив меня вперед, он почтительно засеменил сзади.

Не стану описывать день за днем свое пребывание на руританском троне. Будни королей порой не менее однообразны и скучны, чем у большинства простых смертных. Вот почему ограничусь лишь событиями, имевшими непосредственное отношение к драме, в которой, волею судеб, мне была отведена главная роль.

Однажды ко мне вошел Сапт.

— Возьми письмо, мой мальчик. — Он протянул мне конверт. — Почерк, по-моему, женский, но не бросайся сразу читать. Вначале послушай, что я скажу тебе.

— Что-нибудь новое о короле? — спросил я.

— Да, судя по всему, он действительно в Зенде, но не в этом суть.

— А в чем?

— Теперь я точно знаю: трое остальных головорезов Майкла сидят в Зенде. Это Лоенгрэм, Крафштейн и Руперт Хенцау. Таких отпетых негодяев больше не сыщешь во всей Руритании. Фриц предлагает рискнуть.

— А что надо сделать?

— Фриц говорит, что вам надо повести к Зенде войска и атаковать замок пехотой, конницей и артиллерией.

— Может быть, Фриц посоветует, как нам вычерпать ров? — не удержался я от иронии.

— Ты прав, мой мальчик. И даже если бы мы осушили ров и взяли замок, мы бы и тела короля не нашли. Мы можем победить, только если нападем на них врасплох.

— А вы уверены, что король в Зенде? — снова спросил я.

— Скорее всего, он там. Иначе чего этим молодчикам торчать там без Майкла? Кроме того, мост постоянно поднят; его разрешено опускать только по личному распоряжению Черного Майкла или Руперта Хенцау. Надо помешать Фрицу.

— В Зенду поеду я.

— Не сходи с ума.

— Пока еще не сошел.

— Но ты же сложишь там голову.

— Все может случиться, — небрежно подтвердил я.

— Я вижу, ваше величество сегодня не в духе, — с деланной почтительностью сказал Сапт. — Кстати, как ваши сердечные дела?

— Не советую вам касаться этой темы, — довольно сердито отозвался я.

Сапт послушался. Не спуская с меня глаз, он раскурил трубку. Видимо, он понял: настроение у меня сегодня и впрямь скверное. Я принялся капризничать. Я объявил ему, что мне надоел хвост, который повсюду сопровождает меня.

— Ни минуты нельзя побыть в одиночестве, — проворчал я.

Сапт выпустил изо рта изрядный клуб дыма и спокойно сказал:

— Видишь ли, мой мальчик, Черный Майкл ничего не имел бы против, если бы ты вдруг исчез. Вот тогда-то он и осуществит то, чему нам пока удается помешать.

— Я и сам за себя постою.

— Не забывай, Де Готе, Берсонин и Детчард все еще в Стрелсау. Если ты думаешь, малыш, что кто-нибудь из них постесняется перерезать тебе горло, то ты глубоко ошибаешься. Да, кстати, что там в письме?

Я развернул конверт и принялся читать вслух;

— Обид-то он, может и не прощает, а письмо «преданной женщине» продиктовать может премиленькое, — подал реплику Сапт.

Я был совершенно согласен с полковником. Письмо показалось мне явной фальшивкой. Я уже собирался скомкать его и выбросить в корзину, когда заметил надпись на другой стороне листка.

— Смотрите-ка! — воскликнул я. — Тут еще что-то есть.

И я снова прочитал вслух:

— Ну и нахалка! — взревел Сапт. — Мало того, что она тебя считает полным дураком, она, кажется, и меня решила надуть.

Я поднял руку, возвращая его внимание к письму, и продолжал: «Спросите, Ваше величество, Сапта, кто та женщина, которая больше всего на свете хотела бы помешать женитьбе герцога на принцессе Флавии? Может быть, он Вам ответит, что имя этой женщины начинается с буквы „А“. И еще он Вам, наверное, скажет, что, в силу вышеизложенных причин, женщине этой никак не хотелось бы, чтобы Майкл стал королем».

Я в волнении вскочил на ноги. Сапт вынул изо рта трубку и положил ее на столик.

— Это Антуанетт де Мобан, — уверенно заявил я.

У Сапта даже лицо вытянулось от удивления.

— Ты-то откуда ее знаешь?

Я рассказал все, что мне было известно об этой даме. Сапт удовлетворенно кивнул.

— Вообще-то они недавно сильно повздорили с Майклом, — задумчиво проговорил он.

— А вдруг она действительно захотела помочь нам? — оживился я. — Она, как никто, может оказать нам услугу.

— И все же я думаю, что это письмо продиктовал ей Майкл, — упорствовал Сапт.

— Я почти согласен с вами. Но в нашем положении нельзя упускать ни малейшего шанса. Я пойду на свидание, Сапт.

— Нет уж, тогда пойду я, — возразил он.

— Вы можете постоять у калитки.

— Нет, — продолжал упрямиться он, — я пойду в чайный домик.

— Чтобы мне провалиться, если вы туда пойдете! — не уступал я.

Я поднялся с кресла и встал, прислонившись спиной к камину.

— Я пойду туда сам, Сапт, — повторил я. — Эта женщина внушает мне доверие.

— Ни одна женщина не может внушать доверия, — цинично заявил Сапт. — Я не пущу тебя туда, мой мальчик.

— Если вы меня не пустите, я уезжаю в Англию, — заявил я.

Сапт уже понял, что его влияние на меня не безгранично. Сейчас настал один из тех моментов, когда ничто не заставило бы меня подчиниться. И Сапт почел за лучшее уступить.

— Чем дальше мы будем выжидать, Сапт, тем большей опасности подвергаем жизнь короля. Мой маскарад тоже не может длиться вечно. Не надо ждать, пока Майкл начнет действовать. Мы должны начать первыми. Если все будет удачно, мы заставим их раскрыть карты раньше, чем они рассчитывают.

— Будь по-твоему, — вздохнув, ответил Сапт.

Мы решили не ставить в известность о цели нашей поездки даже Фрица. Мы оставили его на страже королевской опочивальни, а сами отправились верхом к таинственному особняку. Ночь выдалась очень темной, и я был рад, что вместо тяжелого меча захватил с собой фонарь. Вооружение свое я ограничил револьвером и длинным ножом. Около полуночи мы поравнялись с калиткой в стене. Я спешился, Сапт остался в седле.

— Я буду ждать тебя здесь, — сказал он, пожимая мне руку. — Если хоть что-то насторожит тебя, выстрели. Я тут же…

— Ни в коем случае, — не дал договорить ему я. — Вы должны думать о короле. Если вы погибнете, он погибнет тоже. Стойте здесь и не трогайтесь с места.

— Ты прав, мой мальчик. Удачи тебе!

Я нащупал во тьме ручку и нажал на нее. Калитка легко подалась, и я оказался в заросшем саду. Прикрывая фонарь, я посветил на землю. Справа виднелась заросшая травой тропинка, и я пошел по ней. Вскоре я заметил во тьме контуры чайного домика. Я подошел к нему вплотную и, дойдя до крыльца, поднялся по ступенькам. Теперь передо мной была хлипкая деревянная дверь. Легонько толкнув ее, я вошел внутрь.

Не успел я войти, как ко мне подбежала женщина.

— Закройте дверь, — схватив меня за руку, шепнула она.

Я послушался, затем осветил ее фонарем. На ней было великолепное вечернее платье, и она в нем выглядела поистине ослепительно. С трудом оторвав от нее взгляд, я осмотрел домик. Меблировка его исчерпывалась двумя стульями и металлическим чайным столиком наподобие тех, что стоят на террасах кафе.

— Не спрашивайте меня ни о чем, — быстро заговорила она, — времени у нас в обрез. Я едва успею сказать вам все, что надо. Я знаю вас. Вы мистер Рассендилл. Письмо вам велел написать герцог.

— Я так и думал, — ответил я.

— Через двадцать минут сюда явятся три человека. Они хотят убить вас.

— Это те самые?

— Да, — не дала договорить мне она. — Вы должны уйти раньше их. Иначе вам не спастись.

— Или им.

— Да помолчите вы. Вас хотят убить, а тело подкинуть в квартал, где живут разные сомнительные личности. Там его и обнаружат. Как только это случится, Майкл арестует всех ваших друзей, и в первую очередь — полковника Сапта и капитана Гарленхайма. Потом он объявит в Стрелсау военное положение и пошлет в Зенду гонца. Гонец привезет приказ убить короля, и те трое, которые ждут в замке, моментально сделают это. Тут герцог объявит себя королем или принцессу — королевой. Это зависит от того, насколько сильным будет в данный момент его положение. Но кто бы из них двоих ни сел на трон, Майкл все равно решил во что бы то ни стало жениться на Флавии, а значит, будет править Руританией.

— Отличный план, мадам. Но зачем вы…

— Может быть, я не совсем забыла, что я христианка, а может быть, просто ревную. Я не могу смириться. Он не должен жениться на ней. Теперь уходите скорее. Но помните: ни днем ни ночью вы не должны забывать об опасности. Вас охраняют три человека, верно?

Я кивнул.

— Так вот, учтите. — продолжала она, — за ними следуют по пятам еще трое. Это люди герцога. Они никогда не отпускают вас дальше двухсот ярдов. Если вы хоть раз окажетесь перед ними один, никто не поручится за вашу жизнь. Идите же! Калитку наверняка уже заперли. Обогните тихонько чайный домик. В ста ярдах от него к стене приставлена лестница. Взбирайтесь на стену и немедленно бегите.

— А как же вы? — спросил я.

— Я должна сыграть свою роль до конца. Если он догадается, вы больше никогда меня не увидите. Ну, что же вы медлите? Идите!

— А ему вы что скажете? — снова полюбопытствовал я.

— Скажу, что вы разгадали его хитрость и не пришли.

Я поцеловал ей руку.

— Мадам, — начал я, — сегодня вы сослужили королю добрую службу. Скажите, где его держат в замке?

Я сразу понял, что ей стало страшно. Все же, понизив голос до едва слышного шепота, она сказала:

— Если вы перейдете ров через подъемный мост, вы увидите массивную дубовую дверь. За ней… Ой! Что это?

Не успела она вскрикнуть, как я услышал шаги.

— Это они, — сокрушенно прошептала Антуанетт. — Они опередили вас. Опередили!

Даже при тусклом свете фонаря было заметно, как она разом побледнела.

— Ошибаетесь, мадам, — бодро ответил я. — Они не опередили меня. По-моему, они подоспели как нельзя более кстати.

— Прикройте фонарь. В двери есть довольно большая щель. Взгляните, вы видите их?

Я прикрыл фонарь и, поглядел сквозь щель, смутно различил во тьме три силуэта. Головорезы Майкла стояли у самой лестницы. Я взвел курок револьвера. Антуанетт тут же ухватила меня за руку.

— В лучшем случае вы уложите одного из них, — сказала она, — а дальше что?

И тут снаружи послышался оклик.

— Мистер Рассендилл!

Моя фамилия была произнесена на безукоризненном английском. Это меня не подкупило — я не ответил.

— Мы хотим поговорить с вами, — продолжал англичанин. — Обещайте, что не станете стрелять, пока не выслушаете нас.

— Не с мистером Детчардом я имею честь беседовать? — спросил я.

— Не будем называть имен.

— Тогда и мое имя забудьте.

— Хорошо, ваше величество. У меня к вам есть предложение.

Я не спускал глаз с троицы. Они поднялись еще на две ступеньки и направили револьверы на дверь.

— Вы откроете нам? — продолжал Детчард. — Честное слово, мы не причиним вам зла.

— Не верьте, — шепнула Антуанетт.

— Мы можем беседовать и через дверь, — ответил я.

— А вдруг вы неожиданно выстрелите? — возразил Детчард. — Конечно, мы вас тут же прикончим, но один из нас может погибнуть. Вы дайте слово, что не выстрелите, пока мы не договорим до конца?

— Не верьте им, — снова шепнула Антуанетт.

И вдруг мне пришла в голову неплохая идея.

— Я даю слово. Я не выстрелю первым, но внутрь вас не впущу.

— Что же, я согласен. — ответил Детчард.

В это время троица преодолела последнюю ступеньку. Теперь они стояли вплотную к двери. Детчард шептал что-то на ухо Де Готе, которого я сразу узнал по росту. Я приложил к двери ухо, но слов разобрать не смог. Я решил сделать вид, что не замечаю тайных переговоров и как ни в чем не бывало спросил:

— Ну, что же вы хотите мне предложить?

— Пропуск до границы и пятьдесят тысяч английских фунтов.

— Нет, не верьте, — еще тише, чем раньше проговорила Антуанетт, — это ложь.

— Недурное предложение, — ответил я, не переставая наблюдать за ними.

Предостережения Антуанетт были совершенно излишни. Я уже повидал на своем веку подобных мерзавцев и, разумеется, не верил ни единому слову Детчарда. Просто они ждали момента, когда я настолько увлекусь беседой, что меня можно будет взять врасплох.

— Я прошу минуту на размышление, — сказал я, и мне показалось, что кто-то из троицы усмехнулся.

Я посмотрел на Антуанетт.

— Прижмитесь плотнее к стене, — прошептал я. — Иначе вас может задеть выстрелом.

— Что вы задумали? — с тревогой спросила она.

— Сейчас увидите, — ответил я.

Я приподнял металлический столик. Я был достаточно силен, чтобы без труда удерживать его на весу. Я схватил его за ножки, и теперь крышка чайного столика надежно защищала мне тело и голову. Я прикрыл фонарь и повесил его на пояс. Револьвер я сунул в карман брюк. И тут же заметил, что дверь трясется. Конечно, виной тому мог быть порыв ветра, но мне показалось, что ее дергают. Удерживая чайный столик в прежнем положении, я отошел подальше от двери и крикнул:

— Пожалуй, я согласен. Я полагаюсь на вашу честь, господа. Если вы откроете дверь…

— Откройте сами, — отозвался Детчард.

— Хорошо, — согласился я. — Но она открывается наружу. Спуститесь на одну ступеньку, а то как бы мне не ушибить вас.

Я подошел, брякнул задвижкой и отступил назад.

— Не открывается! — объяснил я. — Задвижку заело.

— Ладно, сейчас попробую! — крикнул в ответ Детчард. — Перестаньте, Берсонин, — тихо добавил он. — Что за глупые страхи? Он там один.

Я улыбнулся. Мгновение спустя дверь распахнулась. Луч фонаря выхватил всю троицу. Они стояли плечом к плечу, и дула их револьверов были направлены в комнату. Не мешкая ни секунды, я с громким воплем ринулся вперед. Тут же заработали три револьвера, пули со звоном отскакивали от крышки чайного столика. Еще мгновение спустя я вместе со столиком резко выпрыгнул вперед и сшиб всех троих с ног. Изрыгая ругательства, головорезы покатились вниз по ступенькам, а вслед за ними то же самое проделали и мы с преданным мне столиком. Антуанетт де Мобан испуганно вскрикнула. Я тут же поднялся на ноги и, смеясь, заверил ее, что цел и невредим.

Де Готе и Берсонин лежали на земле — я их изрядно оглушил метким ударом. Детчард тоже лежал: его придавило крышкой чайного столика. Однако стоило мне встать, как он оттолкнул столик и выстрелил. Пуля пролетела мимо. Я тоже выстрелил. Детчард исторг ругательство, и я понял, что пуля дошла до цели. Не испытывая дальше судьбы, я бросился со всех ног к стене, где должна была стоять лестница. Позади раздались шаги. Я обернулся и, не целясь, выстрелил во тьму. Шаги смолкли.

Я кинул взгляд на каменную стену. Высоты она была изрядной да еще утыкана железными шипами. «Дай Бог, чтобы она не соврала!» — с надеждой подумал я и тут же увидел лестницу. Я быстро переправился через ограду и нашел наших лошадей в целости и сохранности. Потом я услышал выстрелы со стороны калитки. Это был Сапт. Видимо, до его ушей донеслись звуки перестрелки и он, не послушавшись меня, ринулся на помощь. Я застукал его как раз в тот момент, когда он сражался с запертой калиткой. Он изо всех сил дубасил рукой по замку; в другой руке у него был револьвер, из которого он с большой щедростью стрелял в замочную скважину. Это было великолепное зрелище, и, хлопнув полковника по плечу, я расхохотался.

— Будет вам, старина, — сказал я сквозь смех. — Поехали лучше спать. А по дороге я расскажу всем сказку про чайный столик. Ручаюсь, такой интересной сказки вы еще никогда не слышали!

Он вздрогнул и обернулся.

— Живой! — воскликнул он и крепко стиснул мне руку.

Секунду спустя он снова стал совершенно невозмутимым Саптом и самым что ни на есть спокойным тоном осведомился:

— А чему это ты так смеешься?

— Четверо джентльменов за чайным столом… — начал я, но договорить не смог.

Меня одолел новый приступ смеха. Теперь, когда все страхи были позади, эта сцена мне представлялась совершенно уморительной. Трое отпетых убийц пали жертвой такого безобидного предмета, как чайный столик. Но, кроме веселья, я еще испытывал и гордость. Как бы там ни было, я остался верен своему слову — ведь я не выстрелил первым!

Согласно руританским традициям, король получал ежедневные рапорты от префекта полиции. В них сообщалось о важнейших событиях, преступлениях, политической обстановке в столице, а также о результатах слежки за неблагонадежными личностями. Обычно рапорты просматривал Сапт и пересказывал мне наиболее интересные места. На другой день после приключения в чайном домике он вошел ко мне в комнату, когда я играл в карты с Фрицем фон Тарленхаймом, и, довольно потирая руки, заметил:

— Забавные новости, друзья мои!

И он прочел:

— Не знаю, насколько эту историю можно назвать любовной, — усмехнулся я, — но что он попал в переплет и ему пришлось драться, это точно. Признаться, я был горд, что оставил этому негодяю отметину.

— Это еще не все, мои милые, — продолжал Сапт. — Слушайте дальше: «Мадам де Мобан, за которой, согласно инструкции, было установлено наблюдение, отбыла из Стрелсау двенадцатичасовым поездом. По наведенным справкам в железнодорожной кассе они взяла билет до Дрездена…».

— Какая трогательная верность традициям, — съехидничал я. — Где бы ни сходила с поезда наша любезная Антуанетт, она всегда хочет уверить всех, что едет в Дрезден.

— Если бы ты имел чуть больше терпения, мой мальчик, ты бы смог вместе со мной восхититься наблюдательности того малого, который следил за нашей красоткой. Вы уже имели возможность изучить ее повадки, а он обо всем догадался. Послушайте, как заключает он свой рапорт: «Следует помнить, что дрезденский поезд останавливается в Зенде». А теперь, — Сапт предостерегающе поднял указательный палец. — самое важное. Вы знаете, что от авторов отчетов требуют полной откровенности. Вот что пишут по поводу отношения к королю: «В народе короля осуждают за то, что он медлит с женитьбой. Среди окружения принцессы Флавии бытует мнение, что пренебрежение короля оскорбляет принцессу. В простонародье считают, что Флавия отдает предпочтение герцогу Майклу, отчего популярность последнего возрастает. Соответствующие службы прилагают все усилия, чтобы разрушить этот миф. По городу распространяется известие, что король дает сегодня бал в честь принцессы. Это производит благоприятное впечатление».

— Вот это новость, — только и мог сказать я.

— Все уже готово для бала, — засмеялся Фриц. — Я отдал соответствующее распоряжение, так что можете не волноваться.

Сапт посмотрел на меня и решительно заявил:

— Надеюсь, ты понимаешь? Тебе придется признаться ей в любви.

— Вполне вероятно, я последую вашему совету, — ответил я. — Если вы думаете, Сапт, что меня нужно к этому принуждать, вы глубоко заблуждаетесь.

Фриц принялся насвистывать какую-то веселую мелодию. Досвистев, он сказал:

— Боюсь, вам будет нетрудно добиться успеха. Я не должен вам этого говорить, но все-таки скажу: принцесса призналась графине Хельге, что за последнее время очень привязалась к королю. Она говорила, что после коронации король раскрылся ей совсем с другой стороны, и теперь она действительно обижена, что его величество уделяет ей так мало внимания.

— Час от часу не легче!.. — простонал я.

— Не строй из себя неженку! — сказал Сапт. — Будто ты никогда не говорил комплиментов хорошенькой девушке. Это все, что от тебя сейчас требуется.

Влюбленный Фриц отнесся ко мне с куда большим сочувствием. Не зная, чем помочь, он ласково потрепал меня по плечу.

— Думаю, мой мальчик, — как ни в чем не бывало продолжал бесчувственный Сапт, — будет еще лучше, если ты прямо сегодня сделаешь ей предложение.

Я исторг в ответ еще более тяжкий стон.

— Или почти сделаешь, — словно ничего не замечая, гнул свое Сапт. — Тогда я могу дать в газете информацию о «полуофициальной помолвке».

— Ничего подобного я делать не собираюсь! — взревел я. — И вам не позволю. Никто в моем присутствии не посмеет глумиться над чувствами принцессы!

Пока я говорил, Сапт буравил меня своими умными глазками. Вдруг лицо его озарила хитрая улыбка.

— Хорошо, мой мальчик. Поступай, как знаешь. Мы больше не будем вмешиваться. Но прошу тебя успокоить ее. Сам же видишь — это очень важно. Теперь о Майкле…

— Чтобы этот Майкл в преисподнюю провалился! — уже не мог я сдержаться. — Майкл подождет до завтрашнего утра! Пошли погуляем по саду, Фриц.

Сапт не стал уговаривать дальше. Чем больше я узнавал этого старого вояку, тем отчетливее убеждался, насколько обманчива бывает внешность. Под грубоватой личиной и циничными высказываниями Сапта таилась и тонкость, и ум, и отзывчивость, и великолепное знание человеческой натуры. По моей пылкой отповеди Сапт моментально сообразил, что я, сам еще не понимая, иду именно по тому пути, на который он тщетно пытался наставить меня. Теперь ему было ясно: красота принцессы для меня будет убедительнее самых красноречивых слов. И Сапт решил предоставить событиям развиваться своим чередом.

Не знаю, можно ли осуждать старого полковника. Он был из той породы людей, для которых благо государства и политическая борьба становится делом жизни. Такие люди руководствуются несколько иными критериями, нежели люди не государственные. То, что с моей точки зрения казалось бесчестным по отношению к Флавии да и ко мне самому, Сапту представлялось не больше чем дальновидным политическим ходом. Король, интересы которого охранял Сапт, по мнению старого хитреца, ничего не терял, если я расположу к себе Флавию. Так или иначе, когда мы вызволим короля из беды, она все равно должна будет стать его женой. Если же король погибнет, мои ухаживания за Флавией окажутся очень кстати. Ибо, хотя мы с Саптом ни разу больше не возвращались к этому разговору, я не сомневался: если мы не вернем короля, мне придется до конца дней своих править Руританией. Сапт скорее умрет, чем уступит престол Черному Майклу.

Вечером в честь Флавии состоялся пышный бал. Мы с принцессой открыли его кадрилью, потом станцевали вальс. Присутствующие просто буравили нас взглядами, и я мог лишний раз убедиться, с каким нетерпением все ждут нашей свадьбы.

Потом, за ужином, на который все были приглашены после бала, я с изумлением обнаружил, что принцесса смотрит на меня восторженными глазами и ловит каждое мое слово. Я забыл обо всем на свете. Вне себя от восторга и счастья, я вскочил с места и, сорвав с шеи ленту ордена Красной Розы, надел ее на шею принцессе. Столовая огласилась аплодисментами. Я посмотрел на Сапта и Фрица. Полковник прятал улыбку, склонившись над бокалом с вином, Фриц, наоборот, хмурился. До конца ужина мы не обменялись с Флавией ни словом. Через некоторое время Фриц легонько коснулся моего плеча. Это был знак, что мы с принцессой можем удалиться в маленькую гостиную, где нам подали кофе. Мы с Флавией встали из-за стола. Придворные незаметно вышли, и мы остались одни.

Французские окна, или по-иному большие застекленные двери маленькой гостиной, выходили в дворцовый парк. Спустилась тихая теплая ночь, наполненная запахом цветом. Это были мучительные минуты. Я изо всех сил боролся с обуревавшими меня чувствами. Думаю, что я, наверное, выдержал бы все на свете, кроме того взгляда, которым вдруг наградила меня Флавия. В ее глазах я прочел одновременно и нежность, и недоумение, и еще многое-многое другое, из-за чего я вмиг забыл про свою миссию, и про короля, заточенного в Зенде. Вы думаете, я помнил в тот момент, что она принцесса, а я самозванец? Какое там! Она была так хороша, что я, помимо всех мудрых решений, которые принял сегодня днем, бросился перед ней на колени и взял ее за руку. Нам не нужно было слов, нам хватало наших чувств и этой ночи, которая, казалось, выдалась такой прекрасной специально для нашего объяснения. В следующее мгновение наши губы слились в поцелуе. Вдруг она резко оттолкнула меня.

— Надеюсь, это всерьез? — строго спросила она. — Или все дело в том, что вам надо укрепить положение?

— Всерьез, — тихо ответил я. — Я люблю вас больше, чем имею право. Люблю больше жизни, больше чести и чувства долга!

Если бы она вдумалась в смысл моих слов! Но она сейчас искала только доказательства моей искренности, и ничего более для нее не существовало. Прижавшись ко мне, она шепнула:

— Как я была бы счастлива, если бы вы не были королем! Тогда нас не связывало бы ничего, кроме любви. Я люблю вас, Рудольф. Я сама себе удивляюсь. Ведь еще недавно мне казалось, что я не испытываю к вам никаких чувств.

— Недавно? — спросил я.

— Ну да, — просто ответила она, — раньше я вас не любила.

Я ликовал! Теперь я мог быть уверен: король тут ни при чем. Я, Рудольф Рассендилл, и никто иной, завоевал сердце Флавии! Я крепко обнял ее за талию.

— Значит, вы раньше не любили меня?

Она улыбнулась и, глядя мне в глаза, прошептала:

— Наверное, это потому, что раньше я не видела вас в короне.

— Значит, раньше не любили? — не отставал я.

Она тихо засмеялась.

— Вы это так спрашиваете, будто только и ждете подтверждения.

— А я и жду его.

Она вздохнула.

— Только умоляю, берегите себя, Рудольф. — Теперь в ее голосе послышалась тревога. — Вы же сами понимаете — он кипит от бешенства.

— Кто, Майкл? О, если бы дело было только в Майкле… — вырвалось у меня.

— А что вас еще может волновать? — удивилась Флавия.

И тут я почувствовал, что у меня есть шанс разом стать самим собой и, быть может, обрести счастье. Я собрал всю свою волю и, отпустив руки Флавии, отступил на шаг. До сих пор эта сцена стоит у меня перед глазами. И, несмотря на то, что прошло много лет, я словно наяву слышу, как ветер за окном шелестит листьями вяза.

— А если бы я не был королем, Флавия? — начал я. — Если бы я был просто дворянином, и…

Не успел я договорить, как она схватила меня за руку.

— Даже если бы вы были преступником и вас посадили в городскую тюрьму, для меня вы оставались бы единственным королем, — сказала она.

«Да простит меня Бог!» — воскликнул я про себя и, не выпуская ее руки, продолжал:

— Если бы я не был королем…

— Молчите, — снова не дала она мне договорить. — Вам нечего сомневаться и проверять мои чувства, Рудольф. Ну, подумайте сами: могла бы я смотреть на вас так, как теперь, если бы просто хотела стать королевой?

Она смущенно опустила голову.

С минуту я держал ее в объятиях. Несмотря на все блаженство, меня продолжала мучить совесть, и я понял, что невзирая на интересы государства, должен немедленно признаться ей.

— Флавия, — начал я. Голос едва слушался меня. — Флавия, дело в том, что я не…

Видимо, почувствовав по моему тону, что сейчас я скажу что-то важное, Флавия подняла голову и внимательно посмотрела на меня. Но в этот момент послышался шум гравия на дорожке парка, и мгновение спустя в двери показалась коренастая фигура.

Тихонько вскрикнув, Флавия отпрянула от меня, и я так и не договорил того, что хотел. В гостиную вошел Сапт. Он отвесил почтительный поклон, но я заметил, что у него сердитое лицо.

— Виноват, ваше величество, — сказал он. — Спешу вам доложить, что его преосвященство кардинал уже четверть часа ожидает, чтобы вы дозволили ему удалиться.

Я посмотрел Сапту в глаза и уловил недвусмысленный упрек и предостережение. Трудно сказать, давно ли он оказался в парке, но в гостиной он появился вовремя.

— Нехорошо злоупотреблять временем его преосвященства, — покорно ответил я.

Флавия ни словом не обмолвилась Сапту о наших чувствах, но по ее сияющему лицу и по тому, как равнодушно она протянула ему руку, даже куда менее наблюдательный человек, чем Сапт, моментально понял бы все. На мгновение лицо Сапта озарилось грустной улыбкой. Он склонил голову и поцеловал Флавии руку.

— В радостях и печали, в хорошие времена и в дурные, Бог да хранит ваше королевское высочество! — воскликнул старый вояка, и в хриплом голосе его звучала такая нежность, которую даже предположить было трудно у такого человека.

Он помолчал, потом, взглянув на меня, по-военному вытянулся и совсем иным тоном гаркнул:

— Но прежде всего король! Боже, храни короля!

— Аминь! — ответила Флавия и, схватив мою руку, коснулась ее губами. — Да хранит вас Бог!

Мы возвратились в бальную залу. По протоколу гости подходили прощаться сначала к королю, потом к принцессе, и эта церемония развела нас с принцессой по разные стороны залы. Сапт затесался в самую гущу толпы, и люди, оказавшиеся подле него, тут же принялись весело перешептываться с соседями. Я не слышал ни слова, но не сомневался, что Сапт усиленно распространял «последние новости о короле и принцессе». Для него это был крупный козырь в борьбе против Черного Майкла, и он, разумеется, старался быстрее пустить его в ход. Провожая Флавию до кареты, я убедился, что Сапт развернул поистине грандиозную деятельность. Около кареты нас поджидала толпа людей. Когда мы оказались в поле зрения, нас встретили шквалом приветствий. Теперь я уже ничего не мог предпринять. Даже если бы я решился публично признаться Флавии в обмане, никто не поверил бы мне. Скорее всего, все просто решили бы, что король спятил, а такая перспектива мне совсем не улыбалась. Так, поддавшись чувствам, я попал в ловушку, а хитрый Сапт вовремя захлопнул дверцу. Пути назад не было, и мне оставалось лишь играть постыдную роль самозванца. Толпа продолжала неистовствовать; престиж короля поднимался на глазах. Теперь во мне видели подлинного правителя страны, ибо всеобщая любимица Флавия приняла мое предложение, и скоро состоится свадьба.

До своих покоев мне удалось добраться лишь в три часа ночи. Бледный рассвет уже смотрел в окна дворца. Мы с Саптом молча сидели в креслах. Подавленный недавними происшествиями, я тупо смотрел на огонь в камине, а Сапт дымил своей трубкой. Фриц был до такой степени возмущен происходящим, что не захотел ни минуты задерживаться в гардеробной и сразу ушел спать. Когда мы с Флавией прощались возле кареты, она отколола от платья розу и, поцеловав, преподнесла ее мне. Сейчас роза лежала на столике, который стоял рядом с моим креслом.

Сапт потянулся к розе, но я быстро прикрыл цветок рукой.

— Она моя, — объяснил я. — Ни вы, ни король не имеете на нее никакого права.

— Сегодня мы славно послужили королю, — сказал Сапт.

И тут меня охватила ярость.

— Себе я тоже сослужил неплохую службу, — ответил я, — и ничто не помешает мне успешно продолжать в том же духе.

Сапт кивнул головой.

— Я понимаю тебя, мой мальчик. Но, хорошо это или плохо, ты наделен достоинством и честью. И это не даст тебе «продолжать в том же духе».

— На вашем месте я бы не стал говорить об этом, — еще больше разозлился я. — Вы же сами постарались обставить все так, чтобы я повел себя совершенно бесчестно.

— Да что ты мучаешься, мой мальчик. Пока еще ничего страшного не произошло. Считай, что ты просто разыграл принцессу.

— Разыграл? — едва я сдержался от гнева. — Предупреждаю, полковник. Если этот, как вы говорите, «розыгрыш» продлится еще немного, я за себя не отвечаю. Ситуация складывается так, что даже вы не сможете помешать мне бороться за принцессу. И тогда я уже стану сражаться с Майклом не за короля, а за собственное счастье. А король наверняка уснет вечным сном в Зенде. Я достаточно ясно выразился, полковник?

— Да, мой мальчик, я понял тебя.

— Если поняли, нам надо немедленно выручать короля, — продолжал я. — Вы же сами сегодня все слышали…

— Слышал, — честно признался Сапт.

— Я не сомневался в этом. Ваша проницательность и тут вам не изменила. Вы заранее знали, чем кончится моя беседа с Флавией. Так прислушайтесь снова к своему дару провидения. Он не подсказывает вам, что произойдет, если я побуду еще недельку в Стрелсау?

— Подсказывает, — ответил Сапт. Он угрожающе посмотрел на меня и добавил: — Только если ты на это решишься, тебе придется сразиться со мной, и кто-нибудь из нас двоих погибнет.

— Это меня не остановит. Против меня все равно выступит Майкл со своими головорезами. Так что вы станете просто еще одним человеком, с которым мне придется бороться. Кроме того, я смогу восстановить против вас всю столицу. Стоит мне обнародовать вашу ложь, и час спустя я не поручусь за вашу жизнь.

— Бесспорно. Я так укрепил твое влияние, что стоит тебе захотеть, и ты легко разделаешься со мной.

— Я мог бы жениться на принцессе, а Майкла вместе с королем отправил бы к праотцам, — продолжал я.

— Тебе следует только захотеть, мой мальчик.

— Тогда умоляю вас, полковник! Едем быстрее в Зенду. Нам надо разделаться с этим Майклом и отдать королю то, что принадлежит ему по праву.

Старина Сапт встал и принялся с большим интересом разглядывать меня.

— А как же принцесса? — спросил он.

Скомкав розу в руке, я украдкой поднес ее к губам. В следующее мгновение Сапт ласково потрепал меня по плечу.

— Готов подтвердить хоть на исповеди, — едва слышно проговорил он, — ты лучший Эльфберг из всех, которые когда-нибудь рождались на свет. Но что же делать, мой мальчик, если я обязался верой и правдой служить королю? Ты прав, едем немедленно в Зенду.

Я поднял голову и посмотрел ему в глаза. Никогда не ожидал такого от Сапта: в его глазах стояли слезы.

Следующее утро выдалось на редкость ясным, и, вооружившись букетом цветов, я отправился навестить принцессу. На террасе ее дворца я встретил графиню Хельгу. Судя по ее сияющему лицу, сердечные дела Фрица фон Тарленхайма обстояли прекрасно. Меня охватила зависть. Конечно, герцог Стрелсау мечтал с ним разделаться. Но, кроме этого, Фрицу было нечего бояться, и, главное, он мог не скрывать своих чувств к Хельге. Словом, он казался мне подлинным баловнем судьбы, и я мечтал бы поменяться с ним ролями.

Я увидел в руках Хельги букет. Она объяснила, что несет цветы принцессе, а та украсит ими платье. Я тут же попросил Хельгу отнести Флавии мой букет.

— Вы могли бы не тратить время на то, чтобы просить меня. Желание вашего величества — закон для всех ваших подданных, — ответила Хельга. Она улыбнулась и добавила: — Могу даже сказать, как поступит принцесса, когда я скажу ей, кто прислал букет.

— Как же она поступит? — полюбопытствовал я.

Хельга хотела ответить, но не успела. В окне над террасой показалась Флавия. Я снял шляпу и отвесил поклон. На принцессе было белое платье; волосы она небрежно забрала в узел.

— Проводите короля наверх, Хельга! — крикнула она. — Мы вместе попьем кофе.

Графиня снова улыбнулась мне и жестом велела следовать за ней. Я пошел и скоро оказался в утренней гостиной принцессы. Когда Хельга удалилась, я заключил Флавию в объятья, и мы долго не могли оторваться друг от друга. Словом, мы вели себя подобно всем влюбленным на свете! Когда мы наконец принялись за кофе, принцесса положила передо мной письмо. Я развернул его. В самых изысканных и предупредительных выражениях герцог Стрелсау просил принцессу Флавию оказать ему честь и приехать в замок Зенда. Он добавлял, что, так как Флавия всегда выбирала для своих ежегодных визитов в Зенду именно летнее время, то он советует ей не откладывать поездки, ибо сейчас, мол, и замок, и окрестности прекрасны, как никогда.

Я брезгливо оттолкнул письмо в сторону, чем очень развеселил Флавию, и она принялась потешаться над моей ревностью. Вдруг, резко оборвав смех, она с очень серьезным видом протянула мне еще один конверт.

— Я не знаю, кто это писал, — сказала она. — Прочтите.

Едва взглянув на письмо, я мог с уверенностью сказать, кто автор. Слишком уж знаком мне был почерк Антуанетт де Мобан, чтобы я мог ошибиться.

Принцесса стояла у меня за спиной. Положив голову мне на плечо, она читала вместе со мной записку Антуанетт, и ее волосы касались моей щеки.

— Странно, — сказала она. — Неужели не проще было назвать вас королем? Мне кажется, это какой-то розыгрыш.

— Милая моя Флавия, мне не хочется огорчать вас, но это не розыгрыш. С сегодняшнего дня ваш дворец будет охранять полк верных мне солдат. И, если вам дорога жизнь, вы не должны ни на шаг выходить из дома без охраны.

— Это что, приказ? — спросила она, и я уловил в ее голосе недовольство.

— Если вы меня любите, принцесса, то можете считать это приказом.

— Да! — воскликнула она.

Я не удержался и снова поцеловал ее.

— Вы так говорите, будто вам известен автор письма, — сказала Флавия.

— Я и правда догадываюсь, — ответил я. — Его послала честная женщина. Сама она очень несчастна. Короче говоря. Флавия, вам надо сказаться больной. Так проще всего объяснить, почему вы не поедете в Зенду. Тон ответа Майклу оставляю на наше усмотрение. Я не смею требовать, чтобы вы были с ним слишком ласковы или предупредительны.

— Итак, мой дорогой король, вы уже набрали достаточно силы. Если бы вы чувствовали себя неуверенно, вы бы не отважились дразнить Майкла.

И Флавия так посмотрела на меня, что у меня дух захватило от радости. Она гордилась мною!

— Обещаю вам, милая, и впредь ничего не бояться, — тут же заверил я. — Только с одним условием. Я очень беспокоюсь за вас. Если вы не послушаетесь меня, я не смогу быть таким решительным, как надо…

В конце концов мне удалось убедить ее в своей правоте. Прошло еще немало времени, прежде чем мы нашли в себе силы расстаться. Покинув дворец Флавии, я направился к старому маршалу Стракенцу. У меня уже сложился четкий план защиты принцессы, и на этот раз я не собирался советоваться с мудрым Саптом. Во-первых, я знал, что он относился к маршалу с некоторым высокомерием. Тут не было ничего странного: оба они верой и правдой служили королю, и Сапт относился к той породе командиров, которые признают только свои распоряжения и планы. Мне же Сапт помочь все равно не мог. Он и Фриц отправлялись со мной на выручку короля, и при всем желании были не в силах контролировать обстановку в Стрелсау. Впрочем, я был даже рад, что поручаю принцессу маршалу. Чем ближе я узнавал его, тем больше он мне нравился. Он относился к той редкой породе людей, которым можно полностью доверять, и я без малейшего колебания оставлял на его попечение самое дорогое мне существо.

Когда я приехал к маршалу, он так искренне обрадовался мне, что я окончательно убедился в его верности. Конечно, я не стал открывать ему все детали своего замысла. Впрочем, он, казалось, понимал и без объяснений. Во всяком случае, когда я попросил его не допускать до принцессы ни людей из свиты Майкла, ни самого Майкла иначе, как в присутствии самого Стракенца и дюжины самых верных охранников, он тут же ответил:

— Осторожность никогда не помешает, ваше величество. Особенно когда в дело вмешивается любовь. Тут даже люди куда лучше герцога иногда поступают ужасно.

Кому как не мне было оценить прозорливость и жизненный опыт старого маршала! Но я не стал развивать эту тему.

— Если бы речь шла о большом чувстве — это еще полбеды, — невозмутимо отозвался я. — Увы, маршал, тут замешаны куда менее возвышенные стремления.

— Остается только надеяться, что в данном случае вы ошибаетесь, ваше величество.

— Маршал, я должен на несколько дней покинуть Стрелсау. Каждый вечер я буду присылать к вам курьера. Если вдруг курьер перестанет приезжать, вы выждете трое суток. Если и после этого вы не получите обо мне никаких вестей, обнародуйте приказ, который я сейчас вам вручу. В нем я лишаю герцога Майкла должности губернатора Стрелсау и вместо него назначаю вас. Как только вы вступите в должность, объявляйте военное положение. Затем вы пошлете Майклу депешу и потребуете, чтобы вас принял король. Вы слушаете, маршал?

— Да, ваше величество.

— Если в течение суток Майкл не ответит вам, может быть уверены: короля нет в живых. Тогда вам остается объявить главой государства старшего среди Эльфбергов. Вы знаете, кого?

— Конечно, ваше величество. Принцессу Флавию.

— Тогда я прошу вас поклясться, что будете печься о принцессе до последней капли крови, уничтожите негодяя (нам с вами нет нужды называть его имя) и посадите принцессу на трон.

— Клянусь честью, ваше величество, если буду жив, я сделаю это. Я чувствую, вы затеяли опасное дело. Да хранит вас Бог!

— Спасибо, маршал. Что бы ни случилось со мной, умоляю, берегите Флавию!

Он кивнул в ответ. Я крепко пожал ему руку.

— Придет время, и, может быть, вы услышите обо мне то, что вас поразит, — продолжал я. — И все-таки скажите, маршал, как вы оцените время, которое я провел на троне?

И тут старый Стракенц, не выпуская моей руки, сказал:

— Я знал нескольких Эльфбергов. И я дожил до того времени, когда вы сели на трон. Как бы там ни сложилось в дальнейшем ваша судьба, готов присягнуть, что до сих пор вы были мудрым правителем и смелым человеком. А ваши прекрасные манеры и благородство делают честь даже такому славному роду, как ваш.

— Когда придут другие времена и другой будет править Руританией, пусть ваши слова станут мне эпитафией, — растроганно ответил я.

— Мне остается молить Бога, чтобы эти времена настали нескоро. Лучшего короля мне не нужно. Мне не хотелось бы пережить вас.

Губы маршала дрогнули, и я, чтобы не выказывать своих чувств, отвернулся от него и принялся сочинять приказ.

Поставив точку, я протянул бумагу Стракенцу.

— Палец еще не совсем зажил, — извиняющимся тоном произнес я. — Нацарапал как курица лапой.

В действительности дело было не в пальце. Несмотря на упорные тренировки, я так и не научился подражать почерку короля. У меня получалась только подпись.

— Верно, ваше величество, — согласился маршал. — Обычно вы пишете несколько по-другому. Это досадно. Люди могут усомниться в подлинности документа.

Я засмеялся.

— Маршал, неужели наши артиллеристы не смогут в случае чего рассеять беспочвенные подозрения?

Невесело улыбнувшись в ответ, он спрятал листок в карман.

— Полковник Сапт и Фриц фон Тарленхайм уезжают со мной, — сказал я.

— Вы хотите найти герцога? — тихо спросил он.

— Да. Но еще больше мне нужно найти другого человека. Он сейчас тоже в Зенде, — ответил я.

— Как мне хотелось бы поехать с вами! — воскликнул Стракенц. Он до того разволновался, что принялся теребить свои седые усы. — Уж я бы сумел постоять за вас и за корону! — добавил он.

— Вы и будете на страже короны, — заверил его я. — А что касается меня… Маршал, вы будете защищать ту, которой я не стою. И оставляю я вам ее только потому, что вы самый надежный человек в Руритании.

— Я сохраню ее для вас, — твердо сказал Стракенц, — а если вы не вернетесь, она займет ваше место на троне.

На этом мы и расстались. Вернувшись во дворец, я рассказал Сапту и Фрицу о визите к маршалу. Сапт, разумеется, принялся ворчать. Иного я от него и не ждал: он любил, чтобы с ним советовались заранее. Но, даже несмотря на возмущение, он в конце концов признал мою правоту.

И Сапт, и Фриц были явно возбуждены. Время ожидания подходило к концу, и близился миг сражения с Майклом. Достаточно было взглянуть на лицо старого вояки — и становилось понятно: он рвется в бой. Фриц тоже был готов к схватке, но я-то знал, как ему сейчас нелегко. Ведь он покидал возлюбленную, и разлука могла стать вечной. Но я снова испытал жгучую зависть. Ведь в случае успеха нашего предприятия он обретал и славу, и счастье, — я же терял все. Воистину провал сулил мне куда больше радостей.

Сапт устроился в углу комнаты и курил трубку. Мы с Фрицем оказались у противоположного окна. Он положил мне руку на плечо.

— Я знаю, как вам тяжело, — мягко сказал он. — Но я знаю и то, что вы всегда поступаете благородно. Я верю вам.

«Знал бы ты, дружище, что творится со мной, ты бы не восторгался моим благородством», — подумал я и порадовался, что Фриц судит обо мне только по поступкам. Впрочем, он и не смог бы никогда понять меня до конца. Ведь он не решался посмотреть принцессе даже в глаза, а я решился куда на большее.

На следующее утро мы должны были выехать в Зенду. Все распоряжения я уже отдал, план поездки мы тоже выверили и предусмотрели до малейших деталей. Теперь мне оставалось самое трудное: перед объездом надо было еще раз навестить Флавию, и с наступлением вечера я поехал к ней. На улицах было людно, король верхом на лошади, разумеется, привлекал всеобщее внимание, и меня приветствовали радостными возгласами. Я старался как можно лучше играть свою роль и, по мере сил изображал из себя счастливого жениха.

На этот раз Флавия встретила меня столь холодно и ото всего ее облика веяло таким высокомерием, что даже тоска, снедавшая меня, чуть отступила, и я развеселился. Я сразу все понял: до Флавии дошел слух, что король решил развлечься охотой, и она разгневалась.

— Мне остается только сожалеть, что у нас недостает сил развлечь ваше величество в Стрелсау, — сказала она, и голос ее дрожал от ярости. — Конечно, знай я, как вы скучаете подле меня, я бы что-нибудь изобрела, но я была так наивна и думала… — Не договорив, она с силой топнула ножкой.

— Что же вы думали? — спросил я, наклонясь к ее лицу.

— Что вы хоть на пару дней забудете о своих обычных забавах и вам будет хватать меня.

Она отвернулась от меня и тихо добавила:

— Но, я вижу, кабаны вам дороже.

— Я еду охотиться на очень крупного кабана, — ответил я и, не удержавшись, провел рукой по ее волосам.

Но Флавия сердито оттолкнула мою руку.

Она была так прекрасна во гневе, что я решил еще немного подразнить ее. Напустив на себя удивленный вид, я сказал:

— Вот уж не думал, что это рассердит вас.

— Что вы, ваше величество! Разве я имею право сердиться? Правда, вчера вы зачем-то уверяли, что каждая минута, проведенная вдали от меня, вам кажется потерянной. Но, верно, вы тогда забыли об охоте на крупного кабана! — с неподражаемой издевкой ответила она.

— Это не обычная охота. Может случиться, что кабан сам начнет охотиться за мной. Он даже может поймать меня.

Флавия промолчала.

— Неужели вас не волнует это? — удивился я. — Ведь мне придется рисковать.

Она снова промолчала. Я заглянул ей в лицо. По щекам ее катились слезы.

— Это я вас расстроил?

— Вы сейчас такой, как были раньше, — всхлипывая, проговорила она. — Я полюбила совсем другого короля.

Я крепко обнял ее.

— Любимая! — позабыв обо всем, воскликнул я. — Неужели вы и впрямь могли подумать, что я покину вас ради какой-то охоты?

— Тогда куда же вы едете? — с беспокойством спросила она. — Неужели…

— Да, — перебил я, — это в некотором роде тоже охота. Пора выкурить Майкла из норы.

Флавия побледнела.

— Теперь вы видите, дорогая, я не такой плохой, как вы подумали. Да и уеду я ненадолго.

— Вы будите писать мне, Рудольф?

Меня так и подмывало раскрыть ей истину — пусть тогда выбирает между мной и королем. И все-таки я сдержался.

— Обещаю каждый день посылать вам частицу своего сердца, — ответил я.

— А зря не рисковать обещаете? — не сводя с меня глаз спросила она.

— Обещаю. Если это будет зависеть от меня.

— Когда же вы вернетесь?

— Когда вернусь?.. — переспросил я.

— Возвращайтесь скорее, — моляще проговорила Флавия. — Я не успокоюсь, пока снова вас не увижу.

— Не обещаю, милая, — честно ответил я. — Я не знаю, когда вернусь. Но даже если никогда…

— Я не желаю этого слушать, — сказала она, не дав мне договорить, и поцеловала меня в губы.

— И все-таки… — некоторое время спустя прошептал я. — Если я не вернусь, вы должны занять мое место на троне. Не тратьте время и не оплакивайте меня. Потому что тогда вы останетесь последней из нашего рода, и вам надо будет править страной.

— Можете не сомневаться, — гордо выпрямившись, ответила она. И осанка ее, и тон не оставляли сомнений: случись ей и впрямь править Руританией, она станет прекрасной королевой… — Я буду править, — продолжала она, — и выполню свой долг. Но если вы не вернетесь, я уже никогда не буду счастлива…

И, крепко прижавшись ко мне, Флавия заплакала.

— Только возвращайтесь скорее! — снова принялась умолять она.

Едва отдавая себе отчет в происходящем, я воскликнул:

— Обещаю вам, Флавия! Если мне не суждено погибнуть, мы обязательно еще встретимся — хоть ненадолго!

— Что вы имеете в виду? — изумленно проговорила она.

Но я уже справился со своими чувствами и не стал продолжать. Так мы некоторое время и смотрели молча друг на друга — я подавленно, а Флавия удивленно.

— Вы не позволите Майклу одолеть вас? — спросила она.

— Нет, любимая.

— И мы снова увидимся? Он не помешает вам приехать ко мне?

— Не помешает, — заверил я.

Принцесса совсем успокоилась и затихла в моих объятиях. А у меня перед глазами стоял тот, кто был мне страшнее Майкла. Незримой тенью он стоял между мной и Флавией. Завтра я поеду ему на выручку и не пожалею ради него жизни. И если спасу его, он, а не Черный Майкл навсегда лишит меня Флавии.

В тот же вечер мы начали собираться в дорогу. План наш был выверен до малейших деталей. В пяти милях от замка Зенда находилось обширное лесное поместье. Оно поднималось вверх по склону, который увенчивался роскошным дворцом. И лес, и дворец принадлежали дальнему родственнику Фрица — графу Станисласу фон Тарленхайму. Хозяин почти безвыездно жил в своей городской резиденции и посвящал свою жизнь занятиям наукой. Лесное поместье мало интересовало его, и, узнав от Фрица, что король хочет поохотиться в его лесу, он без колебаний предоставил нам во временное пользование и угодья, и прекрасный дворец. Лучше и не вообразишь. Во-первых, дворец графа Станисласа стоял напротив замка Зенда и был прекрасным наблюдательным пунктом. Кроме того, лес действительно изобиловал кабанами, и визит короля в эти места не должен был вызвать удивление ни у кого, кроме посвященных в тайну. Ведь все в Руритании знали, что Рудольф — страстный охотник.

На рассвете мы отправили слуг с поклажей и лошадьми. Затем, дождавшись полудня, сели в поезд и пустились в том же направлении. Проехав тридцать миль по железной дороге, мы пересели на лошадей и наконец благополучно добрались до имения графа Станисласа.

Разумеется, мы отправились не втроем. Сапт отобрал десять наиболее преданных королю дворян, и они составили наш маленький боевой отряд. Несмотря на то, что все эти люди готовы были положить за короля жизнь, мы решились открыть им только часть истины и рассказали, как Черный Майкл организован покушение на короля в чайном домике. Чтоб объяснить им цель нашего похода, мы придумали историю о ближайшем друге короля, которого Черный Майкл захватил в плен и держит в Зенде. Кроме того, мы намекнули им, что король решил принять кое-какие меры против коварного брата. Этого оказалось вполне достаточно, и смелые молодые люди в один голос заявили, что готовы на деле доказать преданность королю, и его величеству остается только приказывать.

Прибыв в Зенду, я постарался как можно меньше думать о принцессе и как можно больше сосредоточиться на спасении короля. Мысленно воззвав к чувству долга, я вскоре настолько овладел собой, что у меня в голове забрезжило нечто вроде плана, которым я остался вполне доволен. Вроде бы я предусмотрел все. Меня смущала лишь проницательность Майкла. Я не строил на этот счет никаких иллюзий. Как только герцог Стрелсау узнает, что король приехал поохотиться, он тут же поймет, что я приехал выслеживать отнюдь не кабана. Мне оставалось рассчитывать лишь на одно: я почему-то был убежден, что, при всей своей проницательности, Майкл не поверит, будто я могу желать добра подлинному королю. Если я рассуждал правильно, мы могли рассчитывать на победу, если нет — нас ждало сокрушительное поражение. Но нам все равно нельзя было отступить и оставалось только надеяться на лучшее.

Не прошло и часа, а Майкл уже проявил первые знаки внимания к моей особе. Выглянув в окно, я заметил троих всадников, которые приближались со стороны Зенды к замку графа Станисласа. Я узнал славных руританских дворян — Лоенгрэма, Крафштейна и Руперта Хенцау. Иными словами, мне выпала честь принять приветствие от второй половины «Шестерки Майкла». Правда, усмотрел я в этом визите и положительную сторону. Майкл не решился подослать ко мне троих головорезов, которые едва не убили меня в Стрелсау. «Значит, — с облегчением подумал я, — мой милый братец еще не настолько обнаглел, чтобы открыто бросать мне вызов».

Всадники подъехали. Выглядели они впечатляюще. Эти крепкие, вооруженные до зубов молодцы верхом на прекрасных конях могли нагнать страха на кого угодно. А самым свирепым из них оказался Руперт Хенцау. Несмотря на молодость — ему от силы было двадцать три года, — именно он верховодил двумя старшими членами «шестерки». Увидев меня, он выступил вперед и с явно шутовской почтительностью передал устное послание Майкла. Любезный братец извинялся, что не мог лично приветствовать меня: он объяснял это тем, что, как и двое слуг в Зенде, заболел скарлатиной. По той же причине Майкл всеми силами предостерегал меня от визита в замок. Болезнь, по словам Майкла не только тяжело протекала, но и была очень заразной, а потому он никогда бы не простил себе, если бы мое величество заразилось.

Еще раз смерив меня ехидным взглядом, Руперт тряхнул пышными кудрями и ухмыльнулся. Он был положительно красив, этот наглец, и я невольно залюбовался им.

— Бедный мой братец! — с притворным отчаянием воскликнул я. — Надеюсь, он не очень страдает?

— Ну, что вы, ваше величество! — ответил Руперт. — Ведь даже больной, он занимается своими делами.

— А больше, надеюсь, никто не заболел? — не обращая внимания на прозрачный намек, продолжал я. — Было бы особенно обидно, если бы недуг свалил этих славных господ — Де Готе, Берсонина и Детчарда. Они этого не заслужили. По-моему, все трое очень милые люди, и я к ним искренне привязан. Кстати, до меня дошли слухи, что Детчард немного пострадал. Это правда?

Лоенгрэма и Крафштейна моя тирада повергла в сильное смущение. Руперт же и тут не растерялся, только рот у него еще сильнее растянулся в улыбке.

— Правда, ваше величество! — бодро отрапортовал он. — Но Детчард надеется найти лекарство, которое мигом его излечит.

Я громко расхохотался. Я ничуть не заблуждался по поводу «лекарства», которое ищет Детчард, и понял, что надо держать ухо востро.

— Вы отужинаете со мной, господа? — осведомился я.

Молодой Руперт принялся извиняться: они-де с удовольствием, но в замке их ждут неотложные дела.

— Ну, тогда до скорых встреч, господа, — я помахал им рукой и добавил: — Надеюсь, у нас еще найдется время познакомиться с вами поближе.

— Мы будем счастливы, ваше величество, — ответил Руперт.

Проходя мимо Сапта, он состроил такую пренебрежительную гримасу, что старый полковник в негодовании сжал кулаки. Мне кажется, Сапт был не совсем прав. По-моему, если уж неизбежно приходится иметь дело с подлецами, то подлец веселый всегда предпочтительнее. Вот почему Руперт Хенцау, при всей своей дерзости, мне нравился куда больше, чем два его надутых спутника. На мой взгляд, даже самые ужасные поступки становятся предпочтительней, если осуществляет их человек со вкусом.

В тот же день я приказал оседлать лошадей и, предоставив Сапту вместе с доблестным отрядом расправляться с обедом, предпринял вместе с Фрицем вылазку в гостиницу, где я останавливался, когда впервые приехал в Зенду. Путешествие не таило никаких опасностей. Дни стояли длинные, и мы должны были успеть вернуться засветло. Кроме того, дорога в гостиницу была такой людной, что опасаться засады попросту не приходилось.

Я закутал лицо шарфом по самые глаза, и мы в сопровождении грума тронулись в путь.

— Хочу вас обрадовать, Фриц, — весело сказал я, когда мы уже подъехали к гостинице, — одна из дочерей хозяйки очень хороша собой.

— Вы-то откуда знаете? — удивился он.

— Я тут уже был.

— После того, как…

— Нет, до того, — перебил я его.

— А вдруг они вас узнают?

— Конечно, узнают. Но послушайте, что я придумал. Мы представимся как двое дворян из свиты короля. Вы скажете, что у меня страшно разболелись зубы и мы вынуждены просить у них приюта. Затем, не дав раскрыть мне рта, вы закажете отдельную комнату и попросите принести нам туда ужин и бутылку лучшего вина, чтобы унять зубную боль. Если я все правильно рассчитал, прислуживать нам станет именно хорошенькая девушка.

— А если она не захочет? — засомневался Фриц.

— Дорогой мой Фриц, — невозмутимо ответил я, — если даже она не захочет прислуживать вам, она непременно захочет прислуживать мне.

Мы вошли в гостиницу. Из-под плаща, капюшона и шарфа видны были лишь мой нос и глаза. Встречать нас вышла хозяйка, а минуту спустя нам предстала и моя хорошенькая знакомая. Это побуждает меня прийти к выводу, что основную часть времени она посвящала ожиданию гостей и выскакивала в переднюю тотчас же, как ее хоть что-нибудь привлекало во вновь прибывшем.

Я уселся за стол в отведенном нам номере, а Фриц отправился заказывать обед и вино. Наконец он вернулся.

— Она придет, — объявил он.

— Если бы она отказалась, я вынужден был бы сделать вывод, что у графини Хельги дурной вкус, — ответил я.

Не успел я это произнести, как девушка вошла в комнату. Мы заказали хорошее вино, и мне было бы жаль, если бы она его уронила. Вот почему я не торопился снимать шарф. Я терпеливо ждал, пока она поставит бутылку на стол. Когда это произошло, Фриц наполнил стакан вином и протянул мне.

— Вам очень больно? — с сочувствием спросила девушка.

Вину теперь ничто не угрожало, а значит, момент настал.

— Я чувствую себя не хуже, чем тогда, когда мы виделись в последний раз, — резко отбросив шарф, ответил я.

Она тихо вскрикнула. И тут же восторженно завопила:

— Ну! Я же говорила, что вы — не кто иной, как король. Как только я увидела ваш портрет в газете, я в этом окончательно убедилась. Умоляю вас, ваше величество, простите, что я тогда так запросто обращалась с вами!

— Положа руку на сердце, не могу вас ни в чем упрекнуть, — сказал я.

— Но мы говорили при вас такие ужасные вещи!

— Я все вам простил за то, что вы были добры со мной, — сказал я так напыщенно, словно отпускал ей грехи.

— Пойду расскажу матушке!.. — воскликнула она.

— Стойте! — возразил я. — Мы приехали сюда не для забавы. Идите и принесите обед. И никому ни слова о нас.

Кивнув, она выбежала из комнаты. Вскоре она вернулась. Лицо ее было серьезно, но глаза горели любопытством.

— А как поживает Йоханн? — уже принявшись за ужин, спросил я.

— О, милорд, то есть я хотела сказать — ваше величество, неужто вас интересует этот парень?

— Можете называть меня, как прежде, сейчас это даже лучше, — милостиво разрешил я. — Так как же поживает наш Йоханн?

— Последнее время мы почти не видим его, ваше величество.

— Вот как! Отчего же?

— Я сказала ему, что он что-то слишком часто стал приходить сюда, — кокетливо тряхнув головой, ответила она.

— И он обиделся на вас?

— Именно так, ваше величество.

— Ну, это не беда. Вам стоит только позвать его, — сказал я с улыбкой.

— Наверное, вы правы, ваше величество, — кивнула она.

— Я видел вас обоих, — решил польстить я ей. — Ваше влияние на Йоханна безгранично.

Девушка зарделась от гордости.

— Но, ваше величество, есть еще одна причина, по которой он сейчас не может бывать у нас. Он очень занят в замке.

— Чем же он занят? — с удивлением спросил я. — Разве герцог Стрелсау сейчас много охотится?

— Нет, ваше величество, охоту уже давно не устраивали. Йоханну поручили вести хозяйство в доме.

— Вы хотите сказать, что Йоханна сделали горничной? — Я засмеялся.

Девушка тут же поделилась всем, что знала:

— Дело в том, ваше величество, что в замке не работает ни одной девушки. Может, это неправда, но так все говорят. И еще говорят… — Она засмеялась.

— Даже если это неправда, все равно расскажите — мне любопытно послушать, — ободрил ее я.

— Даже стыдно говорить вам такое, ваше величество.

— Не смущайтесь. Могу не смотреть на вас, если вам так легче рассказывать.

— Говорят, ваше величество, там живет одна дама, а больше во всем замке нет ни одной женщины — ни горничной, ни благородного звания. Поэтому Йоханну и велели прислуживать господам.

— Бедняга Йоханн, — посочувствовал я, — тяжко ему, наверное, приходится.

— Это смотря когда, ваше величество, — уточнила она.

— Вы любите его? — спросил я.

— Я? Нет, ваше величество.

— А вы хотели бы помочь королю?

— Да, ваше величество.

— Если так, условьтесь с ним, чтобы он ждал вас завтра в десять вечера у второго дорожного столба от Зенды. Скажите, что встретите его там, а потом он вас проводит домой.

— Вы не сделаете ему ничего плохого, ваше величество? — Теперь в голосе ее звучала явная тревога.

— С ним ничего не случится. Просто он должен выполнить одну мою просьбу. Но я и так вам сказал слишком много, коварная красотка, — игриво ответил я. — Сделайте то, что я вас просил. И смотрите у меня; никто не должен знать, что король был здесь.

Последнее напутствие я произнес очень строгим тоном. Именно так, по моему мнению, должен был вести себя в подобной ситуации настоящий король. По испуганному виду девушки я понял, что предостережение нашло отклик в ее душе. Когда же она, почтительно поклонившись, выскользнула из комнаты, я окончательно убедился: болтать она не будет.

Поужинав, мы с Фрицем отправились в обратный путь. Я снова задрапировался по самые глаза в плащ и шарф, потом, не задерживаясь внизу, мы вскочили на коней и поскакали. Часы показывали половину девятого, но сумерки еще не спустились, да и прохожих на улице не убавилось. Меня давно уже удивляло, что люди в этом захолустном городке вели себя словно жители столицы. По вечерам они чинно фланировали по главной улице, а стоило встретиться нескольким знакомым, как они тут же начинали обсуждать глобальные проблемы. Видимо, находясь в эпицентре двоевластия, они почитали себя важными персонами.

По городу мы ехали не спеша, но, едва миновав окраины, пустили лошадей вскачь.

— Вы решили поймать этого Йоханна? — спросил Фриц.

Я кивнул головой.

— Мне кажется, я поставил капкан с замечательной приманкой, — объяснил я. — Наша юная Далила непременно приведет нам Самсона. Братец Майкл, конечно, хитер, но ему невдомек, что тайны могут выйти за пределы Зенды, пусть среди прислуги и нет ни одной особы женского пола. Для полной безопасности надо убрать всех женщин на пятьдесят миль вокруг, чего Майкл не мог сделать при всем желании.

— Верно, — со вздохом произнес влюбленный Фриц, — чтобы надежно хранить тайну, надо переместить женщин не ближе чем в Стрелсау.

С этим мы въехали в дворцовую аллею и скоро уже подъезжали к дому. Услышав стук копыт по гравию, Сапт выбежал нам навстречу.

— Живы? Ну, слава Богу! — воскликнул он. — Вы не столкнулись ни с кем из них?

— Не понимаю, кого вы имеете в виду? — спросил я.

— Мой мальчик, тебе нельзя разъезжать с такой малой свитой. Тебя должны сопровождать по крайней мере шестеро из нас. Вы помните Берненштайна из нашего отряда?

Я кивнул. Это был высокий стройный блондин.

— Он лежит в комнате наверху, — продолжал Сапт, — у него прострелена рука.

— Не может быть!

— Он решил после ужина немного прогуляться по лесу, а пройдя около мили, заметил, что за деревьями прячутся три человека. Не успел он отреагировать, как один из них вскинул ружье и начал целиться в него. Берненштайн не взял с собой оружия. Единственное, что ему оставалось, спасаться бегством. Они принялись палить вслед, и одна пуля попала ему в руку. Он потерял много крови и еле добежал до дому. Хорошо еще, лишился чувств только тут. Случись с ним это в лесу, мы никогда бы его больше не увидели. Впрочем, думаю, они не очень рьяно преследовали его. Скорее всего, они боялись подходить слишком близко к дому.

— Знаете, Сапт, у меня есть одно предположение, — начал я.

— Какое?

— Ну, я бы не хотел оставаться у руританцев в долгу. А я буду считать себя вечным должником народа, который мне оказал такое доверие и почести, если оставлю в живых хоть одного из этой «шестерки».

Сапт спокойно выслушал меня и столь же невозмутимо ответил:

— Пуля-то предназначалась тебе, мой мальчик.

— Возможно, — согласился я, — но важно, мне кажется, другое: братец Майкл первым начал войну и пролил кровь.

— Любопытно, кто были эти трое? — с задумчивым видом произнес Фриц.

Мы с Саптом пожали плечами. Головорезы из «шестерки» Майкла были как на подбор, и любой из них мог запросто справиться с подобным делом. Бедняге Берненштайну крупно повезло, что они не уложила его на месте.

— А теперь, Сапт, пойдемте в дом, — гордо сказал я. — Мне хочется, чтобы вы убедились: мы с Фрицем совсем не зря провели время.

На следующее утро я с головой окунулся в работу. Вчерашняя вылазка Майкловой «шестерки» показала, что пора действовать. Мы с Фрицем и Саптом строили и отметали план за планом, отдавали распоряжения нашему маленькому отряду… Словом, мы были заняты той кропотливой работой, которая неизбежно предшествует началу любой военной операции. Для меня это имело огромное значение хотя бы потому, что я хоть ненадолго переключился. О, разумеется, никакая работа не в силах излечить влюбленного. Но если ни один труд нельзя уподобить лекарству, то в качестве отвлекающего средства он просто великолепен. Именно так на меня и подействовали утренние хлопоты. К середине дня я настолько устал, что в изнеможении плюхнулся в кресло на солнышке. На Сапта работа подействовала, наоборот, возбуждающе, и он дивился моей безмятежности. Правда, покой мой вскоре был нарушен. Руперт Хенцау, который, по всей видимости, не боялся ничего на свете, проскакал сквозь все поместье графа Станисласа и прямо верхом въехал в сад. Он осадил коня подле моего кресла, спешился и, отвесив шутовской поклон, объявил, что просит у меня аудиенции с глазу на глаз. Ему, видите ли, надо передать мне послание от герцога Стрелсау.

Я отослал охрану и слуг, и он, опустившись в кресло рядом со мной, спросил:

— Похоже, король влюблен?

— Ну что вы! — с безмятежной улыбкой ответил я.

— Тем лучше, если нет, — не стал спорить он. — Послушайте, мы сейчас одни, Рассендилл…

Я резко выпрямился в кресле. Видимо, в моем взгляде он прочел столько злости, что на минуту опешил и умолк.

— Что случилось? — спросил он.

— Да вот хочу кого-нибудь позвать — я велю привести вашего коня, милорд. От меня же прошу передать брату: пусть он впредь получше выбирает посыльных. Я не желаю принимать молодых людей, которым неведомо, как обращаться к королю.

— К чему продолжать эту комедию? — самым пренебрежительным тоном отозвался он. Теперь он совершенно овладел собой и преспокойно стряхивал перчаткой пыль с сапога.

— Эта комедия, как вы изволили выразиться, еще не кончена. Покуда я собираюсь продолжать ее, я уж как-нибудь обойдусь без ваших советов.

— Да ладно… Я просто случайно назвал вас так. Не подумайте, что я хотел вас оскорбить. Напротив, и ваше имя, и вы сами вызываете у меня уважение. Вы человек в моем вкусе.

— Странно, — ответил я. — Вообще-то у меня много недостатков, но я всегда старался поступать по чести. Вряд ли нас с вами роднит эта черта.

Ох, каким яростным взглядом наградил он меня в ответ!

— Вашей матери нет в живых? — в свою очередь спросил я его.

Он кивнул.

— Бог поступил с ней очень милостиво, — добавил я.

Он тихо выругался. Я сделал вид, что не слышу.

— Так с чем же вы пожаловали ко мне?

Казалось, я немного сбил спесь с этого негодяя. Все знали, что он очень дурно обращался с матерью, и воспоминание об этом явно не придало ему бодрости.

— Герцог предлагает вам куда больше, чем предложил бы я, будь я на его месте, — проговорил он, и голос его звучал далеко не так бодро, как в начале беседы. — Я бы предложил вам петлю, ваше величество. Петлю, и ни центом больше. Но герцог рассуждает иначе. Он предлагает вам миллион крон и свободный путь до границы.

— Милорд, окажись я перед выбором, я предпочел бы ваши условия, — ответил я.

— Вы что, отказываетесь?

— Конечно.

— Ну, я же говорил Майклу! Я сразу сказал, что вы откажетесь!

Мой ответ почему-то вернул молодому негодяю хорошее настроение, и он, одарив меня лучезарной улыбкой, доверительно добавил:

— Между нами говоря, Майкл не способен понять благородного человека.

Я захохотал.

— А вы, значит, способны?

— Я — да, — спокойно ответил он. — Ну что ж, значит, вы выбираете петлю.

— Жаль только, что вы не доживете до этого, — приторным тоном ответил я.

— Вы имеете что-нибудь против меня лично, ваше величество?

— Я только предпочел бы, чтобы вы были не так молоды, — ответил я.

— Ну, ваше величество, Бог дарует годы, а дьявол — старость. — Он засмеялся. — Учтите, я умею за себя постоять.

— А как там ваш пленник? — неожиданно спросил я.

— Ко… — Он вовремя осекся.

— Да, да, пленник, — настаивал я.

— О, я забыл, вы же просили называть вас королем. Он жив, ваше величество.

Он встал. Я последовал его примеру. Он снова засмеялся.

— Принцесса — диво как хороша, — подмигнув мне, сказал он. — Бьюсь об заклад, следующий Эльфберг будет не менее рыжим, чем предыдущий, даже если Черный Майкл и будет считаться официально его отцом.

Я сжал кулаки и подошел к нему вплотную. Он стоял не шелохнувшись, лишь губы его скривились в иронической ухмылке.

— Проваливайте, пока целы! — едва слышно пробормотал я.

Впрочем, с его точки зрения, он лишь отплатил мне за выпад. Надо отдать ему должное, у него это здорово получилось.

Но самый дерзкий свой поступок он совершил мгновение спустя. Это действительно было верхом смелости с его стороны. Мои друзья находились всего в каких-нибудь тридцати ярдах от нас. Руперт велел груму привести лошадь, затем протянул ему крону и сказал, что больше в его услугах не нуждается. Руперт держал лошадь под уздцы. Я, ничего не подозревая, стоял рядом. Он вроде бы собирался вскочить в седло, но словно внезапно раздумал и, положив левую руку на пояс, обернулся ко мне.

— И все же пожмем друг другу руки, — протягивая мне правую ладонь, сказал он.

Я не только не последовал его совету, но, напротив, демонстративно заложил руки за спину — на это он и рассчитывал. В его левой руке вдруг что-то блеснуло, и он молниеносно нанес удар. Я увернулся лишь в последнее мгновение — и кинжал вонзился мне в плечо. Если бы я промедлил хоть долю секунды, Руперт наверняка попал бы мне в сердце. Я вскрикнул и отпрянул назад. Он взлетел в седло и, лавируя под выстрелами моих друзей, унесся восвояси. Ни достать его из ружья, ни догнать не было никакой возможности. Я как подкошенный рухнул в кресло и, истекая кровью, с удивлением смотрел, как Руперт удалялся по аллее. Потом меня обступили друзья. Дальше я ничего не помню, потому что лишился чувств.

Судя по всему, меня сразу уложили в постель, и я провалялся достаточно долго, то приходя в себя, то снова теряя сознание. Когда я окончательно очнулся, уже стояла глубокая ночь. На стуле около моей кровати сидел Фриц. Чувствовал я себя прескверно. Я так устал и ослаб, что у меня не было сил даже оторвать голову от подушки. Но Фриц успокоил меня. Он заверил, что при подобных ранах слабость неизбежна, однако это скоро проходит. Дела же у нас пока идут нормально, и я могу совершенно спокойно отлеживаться, пока окончательно не поправлюсь. Потом он меня обрадовал еще больше. Оказалось, что Йоханн — лесничий — угодил в наш капкан и сейчас находится во дворце графа Станисласа.

— Самое интересное, что, похоже, он не сильно огорчился, — сказал Фриц. — Видимо, он считает, что, если Майклу удастся совершить переворот, никого из свидетелей, кроме «шестерки», не ждет ничего хорошего.

Если он и впрямь так думал, это свидетельствовало о его уме, а значит, можно было надеяться, что он расскажет нам что-то интересное. Я попросил немедленно привести его. Сапт согласился, и вскоре Йоханн уже сидел подле моей постели.

Йоханн был мрачен и напуган. Но, надо признаться честно, мы после подвига Руперта тоже не отличались большой смелостью. Вот почему если Йоханн старался отодвинуться как можно дальше от шестизарядной винтовки Сапта, то Сапт в свою очередь стремился, чтобы Йоханн не слишком приближался ко мне.

Йоханна привели со связанными руками, и, будь на то воля Сапта, бедняга так и оставался бы на протяжении всего нашего разговора. Но я не мог вынести подобного издевательства над ним и велел развязать ему руки.

Тут незачем перечислять, что мы пообещали Йоханну за помощь. Могу лишь сказать, что этот малый давно уехал из Руритании и процветает в другой стране. Все, что мы обещали ему, мы выполнили и, в общем-то, с удовольствием. Дело в том, что мы скоро поняли: он был добрым парнем и оказался замешанным в это скверное дело лишь из-за слабого характера. Он смертельно боялся герцога и, может быть, еще больше, чем герцога, — собственного брата Макса. Впрочем, убедив и того, и другого в своей надежности, он тем не менее старался не ввязываться в это дело и в лучшем случае исполнял лишь мелкие поручения. Зато он действительно много знал, и, расспросив его, мы наконец поняли, что замыслил Черный Майкл.

Вот вкратце сведения, которые нам принес Йоханн. В подвальном помещении замка, ниже уровня земли, располагались две маленькие комнаты, выбитые в скалистой породе. К ним вела узкая лесенка, по которой можно было попасть к основанию подъемного моста. Во внутренней комнате окон не было, окно внешней выходило на глубокий ров. В этой комнате денно и нощно дежурили трое из «шестерки» Черного Майкла. В случае внезапного нападения на замок трое часовых обязаны были защищать вход в темницу, пока их собственным жизням ничто не угрожает. Если они почувствуют, что силы не равны и темницу вот-вот возьмут штурмом, тогда Руперт Хенцау или Детчард (каждый из них возглавляет свою половину шестерки) должны оставить двоих у двери, а сами пройти во внутреннюю комнату и без промедления убить короля, ибо это глухое помещение и служило ему темницей.

С королем, по словам Йоханна, обращались вполне сносно, если не считать того, что руки ему сковали тонкой стальной цепью и он не мог раздвинуть локти больше чем на три дюйма. Но что самое главное — спасти несчастного прямым приступом темницы не было никакой возможности. Как явствовало из рассказа Йоханна, короля убьют прежде, чем мы сумеем высадить входную дверь. А тело? Майкл предусмотрел и это.

— Пока двое будут оборонять вход, — объяснил Йоханн, — тот, который убьет короля, поднимет решетку окна. Должен заметить, ваше величество, окно уже давно не пропускает света. К нему вплотную приставлена широченная труба, другой конец которой уходит прямо в воду рва. Есть даже блок, который подтянет тело короля к окну, если убийце будет тяжело поднять его на руки. Ну вот. Убив короля, он привяжет к его ногам тяжелый груз, спустит тело в трубу, и оно окажется на дне канала. А это, я вам скажу, не шутка. Глубина-то целых двадцать футов! Затем убийца крикнет остальным, что все в порядке, и сам прыгнет в трубу. Остальные последуют за ним. Они обогнут вплавь замок. В условленном месте их будут ждать люди с веревками, которые помогут им выбраться из рва, а там — смотря по обстоятельствам. Если дело сложится для них совсем плохо, к ним присоединится Майкл, и они ускачут подальше от замка и укроются в надежном месте. А если все пойдет, как задумано, они нападут на врагов из засады и захватят их в плен. Вот так, ваше величество, его высочество хочет расправиться с королем. Правда, он убьет его только после того, как расправится с вами. Раньше ему убивать короля не резон. Теперь я сказал все, — закончил Йоханн свой рассказ, — и молю вас только об одном: защитите меня от герцога Майкла! Если я попадусь ему после того, как побывал у вас, мне придется хуже некуда. Быстрая смерть — вот самое большое снисхождение, на которое я смогу рассчитывать. Но я знаю: Черный Майкл не допустит, чтобы я скончался без мук.

Все, что рассказал нам Йоханн, касалось тактики, которую Майкл собирался применить в том случае, если силы нападающих немногочисленны и можно надеяться отбить атаку.

Мы начали задавать Йоханну вопросы и вскоре выяснили, какой хитроумный спектакль собирался разыграть Майкл, если, заподозрив неладное, я, король, велю войскам окружить замок. В этом случае Майкл сопротивляться не собирается. Он пустит осаждающих в замок и после некоторых колебаний отворит перед ними двери королевской тюрьмы. Короля там, разумеется, уже не будет: его тихо убьют, а тело отправят по трубе на дно рва. Место узника займет один из «шестерки». Увидев королевских солдат, он примется требовать свободы. Тогда-то Майкл и объяснит, что узник попал сюда за дерзость по отношению к Антуанетт де Мобан, которая в настоящее время гостит в замке. Майкл счел необходимым наказать его, что, впрочем, не противоречит закону, ибо хозяин Зенды имеет право вершить суд на принадлежащей ему территории. А потом Майкл сделает благородный жест. Он объявит, что, если узник принесет извинения даме, он готов выпустить его. Ему, мол, надоели слухи о том, что в замке Зенда содержится некий высокопоставленный пленник. Все это будет разыграно столь правдоподобно, что осаждающим не останется ничего иного, как с извинениями удалиться, предоставив Майклу и его банде без особых хлопот захоронить тело короля.

Я переглянулся с Саптом и Фрицем и понял, что их не меньше моего поразила жестокость и расчетливость Майкла. Приду я с проверкой или обложу замок войсками — и в том, и в другом случае короля спасти не удастся. Он погибнет раньше, чем я переступлю порог темницы. Конечно, мне было не все равно, кто победит. Ведь если Майкл разобьет мое маленькое войско, дни мои будут сочтены, если же я одержу над ним верх, я, как-никак, останусь королем. Правда, я ничем не смогу доказать его вины, и он тоже не пострадает. Значит, битва между нами будет продолжаться и впредь. Словом, Майкл так здорово все рассчитал, что сам мог победить меня, я же, даже в случае победы, ущемить его был не в силах, и он по-прежнему оставался герцогом Стрелсау. В этом случае он просто затаится и будет ожидать своего часа. И как только ему представится возможность разоблачить меня, он объявит меня самозванцем. Словом, если еще недавно я склонялся к выводу, что вся мощь Майкла заключается в его «шестерке», которой он предоставляет честь отстаивать свои интересы, то теперь изменил свое мнение. Бесспорно, Майкл относится к числу хитрейших негодяев, которые когда-либо рождались на свете, и если шестеро его головорезов отличались силой и ловкостью, то мозговым трестом этой банды был сам Черный Майкл.

— А король знает, какая участь ему уготована? — спросил я.

— Трубу к окну велено было приделать нам с братом, ваше величество, — объяснил Йоханн. — Когда Руперт Хенцау — в этот день было его дежурство — распорядился насчет трубы, король тут же спросил: зачем это нужно? А Руперт Хенцау засмеялся и ответил, что король, верно, знает про лестницу Иакова, по которой праведники поднимаются на небо. Вот, мол, они и решили сделать для короля специальный проход в Царствие Небесное, а то его величеству придется подниматься по одной лестнице с простым народом. Потом он снова засмеялся и наполнил вином королевский бокал. Я посмотрел на короля. Он, хоть и неробкого десятка, — весь его род такой — побледнел. Ох, ваше величество, — Йоханн кинул на меня испуганный взгляд, — трудно, признаюсь я вам, спать спокойно в этом замке. Только и ждешь, что тебе горло перережут — для них это так же просто, как партию в карты сыграть. А господин Руперт, по-моему, даже предпочитает это занятие картам.

Йоханн замолчал. Теперь он явно рассказал все, что ему было известно. Я велел увести его и охранять как можно лучше. Напоследок я сказал ему:

— Если вас будут спрашивать, томится ли в Зенде узник, отвечайте правду. Но ни в коем случае не говорите никому, кто этот узник. Запомните: если хоть один человек в этом доме узнает истину, я пристрелю вас.

— Крепкий орешек, — повернувшись к Сапту, сказал я.

— Да уж куда крепче, — согласился Сапт. — Если так пойдет дальше, боюсь, что следующее лето вы по-прежнему встретите на руританском троне.

И он принялся изо всех сил ругать Майкла. Я устал и откинулся на подушки.

— Мне кажется, — медленно начал я, — все-таки можно вызволить короля. Я даже придумал два способа. Первый — подкупить кого-нибудь из шести негодяев.

— Невозможно, — отрезал Сапт.

— Будем надеяться, что вы ошибаетесь, — возразил я, — потому что шансов осуществить второй способ еще меньше, и, если только Всевышний не поможет нам, мы обречены на поражение.

Славный народ Руритании был бы потрясен, узнав о том, что я рассказал в предыдущей главе. Ведь, по официальным сведениям, я был опасно ранен во время охоты. В отчете о несчастном случае я попросил как можно сильнее сгустить краски.

Страну охватило волнение за жизнь государя, и это существенно повлияло на ход событий. С самого начала меня лечил прекрасный молодой врач — друг Фрица. Вот почему, несмотря на настойчивые просьбы членов медицинского факультета Стрелсау, я не допускал к себе ни одного эскулапа, принадлежащего к сей почтенной гильдии, чем нанес ощутимое оскорбление медицинской науке.

Маршал Стракенц прислал депешу, в которой сообщал, что, несмотря на настойчивые просьбы с его стороны и мои приказы, принцесса Флавия выехала в Тарленхайм, ибо хочет сама выхаживать раненого короля. Поскольку я вверил Флавию его заботам, маршал далее сообщал, что лично будет сопровождать ее. Я изо всех сил старался не возгордиться поступком принцессы, но у меня это плохо получалось, и я сам чувствовал, что просто свечусь от радости.

Герцог Стрелсау поверил, что моя жизнь в опасности. Эту новость мне принес Йоханн. Мы все-таки доверились ему настолько, что отправили обратно к герцогу. По возвращении он сказал, что задержался на свидании с девушкой, за что Руперт Хенцау жестоко выпорол его. Наказание оскорбило Йоханна до глубины души. Когда же Черный Майкл похвалил Руперта, Йоханн обиделся еще больше и теперь готов был сделать все что угодно, только бы отомстить обидчикам.

Увидев меня не в постели, а на ногах, Флавия так обрадовалась, что я даже спустя много лет не могу спокойно вспоминать об этом. Читатель легко догадается, что я не мог равнодушно взирать на нее. Когда же она принялась корить меня за то, что я не доверяю ей и не сообщил, в чем дело, я и вовсе растаял.

Ее приезд был подобен чуду. Наверное, так должен чувствовать себя грешник, которого по ошибке взяли на небо. Конечно, он понимает, что скоро недоразумение выяснится, однако именно это сознание придает невиданное блаженство каждому мигу, проведенному в райских кушах.

Мое блаженство длилось целых два дня. А герцог Стрелсау в это время готовился к охоте. И, как я ни пытался оттянуть неизбежное, момент решительных действий близился. Выжидать дальше было опасно, и мы с Саптом решили нанести удар. Нас подстегнуло последнее сообщение Йоханна. По его словам, король терял силы на глазах. Видимо, здоровье его не выдержало тюремного заключения. Он побледнел, ослаб и, казалось, смирился со своей участью. Мы поняли: если не поторопиться, нам просто некого будет спасать. Кроме того, теперь мы могли действовать со спокойной совестью. Если раньше можно было опасаться, что мы приблизим гибель короля, то сейчас мы все же могли спасти его. И если по нашей вине его сразят пулей или кинжалом, это будет не хуже долгой, мучительной смерти в подземелье, которая была ему уготована.

Настаивал я на немедленном наступлении и еще по одной причине. Маршал Стракенц заявил, что для безопасности государства мы с Флавией должны немедленно сыграть свадьбу. Не могу сказать, что меня такая перспектива повергла в отчаяние. Думаю, что у меня все же достало бы сил исполнить свой долг до конца. Только в этом случае я вынужден был бы спасаться бегством. Но тогда я бросил бы на произвол судьбы Сапта и Фрица и, быть может, оставил бы руританский престол Черному Майклу. Нет, так поступить я не мог и потому почел за лучшее наконец выяснить на деле, выручим ли мы короля истинного? Если нет, я решил остаться на троне сам и, будучи мнимым королем, обрести подлинное семейное счастье. Я признаюсь в этом честно — пусть торжествует милейшая и мудрейшая Роза, ведь она всегда утверждала, что я совершенно несерьезный человек.

Наверное, за всю свою историю Руритания не переживала более нелепой ситуации. Самозванец, случайно завладевший троном, и брат короля, мечтающий в свою очередь захватить трон, забрались в предместье захолустного городка и, изо всех сил изображая дружбу, вели жесточайшую войну. Да и сама война была необычной: самозванец бился за то, чтобы вернуть на трон короля, а родной брат мечтал короля уничтожить. Вот почему войну, вспыхнувшую между Тарленхаймом и Зендой, без преувеличения можно назвать войной за жизнь короля.

Сейчас, оглядываясь на то время, я отдаю себе отчет, что пребывал в каком-то полубезумном-полувосторженном состоянии. Сапт потом мне рассказывал, что я и впрямь вел себя как самый отъявленный деспот. Я не терпел возражений и пререканий. По словам Сапта, ни до, ни после на престоле Руритании не сидело подобного тирана. Это, так сказать, взгляд со стороны. Сам же могу признаться, что в тот момент совершенно не дорожил жизнью, ибо считал, что она все равно не сулит мне ничего хорошего. Правда, маршал, Сапт и Фриц поначалу не давали мне рисковать. Но, видя, что я все равно их не слушаюсь, они оставили меня в покое, и я целиком и полностью положился на Провидение. Именно с этих пор у нас с Майклом пошла по-настоящему крупная игра.

На исходе второго дня пребывания Флавии в Тарленхайме я поужинал с ней вместе, затем проводил ее до ее апартаментов и, пожелав спокойной ночи, ушел. Не привлекая особенного внимания слуг, я вышел из дома. У выхода меня уже поджидали Сапт, Фриц и еще шесть человёк из нашего маленького войска. Лошади наготове стояли рядом. Все были вооружены до зубов, а Сапт, кроме оружия, захватил связку отличных веревок и перекинул ее через седло. Я тоже решил запастись кое-чем, кроме обычного оружия, и остановил свой выбор на небольшой дубинке и карманном ноже.

Объехав стороной город, мы час спустя медленно поднялись по холму, на котором высился замок Зенда. Ночь выдалась темной и ветреной. Вскоре в довершение ко всему полил дождь, и ветер обрушивал на нас целые потоки воды, а вокруг со всех сторон раскачивались старые деревья. Доехав до густой рощи в четверти милях от Зенды, мы приказали шестерым сопровождающим спрятаться получше и ждать нас тут. Сапт захватил с собой свисток. В случае опасности он подал бы сигнал, и они бросились бы нам на выручку. Правда, пока мы не встретили ни души. Я надеялся, что Майкл думает, будто я по-прежнему лежу в постели, и не ждет нападения.

Прав я был или нет, но мы благополучно достигли вершины холма и очутились в том месте крепостного рва, где берег соприкасался с дорогой, которая отделялась от замка только подъемным мостом. На берегу стояло дерево; Сапт спешился и привязал к нему коня. Я снял сапоги, глотнул бренди из фляги, проверил, легко ли ходит нож в ножнах, и взял в зубы свою замечательную дубинку. Затем, не обращая внимания на умоляющие взгляды, которыми изводил меня Сапт, ухватился за веревку.

Я во что бы то ни стало решил сам взглянуть на «лестницу Иакова» и тихо вошел в воду. Прошедший день выдался теплым, и, на мое счастье, вода еще не успела остыть. Я поплыл вдоль высокой стены. Башня замка хмуро высилась надо мной. Плывя вблизи поросшего мхом берега, я оставался невидимым в темноте. Плохо же было то, что стена закрывала обзор и сам я не видел дальше трех ярдов перед собой.

Доплыв до новых построек Зенды, я заметил, что окна ярко освещены. Потом до меня донеслись голоса и смех. Мне даже показалось, что я различил среди прочих звонкий голос Руперта Хенцау, и я почти наяву представил себе пирушку и Майкловых головорезов, разгоряченных вином. Я немного передохнул, затем снова сосредоточился на том, что мне предстояло сделать. Я вспомнил, как описывал все Йоханн. Если верить его рассказу, труба вот-вот должна показаться передо мной. Я медленно поплыл дальше. Вдруг прямо передо мной оказалось какое-то массивное сооружение. Я взглянул во тьму и наконец увидел трубу. Она и впрямь представляла собой монументальную конструкцию и уходила в воду. Ширины она была такой, что в ней могло свободно поместиться двое рослых мужчин. Я хотел подплыть еще ближе, но внезапно заметил нос лодки, спрятанной за трубой. Я прислушался и уловил тихий шорох, словно кто-то менял позу в засаде. Я замер на месте и нащупал рукоять кинжала. Вытянув ноги в воде, я ощутил твердую почву. Видимо, это был выступ фундамента замка, и сейчас он пришелся мне очень кстати, ибо избавлял от необходимости удерживаться на плаву.

Теперь, когда я стоял на каменной приступке, вода доходила мне до подмышек. Я осторожно выглянул из-за трубы. В лодке сидел человек с ружьем. Значит, сооружение Майкла по ночам охранял часовой. Правда, пока он не реагировал на мое присутствие, даже позы не изменил. Вглядевшись попристальней, я понял, что сторож попросту спит. Сделав это открытие, я несколько осмелел и прополз под трубой поближе к лодке. Теперь я мог увидеть его лицо. Я тут же узнал этого огромного детину: Макс Холф, брат Йоханна. С ним шутки были плохи, и я извлек кинжал из ножен. Из всех своих поступков я меньше всего ценю этот, но я дал себе слово описать всю правду и не могу ничего утаивать. До сих пор не знаю, был ли это вынужденный шаг или малодушие. В тот миг я сказал себе: «Это война, и тут ничего не поделаешь. Жизнь короля висит на волоске».

Я вылез из-за трубы и, пройдя еще насколько шагов по каменному выступу, оказался рядом с лодкой. Задержав дыхание, я прицелился и занес руку с ножом. Тут громила зашевелился и открыл глаза. Увидев меня, он издал какой-то тихий вопль и потянулся к ружью. Но я первый нанес удар. И, словно по иронии судьбы, до моих ушей донеслась из замка любовная песня, которую пели хором люди Майкла.

Часовой камнем повалился на дно лодки. Я не знал, скоро ли его должны сменить, и торопился, как мог. Я быстро осмотрел трубу, вернее, всю ее надводную часть — от поверхности рва до того места, где, казалось, она проходит прямо сквозь каменную кладку стены. Я не заметил в трубе ни единого отверстия. Тогда, опустившись на колени, я принялся рассматривать ее с другой стороны. Вот тут меня ждало маленькое открытие. Там, где труба подходила к окну, виднелся свет, свет из темницы короля! Я прислонился к трубе плечом и изо всех сил толкнул ее. Отверстие немного увеличилось, и я не стал увеличивать его еще больше. Я и так уже все понял: труба была закреплена только сверху.

Вдруг из отверстия послышался грубый скрипучий голос:

— Хорошо, хорошо, ваше величество. Если вам наскучило мое общество, я уйду, только сперва надену на вас украшение.

Это был Детчард — я сразу узнал его по английскому акценту. Через некоторое время он заговорил снова:

— Не пожелает ли ваше величество еще что-нибудь, прежде чем мы расстанемся?

И тут заговорил король. Но как же мало напоминал его голос тот, который я впервые услышал в зендском лесу! И все же это был его голос.

— Попросите моего брата, пусть он лучше сразу убьет меня. Я ведь все равно умру тут. Так зачем продлевать страдания?

— Герцог не хочет вашей смерти, ваше величество, — пока не хочет. — В голосе Детчарда звучала такая откровенная издевка, что я готов был броситься вверх по «лестнице Иакова». — Подождите, пока ему этого захочется, а пока хорошенько подготовьтесь в путь на небеса.

— Будь что будет, — ответил король, — прошу вас только об одном: если вы не нарушите этим приказ герцога, оставьте меня в покое.

— Желаю приятных снов, ваше величество, — с прежней издевкой проговорил Детчард. — Да приснятся вам райские кущи!

Свет в комнате погас, и я услышал, как Детчард задвинул засов на двери. Потом все стихло. А еще через некоторое время я услышал всхлипывания. Король плакал! Бедняга, он думал, что никто его сейчас не слышит. Я мог бы попытаться ободрить его, но риск был велик, и я решил не обнаруживать своего присутствия. Я боялся, что, услышав за окном голос друга, король не сможет сдержать эмоций и невольно выдаст меня.

Нет, этой ночью ничего больше предпринимать было нельзя. Теперь мне нужно благополучно вернуться и захватить с собой убитого. Если я оставлю его здесь, все тут же поймут, что мы замышляем.

Я отвязал лодку и влез в нее. Ветер сейчас, на мое счастье, задул еще сильнее, и плеска весел никто на берегу расслышать не мог. Я греб изо всех сил к тому месту, где меня поджидали Сапт и Фриц. Вдруг за моей спиной послышался свист.

— Здорово, Макс! — крикнул кто-то с противоположного берега рва.

Я уже добрался до места и тихо окликнул Сапта. Он бросил мне веревку. Я обвязал ею тело злосчастного человека, затем выбрался на берег сам.

— Тяните веревку и свистите вашим людям, — сказал я.

Совместными усилиями мы вытащили на берег тело Макса. Сапт уже хотел дать знак людям из нашего отряда, когда мы заметили трех всадников со стороны замка. В темноте они явно не замечали нас и, скорее всего, проехали бы мимо. Но, на беду, кому-то из нашего отряда пришло в голову их окликнуть.

— Ну и темень, черт побери! — раздался в ответ звонкий голос Руперта Хенцау.

Немедленно прогремел выстрел, наши люди тоже не остались в долгу.

— Попробуй достать их саблей! — закричал Руперт.

— Не могу, — ответил другой, — их тут трое! Беги, Руперт, пока они тебя не сцапали!

Я схватил дубинку и поспешил туда, откуда слышались голоса. Сапт и Фриц последовали за мной. Внезапно я увидел морду коня. Я поднял голову. Всадник, наклонившись к лошадиной шее, силился что-то разглядеть на земле.

— Ты еще жив, Крафштейн? — спросил он.

Ответа не последовало, зато теперь я не сомневался, что передо мной был Руперт Хенцау. Я выпрыгнул из кустов.

— Ну, наконец-то мы встретились! — воскликнул я.

Мне представлялась редкостная возможность разделаться с этим наглецом. Спутники его по ночной вылазке то ли ускакали, то ли были сражены в бою. Мы оставались один на один, и мне надо было только выбить у него из рук саблю. С минуты на минуту Сапт и Фриц поравняются со мной, и тогда Руперту останется либо сдаться в плен, либо погибнуть. Но Руперт рассудил иначе.

— О, да это наш дорогой лицедей! — внезапно завопил он и резко взмахнул саблей.

Я пригнул голову. Это спасло мне жизнь. Сабля опустилась на мою дубинку, и та разлетелась пополам. Я не стал испытывать больше судьбу и обратился в постыдное бегство. А в Руперта Хенцау словно дьявол вселился. Обернувшись, я увидел, как он пришпорил коня и на полном галопе прыгнул в ров. Сапт и Фриц посылали ему вслед выстрел за выстрелом, но ни одна пуля не причинила ему вреда. Ему, бесспорно, везло. Появись на небе хоть ненадолго луна, его изрешетили бы пулями. Тьма была его союзницей, и он успел заплыть за угол замка, где мы уже ничего не могли с ним сделать.

— Черт бы его побрал! — сквозь зубы процедил Сапт и усмехнулся.

— Был бы этот смельчак еще и честным человеком… — с сожалением проговорил я.

Мы сосчитали потери, Майкл понес ощутимый урон: Лоенгрем и Крафштейн лежали мертвыми. Но трое наших друзей тоже были убиты, и мы тяжело переживали их гибель. Все вышло совсем не так, как мы предполагали. И главное, мы упустили Руперта, а значит, нашу вылазку не удастся сохранить в тайне от Майкла. Словом, домой мы вернулись в самом подавленном настроении.

Если бы все это происходило в Англии, в наши распри было бы уже втянуто множество людей, ибо любой конфликт между представителями высших классов моментально собирает там множество сторонников и противников. Однако в Руритании на подобные вещи смотрят несколько по-другому. Вражда между различными кланами тут иногда передавалась из поколения в поколение, и вмешиваться третьим лицам если не запрещалось, то, во всяком случае, считалось нежелательным. Но всему есть предел, и события, описанные в предыдущей главе, всколыхнули даже привычных ко всему руританцев. Это осложняло нашу задачу. Впредь приходилось соблюдать еще больше предосторожностей, чем прежде.

Смерть отпрысков целых пяти аристократических семейств нечего было и пытаться скрыть. Вот почему я, не медля, издал королевский указ, в коем сетовал на возросшее число дуэлей и налагал на них строгие ограничения. Документ составил канцлер, и получилось очень сурово и — одновременно — выразительно. Затем я послал официальное извинение Майклу, а тот, в свою очередь, удостоил меня вежливого ответа. Что ж, ничего удивительного! При всей разнице устремлений нас с Майклом объединяло одно: ни я, ни он не могли раскрыть свои карты.

Официальная часть была улажена. Теперь меня беспокоило самочувствие короля: он был так плох, что вынужденная отсрочка могла стоить ему жизни. Боялся я и другого: Майкл мог перевести короля в другое место. Но поделать все равно ничего было нельзя. Никто сейчас не решился бы нарушить перемирия. И я утешался лишь тем, что Флавия с восторгом отнеслась к моему закону о дуэлях. Она даже сказала, что я должен вообще запретить в стране это варварство.

— Потерпите до нашей свадьбы, — с улыбкой ответил я.

В результате нашего перемирия, как ни странно, город Зенда превратился в некую нейтральную зону, где жители замка и имения графа Станисласа могли чувствовать себя в полной безопасности. Разумеется, так было только в дневное время: ночью я не решился бы пробыть на улицах Зенды и нескольких минут. Зато я получил возможность прогуливаться по городу вместе с Флавией. Тут не обошлось без казуса. Однажды, когда мы с Саптом и Флавией прогуливались верхом, около нас остановилась карета, запряженная парой лошадей, и из нее вышел начальник полиции Стрелсау. Почтительно поклонившись, он сказал:

— Приказ вашего величества о дуэлях неукоснительно соблюдается в столице.

— Вы приехали в Зенду специально для того, чтобы доложить мне это? — удивился я.

— Нет, ваше величество. Я приехал сюда, чтобы выполнить просьбу английского посла.

— Вот уж не подумал бы, что английского посла может интересовать что-нибудь в этом захолустье! — усмехнулся я. — Что же он тут ищет?

— Одного молодого человека весьма знатного рода. — объяснил начальник полиции. — Он пропал без вести. Ни друзья, ни родные вот уже два месяца не получают от него никаких известий. Но по некоторым сведениям можно предположить, что он находится в Зенде.

Флавия не очень внимательно слушала наш разговор, и все же я не решался посмотреть Сапту в глаза.

— Какие же сведения? — полюбопытствовал я.

— У этого молодого человека есть друг в Париже. Его фамилия Фезерли. Он-то и уверяет, что молодой человек поехал в Зенду, а служащие железной дороги запомнили багаж, на котором стояло его имя.

— Как его зовут?

— Рассендилл, ваше величество, — ответил полицейский, и по его тону я сразу понял, что фамилия эта для него — пустой звук.

Кинув смущенный взгляд на Флавию, начальник полиции понизил голос почти до шепота и добавил:

— Полагают, что он поехал сюда вслед за дамой, ваше величество. Вы, может быть, слышали о мадам Антуанетт де Мобан?

— Вроде бы что-то слышал, — ответил я и невольно посмотрел на замок Майкла.

— Она приехала в Руританию примерно тогда же, когда и этот Рассендилл.

Префект одарил меня многозначительным взглядом. Я понял его: он хотел поговорить со мной наедине.

— Сапт, — попросил я, — я поручаю вам ненадолго принцессу. Мне надо поговорить с префектом.

— Ну, — повернулся я к начальнику полиции, когда они отъехали на несколько шагов вперед, — что там у вас еще?

— Я вот о чем подумал, ваше величество. Если Рассендилл действительно увлекся этой дамой, а потом пропал и о нем уже два месяца ничего неизвестно… — И, не договорив, начальник полиции бросил выразительный взгляд на замок.

— Вы правы, эта дама там, — спокойно ответил я. — Однако не думаю, чтобы Рассендилл тоже жил в замке.

— Но, ваше величество, — едва слышно прошептал он, — герцог не выносит соперников.

— Тут я с вами согласен, — совершенно искренне ответил я. — Но не слишком ли вы сгущаете краски?

Он виновато развел руками. И тут я шепнул ему:

— Дело действительно серьезное. Возвращайтесь в Стрелсау…

— Но, ваше величество, если улики навели нас на верный след?..

— Возвращайтесь в Стрелсау, — повторил я. — Скажите послу, что напали на след, но вам требуется еще неделя срока. А я сам займусь этим.

— Посол очень торопил меня, ваше величество.

— Постарайтесь убедить его, что надо набраться терпения. Сами ведь понимаете: если подозрение подтвердится, придется действовать очень осторожно. Мы не можем допустить скандала. Вы должны сегодня же вернуться в столицу!

Он покорно поклонился, а я, испытывая большое облегчение, догнал своих спутников. Теперь розыски моей скромной персоны приостановятся минимум на две недели. Начальник полиции даже сам не предполагал, насколько приблизился к истине. Стоило ему начать поиск — как это могло бы повредить королю! Вот почему я не уставал посылать в душе проклятия Джорджу Фезерли — этот болтун едва не погубил весь мой план.

— Итак, с делами покончено? — спросила Флавия.

— Все в порядке, — ответил я. — А потому предлагаю повернуть назад. Иначе мы окажемся во владениях моего брата.

Мы и впрямь почти подъехали к замку. Остановившись, мы немного полюбовались крепостными стенами и живописной дорогой. Именно в этот момент на дорогу вышла похоронная процессия.

— Едем назад, — сказал Сапт.

— Я хочу остаться, — возразила Флавия.

Я подъехал к ней и осадил коня. Процессия приблизилась к нам, и теперь мы могли разглядеть ее. Впереди верхом ехали слуги, одетые в черные ливреи с серебряными гербами. За слугами двигался катафалк, запряженный четверкой лошадей. На нем стоял гроб, накрытый тяжелым балдахином. За катафалком ехал всадник. В беспросветно-черном одеянии, со шляпой в руке, он словно воплощал собою скорбь. Глядя на него, даже невозмутимый Сапт растрогался и обнажил голову. Мы не двигались с места. Флавия тронула меня за локоть.

— Наверное, это один из убитых дворян, — сказала она.

Я подозвал грума.

— Съездите и узнайте, кого хоронят, — приказал я ему.

Он тронул коня и подъехал к слугам. Я увидел, что они препроводили его к человеку, следовавшему за катафалком.

— Да это же Руперт Хенцау, — прошептал Сапт.

Теперь они подъехали достаточно близко, чтобы можно было разглядеть участников процессии. За катафалком и впрямь следовал Руперт. Он подал знак слугам, кортеж остановился, а сам он подъехал ко мне. На нем был костюм черного цвета, застегнутый на все пуговицы. Он отвесил мне почтительный поклон и вдруг улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Старина Сапт держал руку у левого кармана на груди, и Руперт наверняка не хуже меня догадывался, что прячет в этом кармане мой старший друг.

— Ваше величество изволит интересоваться, кого мы хороним? — вежливо осведомился Руперт. — Извольте: мы провожаем в последний путь моего дорогого друга Альберта Лоенгрема.

— Ах, милорд… — вздохнул я. — Поверьте, никто не жалеет об этом происшествии больше, чем я. Свидетельством тому — мой приказ, и я уж заставлю неукоснительно соблюдать его.

— Бедняга! — исполненным сочувствием тоном проговорила Флавия.

Руперт наградил ее таким восторженным взглядом, что, будь моя воля, я заставил бы его горько раскаяться. Но сейчас я не мог затевать новой ссоры и, едва сдерживая гнев, следил, как этот нахал явно ждет от принцессы знаков восхищения своей особой.

— Вы очень милостиво поступили, ваше величество, — сказал Руперт. — Я горько оплакиваю своего друга. Я вот только думаю, как бы не получилось, чтобы вскоре и других не постигла его судьба.

— Об этом каждому из нас не мешает подумать, — ответил я.

— Даже королям, ваше величество, — нравоучительным тоном произнес Руперт, и я услышал, как Сапт скрипнул зубами.

— Вы правы, — как можно спокойнее согласился я. — А как здоровье моего брата?

— Получше, ваше величество.

— Рад за него.

— Как только ему позволит здоровье, он приедет в Стрелсау.

— Так, значит, он все-таки еще болен?

— У него небольшое осложнение, — ответил этот нахал тоном, исполненным самой нежной заботы.

— Передайте герцогу Майклу, — сказала Флавия, — что я искренне желаю ему скорейшего избавления от неприятного недуга.

— Ах, ваше высочество, вы даже не представляете себе, как наши с вами желания совпадают, — сказал Руперт и снова смерил Флавию таким дерзким взглядом, что она покраснела от смущения.

Я поклонился, Руперт попятил коня и поехал туда, где ожидал его похоронный кортеж. Какая-то сила толкнула меня, и я поехал следом за ним. Он резко обернулся. Он явно боялся, что я нападу на него даже в присутствии принцессы и его собственных слуг.

— Прошлой ночью вы отважно сражались, — сказал я. — Обещаю: если вы выдадите целым и невредимым вашего узника, никто из нас не причинит вам вреда.

Он с усмешкой поглядел на меня и подъехал ближе.

— Не бойтесь, — сказал он, — я безоружен, а ваш дружок Сапт держит меня под прицелом.

— Я и не боюсь.

— В том-то и дело, будьте вы прокляты! — сказал он. — Я вам уже передавал предложение герцога.

— Я не желаю ничего слушать от Черного Майкла, — ответил я.

— Тогда послушайте, что предложу вам я. — Он заговорил тише. — Смело осаждайте замок, пусть первыми идут Сапт и Тарленхайм. И условьтесь со мной заранее о часе, когда вы выступите.

— Спасибо, милорд, — насмешливо проговорил я, — вы же знаете, как я вам доверяю.

— Да перестаньте вы, я вам дело говорю. Сапт и Фриц погибнут, Черный Майкл — тоже.

— Каким образом?

— Черный Майкл сгинет от пули, туда ему и дорога. Узник отправится по «лестнице Иакова» (вы же знаете о ней) прямиком в преисподнюю. И нас останется только двое. Я — Руперт Хенцау и вы — король Руритании.

Он помолчал. Потом заговорил снова, и голос его дрожал от возбуждения:

— Какая игра! Вы получите принцессу и трон, я — награды и благодарность вашего величества.

— Воистину в аду пустует место, пока вас носит земля! — возмущенно прошептал я.

— И все же подумайте, — не сдавался он. — Только прошу вас держать меня подальше от этой славной девчушки! — сказал он, указывая глазами на ту, которая была мне дороже всего на свете.

— А ну-ка замолчите, милейший!

Однако, как ни странно, злоба моя сейчас была скорее наносной. В откровенной наглости Руперта сквозило какое-то, быть может, ему самому неведомое обаяние. И я невольно улыбнулся.

— Значит, вы решили пойти против своего господина? — спросил я.

В ответ он наградил Майкла таким крепким и уничижительным эпитетом, что я даже не решаюсь привести его на этих страницах. Потом доверительно добавил:

— Понимаете, он действует мне на нервы своей ревностью. Он все время следит за мной. Не далее как вчера он совершенно некстати вошел ко мне!

Раздражение мое окончательно прошло. Руперт рассказывал любопытные вещи, и я принялся внимательно его слушать.

— Он вас приревновал к своей даме? — самым небрежным тоном осведомился я.

— Да. Она чудо как хороша. Вы же видели ее.

— Конечно. Мы встречались на том самом чаепитии, в результате которого несколько ваших друзей оказались по другую сторону стола.

— От таких болванов, как Детчард и Де Готе, другого и ждать нечего. Жаль, меня там не было!

— И что, герцог помешал вам? — вернул я разговор к тому, что меня интересовало.

— Ну, это не совсем точно сказано, — ответил Руперт. — Скорее, это я пытался ему помешать.

— А сама она предпочитает герцога?

— Ну да. Но она просто не знает своего счастья. Однако подумайте все же о том, что я вам предложил.

Руперт пришпорил коня и поскакал вдогонку похоронной процессии.

Совершенно потрясенный, я вернулся к Сапту и Флавии. Характер этого сорвиголовы не переставал удивлять меня. Мне встречалось в жизни множество отчаянных и порочных натур, но все они были сущими детьми в сравнении с милейшим Рупертом Хенцау. Ни до, ни после мне не попадался такой совершеннейший экземпляр обаятельного негодяя.

— Он очень красив, правда? — Вот первые слова, которые я услышал от Флавии.

Я понимал: она не знала о нем всего, что знал я. И все-таки ее замечание оскорбило меня. Я не сомневался, что дерзкие взгляды должны оскорбить и разгневать ее. Но все вышло наоборот. Молодой негодяй добился своего: он вызвал к себе интерес принцессы, и она даже сочла его красивым. Что ж, Флавия и тут не ошиблась: он и впрямь был хорош собой.

— Мне кажется, он очень горюет о друге, — продолжала Флавия.

— Лучше бы он горевал о себе, — мрачно заметил Сапт.

Что касается меня, я не на шутку оскорбился. Конечно, я понимал, что и сам имею на Флавию прав не больше Руперта. Все-таки слова Флавии настолько задели меня за живое, что до самого возвращения в Тарленхайм я продолжал вести себя, точно ревнивый муж.

Мы с Флавией ехали рядом, Сапт немного позади — он боялся, чтобы кто-нибудь не пустился за нами вдогонку. Долгое время мы с Флавией молчали. Наконец она не выдержала.

— Ну, что вы дуетесь, Рудольф? — грустно сказала она. — Ну-ка улыбнитесь. Иначе я сейчас заплачу.

— Меня обозлил этот тип, — буркнул я и снова умолк.

Но постепенно муки ревности рассеивались в моей душе, и, когда мы подъехали к Тарленхайму, я нашел в себе силы и ласково улыбнулся Флавии.

Я спешился, и слуга протянул мне конверт. На нем не значилось ни адреса, ни подписи.

— Это мне? — спросил я.

— Да, ваше величество. Его доставил какой-то мальчик.

Я разорвал конверт и прочитал:

Я передал письмо Сапту. Он прочитал, затем, взглянув на меня, небрежно заметил:

— Можно подумать, ее сюда привели на аркане!

Вот и все, чем этот сухарь отозвался на мольбу прекрасной Антуанетт. Он, но не я. Признаюсь, мне было искренне жаль ее.

После того, как я выехал на прогулку в Зенду и даже побеседовал с Рупертом Хенцау, притворяться больным уже не было смысла. Я заметил, что весть о моем выздоровлении тут же возымела последствия. Люди из гарнизона Майкла перестали появляться в городе. Мои люди незаметно подобрались к замку и сообщили, что подходы усиленно охраняются. Обдумав положение, я решил, что при всей трогательности послание мадам де Мобан с ее спасением придется повременить. Сейчас я не мог помочь ни ей, ни королю. Майкл бросил мне вызов. Узнав о моем выздоровлении, он не только не нанес мне визита, но даже не удосужился прислать гонца, который извинился бы и доложил, что герцог не мог прибыть из-за плохого самочувствия. Итак, Черный Майкл давал мне понять, что время соблюдения этикета прошло и война между нами вступает в новую стадию.

Я выжидал и вынужденное безделье угнетало меня все больше и больше. Кроме того, обстановка в стране накалялась. Если недавно я опасался лишь поисков Рассендилла, то теперь опасность надвигалась сразу с двух сторон. Две недели, которые я дал префекту полиции, истекали, подданные же удивлялись долгому отсутствию короля в Стрелсау, и мне волей-неволей пришлось бы скоро вернуться в столицу. Беспокоила меня и Флавия. Я не мог отправить ее одну в Стрелсау. Присутствие же ее здесь, вблизи шайки убийц во главе с Черным Майклом, могло обернуться Бог знает какой катастрофой.

Словно нарочно, мне нанесли еще один удар. Маршал Стракенц вместе с канцлером, специально прибывшим для этой миссии из Стрелсау, потребовали, чтобы я официально объявил день своей помолвки с Флавией. Дело в том, что в Руритании помолвка короля праздновалась не менее пышно, чем свадьба, и подданные с нетерпением ждали праздника. Что я мог поделать? Мы с Флавией уселись рядом и объявили канцлеру, что помолвка состоится ровно через две недели в главном соборе Стрелсау.

Стоило газетчикам опубликовать это сообщение, как вся страна словно с ума посходила. В Руритании не нашлось ни одной семьи, которая отнеслась бы равнодушно к предстоящему торжеству. Свадьба короля и принцессы Флавии была у всех на устах, и все обсуждали ее. Существовал лишь один человек, который вообще ничего не знал о предстоящем торжестве. Человеком этим был подлинный король Руритании.

До меня дошла весть о том, как восприняли в замке Зенда сообщение о помолвке. Не прошло и трех дней, как Йоханн, который хоть и был напуган до полусмерти, но жаждал денег, нашел способ навестить нас. Он как раз прислуживал герцогу, когда ему сообщили о помолвке. Майкл так рассвирепел, что, по словам Йоханна, у него даже лицо позеленело. Когда же Руперт Хенцау весело заметил, что я обязательно приведу свой замысел в исполнение и поздравил Антуанетт де Мобан с избавлением от соперницы, Майкл схватился за меч. Но Руперт не обратил на это никакого внимания и поздравил герцога с тем, что он дал Руритании самого лучшего короля из всех, которые когда-либо правили в этой стране.

Затем, отвесив герцогу шутовской поклон, Руперт заявил:

— И, смею заметить, по вашей милости принцессе достанется муж куда лучше того, что ей предназначался.

Тут герцог совсем потерял власть над собой. Он приказал Руперту замолчать и покинул зал. Руперт повиновался, но не сразу: сначала он подошел к мадам де Мобан, поцеловал ей руку и окинул ее недвусмысленно нежным взглядом. Разъяренный Майкл просто пожирал его взглядом, но тот и в ус не дул.

Впрочем, на этом веселая информация завершилась. Остальные сообщения Йоханна позабавили нас куда меньше. Если Тарленхайм жил напряженным ожиданием, то тем же жил и замок Зенда. Король серьезно занемог. Йоханн видел его: он был так слаб, что почти не мог передвигаться. Майкл до того перепугался, что вызвал из Стрелсау врача. Осмотрев короля, тот ужаснулся и начал умолять Майкла отпустить его. Он сказал, что не хочет быть замешанным в это дело. И тут Майкл имел наглость объяснить несчастному доктору, что тот должен сохранять здоровье короля, пока это необходимо герцогу, и тотчас лишить его жизни, когда герцогу король больше не будет нужен. Правда, доктору все же удалось кое-что сделать для несчастного пленника. Он уговорил допустить к нему мадам де Мобан, заявив, что только женщина может должным образом ухаживать за таким тяжелым больным.

Я понял, что обитатели Зенды оказались в не менее сложной ситуации, чем мы. Король таял на глазах, я же был жив и здоров. При таком раскладе смерть короля отняла бы у Майкла последнюю надежду. Вот почему в Зенде царила тоска и раздражение. Отношения между Майклом и оставшимися четырьмя приближенными были напряжены до предела. Но чем мрачнее делался Майкл, тем большее веселье охватывало Руперта Хенцау. Он то и дело принимался смеяться или петь и, по словам Йоханна, просто покатывался от хохота каждый раз, когда к королю отправлялась Антуанетт де Мобан.

Больше Йоханну было нечего нам сообщить, и, получив причитающиеся кроны, он принялся упрашивать, чтобы мы не посылали его в Зенду. Бедный парень так боялся за свою шкуру, что, предложи мы ему сидеть безвылазно в подвале Тарленхайма, он наверняка согласился бы. Но мы не поддались на уговоры. Теперь он был для нас единственной связующей нитью с Зендой и королем, и, увеличив награду, мы сумели убедить его, что вернуться просто необходимо. Потом я приказал ему передать Антуанетт де Мобан, что я постараюсь помочь ей, ее же прошу кланяться от нас королю и, насколько возможно, ободрить его. Тут до меня впервые отчетливо дошло, что охрану короля Майклу теперь организовать гораздо труднее. От «шестерки» осталось всего лишь «четверка», не было и Макса Холфа.

— Кто же сторожит короля? — спросил я Йоханна.

— Детчард и Берсонин ночью, а Руперт Хенцау и Де Готе — днем, — ответил он.

— Только по двое?

— Да, ваше величество. А двое других спят в комнате над ними, и стоит тем подать сигнал, как они тут же прибегут на помощь.

— Значит, над темницей короля есть комната? — заинтересовался я. — А она как-нибудь сообщается с подземельем?

— Нет, ваше величество. Надо спуститься по лестнице, выйти на подъемный мост, а уж потом попадешь в темницу, где держат короля.

— А дверь заперта?

— Да, ваше величество, и ключи от нее только у этих четверых.

Я ближе придвинулся к нему.

— А от решетки на окне у них есть ключи? — прошептал я.

— Кажется, только у Детчарда и у Руперта.

— А где апартаменты герцога?

— В новом дворце, на первом этаже. Его комнаты справа от подъемного моста.

— А комнаты мадам де Мобан?

— Слева. Как раз напротив комнат герцога. Но после того, как она удаляется на ночь к себе, ее дверь запирают.

— Что, Майкл не хочет, чтобы она выходила?

— Наверное, ваше величество.

— Ключи от ее двери герцог держит при себе?

— Да. И потом — на ночь поднимают мост. Ключ от моста тоже у герцога; без его ведома поднять мост невозможно.

— А вы сами где спите?

— В прихожей нового дворца. Со мной спят еще пятеро слуг.

— Они вооружены?

— Только пиками. Огнестрельного оружия герцог им не доверяет.

Теперь кое-что начинало проясняться. Однажды я уже потерпел поражение, уповая на «лестницу Иакова», и, возлагай я вновь на нее надежды, еще один провал был бы неминуем. Нет, надо действовать по-другому.

— Я обещал вам двадцать тысяч крон, — сказал и Йоханну. — Вы получите пятьдесят тысяч, если сделаете завтра ночью то, что я вам сейчас скажу. Но сначала ответьте мне: другие слуги знают, что за узника держит Майкл?

— Нет, ваше величество. Они думают, что это какой-то враг герцога.

— Если я появлюсь перед ними, они поверят, что я король?

— Конечно.

— Тогда все в порядке. Итак, вы сделаете вот что. Завтра ровно в два часа ночи откройте настежь двери нового дворца. В два часа, не раньше и не позже.

— Вы придете туда, ваше величество?

— Это неважно. Слушайте дальше. Вы скажете, что в комнате слишком душно, или придумайте еще что-нибудь. Тут я вас не неволю. Главное, чтобы ваш поступок не насторожил других слуг. Вот и все, о чем я вас прошу.

— Ваше величество, а когда я открою дверь, мне можно будет убежать?

— Разумеется. И чем быстрее, тем лучше. И еще одно: передайте эту записку мадам де Мобан. Я написал ее по-французски, и вы не сможете понять ни слова. Скажите только, что я прошу ее в точности исполнить все, что там написано. Если она что-нибудь перепутает, все мы можем погибнуть.

Слушая меня, Йоханн просто трясся от страха. Но он был честным парнем, и я верил, что у него хватит воли и мужества справиться с моим поручением. Все равно откладывать дальше освобождение короля было нельзя: он мог умереть со дня на день.

Когда Йоханн ушел, я вызвал Сапта и Фрица и изложил им свой план.

Сапт с сомнением покачал головой.

— Неужели нельзя подождать? — спросил он.

— Нельзя. Король может погибнуть.

— Майклу пока нужно, чтобы он жил, — возразил Сапт.

— Но вы забываете, что две недели истекают. Потом префект продолжит поиски, и…

— Ты прав, — перебил меня Сапт и закусил ус. Фриц фон Тарленхайм подошел и, положив мне руку на плечо, сказал:

— А что, я бы попробовал.

— Я предоставлю вам такую возможность, — ответил я. — Поедем вместе.

— Хорошо, — тут же согласился Фриц, — а Сапт останется в Тарленхайме и будет охранять Флавию.

У Сапта заблестели глаза.

— Нет уж, я пойду с вами, и, так или иначе, но Майкла мы одолеем. — Он усмехнулся. — Меня только вот что волнует: если убьют и тебя, и короля, что будет с теми, кто останется в живых?

— Они присягнут королеве Флавии, — ответил я, — и — видит Бог! — я мечтал бы оказаться на их месте.

Мы помолчали. И вдруг Сапт горестно воскликнул:

— И почему только твоя прабабушка — или кем она там тебе приходится? — не вышла замуж за Рудольфа Третьего!

В его голосе звучало такое искреннее сожаление, что мы с Фрицем не выдержали и расхохотались.

— Теперь уж этого все равно не поправишь, — смеясь, ответил я. — Давайте лучше думать, как вернуть короля.

— Правильно, — поддержал меня Фриц.

— Кроме того, я согласился стать самозванцем только ради короля. Если мы не вернем его на трон до дня помолвки, мне придется во всем признаться. Я должен это сделать, чем бы для меня это ни кончилось.

— Тогда, мой мальчик, иди и спасай короля, — сказал Сапт.

Теперь настало время рассказать, что я придумал. Вооруженный отряд под командованием Сапта должен спрятаться недалеко от входа в новый дворец Майкла. Если повезет и никто не обнаружит их, они дождутся, пока Йоханн откроет дверь. Как только это произойдет, они ворвутся внутрь и, если одного их вида и имени короля, от которого они будут действовать, окажется недостаточно, разоружат слуг. В то же мгновение по плану из комнаты Антуанетт де Мобан должны послышаться истошные крики. Антуанетт будет призывать на помощь Черного Майкла до тех пор, пока тот ее не услышит. Он обязательно должен прибежать, потому что, моля о помощи, она несколько раз произнесет имя Руперта Хенцау. Если мы рассчитали правильно, разъяренный Майкл выскочит из своих апартаментов — и Сапт немедленно схватит его. Но Антуанетт и после этого не перестанет кричать. Только теперь она будет без конца повторять имя «Руперт». Я рассчитывал, что, услыхав свое имя, Руперт, который должен был в эту ночь отсыпаться в верхней комнате, кинется разузнать, в чем дело. Мои люди позаботятся, чтобы подъемный мост был опущен, а уж побежит Руперт один или захватит с собой Де Готе — это как повезет.

Как только Руперт окажется на мосту, в игру вступлю я. На мою долю снова выпадет освежиться во рву. На этот раз я решил запастись деревянной лесенкой. Если я устану, она поможет мне держаться на плаву. А когда я наконец выйду из воды, я приставлю лесенку к стене и заберусь по ней на подвесной мост. Таким образом, попав на мост, я не дам пройти по нему Руперту и Де Готе. Если они все же благополучно минуют его, мне некого будет в этом винить, кроме самого себя. Если же мне удастся справиться с ними, на пути к королю останутся только двое, и есть надежда, что мы сумеем выманить их суматохой, которую поднимем в новом дворце. Дальнейшее исполнение плана будет зависеть от скорости, с которой мы проникнем в первую комнату темницы. Я радовался только тому, что около короля нынешней ночью будет дежурить не Руперт, а Детчард. Конечно, и он отличается достаточной жестокостью, но все же ему далеко до свирепости и прыти Руперта. Кроме того, Детчард, пожалуй, единственный из всей «шестерки», кто любил Черного Майкла. Могло случиться, что, услышав истошные крики Антуанетт де Мобан, он оставит короля на попечение Берсонина, а сам бросится на выручку своему господину.

Мой план был рискованным, и я старался облегчить нашу задачу. Чтобы в Зенде не заподозрили неладное, я приказал осветить дом графа Станисласа. Слугам было приказано всю ночь сновать по дому, а окрестности должны оглушать звуки оркестра. Пусть Майкл думает, что мы затеяли веселый пир. Стракенц останется в Тарленхайме и, доколе возможно, будет скрывать наше отсутствие от Флавии. Если до утра мы не вернемся, он должен открыто осадить Зенду и потребовать освобождение короля. Я предусмотрел и то, что, в случае нашего поражения, Стракенц мог бы не найти Майкла в Зенде. Тогда они с Флавией немедленно вернутся в Стрелсау. Тотчас по приезде Стракенц объявит Черного Майкла убийцей короля и призовет всех верноподданных под знамя принцессы Флавии.

Откровенно говоря, я не очень-то верил в благополучный исход нашей операции. Именно потому я и оставил столь подробные рекомендации Стракенцу. Точно предположить, чем кончится для меня паломничество в Зенду, я не мог. И все-таки мне представлялось, что ни королю, ни Черному Майклу, ни мне не пережить этой ночи.

В вечер, который предшествовал нашему выступлению, Флавия была как-то особенно задумчива. Когда я поднялся, чтобы уйти, она вдруг обняла меня, а затем, взяв за руку, надела мне на палец кольцо и окинула меня сияющим взором. Лицо ее раскраснелось от смущения. Я носил перстень короля. Но, кроме того, я не расставался с простым золотым колечком, на котором был начертан девиз нашего рода. Колечко было маленькое и налезало мне только на мизинец. Я снял его и надел ей на палец. Потом жестом попросил ее отпустить меня. Она почувствовала, что мне грозит какая-то опасность. Когда она пропускала меня в дверь, в глазах ее стояли слезы.

— Носите это кольцо, — сказал я. — Не забывайте о нем, даже если на другом пальце будете носить перстень королевы.

— Что бы мне ни пришлось надеть на другой палец, это я не сниму до самой смерти, — ответила она. Поцеловав кольцо, она добавила: — Да и после смерти тоже.

Ночь выдалась лунной и очень тихой. Нам это было совсем некстати. Мне бы что-нибудь вроде той славной ночки с ливнем и воем ветра, во время которой я совершил первое свое купание во рву герцога Майкла. Но тут я при всем желании не мог ничего поделать, и мне оставалось рассчитывать только на собственную хитрость. Я надеялся, что, держась в тени крепостной стены, буду незаметен даже для обитателей нового дворца, окна которого выходят прямо на ров. Конечно, если бы им пришло в голову обыскать ров, я бы пропал. Но вряд ли кому-нибудь хотелось делать это среди ночи. Ведь с момента моей последней вылазки они укрепили «лестницу Иакова», и проникнуть с этой стороны в камеру я теперь просто не мог. Йоханн говорил, что сам помогал ее укреплять. В том месте, где прежде зияла дыра, теперь не осталось ни единого зазора, и, глядя снаружи, вообще невозможно было предположить, что тут когда-то было окно. Трубу намертво вмуровали в оконный проем, и разрушить это сооружение можно было только взрывчаткой или топором, что в равной мере меня не устраивало: и в том, и в другом случае на шум сбежалось бы все население замка, прежде чем я залез бы в окно. Вот почему, по их расчетам, окажись я во рву, я не смог бы принести никакого урона. Так стоило ли проверять, плаваю я там или нет? Не ждал я особой опасности и в том случае, если Йоханн струсит и вздумает выдать нас. Он все равно не имеет никакого понятия, где я нахожусь. Он думает, что я вместе с остальными буду ждать у дверей нового дворца. Так что опасаться предательства нужно было не мне, а Сапту. Впрочем, он бы оскорбился, если бы попал в другое место. Этот старый вояка всю жизнь лез в самое пекло. Поэтому-то, изложив ему все свои соображения, я со смехом добавил:

— Итак, вам меня не в чем упрекнуть, старина. В случае, если Йоханн струсит, вы погибнете раньше меня. Надеюсь, теперь вы не думаете, что я щажу вас?

Однако он все равно не поверил мне. Он по-прежнему считал, что должен разделить опасность со мной, и только мое упрямство не позволило ему осуществить это намерение. Дело в том, что я прекрасно понимал: там, где один человек может остаться незамеченным, двое почти наверняка попадутся. Словом, как ни молил и ни пугал меня старый полковник, я не изменил своего решения. Он, правда, пытался еще что-то возражать и даже говорил, что, пока мы не вызволим короля, моя жизнь принадлежит Руритании, но тут я строго оборвал его.

— Если король не переживет сегодняшней ночи, обещаю вам, что и я ее не переживу, — сказал я, и Сапт наконец смирился.

В полночь отряд под командованием Сапта и Фрица покинул Тарленхайм и, далеко объезжая город, пустился окольными путями к замку Черного Майкла. Если в пути ничего не случится, без пятнадцати два они поравняются с замком. Спрятав лошадей в укромное место, они пешком подберутся ко входу в новый дворец и будут ждать, когда Йоханн отворит дверь.

Немного подождав, я сел на ту самую лошадь, которая в ночь после коронации с такой скоростью пронесла меня от охотничьего домика обратно в Стрелсау. В седле я как следует спрятал револьвер и нож. На мне был теплый плащ, под ним — свитер из толстой шерсти, на ногах — толстые шерстяные носки и легкие туфли из парусины. Кроме того, я тщательно натер тело жиром и не забыл прихватить с собой полную флягу виски. Хотя ночь была теплая, я мог пробыть в воде дольше, чем предполагал, и стоило по возможности уберечь себя от простуды. Да не покажется кому-то смешным, что перед лицом смертельной опасности я пекся о собственном здоровье. Просто я по опыту знал, что малейший холод побеждает смелость и жажда согреться пересиливает все остальные чувства. Проявить малодушие и погибнуть мне совсем не хотелось. Кроме упомянутых выше вещей и лесенки, о назначении которой я уже рассказывал, я захватил с собой изрядное количество тонкой, но очень прочной веревки и обмотал ее вокруг пояса. Убедившись, что ничего не забыл, я тронул коня и поехал к замку.

Я тоже объезжал город, но другой, более короткой дорогой, и, хотя выехал гораздо позже отряда Сапта, к половине первого добрался до опушки зендского леса. Оставив револьвер в подсумке седла — в воде он все равно был бы мне совершенно бесполезен, — я взял лестницу и подошел к краю рва. Здесь я размотал веревку, привязал ее покрепче к стволу дерева, которое росло у самой воды, и спустился вниз. Я тихо погрузился в воду и услышал, как часы на башне замка пробили без пятнадцати час. Стараясь держаться как можно ближе к стене и легонько толкая перед собой лестницу, я поплыл вперед. Мало-помалу я наконец доплыл до славной «лестницы Иакова» и нащупал ногами знакомый каменный выступ. Присев под трубой, я попытался хоть немного сдвинуть ее с места, но, несмотря на все мои усилия, труба даже не покачнулась. Оставив это бесполезное занятие, я затаился и выжидал. Помню, что не испытывал особенной тревоги. Меня в тот момент не слишком занимали мысли о короле, и даже о Флавии я почти не вспоминал. Все мои помыслы были только об одном: мне безумно хотелось курить, и я с сожалением думал, что, если меня убьют прямо в воде, я больше никогда в жизни не сделаю ни одной затяжки.

Мост еще не поднимали. С того места, где я сидел, были отчетливо видны его контуры. На другой стороне канала стоял новый дворец, и окна апартаментов Майкла располагались примерно на уровне моста. Справа, на том же уровне, я видел окна Антуанетт де Мобан и молил Бога, чтобы она ничего не забыла и не перепутала.

В окне герцога неожиданно зажегся свет. Ставни были открыты, и, осторожно поднявшись на цыпочки, я увидел часть комнаты. Я оказался в довольно выгодном положении: свет из окна до меня не доходил, я же отчетливо различал, что делается у Майкла. Окно отворилось, и в него выглянула Антуанетт де Мобан (я сразу узнал ее по изящному профилю). Я едва удержался, чтобы не крикнуть: «Не забудьте!», но сдержался и секунду спустя возблагодарил судьбу, ибо какой-то мужчина подошел к окну и встал за спиной Антуанетт. Он попытался обнять ее, но она резко отпрянула от него и прислонилась к открытому ставню. Теперь я мог разглядеть мужчину. Это был Руперт Хенцау. Ошибиться я не мог. Я не только видел Руперта, я слышал его голос и даже смех. Он простер руки к Антуанетт и, смеясь, начал что-то горячо ей доказывать.

— Да погоди ты! Еще не время! — шепотом проговорил я, словно и впрямь надеялся убедить его.

Руперт нагнулся к самому уху Антуанетт и, по-видимому, сказал ей какую-то дерзость, ибо она, ткнув пальцем в сторону рва, возмущенно воскликнула:

— Скорее я брошусь туда!

Он подошел к окну и выглянул на улицу.

— Там прохладно, Антуанетт, — сказал он. — Впрочем, вы наверняка шутите.

На этот раз она ответила тише, и я не разобрал слов. Но, судя по всему, ответ ее мало обрадовал Руперта, ибо он треснул кулаком по подоконнику и капризно произнес:

— Дьявол бы побрал этого Черного Майкла! Ему что, принцессы мало? И вас ему подавай, и Флавию. Не понимаю, что вы в нем нашли?

— А что, если я передам ему ваши слова? — спросила Антуанетт.

— Можете предать, если хотите, — небрежно отозвался Руперт и, наклонившись, быстро поцеловал ее.

— Ну вот! — торжествующе воскликнул он. — Теперь вам, по крайней мере, действительно будет чем с ним поделиться.

Я порадовался, что оставил револьвер на берегу. Если бы он был у меня с собой, наверное я не удержался бы и выстрелил. Но, избавленный от соблазна, я просто пополнил счет его грехам.

— Хотя, — продолжал Руперт, — Черному Майклу до вас мало дела. Он без ума от принцессы. Да он только и думает, как перерезать глотку этому самозванцу. Знаете, что он обещал, если я сумею это сделать?

— Да, да, — продолжал он, — Майкл кое-что обещал мне, но, — он снова приблизился к Антуанетт, — я не хочу ждать так долго.

Несмотря на ее протесты, Руперт опять было притянул ее к себе, но тут дверь в комнату с грохотом отворилась.

— А вам что тут понадобилось, сэр? — раздался грубый голос.

Руперт весело отчеканил:

— Сэр, я пришел, чтобы принести мадам де Мобан извинения за ваше долгое отсутствие, и старался изо всех сил, чтобы она не тосковала в одиночестве.

Я плохо видел вошедшего, но по тону беседы было и так ясно, что это Черный Майкл. Он кинулся к окну и схватил Руперта за руку.

— Хочу напомнить, что ров у меня глубокий, — многозначительно проговорил он, — там хватит места не только для короля.

— Ваше высочество угрожает мне? — спросил Руперт.

— Если кто-то не принимает моих угроз к сведению, приходится приводить их в исполнение, — еще более многозначительным тоном ответил Майкл.

— Это нам известно, — весело сказал Руперт. — Но иногда вы что-то не очень торопитесь. Сколько вы угрожали Рассендиллу, а он ведь все еще жив.

— Я не виноват, что у меня такие неуклюжие придворные, — презрительно проговорил Майкл.

— Ну, вы-то ваше высочество, даже неуклюжести не удосужились проявить в этом деле! — не остался в долгу Руперт.

Как я ни относился к Руперту, но слова его вызывали невольное уважение. Бросить мстительному Майклу такой упрек мог только отчаянный смельчак. Я очень жалел, что не вижу лица Черного Майкла.

Однако он проявил завидную выдержку, ибо, когда заговорил, голос его ничем не выдавал раздражения.

— Ну, ну, довольно ссориться, Руперт, — сказал он. — Сейчас не то время. Лучше скажите, Детчард и Берсонин заступили на пост?

— Да, сэр.

— Тогда вы свободны. Можете отдыхать.

— Но я совсем не устал.

— Все равно, прошу оставить нас, сэр. — В голосе Майкла снова послышалось раздражение. — Скоро поднимут мост. Полагаю, вам не очень хочется добираться до постели вплавь?

Руперт попятился от окна, и я услышал, как за ним закрылась дверь. Майкл подошел к окну и затворил его. Потом он принялся что-то втолковывать Антуанетт, но до меня теперь не доносилось ни звука. Выслушав Майкла, Антуанетт покачала головой. Он снова подошел к окну и закрыл ставни.

— Де Готе! Де Готе! — послышался вдруг с моста голос Руперта. — Выходите, иначе вы рискуете искупаться во рву.

Минуту спустя они уже вместе шагали по мосту. Дойдя до середины, Руперт остановился. Он свесился с парапета и поглядел вниз. Я спрятался за «лестницу Иакова», и он меня не заметил. Руперт протянул руку, и Де Готе дал ему бутылку. Руперт стал пить прямо из горлышка.

— Все! — немного спустя выдохнул он и бросил пустую бутылку в ров. Я определил по всплеску, что она упала примерно в ярде от трубы. На Руперта, по-видимому, нашло игривое настроение. Увидев бутылку в воде, он выхватил револьвер и принялся палить по ней. Две первые пули ударились о трубу, третья разнесла бутылку вдребезги. Но и на этом славный молодой человек не успокоился. Он еще два раза выстрелил по трубе, и одна из пуль просвистела около моей головы. Тут, на мое счастье, послышался окрик:

— Поднимаю мост!

— Подождите минутку! — хором ответили Руперт и Де Готе и стремглав побежали на берег.

Мост подняли, и вновь наступила тишина. Часы пробили четверть второго. Я выпрямился, потянулся и зевнул. Минут через десять справа донесся какой-то шум. Я выглянул из-за трубы. У подножия моста стоял какой-то мужчина с обнаженным мечом к руке. Это был Руперт. С минуту он не двигался. Потом, тихо хмыкнул, повернулся лицом к стене, подошел к ней вплотную и, к моему изумлению, стал спускаться по ней вниз. Даже такой ловкач, как он, не мог бы удержаться на отвесной поверхности, значит, тут в стене были ступени. Добравшись до низа, Руперт зажал меч в зубах и без единого всплеска погрузился в воду. Страсть сразиться с ним на мечах прямо тут, без единого свидетеля, была так велика, что, если бы речь шла только о моей жизни, я, без сомнения, бросился бы за ним вдогонку. Но от меня сейчас зависела жизнь короля, и я сдержался. Затаившись в своем убежище, я лишь внимательно следил за недругом.

Руперт неторопливо переплыл ров и легко выбрался на берег, из чего я заключил, что там тоже были ступени. Он встал у порога двери, которая вела от подъемного моста к новому дворцу, и полез в карман. Потом я услышал, как он отпирает замок. Запер он снова дверь или оставил открытой, я не понял, ибо, справившись с замком, он безо всякого шума исчез.

Оставив лестницу на площадке (теперь я знал, что могу обойтись без нее), я подплыл к основанию моста и поднялся до середины стены. Я остановился и, вытащив меч, стал вслушиваться во тьму. Ставни на окнах герцога были плотно закрыты, сквозь них не пробивалось ни единого луча света. Зато окна напротив были освещены. Вокруг стояла полная тишина. Немного погодя часы пробили половину второго, и снова все стихло. И все-таки, увидев Руперта, я не мог успокоиться. Я не сомневался: он тоже что-то замышляет, и до исхода ночи мне еще придется столкнуться с ним.

Не могу сказать, что, болтая одной ногой в воздухе, а другой стоя на ступеньке отвесной стены, особенно приятно поразмыслить о том о сем. И все же я постарался сосредоточиться и, прежде чем двигаться дальше, обдумать происходящее. Немного поразмыслив, я понял, что, какие бы цели ни побудили Руперта купаться ночью в канале, я все равно пока выигрываю у него одно очко. Ведь Руперт находится по другую сторону рва, и, если ничего не произойдет, я могу сделать так, чтобы он там и остался. Значит, теперь против меня уже не четверо, а трое: двое на страже в темнице и Де Готе, который отсыпается после вахты. Будь у меня ключи, я бы рискнул напасть на Детчарда и Берсонина даже прежде, чем дождусь поддержки друзей. Но о таком исходе приходилось лишь мечтать. Ключи от темницы мне достанутся, только когда наш отряд вынудит выбежать на мост кого-нибудь из тех, кому они доверены. Словом, пока мне оставалось смотреть в оба и терпеливо ждать.

Нет ничего томительнее такого ожидания, и мне показалось, что я торчу тут уже добрых полчаса (забегая вперед, скажу, что в действительности не прошло и пяти минут), когда я стал свидетелем следующего акта этой насыщенной событиями драмы.

В новом дворце по-прежнему царила тишина. Окна герцога, как и раньше, были плотно прикрыты ставнями, а в окнах мадам де Мобан продолжал гореть свет. Внезапно я уловил какой-то шум. Он доносился из-за двери, выходящей к подземному мосту. Я едва различал этот шум среди прочих ночных шорохов, и все-таки звук был достаточно характерный. Кто-то явно поворачивал ключ в замке двери. Что это была за дверь, мне пока оставалось лишь гадать, но я сразу представил себе Руперта Хенцау с мечом в зубах и почти не сомневался, что с замком орудует именно он. И еще я не сомневался, что этот молодчик не собирается совершать ничего хорошего. Теперь стоило сообразить, куда ведет эта дверь. Разрешив и эту задачу, я мог с большей или меньшей точностью угадать, какую мерзость затеял Руперт на сей раз.

Впрочем, я недолго оставался в неведении. Ибо, прежде чем мои друзья подоспели к новому дворцу и прежде чем Йоханн отворил дверь, в комнате Антуанетт де Мобан раздался громкий треск, словно на пол уронили горящую лампу. Огонь в окне тут же погас. И тут же тишину прорезал пронзительный крик:

— Помогите! На помощь, Майкл!

Антуанетт на секунду затихла, затем закричала снова.

Нервы мои были напряжены до предела. Я взобрался на самую верхнюю ступеньку. Правой рукой я крепко уцепился за порог двери, а левой сжимал меч. Только сейчас я заметил, что ниша двери шире основания моста. Между дверью и мостом оставалось пространство, в котором можно было неплохо укрыться. Я тут же воспользовался этим убежищем. Теперь я занял отличную позицию. Каждый, кто захочет попасть из нового дворца в замок, неизбежно встретится со мной.

Антуанетт снова закричала. Потом хлопнула дверь. Я слышал, как кто-то яростно пытается открыть дверь.

— Отворите немедленно! — раздался наконец голос Черного Майкла. — Что там с вами стряслось?

— На помощь, Майкл! Тут Хенцау! — крикнула Антуанетт именно то, что должна была крикнуть по уговору с нами.

Герцог в ответ выругался и с удвоенной энергией набросился на дверь.

Тут над моей головой отворилось окно.

— Что случилось? — гаркнул Де Готе.

Не дожидаясь ответа, он с грохотом сбежал по лестнице. Я изготовил меч. Дальше события развивались с отчаянной скоростью. Из комнаты мадам де Мобан послышался топот и звон мечей. Потом раздался разъяренный возглас. Так кричат раненые, и я понял, что соперники наконец встретились. Мгновение спустя окно с треском отворилось, и я различил силуэт Руперта Хенцау. Он стоял спиной к окну и явно готовился к выпаду.

— Получай, Йоханн! — воскликнул он. — А теперь поди-ка сюда, Майкл!

Судя по словам Руперта, Йоханн пришел на выручку герцогу и был то ли ранен, то ли убит. Ситуация осложнялась: даже если он только ранен, он вряд ли сумеет открыть дверь в назначенный срок.

— Помогите! — на этот раз кричала не Антуанетт, а Майкл, и голос его звучал хрипло и слабо.

Я услышал над головой шаги. Слева от меня, как раз там, где находилась темница короля, послышалась какая-то возня. Но прежде чем я успел что-либо предпринять, я увидел, что Руперта окружили пять или шесть человек, которые не давали ему выпрыгнуть в окно. Он сделал несколько выпадов. Противники, по всей видимости, не ожидали от него такой смелости, кроме того, выпады были столь точны, что люди Майкла дрогнули и отступили. Руперт вскочил на подоконник. Опьяненный кровью и азартом боя, он взмахнул мечом и, громко захохотав, бросился в ров.

Я не знал, что случилось с ним дальше, потому что именно в этот момент я чуть было не лишился жизни. В проеме двери, за которой стоял я, внезапно показалось длинное лицо Де Готе. Замешкайся я в ту минуту, мне пришел бы конец. Но я успел нанести удар первым, и он рухнул замертво у моих ног. Я опустился перед ним на колени. Он уже не дышал. Теперь мне надо было найти ключи, и я как заведенный повторял: «Куда же ты их дел, парень? Куда ты их дел?» — точно он мог мне ответить. Пошарив у него по карманам, я нашел целых три ключа. Я схватил самый большой и вставил в дверь, ведущую в сторожевую комнату темницы. Ключ легко вошел в скважину. Я повернул его, и замок открылся. Я отворил дверь. Войдя внутрь, я снова затворил ее и запер.

Я стоял на площадке лестницы, освещенной висячей лампой. Я снял лампу со стены и прислушался.

— Что там за чертовщина творится? — услышал я снизу.

— Может, убьем его?

Затаив дыхание, я ждал, что ответит второй.

— Подождем еще немного, — услышал я скрипучий голос Детчарда. — Если мы поспешим, Майкл не поблагодарит нас.

У меня отлегло от сердца.

Они замолчали. Затем я услышал, как они осторожно отвинтили болт от входной двери. Я быстро погасил лампу и повесил ее на место.

— Темень какая, — проворчал Берсонин. — Наверное, лампу задуло. Посветите мне, Детчард.

Я не сомневался, что сейчас появится Детчард с фонарем, но это не входило в мои планы. Я бросился вниз по ступенькам и на ходу толкнул дверь. Берсонин не запер ее и от удара она широко раскрылась. За ней я увидел бельгийца с мечом в руке. Детчард восседал на кушетке у стены. Берсонин от неожиданности отступил на шаг, а Детчард схватился за меч. Не мешкая, я налетел на бельгийца и прижал его к стене. Он бешено отбивался, но я фехтовал лучше и вскоре сумел сбить его с ног. Приставив меч к груди Берсонина, я обернулся. Детчарда в комнате не было. Видно, исполняя приказ герцога, он не стал тратить на меня время и побежал к королю. Дверь в темницу была закрыта, и я с ужасом подумал, что, быть может, именно сейчас Детчард занес руку над королем.

Не сомневаюсь, что он убил бы короля, а потом, возможно, и меня, если бы не доктор. Когда мне удалось отворить дверь в темницу, бой был в самом разгаре. Король стоял в углу комнаты. На него было страшно смотреть. Изможденный, подавленный, он беспомощно взирал на происходящее и даже не пытался себя спасти. Он лишь подымал и опускал скованные руки да хохотал как безумный. Детчард и доктор бились в центре комнаты. Доктор сумел преградить Детчарду путь к королю и даже на мгновение схватил его за руки. Но Детчард тут же высвободился. Не успел я прийти на помошь, как меч Детчарда пронзил насквозь тело несчастного доктора.

— Ну, наконец-то! — крикнул он, увидев меня, и попытался сделать со мной то же, что и с доктором.

Я парировал удар. Наши мечи скрестились. К счастью, ни Берсонин, ни он не успели схватить револьверов. Они остались на каминной полке в передней комнате. Теперь мы с Детчардом боролись один на один, и это была упорная схватка. Я плохо помню подробности. Могу только сказать, что он фехтовал не хуже меня и, бесспорно, лучше умел обманывать противника. Кончилось тем, что он оттеснил меня к решетке, за которой начиналась «лестница Иакова». Ловким выпадом он нанес мне удар в левую руку. Я заметил, что он улыбается. Он уже явно торжествовал победу.

В том, что произошло дальше, нет никакой моей заслуги. Детчард наверняка одолел бы меня. Я еще не видел такого выносливого соперника, кроме того, жестокости в нем было хоть отбавляй, и в случае поражения единственная честь, которой я удостоился бы, — это лежать на дне рва рядом с королем.

Но именно в тот момент, когда Детчард изготовился для решающего удара, сломленное полубезумное существо, хохотавшее в углу комнаты, вдруг воскликнуло:

— Ба! Да это же кузен Рудольф! Держись, старина! Сейчас я помогу тебе!

С этими словами он схватил стул (как только он сумел удержать его в ослабевших руках?) и двинулся к нам.

— Вперед! — во все горло завопил я. — Кидайте стул ему под ноги!

Тотчас же Детчард нанес такой сильный удар, что, не успей я увернуться, он убил бы меня.

— Вперед! — снова заорал я. — Повеселимся вместе!

И король с радостным смехом двинулся к нам, толкая перед собой стул.

Детчард выругался и, прежде чем я успел что-нибудь предпринять, наставил меч на короля. Он ранил его. Король с жалобным стоном повалился на пол. Детчард резко развернулся и бросился на меня, но тут словно высшие силы вмешались в наш поединок: несчастный доктор уже после гибели спас меня. Детчард не заметил лужи крови, которая натекла из раны сраженного доктора. Рванувшись ко мне, он поскользнулся и упал. Я, разумеется, не мешкал. Прежде чем он успел опомниться, я вонзил в него меч, и он замер рядом со своей жертвой.

Теперь все мои мысли были о короле. «Жив ли он?» — вот первое, о чем я подумал. Я подбежал к нему. Похоже, я уже ничего не мог для него сделать. Он неподвижно лежал на полу, на лбу его зияла рана. Я опустился на колени и приложил ухо к его груди. Но тут снаружи раздался скрежет подъемного моста. Минуту спустя он с лязгом опустился на мою сторону. У меня похолодело в груди. Если сейчас сюда придут, мы с королем окажемся в ловушке. Предоставив королю самостоятельно выбирать между жизнью и смертью (если он, конечно, еще способен выбирать), я схватил меч и кинулся в переднюю комнату. Кто опустил мост? Если это мой отряд, все в порядке, а если… Взгляд мой упал на каминную полку, где лежали револьверы. Я убедился, что они заряжены, и один взял себе. Приготовившись, я решил немного осмотреться и перевести дух после недавней схватки. Я прислушался. Похоже, пока мне ничто не угрожало, и, разорвав рубашку, я перевязал кровоточащую рану на руке. Потом снова прислушался. В тот момент я бы полжизни отдал, чтобы услышать голос Сапта. Я вконец устал, и сама мысль о дальнейшей борьбе меня ужасала. А ведь Руперт Хенцау все еще находился где-то рядом, и, пока он был жив, никто не мог поручиться, что я выйду отсюда живым.

Сообразив, что узкий проход в темницу мне будет защищать легче, чем широкую дверь во внутреннюю комнату, я с трудом поднялся по лестнице и занял позицию, с которой начал штурм королевской темницы. Не успел я подойти к двери, как раздался какой-то шум. Я ушам своим не поверил. Как ни дико это было в таком мрачном месте, но я не ошибся: недалеко от моста послышался веселый смех. Смеялся Руперт Хенцау. Его веселье было для меня дурным знаком: раз Руперт по-прежнему находится здесь — значит, мои люди по какой-то причине не дошли или ушли, решив, что меня уже нет в живых. Если так и они уже скачут в Тарленхайм с известием о гибели короля, то, пока они доедут, сведения станут точными. Теперь мне стал понятен смех Руперта: он действительно мог торжествовать победу.

Я бессильно оперся о косяк двери. Но то, что происходило снаружи, заставило меня вновь собраться с силами. К моему удивлению, Руперт совсем не торопился идти на приступ темницы.

У меня явно появилась кое-какая перспектива. Из слов Руперта я понял, что ни ему, ни Майклу сейчас нет никакого дела ни до меня, ни до короля. «А раз так, — подумал я, — значит, еще не все потеряно». Я повернул ключ в замке, открыл дверь и выглянул наружу.

Как только я выглянул наружу, меня ослепил яркий свет. Слуги герцога сгрудились на той стороне моста. Трое из них держали в руках факелы и фонари. Остальные, изготовив пики, нерешительно переминались на месте. Совсем по-другому вел себя Руперт Хенцау. Стоя на середине моста с мечом в руке, он изъявлял явное желание сразиться с Черным Майклом. Белую рубашку Руперта покрывали пятна крови, но если он сам и был ранен, то лишь совсем легко. Об этом свидетельствовали и его небрежная поза и тот явный азарт, с которым он ждал битвы с герцогом. Но герцог пока что-то не торопился на мост, слуги же, не имея огнестрельного оружия, боялись даже приблизиться к Руперту.

Вглядевшись в толпу испуганно перешептывающихся слуг, я заметил во втором ряду Йоханна. Прислонившись к порталу моста, он промокал платком кровоточащую рану на щеке. Удача пока явно улыбалась мне. Я снова почувствовал себя хозяином положения. Во-первых, мне стало совершенно ясно, что трусливые слуги Майкла не решатся на меня напасть так же, как не решались напасть на Руперта. Что касается Руперта, то я мог сейчас одним выстрелом из револьвера расквитаться с ним за все его грехи. Он был всецело в моих руках — ведь он даже не подозревал, что я тут. До сих пор не понимаю, почему я не воспользовался этой возможностью. Может быть, все дело было в том, что я сам только что чудом избежал смерти? Или мне просто претило накидываться вместе с толпой трусливых слуг на него, одиноко стоящего на мосту? Но, думаю, главной причиной было любопытство. Затаив дыхание, я жаждал завершения драмы.

— Эй, Майкл? Выходи, скотина! — крикнул Руперт и шагнул вперед. (Толпа слуг тут же дружно отступила на шаг.) — А ну, выходи, негодяй! — снова крикнул Руперт. — Выходи, Майкл!

И тут из дворца раздался отчаянный крик Антуанетт;

— Он мертв! Мертв!

— Мертв! — весело воскликнул Руперт. — Значит, я его победил! — Руперт засмеялся. — А вы, — повернулся он к слугам, — бросайте оружие! Теперь я ваш хозяин. Вы, что, не слышите, что я сказал?

Скорее всего, слуги подчинились бы ему, но тут всех ждала неожиданность. С противоположной стороны нового дворца послышались громкие крики и стук в дверь. Я едва не заорал от радости. Наверняка это были мои друзья. Все-таки они пришли мне на помощь! Шум слышал я один — внимание остальных было приковано к драме, разворачивающейся между мостом и дворцом. Там начался следующий акт. Слуги расступились, и на мост вышла Антуанетт де Мобан. На ней был широкий белый балахон, изумительно оттенявший распущенные по плечам темные волосы и сверкающие яростью глаза. В дрожащей руке она сжимала револьвер.

Пройдя несколько неверных шагов по мосту, она выстрелила в Руперта. Пролетев мимо, пуля врезалась о обшивку моста.

— Ну, мадам, — засмеялся Руперт, — если бы вы выглядели так же, как стреляете, Черный Майкл был бы до сих пор жив, а мне не пришлось бы попасть в такой переплет.

Антуанетт словно не слышала. Немного придя в себя, она снова подняла револьвер и принялась тщательно целится. Руперт отвесил ей изящный поклон.

— Я не убиваю тех, кого целую! — воскликнул он.

Прежде чем Антуанетт успела выстрелить второй раз, он легко перемахнул через парапет и оказался во рву. Тут из дворца до меня донесся громкий голос Сапта:

— Глядите, да это же герцог! Он мертв!

Короля защищать было не от кого. Я отбросил револьвер и с мечом в руке ринулся на мост.

— Король! — хором воскликнули люди герцога.

Не задерживаясь на мосту, я прыгнул в воду и устремился за Рупертом, голова которого маячила ярдах в пятнадцати от меня. Теперь настал момент расквитаться с ним за все.

Мне нелегко было за ним угнаться. Плыл он быстро, у меня же болела раненая рука, да и битва с Детчардом вымотала меня до предела. И все же я изо всех сил старался не отстать от него. Это потребовало таких усилий, что некоторое время я не мог проронить ни слова. Только после того, как мы завернули за угол старый крепостной стены, я крикнул:

— Стойте, Руперт!

Он оглянулся, но продолжал плыть дальше. Я понял, что он ищет место, где было бы удобно вскарабкаться на берег. Я знал наверняка, что такого места ему не найти. Но, увы, я оставил тут веревку и увидел, что она все еще висит там, где я ее привязал. Он, несомненно, доплывет до нее быстрее. Если он заметит ее и выберется на берег, мне его уже не догнать. Собрав последние силы, я поплыл быстрее. Он, наоборот, отвлекся на поиски меня и несколько снизил темп. Я увидел, что расстояние между нами сокращается.

Все-таки он заметил веревку! Издав торжествующий возглас, он ухватился за нее и стал карабкаться на берег. Я был уже рядом и услышал, как он удивленно пробормотал: «Черт побери, каким образом она сюда попала?» Когда я достиг веревки, Руперт долез до середины крутого берега, и я уже не мог до него дотянуться. Он заметил меня.

— Ну, кто это там еще? — спросил он.

Я думаю, он в какой-то момент принял меня за короля. Правда, он недолго сомневался на этот счет, потому что мгновение спустя я услышал его радостный вопль:

— О, да это же наш дорогой лицедей! Какими судьбами?

С этими словами он выпрыгнул на берег. Он вытянулся с мечом в руке. Теперь мое положение было незавидным. Если я начну карабкаться вверх, он перерубит веревку или просто раскроит мне голову. Я выпустил веревку из рук.

— Неважно, как я тут оказался, — ответил я, — но, пожалуй, я еще немного побуду тут.

Он засмеялся.

— Эти женщины… — начал он.

Что он хотел сказать про женщин, для меня так и осталось загадкой, потому что в это время на башне замка громко ударили в колокол и мы услышали крики.

Руперт снова улыбнулся и помахал мне рукой.

— Рад был бы помериться с вами силами, но тут становится слишком жарко, — сказал он и скрылся из вида.

Я так разгневался, что думать забыл об опасности да и о больной руке. Ухватившись за веревку, я мигом вскарабкался наверх. Я заметил его в тридцати ярдах впереди. Он улепетывал со всех ног, надеясь укрыться в зарослях. Впервые за все время, что я знал его, этот кровожадный негодяй предпочел осторожность. То и дело окликая его, я кинулся следом. Не обращая никакого внимания на мои призывы, он изо всех сил бежал в чащу. Ярость все больше вытесняла у меня все другие чувства, и я все бежал и бежал за ним. Вскоре мы оказались в дебрях зендского леса, потом лес поредел, и мы выбежали на широкую грунтовую дорогу. Руперт мчался ярдах в ста впереди, и его кудри развевались на ветру. Я устал и запыхался. Он оглянулся и снова помахал мне рукой. Видимо, он понял, что мне уже не угнаться за ним. Гонка и впрямь теряла смысл. Тяжело дыша, я остановился. Здесь дорога сворачивала в сторону; Руперт свернул по ней и скрылся.

Решив, что он окончательно ушел от меня, я тяжело опустился на землю. И в этот момент тишину прорезал истошный женский крик. Я снова вскочил на ноги и из последних сил понесся туда, куда свернул Руперт. Едва миновав поворот, я увидел его. Но, увы, я все равно ничего не мог с ним поделать! Когда я побежал к нему, он ссаживал с седла крестьянскую девушку. Судя по корзине, которая была у нее в руках, она ехала что-то продавать на базар. Не обращая никакого внимания на крик девушки, Руперт подхватил ее на руки и поставил на землю. Девушка замолчала и широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела на него. Руперт засмеялся и, поцеловав девушку, вручил ей деньги. Затем он вскочил в седло и посмотрел на меня. Он ждал, что я подойду ближе, я ожидал того же от него. Он тронул лошадь и приблизился. Я понял, что он боится, ибо вплотную ко мне он подъезжать не стал.

— Что вы делали в замке? — спросил он.

— Убил троих ваших приятелей, — ответил я.

— Вы что, прошли в темницу?

— Да.

— А король?

— Детчард ранил его. Но я вовремя убил Детчарда. Даст Бог, король выживет.

— Дурак! — сказал Руперт и с сочувствием посмотрел на меня.

— Разумеется, — согласился я. — Только дурак мог подарить вам жизнь.

— Каким образом? — удивился Руперт.

— Пока вы вызывали Майкла на бой, я стоял на мосту за вашей спиной. У меня был заряженный револьвер.

— Ну и ну! Значит, я был между двух огней?

— Слезайте с лошади! — крикнул я. — И защищайтесь, если вы мужчина!

— Как вы можете, ваше величество! — с притворным возмущением ответил он. — В присутствии дамы, — добавил он, указывая на девушку, которая по-прежнему стояла на месте.

Я снова разъярился и, мало что соображая, кинулся на него. Поколебавшись мгновение, он натянул поводья, показывая, что принимает бой. Я подбежал вплотную и, взявшись за повод лошади, нанес удар. Руперт отбил его и ударил меня. Отступив на шаг, я снова ринулся в бой. Он не успел парировать удар, я рассек ему щеку и отступил, прежде чем он ударил меня в ответ. Скорее всего, он не ожидал от меня такой ярости и растерялся. Иначе я не мог объяснить, отчего он не убил меня. Запыхавшись, я опустился на колено и ждал, пока он подъедет ко мне. Он наверняка бы подъехал и кто-то из нас сложил бы голову на этом самом месте, если бы за моей спиной не послышался крик. Я обернулся и увидел, что из-за поворота показался всадник. Он несся во весь опор, в руке он держал револьвер. Я тут же узнал верного Фрица фон Тарленхайма. На этот раз Руперт проиграл, и он понял это. Так и не приблизившись ко мне, он резко развернул коня. Откинув кудри со лба, он улыбнулся.

— Что ж, до свидания, Рудольф Рассендилл! — крикнул он.

С завидным спокойствием, словно из щеки его не лилась кровь, а за моей спиной не было Фрица, он отвесил поклон вначале девушке, затем мне и махнул рукой Фрицу. Как раз в этот момент Фриц подъехал достаточно близко. Он прицелился и выстрелил. Пуля попала в рукоять меча, и Руперт с проклятием выронил его на землю. Затем он пришпорил коня и галопом ускакал прочь.

Я посмотрел ему вслед. Он так спокойно и гордо сидел в седле, словно просто катайся по лесу. В довершение всего он громко затянул веселую песню. Как раз в этот момент он обернулся и, последний раз помахав нам рукой, скрылся в чаще зендского леса.

Я в сердцах швырнул на землю меч.

— Догоните его! — крикнул я Фрицу.

Но он не послушайся меня. Спешившись, он бросился ко мне и заключил меня в объятия. Именно в этот момент рана, которую нанес мне Детчард, открылась и из нее хлынула кровь.

Я оттолкнул Фрица.

— Тогда я сам его догоню! — воскликнул я и пошел к лошади. Я дошел до нее и занес ногу в стремя. Но тут силы оставили меня, и я грохнулся на землю. Фриц опустился передо мной на колени.

— Фриц… — едва проговорил я.

— Что, милый мой Рудольф? — ласково спросил он.

— Король жив?

Фриц извлек из кармана платок и обтер мне лицо.

— Да, Рудольф, — ответил он. — Король жив. Он жив, потому что самый благородный человек на земле спас его.

Молодая крестьянка все еще стояла около нас. Если раньше она с изумлением взирала на Руперта, то теперь наконец дала волю слезам. Но, несмотря на потрясение, она явно не понимала, отчего король, которого она видит перед собой, спрашивает о здоровье короля?

Услышав, что король жив, я хотел крикнуть «ура», но, к своему удивлению, сумел выдавить лишь жалобный стон. Испугавшись, как бы Фриц не понял меня неправильно, я попробовал крикнуть еще раз, но результат был все тот же. Вот тут я наконец ощутил страшную усталость. Я не мог говорить, не мог двигаться, и вдобавок меня начал бить озноб. Прижавшись к Фрицу, чтобы хоть немного согреться, я тут же уснул.

Теперь я должен описать то, что лишь позже узнал со слов Фрица и Антуанетт де Мобан, ибо без этих событий рассказ мой будет не полон и многое останется непонятно. Только выслушав прекрасную Антуанетт, я наконец понял, отчего она позвала на помощь раньше назначенного нами срока.

По странному стечению обстоятельств она, вместо того, чтобы играть роль, вынуждена была действительно взывать о помощи. Но расскажу все по-порядку.

Повинуясь искренней привязанности к герцогу Стрелсау, а также поддавшись тем выгодам, которые сулило ей восшествие возлюбленного на престол, Антуанетт де Мобан по просьбе герцога последовала в Руританию на коронацию. В Майкле, по-видимому, постоянно боролись два чувства. Это был человек сильных страстей и холодного ума. Кроме того, он привык брать все, что ему нужно, но сам не отличался ни щедростью, ни самопожертвованием. Вот почему вскоре после приезда в Руританию Антуанетт выяснила, что герцог готов променять ее на принцессу Флавию. Доведенная до отчаяния этим открытием, она была готова на все, только бы герцог остался с ней. Но, повторяю, герцог не привык думать о ближних. Она поняла: для Майкла она лишь орудие, с помощью которого он хочет заманить меня в западню, и не пожелала стать соучастницей убийства. Вот тогда она и отправила мне записку с предупреждением.

Что касается писем, которые она посылала Флавии, то никто не может сказать точно, какими соображениями она руководствовалась. То ли она сочувствовала принцессе, то ли считала, что та будет счастлива выйти за герцога, и хотела помешать этому. Как бы там ни было, письма эти помогли нам, и я не испытывал по отношению к Антуанетт ничего, кроме благодарности.

Когда герцог удалился в Зенду, Антуанетт последовала за ним. Именно тут ей открылась вся мера жестокости этого человека. Ей стало искренне жаль короля. С той поры она окончательно приняла нашу сторону. Однако она по-прежнему продолжала любить Майкла. Просто она надеялась, что если мы вернем короля на престол, то она сумеет вымолить помилование герцогу. Может быть, именно поэтому она не желала, чтобы Майкл осуществил свои намерения, ведь став королем, он наверняка покинул бы ее и женился на Флавии.

В Зенде игра осложнилась. В Антуанетт неожиданно влюбился Руперт Хенцау, и с той поры она не знала покоя от его дерзких ухаживаний. Герцог тут же все понял, и с тех пор неприязнь его к Руперту крепла день ото дня. Между ними то и дело вспыхивали ссоры, подобные той, невольным свидетелем которой я оказался в достопамятную ночь.

Антуанетт, как могла, оберегала Майкла от Руперта, и в конце концов жизнь в замке настолько ей опротивела, что она решила прибегнуть к моей помощи. Тогда-то она и написала мне письмо, в котором умоляла вызволить ее из Зенды. По странному стечению обстоятельств именно в ту ночь, когда я решил спасти короля, а заодно и ее, Руперт, в свою очередь, вознамерился окончательно завоевать Антуанетт. Обзаведясь ключом от ее двери, он переплыл ров и среди ночи явился к ней. Вот тут-то она и вынуждена была позвать на помощь. Мужчины бились в темноте, и к тому времени, когда сбежались слуги, Руперт успел смертельно ранить Майкла. Но, выпрыгнув в окно спальни, Руперт сам не знал, что герцога уже нет в живых. Вот почему, стоя на мосту, он упорно вызывал его на поединок. Как Руперт собирался поступить с остальными людьми из банды Майкла, остается только гадать. Полагаю, разгоряченный боем и страстью к Антуанетт, он просто жаждал расправиться с соперником и не задумывался о последствиях.

Антуанетт пыталась унять кровь из раны Майкла до тех пор, пока он не умер. Потом до нее донесся голос Руперта, который продолжал вызывать Майкла на поединок. Тогда она схватила револьвер и вышла на мост, чтобы отомстить за Майкла. Меня она заметила только после того, как, выпрыгнув из своего убежища, я устремился вслед за Рупертом.

В тот же миг появились мои друзья. Они подошли в назначенное время ко дворцу и ждали у двери. Но Йоханн уже находился в комнате герцога и, вовлеченный в потасовку, дверь не открыл. Пытаясь защитить герцога, он был ранен. Сапт прождал по половины третьего. Потом, следуя нашему плану, он отправил Фрица внимательно обыскать берега крепостного рва. Не найдя меня, Фриц поспешил назад к Сапту. Сапт хотел точно исполнить инструкцию и считал, что нужно вернуться в Тарленхайм. Но Фриц и мысли не допускал об этом. Он считал, что пока есть хоть малейшая надежда, нужно искать меня и, если возможно, спасти. Некоторое время они спорили, затем Сапт уступил Фрицу. На всякий случай он отрядил несколько человек в Тарленхайм, остальные же принялись штурмовать вход в новый дворец. Поначалу слуги Майкла оборонялись. Но Фриц и Сапт атаковали столь решительно, что слуги дрогнули, и восемь человек ворвалось во дворец как раз в тот момент, когда Антуанетт де Мобан выстрелила в Руперта.

Войдя в первую же дверь, мои друзья наткнулись на бездыханное тело Черного Майкла. Вот тут-то Сапт громко выкрикнул слова, которые я услышал. Затем наш отряд напал на слуг Майкла, сгрудившихся подле моста, и те в страхе побросали оружие. К Сапту тут же подбежала Антуанетт и, плача, рассказала, что я только что прыгнул с моста в ров и исчез. «А что с пленником?» — спросил Сапт. Но Антуанетт недоуменно пожала плечами. Сапт и Фриц решили рискнуть. Осторожно перейдя со своими людьми через мост, они вошли в темницу. Сапт споткнулся о тело Де Готе. Нагнувшись, он убедился, что Де Готе мертв.

Мои друзья прислушались. Так как в темнице стояла полная тишина, они решили, что головорезы Майкла успели убить короля, а сами сбежали через «лестницу Иакова». Но теперь они знали, что я вышел из темницы живым, и у них затеплилась надежда (так, во всяком случае, рассказал мне Фриц). Вернувшись к телу Майкла, они бесцеремонно оттащили в сторону рыдающую Антуанетт, и, пошарив по карманам, нашли ключ от двери, которую я на всякий случай запер за собой.

Дверь открыли. На лестнице было темно, но, боясь стать мишенью для стражи, мои друзья поначалу даже не решились осветить себе путь. И тут Фриц заметил, что дверь внизу отворена.

— Там горит свет! — крикнул он.

Теперь они поняли, что темницу никто не охраняет, и смело двинулись вперед. Во внешней комнате они нашли труп Берсонина, и Сапт сказал: «Значит, он побывал тут». Они поспешили в темницу. Сначала они увидели мертвого Детчарда, а под ним нашли труп бедного доктора. Король лежал рядом; он так и не выпустил стула из рук.

— Умер! — горестно воскликнул Фриц.

Сапт распорядился, чтобы все, кроме Фрица, вышли из камеры. Когда они остались одни, он склонился над королем. Сапт повидал на своем веку ран куда больше, чем я, и, лишь взглянув на рану короля, зияющую на лбу, он понял: король не убит.

Тщательно прикрыв лицо короля, чтобы никто не мог узнать его, мои друзья перенесли его в бывшую комнату Майкла и уложили в постель. Антуанетт тут же перестала причитать над телом герцога. Она бросилась промывать рану королю и ухаживать за ним до тех пор, пока не пришел врач. Сапт теперь окончательно во всем убедился. Вспомнив рассказ Антуанетт о том, как я прыгнул в ров, он послал Фрица (никому другому он просто не мог доверить столь деликатного поручения!) и велел ему обыскать ров, а затем лес.

Набредя на мою лошадь, Фриц предположил самое худшее. Но тут он услышал мой голос. Это я призывал Руперта сразиться со мной. Когда он увидел меня живым, он так обрадовался, что забыл и думать о Руперте Хенцау. Именно это обстоятельство спасло жизнь молодому головорезу. В общем-то, я скорее радовался этому. Если бы Фриц уложил Руперта из револьвера, совесть моя не была бы чиста. Меня устраивал только честный поединок один на один: иначе я застрелил бы Руперта еще на мосту.

Словом, наша операция закончилась вполне успешно, и король был спасен. Теперь полковник Сапт бдительно следил за сохранением тайны: никто, кроме узкого круга посвященных, не должен знать, что произошло с королем Руритании. Антуанетт и лесничий Йоханн (правда, он в тот момент был еще в слишком тяжелом состоянии, чтобы распространять слухи) поклялись под присягой молчать. Официальная версия была такова: Фрица послали искать не короля, а королевского друга, имени которого его величество повелел не называть. Черный Майкл захватил этого друга в плен и содержал в Зенде под стражей до тех пор, пока король не спас его из темницы. Потом короля ранили, а друг его спрыгнул с моста в ров, что и видела Антуанетт и слуги герцога. Теперь король лежит в бывшем дворце Майкла и оправляется от раны. Друга же его, как только он объявится, велено тут же привести к королю.

Одновременно отрядили гонца в Тарленхайм. Ему поручили сообщить маршалу Стракенцу, что жизнь короля вне опасности, о чем тот в свою очередь должен оповестить принцессу. Принцессе предписывалось никуда не отлучаться из Тарленхайма до приезда короля или до особых его распоряжений.

Вот так, совершив ряд доблестных подвигов, которые покрыли его славой, вызволив из неволи близкого друга и чудом избежав смерти от руки коварного брата, его величество король Руритании вновь вернулся на трон. Только изобретательный и хладнокровный Сапт мог сотворить такую блестящую легенду. Скоро слух был пущен по городу и так успешно прижился, что и дня не прошло, как героизм короля оброс невиданными подробностями.

Сапт просчитался только в одном. Он не учел психологию влюбленной принцессы, которая, несмотря на все указы короля (вернее — Сапта от имени короля), не пожелала ни минуты оставаться в Тарленхайме. Она твердо заявила Стракенцу, что ее место — подле раненого монарха, и тому ничего не оставалось, как возглавив небольшую свиту, лично препроводить ее в Зенду.

В тот момент, когда принцесса подъезжала к замку, узник Зенды или попросту я, Рудольф Рассендилл, опираясь на руку Фрица фон Тарленхайма, вышел из леса. Я выглянул из-за дерева и увидел… Флавию.

По предостерегающему взгляду, который бросил на меня Фриц, я понял: встречаться мне с Флавией больше нельзя. Я быстро опустился на колени, и кусты совершенно укрыли меня. Но мы забыли о крестьянской девушке. Увидев принцессу, она, то ли желая прославиться, то ли получить крону-другую из рук самой Флавии, кинулась к ней навстречу и закричала.

— Мадам! Его величество здесь, за кустами! Если желаете, я проведу вас к нему!

— Что ты мелешь, дитя мое? — вмешался Стракенц. — Король ранен и лежит в замке.

— Верно, сэр. Я знаю, что он ранен. Но он не в замке, а тут. И с ним граф Фриц, — не сдавалась девушка.

— Или он находится в двух местах, или у нас два короля, — сказала Флавия. — Не понимаю, как мог король попасть сюда?

— Он гнался за каким-то господином, мадам. Он догнал его, и они бились, пока не подъехал граф Фриц. Другой господин отнял у меня лошадь и ускакал. А король остался здесь, и граф Фриц тоже здесь. А разве в Руритании есть еще кто-то, похожий на короля, а, мадам?

— Нет, дитя мое, — тихо ответила Флавия и вручила девушке монетку. — Проводи меня, я хочу поговорить с этим господином.

Она уже собиралась выйти из кареты, но в этот момент со стороны замка подъехал Сапт. Увидев принцессу, он почувствовал, что происходит нечто странное, и решил вмешаться.

— Мадам! — громко воскликнул он. — Спешу сообщить вам, что его величество вне опасности и мы все ухаживаем за ним, как можем!

— Он в замке? — спросила Флавия.

— Где же ему еще быть, мадам? — почтительно поклонившись, ответил Сапт.

— А вот эта девушка утверждает, что он там, за кустами, а рядом с ним — граф Фриц.

Сапт с удивлением взглянул на молодую крестьянку.

— Ох уж этот народ! — сокрушенно заметил он. — Стоит им увидеть знатного господина, и они уже воображают, что это король.

— Ну, тогда, мадам, — упорствовала крестьянка, — тот господин и король похожи, как две капли воды.

Сапт постарался изобразить крайнее удивление.

— Мне надо взглянуть на этого человека, — сказал Сапт.

— Нет, я сама хочу на него поглядеть, — возразила принцесса.

— Тогда пойдемте вместе, — шепнул Сапт.

Прочтя какое-то предостережение в глазах Сапта, Флавия попросила маршала подождать. Затем они с Саптом подошли туда, где спрятались мы с Фрицем. Заметив их, я сел и прикрыл лицо руками. Я не мог посмотреть ей в глаза. Фриц ободряюще похлопал меня по плечу.

— Что бы вы ни хотели сказать, говорите тихо, — сказал Сапт.

Не успел он отдать эту команду, как раздался громкий крик Флавии.

— Это король! — воскликнула она, и в голосе ее радость мешалась с тревогой. — Вы ранены, Рудольф?

Опустившись передо мной на колени, она отвела мои руки от лица, но я все равно не смел взглянуть на нее.

— А теперь, — строго сказала она Сапту, — будьте любезны объяснить: зачем вам понадобилось меня разыгрывать?

Никто из них ничего не ответил, да и что мы могли сказать в свое оправдание? Впрочем, похоже, Флавию не очень-то интересовал ответ Сапта. Забыв о нем и о Фрице, она обвила мою шею руками и поцеловала меня. И тут раздался хриплый шепот Сапта:

— Не надо его целовать, мадам. Он не король.

Флавия на мгновение отпрянула от меня, потом еще крепче обняла.

— Я люблю его! — негодующе возразила она. — Неужели вы воображаете, что я могу его с кем-то спутать?

— Но это не король, — повторил Сапт, и я заметил, что у Фрица на глаза навернулись слезы.

Флавия тоже заметила это и поняла, что ее не разыгрывают.

— Но как же так? — воскликнула она. — У него лицо короля, на пальце он носит кольцо короля и мое кольцо. Нет, это Рудольф, и я люблю его!

— Вы правы, мадам, — сказал старина Сапт. — Это Рудольф, которого вы любите, но он не король. Король в замке, мадам. А этот господин…

— Посмотрите на меня, Рудольф! — сказала принцесса. — Посмотрите мне в глаза, — повторила она и сжата ладонями мое лицо. — Как вы можете позволять им мучить меня? Что они такое мне говорят?

И я посмотрел ей в глаза.

— Да простит меня Господь, мадам, — сказал я, — но я действительно не король.

Она еще крепче сжала мое лицо руками и разглядывала его так внимательно, словно хотела запомнить каждую черту. Я не мог произнести ни слова и тоже, не отрываясь, смотрел на нее. Сначала она глядела на меня с удивлением, затем с сомнением и, наконец, с ужасом. Вдруг руки ее разжались. Она повернулась к Сапту, затем к Фрицу, потом снова взглянула на меня. Еще мгновение спустя она покачнулась и упала в мои объятия. Я обнял ее и едва не вскрикнул от боли в руке. Но я тут же забыл о ране. Я прижал к себе Флавию и крепко поцеловал в губы.

Сапт дотронулся до моего плеча. Я встретился с ним взглядом и бережно опустил Флавию на траву. В душе я проклинал тот миг, когда Фриц спугнул Руперта. Пронзи он меня мечом, он бы избавил меня от тоски, которая и по сей день не оставляет меня.

Остаток дня мы с Фрицем провели в чаще леса, куда углубились после того, как Сапт и принцесса уехали. Лишь с наступлением темноты Фриц решился отвести меня в замок. Теперь моим пристанищем стала недавняя темница несчастного короля. Несмотря на сражение, в котором мне пришлось лишить жизни двоих, меня сейчас не пугали призраки. Вообще все это спустя сутки представлялось почти нереальным. «Лестницу Иакова» уже успели убрать; вокруг стояла умиротворяющая тишина, а через ров я видел, как мирно светятся окна комнаты, в которой выздоравливает король. Я опустился на ложе перед окном и неподвижно смотрел на черную воду во рву. Так продолжалось до тех пор, пока Йоханн не принес мне ужин. Йоханн еще не оправился от раны; это было видно по его бледному, осунувшемуся лицу. Йоханн рассказал, что король уже вполне сносно себя чувствует. От него же я узнал, что принцесса благополучно добралась до дворца. Вскоре после этого маршал Стракенц отбыл в Стрелсау, а принцесса, король, Сапт и Фриц долго о чем-то беседовали.

Черного Майкла уже положили в гроб и отнесли в часовню, где неотлучно дежурила Антуанетт де Мобан. Йоханн рассказал и о том, какие слухи ходят за стенами замка. Одни утверждали, что узник умер. Другие считали, что он жив, но скрылся. По мнению третьих узник был тайным другом, который отстаивал интересы короля где-то за границей. Четвертые говорили, что узник раскрыл коварный замысел герцога, и потому тот его захватил в плен. И, наконец, находились такие, которые недоверчиво покачивали головами: они, мол, кое о чем догадываются, но ничего не скажут и добавляли, что, вздумай полковник Сапт раскрыть некоторые тайны, вся эта история стала бы гораздо яснее.

Йоханн явно готов был еще долго пересказывать мне городские сплетни, но я отослал его. Мне хотелось побыть одному и немного успокоиться. Подобно большинству людей, переживших сильные потрясения, мне вновь захотелось воскресить события последних дней, и я удивился, в какой причудливый клубок они сплелись. Я слышал, как в ночной тишине над башней замка полощутся два флага. Флаг с гербом покойного герцога приспустили, а вверх вознесся флаг с гербом Руритании. «Еще одну ночь мне суждено прожить под этим гербом», — подумал я и в следующий миг улыбнулся: ко всему, оказывается, привыкаешь. Я совсем упустил из вида, что сегодня флаг Руритании вознесся уже не в мою честь.

Потом в комнату вошел Фриц фон Тарленхайм. Я стоял у окна. Рамы были распахнуты, и я машинально отколупывал от них пальцем куски извести — последнее воспоминание о «лестнице Иакова». Фриц сообщил, что король ждет меня. Мы покинули темницу и, пройдя по подвесному мосту, вошли в комнату, которая еще сутки назад принадлежала Черному Майклу.

Король возлежал на постели. При нем неотлучно находился доктор из Тарленхайма. Он сразу предупредил меня, что разговор должен быть коротким.

Когда я подошел к королю, тот пожал мне руку. Фриц и доктор отошли к окну; мы с королем остались одни.

Я снял перстень короля и надел на его палец.

— Я старался не посрамить вас, сир, — сказал я.

— Мне трудно долго говорить, — слабым голосом начал он, — поэтому сразу к делу. Мы очень спорили с Саптом и маршалом (маршала мы поставили обо всем в известность). Я хотел взять вас с собой в Стрелсау, рассказать, что вы сделали для страны и оставить вас при дворе. Вы были бы моим советчиком и ближайшим другом, кузен Рудольф. Но они не согласны со мной. Они говорят, что всю эту историю нужно сохранить в тайне.

— Я согласен с ними, сир. Отпустите меня. Я сделал все, что мог.

— И сделали так, как не сделать никому, кроме вас. Когда меня снова увидят в столице, я отращу бороду. Я буду изможден после болезни, и никто не удивится, что у короля изменилось лицо. Я постараюсь, кузен, чтобы больше они не нашли в короле никаких перемен. Вы научили меня: теперь я знаю, каким надо быть королю.

— Не перехваливайте меня, сир, — сказал я. — Вынужден вам признаться, что я только чудом не стал еще большим предателем, чем ваш брат.

Он недоуменно посмотрел на меня. Но великие мира сего предпочитают не разгадывать загадок, и король не стал углубляться в эту тему. Взгляд его упал на кольцо Флавии. Я ждал, что он спросит о нем, но он лишь коснулся его пальцем, затем устало откинулся на подушки.

— Не знаю, когда мы снова увидимся, — едва слышно проговорил он.

— Когда я понадоблюсь вашему величеству, — ответил я.

Он закрыл глаза. Фриц и доктор приблизились к нам. Я поцеловал королю руку, и Фриц вывел меня из комнаты.

Выведя меня из спальни короля, Фриц свернул не на мост, а налево, и мы пошли по красивому коридору дворца.

— Куда вы меня ведете? — спросил я.

Стараясь не встречаться со мной взглядом, Фриц ответил:

— Она послала за вами. Когда расстанетесь, выходите на мост. Я буду ждать вас там.

— Интересно, зачем я ей понадобился? — задыхаясь от волнения, спросил я.

Он пожал плечами.

— Она все знает?

— Да.

Он открыл дверь и, тихонько подтолкнув меня вперед, закрыл ее за моей спиной. Я очутился в маленькой, богато обставленной гостиной. Освещена она была тускло, и сначала мне показалось, что там никого нет. Потом я увидел Флавию. Она стояла у окна. Я подошел к ней и, опустившись на колени, прижал к губам ее руку. Она стояла, как и прежде, не произнося ни слова. Я встал и посмотрел ей в лицо. Она была сейчас еще прекраснее, чем раньше.

— Флавия! — невольно вырвалось у меня.

Она вздрогнула, оглянулась и крепко обняла меня.

— Ну-ка быстро садитесь! Вам нельзя долго стоять — вы же ранены.

Она усадила меня на кушетку и положила руку мне на лоб.

— Какая у вас горячая голова!.. — сказала она, опустившись рядом со мной на колени и крепко прижалась головой к моему лицу. — Какая у вас горячая голова, любимый! — повторила она.

Я пришел просить у нее прощения, но вместо этого у меня вырвалось:

— Я люблю вас, Флавия! Люблю, как никогда никого не любил.

Любовь даже тупицу может превратить в мудреца. И вот, увидев Флавию, я вдруг понял, что ее мало волнует, за кого я себя выдавал. Самым страшным для нее было бы другое. Она боялась, как бы моя любовь к ней не оказалась чем-то столь же наигранным, как и моя роль короля.

— Я люблю вас, Флавия, и буду любить всегда, — продолжал я.

Она еще крепче прижалась ко мне.

— С того самого дня, как я увидел вас в соборе, для меня, кроме вас, не существовало ни одной женщины на свете. И никогда не будет существовать. Но если я вам причинил боль, простите меня!

— Вы не виноваты. Я знаю — это они вас заставили, — быстро проговорила она. Подняв голову и глядя мне в глаза, она добавила: — Даже если бы я знала, что вы не король, это ничего бы не изменило. Моим королем всегда были только вы, и никто другой.

— Я хотел вам сказать, что я не король, — ответил я. — Хотел в ту же ночь, после бала в Стрелсау. Но Сапт помешал мне. А потом Сапт взял с меня слово, что я не сделаю этого, и я уже не мог. Я знал, что мне придется вас потерять. Но я старался, как умел, оттянуть этот момент. Теперь я могу вам признаться: я все время боролся с искушением. Еще немного — и ради того, чтобы вы всегда были со мной, я, наверное, согласился бы бросить несчастного короля на произвол судьбы.

— Я знаю, Рудольф! Я знаю все, кроме того, что нам теперь делать?

Я обнял ее и сказал:

— Я уезжаю сегодня ночью.

— Нет! — испуганно крикнула она. — Только не сегодня!

— Я должен уехать, пока меня кто-нибудь не увидел. Но даже если не это, я все равно должен уехать… А потом… Любимая, как вы можете просить меня остаться, когда…

Я не договорил, да этого и не требовалось: она прекрасно поняла меня.

— Если бы я только могла уехать с вами! — шепнула она мне на ухо.

— Зачем вы говорите об этом? — я легонько отодвинул Флавию от себя. — Неужели вы не понимаете, что я и так…

— Но что же мне мешает? — перебила она. — Я ведь люблю вас. Кроме того, в ваших жилах течет королевская кровь.

И тут я нарушил все клятвы, которые столько раз давал себе. Я снова заключил Флавию в объятия и, покрыл ее лицо поцелуями, принялся умолять ее бежать со мной. А там — будь что будет. Я говорил, что любовь — это главное, что мы сумеем постоять за себя, пусть хоть вся Руритания ополчится против нас. Вначале она внимательно слушала. Затем посмотрела на меня так, что я немедленно устыдился своей слабости, и пламенная моя речь завершилась каким-то жалким и бессвязным лепетом.

Флавия отошла от меня. Теперь она стояла, прислонившись к стене, и не сводя с меня глаз.

— Простите меня, — тихо сказал я, — все это просто безумие.

— Милый Рудольф, даже если это и безумие, оно дороже любого здравомыслия, — ответила она.

Она отвернулась, но я успел заметить, что глаза ее блестят от слез.

Я вцепился рукой в спинку кушетки, чтобы снова не броситься к Флавии.

— Значит, любовь — это главное? — переспросила она, и голос ее звучал светло и чисто. — Если бы это было действительно так… — продолжала она. — Можете поверить мне, Рудольф, — я бросила бы все и последовала за вами куда угодно. Я бросила бы все, даже если бы вы были бедны и нам пришлось бы довольствоваться очень скромной жизнью, потому что мое сердце принадлежит вам, Рудольф. Но в том-то и дело, что любовь — не главное.

Я молчал. Теперь мне стыдно вспомнить, что я не пожелал хоть немного поддержать ее. Она подошла и положила руку мне на плечо. Я накрыл ее руку своей.

— Вы правы, Рудольф, — сказала она, — лучшие люди говорят и пишут, что главнее любви нет ничего на свете! Но если бы это действительно было так, вы, наверное, оставили бы короля умирать в Зенде. Кто знает, может быть, и есть счастливцы, которым Провидение велит следовать за своей любовью. Как я хотела бы быть одной из них!..

Я поцеловал ей руку.

— Женщина тоже не должна забывать о долге, Рудольф, — продолжала она. — Мой долг — сохранить верность стране и королевскому роду. Не знаю, как Бог допустил, что я полюбила вас, но знаю точно, что долг велит мне остаться в Руритании.

Я по-прежнему не мог выдавить из себя ни слова. Она тоже немного помолчала, затем добавила:

— Ваше кольцо навсегда останется у меня на пальце, ваше сердце — в моем сердце, и я никогда не забуду прикосновения ваших губ. И все-таки вам надо уехать, а мне — остаться. Остаться и совершить шаг, одна мысль о котором убивает меня.

Я едва сдерживал отчаяние. Но ради нашей любви я не должен был распускаться. Я поднялся с кушетки и взял ее за руку.

— Делайте то, что велит вам долг, — сказал я. — Если Бог указывает вам путь, нельзя сворачивать с него. А я… Мне все-таки легче, чем вам: ваше кольцо будет на моем пальце, ваше сердце — в моем сердце, и ничьи губы больше не коснутся моих. Да благословит вас Бог, моя любимая!

В это время мы услышали пение. В часовне отпевали усопших. Но для нас это было реквиемом нашей радости, нашей любви, которая отныне навсегда станет нашей тайной и нашей болью. Мы стояли, держались за руки, а порывистый ветер то уносил вдаль, то снова приближал к нам скорбные звуки.

— Моя королева! Самая прекрасная королева на свете! — сказал я.

— Мой любимый! Мой рыцарь! Как знать, может быть, мы никогда уже больше не встретимся, — тихо ответила Флавия. — Поцелуйте меня и уходите.

Я поцеловал ее. Она прижалась ко мне и, не переставая, шептала мое имя, пока я не вышел из комнаты.

Я выбежал на мост. Фриц и Сапт ждали меня. Они попросили меня закутать лицо. Потом мы дошли до ворот замка и сели на коней. Уже брезжил рассвет, когда мы доскакали до маленькой станции на руританской границе. До прихода поезда еще оставалось время, и мы уселись на лужайке возле ручья. Фриц и Сапт не знали, как мне угодить. Они обещали держать меня в курсе всех руританских новостей, старый сухарь Сапт говорил таким нежным и проникновенным голосом, какой в нем трудно было даже предположить, а Фриц едва не плакал. Но — да простят меня они оба! — я едва улавливал смысл их слов. «Рудольф! Рудольф! Рудольф!..» — все еще звучал в моих ушах голос Флавии.

Видимо, в конце концов они поняли, что я не слушаю их, и, поднявшись с земли, принялись задумчиво расхаживать взад-вперед по берегу. Я очнулся от прикосновения Фрица. Вдали показался легкий дымок паровоза. Я крепко пожал друзьям руки.

— Мы победили, — сказал Сапт. — Теперь король прочно сидит на троне.

И тут, прежде чем я успел что-либо предпринять, Фриц фон Тарленхайм обнажил голову и, склонившись, поцеловал мне руку. Я поспешно отпрянул от него. Он, выдавив из себя весьма слабое подобие улыбки, сказал:

— Господь не всегда делает королями тех, кого следует.

Не отпуская моей руки, Сапт как-то странно скривил рот и добавил:

— В большинстве случаев в это дело вмешивается дьявол.

Люди на перроне то и дело кидали на нас любопытные взгляды. Мое закутанное шарфом лицо явно интриговало их. Но мне уже не было до этого дела. Мои друзья стояли со мной до тех пор, пока не подошел поезд. Потом мы еще раз пожали друг другу руки, и я вошел в вагон. Но они и после этого не ушли. Они обнажили головы, и я видел, как они стоят на платформе, пока вокзал не скрылся из вида.

Люди, наблюдавшие эту сцену, по-видимому, решили, что по каким-то причинам с захолустной станции отбыл высокий гость. Да и кому могло прийти в голову, что таких почестей удостоился всего лишь младший отпрыск английского рода, человек, не облеченный ни положением, ни большим состоянием, ни высокими рангами. А ведь таким я, по сути, был, да и остаюсь по сей день. Представляю себе, как были бы разочарованы наблюдатели, узнай они об этом.

Правда, стоило бы им приглядеться ко мне повнимательней, как они, вероятно, проявили бы еще большее любопытство. Ведь, как бы там ни было, я все-таки провел три месяца жизни на настоящем королевском троне. Конечно, я не так глуп, чтобы этим гордиться, но и забыть тоже не могу. Почти уверен, что вся эта история доставила бы мне искреннее удовольствие, если бы я не повстречался с Флавией. До сих пор я слышу, как она зовет меня по имени, и голос ее звучит так отчетливо, будто нашему последнему свиданию в Зенде суждено длиться вечно.

Мое возвращение прошло без особых приключений. Из Руритании я приехал в Тироль. Две недели, которые я там провел, я по большей части провалялся в постели: где-то умудрился сильно простудиться; сказалось и нервное напряжение последних недель. Я почувствовал себя таким слабым, что каждый шаг давался мне с трудом. Сразу по приезде в Тироль я отправил открытку брату. В ней я самым простодушным образом сообщал, что жив, здоров и скоро вернусь домой. Таким образом я положил конец розыскам, которые до сих пор вел префект Стрелсау.

За время болезни я вновь отпустил усы и бороду. К тому времени, как я доехал до Парижа и нанес визит Джорджу Фезерли, усы и борода мои если и не обрели прежней пышности, то, во всяком случае, выглядели вполне прилично.

Наша встреча с ним знаменательна немыслимым количеством лжи, которой мне поневоле пришлось отвечать на его многочисленные расспросы. Впрочем, совесть меня не мучила. Я брал реванш за его болтливость и с огромным удовольствием начал подтрунивать над ним, когда он осмелился спросить, не последовал ли я за мадам де Мобан.

Чтобы отвести удар, он несколько изменил тему разговора и моментально уведомил меня о возвращении прекрасной Антуанетт в Париж.

— Правда, — продолжал Джордж, — она теперь никуда не выезжает и никого не принимает. Но после таких событий…

Потом он мне рассказал, что «весь Париж» уже наслышан о смерти Черного Майкла.

— Так что не расстраивайся, друг мой, — назидательно сказал он, повернувшись к сидевшему тут же Бертрему Бертрану. — Живой поэт, доложу я вам, в конечном итоге все-таки лучше, чем мертвый герцог.

Потом Фезерли начал внимательно изучать мое лицо. Делал он это столь тщательно, точно надеялся найти что-то для себя интересное. И, надо отдать ему должное, все же нашел.

— Что это вы сделали со своими усами, дружище? — осведомился он.

Я напустил на себя таинственный вид.

— Знаете, Джордж, иногда приходится несколько изменить свою внешность.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Выходит, я не та уж сильно ошибся. Ну, признавайтесь, кто же эта красавица, если не Антуанетт де Мобан?

— Ну, красавица всегда найдется, — тоном заправского ловеласа проговорил я.

Но Джордж не отставал до тех пор, пока не вынудил меня сочинить на ходу какую-то дичайшую чушь о моих любовных похождениях в Тироле. Бедняга! Он так радовался, и я понимал, что он совершенно искренне гордится умением вытягивать тайны из собеседника.

Он так был счастлив, что в благодарность поделился со мной «совершенно тайными сведениями о положении в Руритании», которые, как он уверял, ему удалось добыть из самых достоверных дипломатических источников. С самым что ни на есть многозначительный видом Джордж Фезерли сообщил мне, что, по всей видимости, в Зенде сидел не пленник. Там томилась женщина, переодетая в мужскую одежду, и, собственно, она-то и явилась причиной раздора между королем и Черным Майклом.

Слушая эту историю, я едва сдерживался от смеха. Но жизнь в Руритании научила меня скрытности, и я, ничем не выказывая истинного отношения, серьезно заметил.

— Может быть, это была Антуанетт де Мобан?

— Нет! — решительно возразил Джордж. — В том-то и дело, что Антуанетт де Мобан приревновала герцога к этой пленнице и выдала его королю. Думаю, что это верно, потому что, с другой стороны, все в Руритании говорят, что Флавия, которая раньше души не чаяла в короле, теперь совершенно к нему охладела.

Слушать дальше досужие домыслы о Флавии было выше моих сил, и я поспешил прервать Джорджа. Так я никогда и не узнаю конца этой фантастической истории. С тех пор я уже больше не могу с полным доверием относиться к «сведениям из самых достоверных источников».

На другой день я отправил письмо Антуанетт де Мобан. Она тут же ответила мне. Она писала, что милость и щедрость короля и, в не меньшей степени, уважение ко мне обязывает ее хранить тайну до конца дней своих. Далее она писала, что решила поселиться за городом и жить в полном уединении.

Не знаю, осуществила ли она свое намерение, но, судя по тому, что я ни разу больше не видел ее и не слышал о ней, она так и не оправилась от тоски по герцогу Стрелсау. Ибо каким бы ни был Черный Майкл, Антуанетт де Мобан любила его. Даже познав всю его низость, она не сумела вырвать его из своего сердца.

Но мучения мои на этом не кончились. Мне предстояла еще одна битва. Я ждал ее с трепетом и не сомневался, что потерплю сокрушительное поражение. Ведь я вернулся из Тироля с пустыми руками. Я не набрал ровно никакого научного материала, и нравы и обычаи некоторых альпийских народов, а также местная флора и фауна и прочие научные аспекты так и не обрели в моем лице кропотливого и вдумчивого исследователя. Я словно наяву видел укоряющий взор Розы. Мог я заранее предугадать и сокрушительные речи этой умнейшей женщины, которая непременно упрекнет меня в праздности, легкомыслии, а может быть, и еще в чем-нибудь подобном. Вот почему, возвращаясь на родину, я с не очень-то большой радостью думал о тепле домашнего очага. Суждения Розы были всегда столь категоричны, что я просто терялся. Словом, перед ней я чувствовал себя совершенно беззащитным.

Но, явившись на Парк Лейн, я вскоре вздохнул с облегчением. Узнав, в чем дело. Роза неожиданно для меня стала торжествовать победу.

— Я же говорила тебе, — с гордостью обратилась она к брату. — что Рудольф не способен совершить ничего путного!

То, что она оказалась права, а мой брат — нет, повергло эту наивную душу в такой восторг, что она даже забыла излить на меня недовольство, и встреча с дорогими родственниками прошла вполне мирно. Главное, в чем они меня упрекали, что я не сообщил им, где нахожусь.

— Вы так долго ничего о себе не писали, что мы начали волноваться, — заявила Роза. — Мы объявили розыск. Нельзя же так, Рудольф.

— Знаю, — ответил я. — Джордж Фезерли мне рассказал, что вы чуть ли не всех послов поставили на ноги. Не понимаю, отчего вы так волновались? Я ведь не беспомощное дитя.

— Да я совсем не потому вас искала, — выпалила вдруг умнейшая Роза. — Мне хотелось известить вас о сэре Джекобе Борродейле. Он получает посольство. Вернее, он получит его через месяц и снова подтвердил, что берет вас с собой.

— А куда он поедет? — спросил я.

— Он едет на место лорда Тофэма в Стрелсау. После Парижа это лучшее наше посольство в Европе, Рудольф. Я на вашем месте ни минуты не сомневалась бы.

У меня вырвался какой-то неопределенный возглас. Некоторое время я сидел совершенно подавленный и не знал, что предпринять. Наконец я вроде бы сообразил, что делать, и, кинув выразительный взгляд на брата, проговорил:

— Стрелсау… Как ты на это смотришь?

— О, думаю, пора прекратить обращать внимание на всякие старые сплетни, — решительно возразила Роза, и я отметил про себя, что за время моего отсутствия она стала проявлять куда большую широту взглядов. — Все зависит только от вас, Рудольф, — продолжала она, — если вы решили поехать, никто не вправе вам помешать!

— Не знаю, хочу ли я…

— Вы невыносимы, Рудольф, — ответила она.

Я понял, что снова разочаровал ее.

— Дорогая Роза, я с удовольствием поехал бы в Стрелсау, но, боюсь, это будет не очень удобно, — ответил я.

— Но все давно забыли про эту историю, — снова возразила она.

И тут я вынул из кармана портрет короля Руритании. Снимок был сделан месяца за два до коронации. Я протянул его Розе. Вглядевшись в лицо короля, она, похоже, задумалась.

— Я так и знал, дорогая Роза. Вы просто никогда не видели фотографий Рудольфа Пятого. Как вам кажется, если я появлюсь при дворе Руритании, не вспомнит ли Рудольф этой старой истории?

Добрейшая моя родственница переводила взгляд с портрета короля на меня и обратно.

— О, Боже! — вдруг выкрикнула она и в сердцах бросила фотографию на стол.

— А ты, Боб, что скажешь? — обратился я к брату.

Роберт Берлсдон поднялся с кресла и, пройдя в угол комнаты, вытащил из кипы газет номер «Лондонских новостей». Перелистнув несколько страниц, он нашел фотографию, запечатлевшую недавнюю коронацию в Руритании. Он протянул мне фотографию, и я погрузился в воспоминания. Взгляд мой переходил от моего собственного изображения на лицо Сапта, маршала Стракенца, кардинала в парадных одеждах, Черного Майкла. Рядом с кардиналом стояла Флавия… Я очнулся от грез лишь после того, как брат легонько тронул меня за плечо.

— Ну, вот, сам видишь, сходство просто разительное, — сказал я. — Думаю, мне все-таки не надо ехать в Руританию.

Роза продолжала настаивать, но уже не так решительно, как вначале.

— Все равно, это только предлог, — капризно сказала она, и на лице ее отразилась обида. — Просто вам ничего не хочется делать, Рудольф. А ведь вы могли бы стать послом.

— Не слишком заманчивая перспектива, — возразил я.

— Выше вам все равно не прыгнуть! — резко сказала она.

Быть может, она была права, и отныне мне оставалось только мечтать, чтобы к преклонным годам возглавить какое-нибудь посольство. Но мне ли мечтать об этом? Мне, который побывал королем!

Прелестнейшая наша Роза вскочила со стула и в великом гневе покинула гостиную. Берлсдон курил сигару и с любопытством поглядывал на меня.

— Фотография в газете… — начал он.

— Не понимаю, чему ты удивляешься, — перебил его я. — Она ничего не доказывает, кроме того, что мы с королем похожи, как две капли воды.

Брат покачал головой.

— Наверное, ты прав, — задумчиво проговорил он. — Но понимаешь, у меня очень странное ощущение. Когда я смотрю на эту фотографию, мне кажется, что там коронуют тебя.

— А на той, которая была у меня, мы с королем похожи меньше? — спросил я.

— Не знаю, — ответил брат, — но короли на этих двух фотографиях немного отличаются.

Я очень люблю своего брата. По-моему, он замечательный человек. Я, не задумываясь, доверил бы ему любую свою тайну, даже несмотря на то, что он женат на такой умнейшей женщине, как Роза. Но тайна, которая его занимала, принадлежала не мне, и я не мог открыть ее даже ему.

— Да нет, — с наглостью самозванца ответил я. — По-моему, и на той, и на другой фотографии король одинаково похож на меня. Поэтому я и не хочу ехать в Стрелсау, Боб.

— Пожалуй, тебе не стоит ехать в Стрелсау, Рудольф, — согласился брат.

Заподозрил он что-нибудь или, быть может, догадался, где я пропадал, когда Роза подняла на ноги половину британских послов? Мы никогда больше не заговаривали с ним об этом. Что касается сэра Джекоба Борродейла, то ему пришлось подыскивать себе другого атташе.

С тех пор я веду достаточно скромный образ жизни. Вскоре по приезде я снял за городом коттедж и обитаю в нем по сей день. Многие мои знакомые удивляются, почему я не стремлюсь завоевать какие-то высоты. Могу ли я им объяснить, что честолюбивые мечты большинства моих сверстников кажутся мне просто пресными и меня нисколько не прельщает ни светская, ни какая-либо иная карьера? Милейшая Роза давно махнула на меня рукой, а среди соседей я прослыл лентяем, мечтателем и нелюдимом. Но я еще молод. И, несмотря на тот образ жизни, который я для себя избрал, меня иногда охватывает странное ощущение. В такие моменты кажется, что в этой жизни для меня еще уготована какая-то важная роль и не стоит размениваться на мелочи.

В такой момент мозг мой снова обретает энергию, мышцы напрягаются, и я готов строить планы, наносить удары и отражать атаки врагов. Потом я успокаиваюсь, беру ружье и отправляюсь бродить по лесу. Или сажусь на берегу ручья и подолгу обозреваю окрестности.

Не знаю, что уготовано мне свыше, куда занесет меня судьба в будущем… Но почему-то, когда я пытаюсь заглянуть в него, я тут же вспоминаю людные улицы Стрелсау или мрачные крепостные стены замка Зенда. Так блуждаю я в мыслях от прошлого к будущему. Я вспоминаю о неуемном пиршестве с королем, о своем чайном столике (с тех пор, как он спас мне жизнь, я испытываю редкостную нежность ко всем чайным столам на свете), о ночи, проведенной во рву, и о лесной погоне за Рупертом Хенцау. Перед моим мысленным взором проходят лица друзей и врагов. Первые и поныне, благодарение Богу, живы и здравствуют, среди вторых живым остался лишь Руперт Хенцау. Я не знаю, где он и что с ним. Но не сомневаюсь: если только ноги носят его еще по земле, он занят недобрыми делами. Вспоминая об этом юноше, я невольно сжимаю кулаки, сердце мое начинает биться сильнее, а предчувствие какой-то крупной схватки, в которой мне еще придется показать себя, становится отчетливее прежнего. Вот почему, несмотря на праздное свое существование, я и не думаю распускаться. Я ежедневно упражняюсь в стрельбе и фехтовании, стараюсь сохранить подвижность и силу. Так я по возможности отдаляю тот день, когда юношеская энергия покинет меня.

Но каждый год наступает день, когда моей размеренной жизни приходит конец. Я сажусь в поезд и доезжаю до Дрездена. Там ждет меня милый мой друг Фриц фон Тарленхайм. В последний раз вместе с ним приезжала Хельга и их прелестная маленькая дочь.

За ту неделю, что мы проводим вместе с Фрицем, он успевает рассказать мне обо всех новостях в Стрелсау. В эту неделю мы очень мало спим. После ужина мы закуриваем сигары и говорим о Сапте, о короле, а иногда и вспоминаем об отчаянном головорезе Руперте. И лишь когда ночь сменяется рассветными сумерками, мы заговариваем о Флавии. Каждый год Фриц привозит мне шкатулку. Я открываю ее и достаю красную розу. Стебель цветка обернут бумажной лентой, а на ней надпись: «Рудольф — Флавия — навеки». А когда Фриц уезжает, он увозит в Стрелсау точно такую же посылку от меня. Эти посылки да еще кольца, которые мы с Флавией никогда не снимаем, — вот все, что связывает королеву Руритании и меня.

Она исполнила свой долг перед родиной и вышла замуж за короле. Я ценю ее мужество. Она возвысила короля в глазах подданных, и в стране воцарились мир и покой. Порой ее поступок приводит меня в отчаяние, порой я оказываюсь в силах возвыситься до нее. В такие минуты я благодарю Бога за то, что Он послал мне любовь самой красивой и самой благородной женщины на свете, и за то, что Он дал мне силы, и я не помешал ей исполнить свой долг.

Увижу ли я когда-нибудь еще свою Флавию? Боюсь, если не произойдет чуда, в этом мире нам уже не суждено встретиться. Мне остается надеяться лишь на то, что в мире ином Господь отведет нашим сердцам уединенную обитель, где никто уже не сможет помешать нашей любви. Ну, а если и это невозможно, я постараюсь дожить свой век так, чтобы Флавии никогда не пришлось стыдиться меня, и молить Бога о вечном сне, который положит конец моим земным мытарствам.

В самом разгаре «конца века» (тогда — XIX-го) появился роман о маленьком государстве по имени Руритания. Написал его молодой законовед, окончивший Оксфорд, Энтони Хоуп Хоукинс. Вышел роман в мае 1894 года и очень всем понравился, буквально всем, соединив такие крайности, как изысканная «элита» (слово это, даже в кавычках, не совсем удобно писать) и потребители сентиментальных романов «про светских людей».

Конечно, книга не стала одним из «грошовых романов», которые в Англии назывались «penny[3] dreadfuls», а в Америке — «dime[4] novels». Еще неизвестный и измученный духом времени Честертон, совсем уж молодой, на одиннадцать лет моложе Хоупа, сохранил навсегда ту радость, которую принес ему «Узник замка Зенда». Он и его друзья вообще устали и от высокомерия, и от уныния, и от цинизма.

Через четырнадцать лет, в посвящении, из которого мы взяли эпиграф, Честертон писал, что в девяностых годах «люди гордились подлостью», «…стыдились совести», «…развратничали без радости, трусили без стыда». Нетрудно представить, какой подарок — роман, где герой не трусит, совести — не стыдится, а уж тем более не развратничает.

Таких героев Честертон и его друзья искали у Стивенсона. Заметим и напомним, что Стивенсон для англичан, особенно — тогдашних — совсем не мальчишеский писатель. Они высоко чтили и, наверное, чтут удивительное исследование поистине дьявольской души во «Владельце Баллантрэ», любили (и, наверное, любят) пока неизвестные у нас повести. Как-никак в сонете на смерть Честертона монсиньор Роланд Нокс[5] говорит, что Стивенсон «в сердце человеческом читал», словом, этот писатель для молодых людей был мудрым, благородным, исполненным дерзновения, — но все же уныния и цинизма совсем перевесить не мог, — чего-то тут не хватало. Тогда двадцатилетний Честертон и прочитал книгу Хоупа — именно двадцатилетний, ему и исполнилось двадцать тоже в мае — и полюбил ее на всю жизнь.

Многие ее полюбили. Это была романтическая повесть, породившая сразу особую разновидность, так и называвшуюся «руританской» («Ruritarian romance»). И сам Хоуп, и его подражатели стали писать и печатать такие и похожие романы.

Через несколько десятилетий Толкин сказал, что очень хорошие книги, написанные для взрослых, переходят к подросткам и детям, как переходит в детскую немодная мебель.[6] Это случилось и с «Гулливером», и с «Робинзоном», и даже, в какой-то мере, с «Дон-Кихотом».

Энтони Хоуп так высоко не замахивался, и его роману было еще легче перейти к подросткам. Сейчас не очень легко представить, что взрослые всерьез читали его — хотя нет, смотря какие взрослые. Чем проще душой человек, тем проще ему восхищаться этим рыцарским романом. Да, все дерутся, кого-то убивают — но ведь давно описано и известно, что смерть в таком жанре — не смерть, падают и умирают не люди, а куклы, карты, знаки добра и зла. Подлость и доблесть четко разделены, любовь — идеальна, герой — именно герой, в прямом смысле этого слова.

Хорошо об этом читать и так видеть в конце нового, несравненно худшего века; только и опасность больше, ведь черно-белый мир в настораживающей близости к сомнительным, а то и просто страшным раскладкам массовых культур и тоталитарных обществ.

Ничего не поделаешь, здесь, как и везде — Сцилла и Харибда. Чуть пережмешь в одну сторону — и радуешься словам «…нет места подвигу»[7]. Пережмешь в другую — и ужасаешься тому самому духу, который жить не давал молодому Честертону. Проверка одна: милость. Не «доброта», чего только ею не назовут, а именно то расположение души, тот сплав императивов и запретов, который обозначается только что написанным словом. В таком двухмерном пространстве, как повесть Энтони Хоупа, эта сверхдрагоценная добродетель, несомненно, есть.

Ни эту книгу, ни другие — «Сердце принцессы Озры» (1896), «Саймон Дэл» (1897) — просто нельзя превратить в апологию силы. И смотрите, к милости тут же прибавятся еще две совсем не брутальные добродетели. Первая — смирение. Стыдновато радоваться такой повести, это ведь даже не Честертон, даже не Стивенсон (теми тоже особенно не погордишься), просто кукольный театр какой-то. Вторая — надежда. Провиденциальная шутка одарила сэра Энтони Хоукинса странным вторым именем «Хоуп». Его он взял псевдонимом и превратил в фамилию.

И одна из недавних статей о нем эту шутку обыгрывает в самом названии, которое приблизительно, теряя игру слов, можно перевести «Значит, еще есть Надежда», то есть «Hope». Как они все нужны нам — надежда, смирение, милость.

Морганатический брак — брак короля с особой некоролевских кровей. — Прим. перев.

«…а мы мальчишками были» — слова из посвящения к роману Г. К. Честертона (1874–1936) «Человек, который был Четвергом» (1908).

penny — в Англии (до 1971 года) 1/12 шиллинга, мелкая монета.

dime — в США — 10 центов, 1/10 доллара, мелочь.

Нокс, Роланд (1888–1957) — английский католик, прелат, знаток детективной литературы.

Толкин, Джон Роналд Руэл (1892–1973) — английский филолог (тоже католик), автор прославленной саги «Властелин колец». Эта мысль — из статьи «О волшебных историях». (См. книжечку «Дерево и лист», М.: Прогресс — Гнозис, 1991).

«…нет места подвигу» — слова из поэмы Венедикта Ерофеева (1938–1990) «Москва — Петушки».