Пробило семь часов. Гонг в доме номер 37 на Биконсфильд в Южном Кенсингтоне загудел от мощных ударов кривоногого лакея-немца. Мюллер всегда так рьяно набрасывался на гонг, что казалось, будто в него вселился бес. По этому сигналу в одиночку, парами и тройками постояльцы стекались обедать, причем более восприимчивые к шуму, спускаясь по лестнице, затыкали уши. Даже глухие не смогли бы игнорировать этот звук, разливавшийся по всей округе и слабым эхом доносившийся до станции Глостер. Запоздавшие жильцы пансиона, заслышав его, пускались чуть ли не вскачь, чтобы успеть к обеду.

За главным столом в парадной столовой, выходившей тремя окнами на Биконсфильд, сидела хозяйка — миссис Уилькокс. Это была полная, румяная, быстроглазая женщина лет сорока пяти, одетая в черное шелковое платье и кружевное фишю[1], заколотое камеей[2]. В ожидании гостей она задумчиво точила большой нож для разрезания жаркого. У буфета стоял ее муж, капитан Уилькокс — суховатый, худощавый мужчина. Он был моложе жены и находился у нее в полном подчинении. Вопросы о том, где они познакомились и зачем женились, были источником бесконечных сплетен среди обитателей дома. Ходили слухи, что миссис Уилькокс взяла капитана в супруги в качестве уплаты долга. Как бы то ни было, кроткий, тихий мистер Уилькокс слыл истинным джентльменом. Некогда он служил в кавалерийском полку, где оказался замешан в неприятной истории, и теперь, в тридцать восемь лет, в пансионе жены у него было совсем не завидное положение, чего нельзя сказать о ее величественном поваре.

Хотя капитан и не играл в доме роли хозяина, миссис Уилькокс часто пользовалась его именем и авторитетом при исполнении какой-нибудь неприятной обязанности. Например, именно он всегда настаивал на невозможности одалживать деньги. Он требовал еженедельной уплаты по счетам. По его распоряжению некоторым постояльцам приходилось покидать пансион. Именно он ввел непопулярный закон, предписывавший гасить в гостиной огонь ровно в одиннадцать часов. Словом, он был Джоркинсом[3] фирмы. А вообще он занимал какую-то скромную должность в Сити, доставшуюся ему по протекции брата жены, и ежедневно помогал в разрезании жаркого, а также не забывал платить за собственное содержание.

Кроме главного стола, в комнате находилось еще несколько столов, но поменьше, рассчитанных на размещение от четырех до восьми человек. К одному из них как раз сейчас пробиралось несколько мужчин и дам. Воспользуемся случаем и представим их, ведь нам придется иметь с ними дело. Впереди шла мисс Августа Семафор — высокая, худощавая незамужняя дама пятидесяти трех лет с довольно кислой физиономией, за ней следовала ее сестра — мисс Прюденс. Она была на десять лет моложе Августы и привыкла к тому, чтобы с ней обращались как с младенцем. Прюденс носила челку, свисавшую на глаза змееподобными белокурыми кудряшками, которые в сырую погоду превращались в мышиные хвостики. Она была пухленькой, улыбалась довольно глупо и, как подобает роли резвой малютки, постоянно упражнялась во всевозможных ужимках кокетливо-наивного свойства.

Их соседями по столу были величественная чета Дюмареск, мистер Лоример, патриотичный и весьма неотесанный юноша из хорошей семьи, мистер Джонс, миссис Уайтли, маленькая, жеманная дама, блиставшая недавней, с трудом приобретенной «образованностью», и, наконец, крупная и властная женщина с грозным видом, о которой носились слухи, будто она получила докторский диплом.

– За то, что мы имеем, — проговорила миссис Уилькокс, — позволь нам, Господи, достойно поблагодарить тебя.

После этих слов тридцать пять постояльцев с шумом придвинули свои стулья к столу и поспешили освободить приборы от салфеток. Зажурчали скучные разговоры. По обыкновению, беседа начиналась с расспросов о здоровье — в пансионах так заведено. На самом деле никому нет дела до ваших недугов, тем не менее все о них справляются, не удосуживаясь выслушать ответ.

– Вы все еще простужены, майор Джонс?

– Благодарю вас, мне лучше, миссис Дюмареск, а что ваша невралгия?

– Мне с каждым днем все хуже. Я всю ночь не смыкала глаз.

– Но вы что-нибудь принимаете?

И так далее, и так далее. Новоприбывшие поначалу пытались вести настоящее разговоры, и некоторое время они даже бывали оживленными, веселыми, искрили забавными анекдотами и остротами. Уязвленные старожилы слушали их молча. Беседа в качестве изящного искусства не поощрялось вовсе, жалко было смотреть, как через неделю или две энергия ораторов иссякала и они впадали в убогую краткость соседей.

Постояльцы — все люди почтенные — читали «Дейли телеграф». Они голосовали за тори и разделяли укоренившееся в британце среднего класса убеждение в том, что неразговорчивость является признаком солидности, здравомыслия и умственного равновесия. Само по себе глубокое и продолжительное молчание воспринималось как подвиг. Не обладая аналитическими способностями, они не понимали, что две трети молчащих людей молчат за неимением мыслей.

Само собой разумеется, в таком окружении общие интересы найти было практически невозможно. По негласной договоренности политика и религия были изгнаны из возможных тем для разговоров вовсе, так как обсуждение того или другого непременно заканчивалось ссорой. Постояльцы пансиона читали романы, но они не обсуждали их и вообще не особенно интересовались литературой и искусством. Человека, которого подозревали в писательстве, все немного сторонились, ибо всякий англичанин — а англичанин, по выражению одного проповедника, в этом случае заключает в себе также и англичанку, — каково бы ни было его уважение к литературе, весьма невысоко ставит тех, кто ее производит, если только они не знаменитости.

– Угодна паран, сыпленок или тилятина? — спрашивал Мюллер, обходя гостей, когда они уже расправились с супом и рыбой.

– Телятины, пожалуйста, — ответила мисс Семафор.

– Тилятина, пошальста, — повторил чуть слышно Мюллер, чтобы распоряжение отложилось в памяти.

– Уготна паран, курица, тилятина, мадам?

– Кусочек, маленький кусочек, крылышко курицы, — сказала миссис Уайтли.

– Ростбиф, — буркнул мистер Лоример, и Мюллер тихонько отозвался «биф», прибавив для собственного удовольствия «пошальста».

– Я вас видела сегодня, майор Джонс, а вы меня — нет, — игриво заметила мисс Семафор-младшая, когда выбор был сделан.

– Что? — переспросил майор Джонс.

Он был глуховат.

– Я говорю, что видела вас сегодня в Сити. Представьте, я ездила одна в омнибусе, в такую даль! Около святого Павла есть прелестный магазинчик, где все можно купить удивительно дешево, и вы прошли мимо, когда я в него входила.

– Я бы не поехала в Сити без провожатого, — строго заметила мисс Августа Семафор. — Я тысячу раз тебе это говорила, но ты такая ветреная. Это не комильфо.

– А что здесь такого? — проворчал мистер Лоример.

Это был молодой человек с весьма воинственными наклонностями, с которым мисс Семафор-старшая вела жестокую, но вежливую борьбу.

– Мой дорогой отец, — продолжала она, не удостоив Лоримера ответом, — занимавший очень важный военный пост, не одобрял, когда девушки ходили одни.

– Тридцать лет назад так оно и было, — возразил мистер Лоример. — В наше время все иначе. Если вести себя достойно и гулять в отведенные для этого часы, то нет никаких оснований чего-то опасаться, а уж особенно людям, достигшим зрелого возраста.

– Уверяю вас, — сказала миссис Дюмареск, слегка повышая голос (она всегда так делала, когда хотела произвести впечатление на слушателей), — уверяю вас, что в дипломатических кругах это просто неслыханно! Дама не может ходить по магазинам одна, без провожатого или по крайней мере без горничной.

В каждом пансионе на Британских островах всегда найдется особа, близко знакомая с принцем Уэльским. В доме номер 37 на Биконсфильд это была миссис Дюмареск.

– Да, это понятно, когда вокруг вас куча мерзких иностранцев, — продолжал упираться мистер Лоример. — Немудрено, что дамы боятся ходить одни там, где полно отвратительных, неумытых негодяев, которые, того гляди, пырнут ножом. Но взрослые англичанки у себя на родине могут делать что им угодно.

– Я не одобряю того, чтобы дамы куда-либо ходили одни. Это, может быть, допустимо для среднего класса, — с важностью проговорила миссис Дюмареск, — но, основываясь на личном опыте, я уверяю вас, что в дипломатических кругах это не принято. Когда мы жили в Белграде, там была некто миссис Туикенгем, позволявшая себе удивительные вольности. И вот однажды княгиня, очень близкий наш друг, княгиня Гатцова, — вы, вероятно, слышали о ней, родная кузина императора, прелестная женщина, очень мне преданная, — ну так вот, княгиня мне раз и говорит: «Милая Мими, — она всегда называла меня Мими, — неужели англичанкам высокого происхождения, как мы с вами, например, у них на родине разрешается такая вольность, нет, лучше сказать, распущенность поведения?» А я ей на это: «Нет, Элен, конечно, нет».

Обе мисс Семафор, миссис Уайтли и женщина-врач внимательно слушали эти воспоминания, но на мистера Лоримеpa они не произвели никакого впечатления.

– Я утверждаю, — настаивал он, — что Англия — свободная страна, а все ваши идеи — отсталые.

– Уверяю вас, что княгиня Гатцова из высшего общества придерживается другого мнения, как и моя дорогая подруга, бывшая императрица Франции, — возразила миссис Дюмареск с величественным видом. — Впрочем, оставим это. В дипломатии мы избегаем тех вопросов, относительно которых наш собственный опыт не сходится с опытом других, и в таком случае прийти к согласию едва ли возможно.

В тоне миссис Дюмареск появилась сдержанная язвительность, а в манере мистера Лоримера — воинственное упорство, и это заставило миролюбивую мисс Прюденс сменить тему разговора.

– Бедная императрица, — воскликнула она, — как мне ее жалко!

– О, если бы вы видели ее во всем блеске! Вы были в Париже перед войной? — не унималась миссис Дюмареск.

– Вы едва ли можете ожидать, чтобы моя сестра помнила довоенный Париж, дорогая миссис Дюмареск, — холодно вступилась старшая мисс Семафор. — Это было много лет назад, Прюденс тогда была еще совсем ребенком.

Миссис Дюмареск, хитро улыбнувшись, заметила:

– В дипломатических кругах не принято выражать открытое недоверие к чужим высказываниям. Ну так вот, в давние времена, когда мы жили в Париже, — невозмутимо продолжала она, — я была очень дружна с милой императрицей. Как-то раз, увидев меня в окно, она спросила у своего адъютанта: «Кто та дама, что только что проехала мимо? На ней такой прекрасный туалет!» — «О, ваше величество, разве вы ее не узнали? Это мадам Дюмареск!» В тот же вечер мы встретились на балу у испанского посланника, и императрица милостиво подошла ко мне. «Представьте себе, милая мадам Дюмареск, — сказала она, — представьте себе, я не узнала вас сегодня! Вы так долго отсутствовали… Позвольте мне поздравить вас с прелестным туалетом, который был на вас сегодня утром!»

Рассказ, очевидно, произвел впечатление: медицинская дама на другом конце стола, одержимая чисто американским интересом к высшему свету, резко оборвала животрепещущую историю о какой-то ампутации и слушала во все уши.

– Императрица была женщиной красивой, но, кажется, она вышла замуж уже немолодой, — задумчиво заметила старшая мисс Семафор.

– Нет, что вы! Ей было лет двадцать девять, но некоторые, правда, утверждали, что тридцать два.

– Что за важность? — вступился учтивый мистер Дюмареск. — Всякой красивой женщине столько лет, на сколько она выглядит.

Мисс Прюденс вздохнула. Она тщательно осматривала перед обедом свое лицо и обнаружила новую морщинку. Ее поразила мысль о том, что она не казалась уже такой молодой, какой себя ощущала, однако она старательно делала вид, что двадцать восемь, а тем более тридцать два года у нее еще впереди.

– Стареть! Как это, должно быть, ужасно! — жеманно произнесла миссис Уайтли.

– Теперь существует так много средств для поддержания молодости и красоты, что всякая леди без труда может выглядеть на столько лет, на сколько захочет, — сказала миссис Дюмареск.

– Но пользоваться косметикой — это гнусно! — с жаром воскликнула мисс Семафор. — Что касается меня, то я никогда не могла понять, как можно пудриться и румяниться.

Благовоспитанность не входила в число добродетелей мистера Лоримера, впрочем, в пансионах принято говорить друг другу такие вещи, которые вправе говорить только родственники.

– Краска для волос, — сказал он, пристально взглянув на голову Прюденс Семафор, — очень вредна. В сущности, даже хуже всего. В газетах писали об одном ужасном случае: женщина покрасила волосы в черный цвет, а на следующий день умерла. Мгновенное размягчение мозга, говорят. Жидкость всосалась.

Очевидность намека придала соль рассказу. Медицинская дама, гордая своей цветущей внешностью, не нуждавшейся в косметике, расплылась в улыбке, однако не могла удержаться от замечания, что такой болезни, как мгновенное размягчение мозга, не существует.

Миссис Дюмареск, памятуя о своем дипломатическом воспитании, приняла вид столь серьезный, что и ребенок догадался бы: что-то не ладно. Августа Семафор пробормотала:

– Как ужасно!

Она одна ничего не поняла. Прюденс сердито посмотрела на мистера Лоримера.

– Э-э, что такое? — промямлил майор Джонс.

Но тут миссис Уилькокс встала, и по ее сигналу дамы выплыли из комнаты, оставив мужчин курить сигары и сплетничать.

У всех пансионов есть одна общая черта: они сближают людей, ничем не связанных между собой. Дом номер 37 на Биконсфильд в Южном Кенсингтоне не был исключением. По большей части его населяли женщины — вдовы и дочери людей, имевших какую-нибудь профессию. Там также проживало несколько бездетных супругов и несколько — впрочем, очень немного — холостяков — или старых, или необычайно молодых. Некоторые жильцы были со связями, некоторые с состоянием, но все необыкновенно скучны, и лишь немногие благочестивы. Почти все постояльцы втайне ставили себя выше других. Они являлись своеобразным образцом британского филистерства и наглядно демонстрировали низкий интеллектуальный уровень рядового обывателя.

За неимением занятий и каких-либо интересов жильцы с удовольствием предавались обсуждению друг друга: мужчины толпились в курительной комнате, дамы собирались в гостиной. Между этими группами был вооруженный нейтралитет. Тот или та, кто отваживался вторгнуться во владения противника, считались или дерзкими, или невоспитанными. Все вместе, тридцать пять человек, собирались только за обедом, соседей за столом определял случай.

Девушки, проживавшие в этом доме, проводили время невесело. Бедняжки! У них не было ни поклонников, ни интересов, ни общества, ни будущего, ни доходов, нуждавшихся в управлении. Когда они переставали быть новоприбывшими, мужчины, не годившиеся, впрочем, в женихи, начинали обходить их вниманием. К девушкам относились с небрежностью более обидной, чем нелюбезность, и тонко давали понять, что они не могут рассчитывать на то обращение, которое выпало бы на их долю, если бы они жили у себя дома, с родными. Более пожилые дамы, в особенности мисс Августа Семафор, очень строго смотрели за приличиями.

Иногда какая-нибудь бойкая вдова или разбитная девушка на время нарушала скучное однообразие. Тогда кружились головы, устраивались танцы, игры с фантами. Но такие блестящие метеоры быстро пропадали с небосклона: их пребывание в пансионе обычно заканчивалось каким-нибудь неприятным эпизодом, после которого их просили удалиться. И следующие за тем скучные дни становилась еще заметнее.

В самой тихой домашней обстановке не бывает однообразия равного тому, что порой водворяется в пансионах. Может быть, дома никто и не ожидает ничего особенного, но, когда живешь с посторонними людьми, чувствуешь какое-то беспокойство, кажется, будто что-то должно произойти. Нередко случаются периоды уныния, затягивающиеся порой на несколько месяцев, и тогда жизнь кажется пустой. В такие времена попытки найти какое-нибудь развлечение оказываются тщетными, все предложения встречают холодный прием, так что активисты в отчаянии отказываются от своих затей.

Дом номер 37 в настоящее время переживал именно такой период. Темы для разговоров, как уже было сказано выше, иссякли и за неимением какого-нибудь частного или общественного интереса заменились случайным обменом банальностей. Смелый флирт со стороны какой-нибудь молодой дамы или кровавое судебное дело заинтересовали бы всех, в особенности флирт, развитие которого все жильцы стали бы наблюдать и комментировать.

Свободные от всяких хозяйственных обязанностей леди, как упрямо называла их миссис Уилькокс, проводили однообразные дни в посещении лавок, чтении романов и отдыхе. Они какое-то время дружили, но потом непременно ссорились. Как правило, они разделялись на две партии — бранивших хозяйку и не бранивших ее.

Гостиная, где они собирались по вечерам, была великолепна. Брюссельский ковер, солид— ные бархатные кресла красного цвета, которым предстояло много чего пережить, зеркала в золоченых рамах придавали комнате вид эпохи начала царствования королевы Виктории. Ничего хрупкого не было в этом салоне по той причине, что в пансионах часто что-то разбивают и никто не признает своей вины.

В тот вечер дамы, как обычно, принесли корзинки с рукоделием, газеты и романы, и все общество погрузилось в свои занятия. Все разговоры истощились, однако две-три собеседницы все еще пытались нарушать тишину, поддерживая тихий ручеек вежливых вопросов.

– Какое милое вязанье! Как это вы делаете?

– О, это новое point[4]. Я только что его разучила.

– Вы выходили сегодня?

– Нет, я прилегла и немного вздремнула. А вы?

– Я ходила на Гай-стрит за шерстью.

Вечеру, о котором идет речь, не менее скучному, чем обычно, предстояло закончиться не совсем мирно. Причиной тревоги стала собачка мисс Семафор — пресердитый зверек непонятной породы по кличке Туту. Она была стара, жирна и страдала одышкой, а ее коричневая шерсть уже начинала седеть. Туту причиняла пансиону больше неприятностей, чем все его прочие обитатели. Если в ссорах между мужчинами «cherchez la femme»[5] — совет мудрый, то в ссорах между праздными женщинами, живущими в пансионе, весьма часто приходится отыскивать собаку. Сегодня, к своему великому несчастью, одна девушка, мисс Бельчер, наступила на хвост Туту. По правде сказать, не наступить ему на хвост было трудно, ибо он имел невыносимую манеру всюду путаться под ногами. Мисс Бельчер, очень милая, кроткая девица, подскочила как подстреленная.

– Ах, что я наделала! — воскликнула она. — Песик, милый песик, тебе больно?

И, опустившись на колени, девушка начала нежно утешать Туту. На самом деле ему вовсе не было больно, но визжал он отчаянно. Казалось, ему просто приятно подводить людей под монастырь. В одно мгновение мисс Семафор, красная и сердитая, смерив сконфуженную мисс Бельчер убийственным взглядом, подобрала с пола своего фаворита и унесла его в свой угол. У всякого обитателя пансиона было специальное кресло или любимый уголок, который кому-либо другому не следовало занимать ни при каких условиях.

– Я, право, нечаянно, — пробормотала мисс Бельчер, — я не заметила Туту.

– У некоторых людей, — возразила мисс Семафор, — нет глаз. Очень забавно мучить безответных животных, не правда ли, моя прелесть?

И она не то поцеловала, не то клюнула Туту в кончик носа. Все присутствующее бросили свои занятия и внимательно слушали.

– Но, право же, мисс Семафор, — чуть не плакала бедная мисс Бельчер, — я совсем не виновата.

– Конечно, во всем виноват Туту, — саркастически заметила мисс Семафор.

Мисс Бельчер пришлось бы совсем худо, если бы не вмешалась ее мать — крупная глухая леди чрезвычайно внушительного вида. Она властвовала и над дочерью, и над всеми окружающими. До сих пор она молчала только потому, что миссис Уайтли объясняла ей, в чем дело.

– Не расстраивайся, Эмма, — проговорила она, когда во всем разобралась. — Эта дурацкая собака постоянно всем мешает. От нее уже давно следовало бы отделаться.

И, обратившись к смущенной миссис Уайтли, она, по-видимому, начала высказывать весьма нелестные суждения о мисс Семафор, причем слова «старая дева» слышались весьма отчетливо. Все свидетели этой сцены устремили на мисс Семафор преисполненные ужасом взоры. При других обстоятельствах та оправдала бы их опасения. Но теперь она посчитала бессмысленным ссориться с глухой женщиной, наделенной острым языком, а потому она просто пробормотала: «Как не стыдно! Какая неблаговоспитанность!» и погрузилась в молчание.

Мисс Семафор своим еле сдерживаемым гневом осушила мелкий ручеек разговора, словно сирокко. В гостиной воцарилось тягостное, почти осязаемое молчание. Многие переглянулись, однако никто, кроме миссис Бельчер, не посмел говорить. Очевидно, задавшись целью щелкнуть по носу и мисс Семафор, и Туту, она поднимала самые разнообразные темы и вынуждала дочь, бедную юную особу, отвечать ей во весь голос. Мисс Прюденс, всегда опасавшаяся вспышек сестры, робко погрузилась в страницы «Лейдис Пикториал» и старательно делала вид, что ничего не слышит.

Такое неприятное положение вещей продолжалось довольно долго, когда миссис Дюмареск вдруг решила устроить диверсию, проговорив самым очаровательным голосом:

– Этот ужасный мистер Морли опять сказал спич! Право, удивляюсь, как его еще кто-то слушает! Радикалов, социалистов и тому подобных людей, право, следовало бы сажать в тюрьму.

– Может быть, и они, со своей стороны, думают, что нужно бы посадить в тюрьму тори, — заметила мисс Стот, коренастая молодая особа с убеждениями.

– Весьма вероятно, — ответила миссис Дюмареск. — Если бы они могли, то отрубили бы голо— вы всей аристократии. Как говорила мне моя дорогая баронесса де ла Виельрош: «Милая Мими, они бы упились нашей кровью, но они не смеют».

– Сомневаюсь, — невозмутимо проговорила мисс Стот. — Люди вовсе не так кровожадны, как вы думаете, будь они даже социалистами или радикалами. В сущности, мы мало чем отличаемся друг от друга в душе, хотя и принадлежим к разным сословиям. Никто из нас не пожелал бы упиваться кровью!

– Мало чем отличаемся! — повторила как эхо миссис Дюмареск. — Милая мисс Стот, как вы ошибаетесь! Между высшими и низшими классами разверзлась пропасть! Последние не имеют ни нашей чувствительности, ни утонченности, ни деликатности.

Миссис Дюмареск сказала «нашей», чтобы продемонстрировать умение держаться на публике, а также чтобы блеснуть своим дипломатическим воспитанием.

– Вы думаете, нет? — не унималась мисс Стот. — Конечно, может, у них и нет ни образования, ни манер, но неужели вы полагаете, что они по-своему не чувствительны и не деликатны? Да что там говорить, в газетах каждый день пишут о случаях, из которых явствует, что Бельгравия[6] и Уайтчапель[7], в сущности, одно и то же, когда их затрагивают за живое. Единственная разница, по-моему, заключается в том, что одни делают, но не говорят об этом, а другие говорят, но не делают.

– Мисс Стот! — возопила миссис Дюмареск.

– Да, — продолжала та, — не далее как сегодня я прочитала отчет о деле, которое одна горничная затеяла против своей госпожи, богатой женщины, сломавшей веер о ее плечо.

– Это ужасно! — воскликнула миссис Дюмареск. — Но вы не должны судить об аристократии по таким личностям. Эта женщина, хоть и богатая, наверное, не леди.

– И я тоже так думаю, — ответила мисс Стот, — однако сама-то она считала себя леди, ведь она графиня.

– О-о! — с удивлением протянула миссис Дюмареск. — В таком случае горничная, вероятно, была совершенно несносной.

Звон чашек, раздавшийся в следующую минуту, оповестил дам о появлении кофе. Мисс Прюденс Семафор, сидевшая посреди комнаты под лампой, уронила свой «Пикториал», когда смотрела, не пришел ли кто из мужчин. Пока она поднимала журнал, в глаза ей бросилось объявление: «Состоятельным леди и джентльменам. Вдова знаменитого естествоиспытателя, пребывая в затруднительном положении, вынуждена выставить на продажу единственный в своем роде флакон с эликсиром вечной молодости, источник которой Понсе де Леон[8] тщетно искал во Флориде. Удивительный эффект этого эликсира не подлежит преувеличению. С его помощью особа семидесяти лет после нескольких приемов может вновь выглядеть на восемнадцать. Это не подделка, не косметика, не мошенничество. Это средство не имеет ничего общего с другими рецептами, претендующими на тот же результат. Величайшее чудо мира! Деньги будут возвращены, если все вышесказанное окажется недостоверным. Прошу, присылайте мне свои предложения. Надеюсь, они окажутся щедрыми, ибо такой случай больше не повторится. N.».

Пораженная объявлением, Прюденс прочитала его еще раз и со словами «Посмотри-ка!» передала журнал сестре. Потом мисс Семафор-младшая достала вязание и погрузилась в таинственное «спустить одну петлю, вытянуть нитку, связать две вместе». Августа, приспособив свой лорнет — единственную помощь ослабевающему зрению — к длинной ручке (очки она тоже ненавидела и даже пенсне считала откровенным признанием в слабости), пробежала глазами объявление. Оно подействовало на нее даже сильнее, чем на сестру, и Августа весь вечер не переставала в него заглядывать.

Разнесли кофе. Мужчины, поднявшиеся наверх, чтобы выпить чашку, столпились вместе в конце гостиной. Отделяясь от представителей своей породы, они казались одинокими, проявляли беспокойство и выискивали случай спастись бегством. Только более пожилые представители мужского пола, среди которых был и майор Джонс, а также некий мистер Батли — молодой, недавно прибывший постоялец, еще незнакомый с обычаями пансиона, приблизились к тому концу гостиной, который считался, по-видимому, женским.

Прюденс слегка подобрала свои юбки, чтобы желающие могли присесть рядом с ней. Но таковых не оказалось. Хорошенькая мисс Фастли и ее сестра с непреднамеренностью, почерпнутой из опыта, предусмотрительно заняли места поближе к мужчинам и вскоре вступили в беседу с самыми смелыми из авангарда.

После кофе большинство мужчин обратилось в бегство. Некоторые готовились к экзаменам, и им было некогда, другие (большая часть) сидели по комнатам и пили виски с содовой, третьи играли в бильярд. Августа с сестрой, майор Джонс и мистер Дюмареск составили партию в вист. Миссис Уайтли, миссис Дюмареск, женщина-врач, мисс Бельчер, мисс Фастли, мистер Батли и его сестра также засели за карты.

Мисс Примени, девушка очень застенчивая, чинная, легко приводимая в состояние шока и имевшая очень грозную мамашу, которая рано ложилась спать, через некоторое время тихонько проскользнула вниз, в курительную комнату. Там она стала учить шахматной игре месье Ламприера — молодого француза, приехавшего в Англию изучать язык. Чтобы лучше объяснять ходы, она держала его руку в своей.

Вторая мисс Фастли, обладавшая хорошим голосом, без приглашения подошла к роялю и спела два романса. Заметив, что никто не обращает на нее внимания, она стала забавляться пением гамм с долгими остановками на высоких нотах, чем совершенно изводила слушателей. Единственная женщина, способная выносить гаммы, — это та, которая их поет.

Миссис Бельчер проглядывала газеты. Сама она их не получала, а брала по вечерам у майора Джонса. Время от времени она сообщала какое-нибудь известие миссис Уилькокс, которая прочитывала все газеты еще с утра. Капитан Уилькокс сидел в конторе жены и занимался счетами.

В половине одиннадцатого старшая мисс Семафор встала. Одержав блистательную победу в висте, она пребывала в прекрасном настроении и очень любезно простилась со всеми, кроме Бельчеров. Номер «Лейдис Пикториал» она взяла с собой. Когда Прюденс, обсудив с ней все происшествия, приключившиеся за день, ушла в свою комнату, располагавшуюся рядом, Августа села за стол и написала письмо следующего содержания:

«37, Биконсфильд, Южный Кенсингтон.

Июнь, 189… г.

Дорогая миссис N!

Я прочитала ваше объявление в последнем номере «Лейдис Пикториал» и хочу приобрести чудодейственный эликсир. Я готова предложить вам выгодные условия, но не знаю, что вы таковыми считаете, поэтому я желала бы, если это, конечно, возможно, встретиться с вами лично. Честно признаюсь, что я сомневаюсь в волшебных свойствах вашего средства и потому хотела бы получить какие-нибудь доказательства.

Примите уверения в искреннем уважении.

А. Семафор».

Письмо это было вложено в конверт, адресованный в редакцию журнала для N., и на следующее утро мисс Семафор сама отнесла его на почту.

– Я сложена чрезвычайно пропорционально, — конфиденциально сообщила медицинская дама миссис Уайтли.

Та придерживалась другого мнения, но из вежливости не стала возражать. Дамы сидели за завтраком, и к ним только что присоединилась мисс Семафор. Она тихонько проскользнула на свое место и как бы с некоторым беспокойством взялась за почту.

– Удивительно пропорционально, — продолжала, понизив голос, медицинская дама. — Моя портниха говорит, что на меня очень легко шить и что все мои платья сидят отлично. Говорю без хвастовства, это факт. Боюсь, однако, что давать ее адрес другим бесполезно, так как результат может оказаться менее удовлетворительным.

Миссис Уайтли, видимо, обиделась, но она была женщиной робкой и ненаходчивой. Одежда собеседницы казалась ей безвкусной, а фигура — бесформенной, тем не менее она проявила неосторожность и спросила, кто ее сделал (не фигуру — одежду). Миссис Уайтли просто требовалась самая обыкновенная портниха. Ответ медицинской дамы очень обидел ее, но она не смогла придумать ничего язвительного.

Не испытывая никакой неловкости, «модница» продолжала:

– Вы видели мою бархатную накидку? Я слышала, как мисс Фастли говорила, что она ей не нравится. Ну, это просто зависть. Накидка великолепна, ей такой, конечно, не видать как своих ушей. Такую вещь может носить только высокая статная женщина. У меня столько завистников…

Миссис Уайтли недоумевала: какие поводы к зависти могла давать медицинская дама? В пансионе она, конечно, не пользовалась популярностью, но это было совсем не оттого, чтобы ей кто-то завидовал. Однако вера в собственную неотразимость и чужую зависть делала ее счастливой, ни резкие замечания, ни неприятные намеки нисколько ее не смущали. Она избрала в свои доверенные лица миссис Уайтли, потому что считала ее безвредным существом, которое перед ней преклонялось. Как бы она удивилась, узнав ее истинное мнение!

– Миссис Уайтли, как вы себя сегодня чувствуете? — любезно осведомилась миссис Дюмареск, тоже присоединившаяся к дамам.

– Моя простуда все еще не прошла, благодарю вас, — ответила миссис Уайтли.

– О, в самом деле? Вероятно, это все из-за сквозняка в вашей комнате. Здесь очень дует во всех маленьких комнатках, потому что они располагаются vis-a-vis[9]. Конечно, как я уже вам говорила, мы рассчитываем пробыть здесь совсем недолго. Поверьте, миссис Уайтли, для людей, вертевшихся в дипломатических кругах и удостоенных милостивого гостеприимства коронованных особ, пансион, пусть даже самый благоустроенный, — а наш, кстати сказать, не лишен некоторых достоинств, — не лучшее местопребывание. Хотя мы думали, как я уже говорила, пробыть здесь недолго, я все-таки настаивала на том, чтобы жить в хорошей комнате. «Анджело, — говорила я, — возьмем лучший номер во всем доме!» Так мы и сделали. Очень жаль, что вы не переселяетесь в номер побольше. Не то чтобы для меня лично это имело какое-нибудь значение… Я, конечно, выше этих пустяков. При выборе знакомых я никогда не руководствуюсь подобными житейскими соображениями, о, вовсе нет. Если люди мне нравятся, милая миссис Уайтли, я симпатизирую им, какой бы номер они ни занимали — большой или маленький. Живи они даже на чердаке, меня бы это нисколько не расстроило!

– Вы очень добры, — пробормотала миссис Уайтли.

Налет величия, окружавший чету Дюмареск, заставлял всех вокруг благосклонно принимать все, что бы они ни говорили. Они обладали такими приятными манерами, с такой легкой развязностью высказывали обидные вещи! И то и другое было совершенно чуждо медицинской даме. Миссис Уайтли, в свою очередь, очень хотелось попасть в общество, и она тайно надеялась в награду за любезное отношение получить от миссис Дюмареск возможность быть представленной кому-нибудь из тех именитых особ, которые так часто фигурировали в ее рассказах.

– Да, — продолжала почтенная леди, несколько возвышая голос в благородном порыве, — богатство, сан и звание никогда не имели для меня особой прелести. Как говорила мне маркиза Поличинелло, моя давняя подруга, королева красоты при итальянском дворе: «Bellissima mia, bellissima mia[10], вы слишком покорны движениям своего сердца!»

– Вы, вероятно, едете на садовый праздник к королеве, миссис Дюмареск? — поинтересовалась медицинская дама, читавшая придворные известия.

– О-о! Конечно! Я без труда могу попасть туда когда угодно.

– Но приглашены будут только те, кто представлялся ко двору в течение последних двух лет, — проворчал мистер Лоримор. — А вы, кажется, говорили, что не были в Англии в последнее время.

– Конечно, конечно, — ответила миссис Дюмареск, — конечно, нас не было, но милый принц все устроит. К тому же с практической точки зрения, в сущности, я все время оставалась при дворе.

Что это значило, никто не решился спросить. Мисс Семафор между тем читала письмо, в котором говорилось следующее:

«194, Гендель-стрит.

Июнь, 189…

Уважаемая мисс Семафор!

В ответ на ваше послание имею честь уведомить вас, что готова уступить вам эликсир за сумму в одну тысячу фунтов. Принимая во внимание тот факт, что я одна в целом мире обладаю таким чудесным средством, омолаживающий эффект которого гарантирован, я уверена, что вы не посчитаете цену слишком высокой. Если бы не обстоятельства и не большая нужда в деньгах, я могла бы взять за него гораздо больше. Если вы желаете покончить с этим делом, то я почту за удовольствие видеть вас завтра у себя в половине пятого. Перед тем как заключить сделку, я представлю вам доказательства. Мои банкиры — Кутс и Ко, адвокаты — Льюис и Льюис. Доктор Льювелин Смит, 604, Гарли-стрит, и его светлость граф Фордгамский милостиво разрешили мне сослаться на них как на своих поручителей, в том случае если вы пожелаете навести обо мне справки.

Имею честь быть вашей покорнейшей слугой.

София Гельдхераус».

Мисс Семафор, задумчиво проглотив завтрак, молча удалилась в свою комнату. Тысяча фунтов! Сумма большая, даже очень. Сестры были хорошо обеспечены, но взять такую сумму из капитала… Однако если миссис Гельдхераус — мисс Семафор знала, что это имя одного знаменитого африканского исследователя немецкого происхождения, — но если миссис Гельдхераус говорила правду, эликсир того стоил.

Мисс Семафор старалась не останавливаться на мысли о том, как прекрасно снова стать девятнадцатилетней девушкой и на этот раз знать цену себе и своей молодости, наслаждаться ею с таким упоением, которого никогда не узнает тот, кто не был стар. Если бы она дала волю фантазии, то согласилась бы, пожалуй, отдать за это благо не только тысячу фунтов, но и все свое состояние, да еще сочла бы, что этого мало. И все же здравый смысл говорил ей, что тысяча фунтов для женщины с ее средствами — сумма существенная. Сразу она могла и не собрать ее.

Еще немного поразмыслив, Августа решила открыться сестре и разделить с ней пополам и эликсир, и издержки. Так как Прюденс моложе, то и чудодейственного средства на нее уйти должно было меньше. Впрочем, об этом не стоило упоминать заранее, а то ей могло прийти в голову и платить пропорционально.

Сестры Семафор провели жизнь так же, как и большинство старых дев, — серо, бесцветно, в мелких заботах и интересах. Сестры появились на свет в маленьком провинциальном городке, где их родители в скучном и чрезвычайно почтенном кружке играли роль магнатов. Отец их был строг, мать вечно больна. Всю свою молодость девушки с утра до ночи работали на приход. В гости к ним особенно не заглядывали, разве что какие-нибудь старые супруги, знавшие их с младенчества. Даже все викарии в Филсборо были женаты.

Полковник Семафор, как военный в отставке, придерживался строгих правил и научил дочерей ко всему приятному относиться подозрительно. Чтение, кроме чтения благочестивых книг, в их доме не поощрялось, но девушки из-за этого не бунтовали. Ни одна из них не отличалась большими талантами, и они просто старались исполнять свой долг, хотя и считали это занятие однообразным. Не зная света и молодежного общества, они и сами не заметили, как стали пожилыми, чинными и чопорными. Думая, что вся жизнь еще впереди, они вдруг осознали, что жизнь — это молодость и что она уже прошла.

Когда в глубокой старости их отец умер, они переселились в Лондон, считая такую перемену предприятием весьма смелым. Года ожесточили Августу и смягчили Прюденс. Старшая мисс Семафор была грозой всех легкомысленных дам на Биконсфильд. За спиной над ней издевались и ее передразнивали, но никто не хотел вступать с ней в открытое столкновение. Прюденс, мягкосердечная, недалекая и романтичная, напротив, имела большую популярность. Она всегда была готова влюбиться, но случая все как-то не представлялось. Младшая мисс Семафор со своими ужимками, жеманством и уловками, ясными как день, никак не могла взять в толк, что она уже большая, и всякого, кто стал бы ее в этом убеждать, она назвала бы гадким. Власть старшей сестры, распространявшаяся над всеми делами Прюденс, только еще больше развивала ее иллюзию. Августа распоряжалась также и капиталом, на доходы с которого они жили, и редко обращалась с такими вопросами к младшей сестре, разве что когда требовалась ее подпись.

Со всей своей строгостью мисс Семафор-старшая, однако, была вовсе не так сурова, как казалась. Приехав в Лондон, она подсознательно начала сравнивать свою жизнь с жизнью других окружавших ее молодых женщин. Какое-то смутное чувство проснулось в ее душе. Августа вдруг поняла, что была обделена приятными и невинными удовольствиями, и хотела изменить прошлое, но как именно, она и сама толком не знала. Все это вызывало в ней непреодолимое желание омолодиться, вернуться назад и хоть немного насладиться жизнью. Так что многие из ее неприятных высказываний объяснялись той горечью, которая иногда переполняет сердце одинокой женщины и заставляет ее говорить себе: «Я страдала, так почему бы теперь и им не пострадать?»

В тот же вечер мисс Семафор с некоторым смущением сообщила Прюденс о том, что она написала по объявлению в «Лейдис Пикториал» и получила ответ. Та сначала очень удивилась, а потом пришла в полный восторг, тем более что в тот момент она переживала один из своих припадков внезапного осознания того, что она уже не девочка. Прюденс выразила не только полное согласие, но и горячее желание дать половину суммы, если супруга ученого естествоиспытателя будет настаивать на тысяче фунтов. Сестры решили, однако, что нужно поторговаться и предложить ей сначала шестьсот, а потом восемьсот франков. На всю сумму, по их мнению, следовало соглашаться только в том случае, если миссис Гельдхераус окажется неумолимой. Они также решили, что, несмотря на представленные надежные рекомендации, благоразумнее будет поставить на чеке следующее число, чтобы иметь возможность опробовать действие эликсира еще до оплаты по чеку.

– Она очень убедительно рассказывает о своем средстве, — сказала мисс Семафор, — но, конечно, мы ее не знаем. Возможно, она лжет. Как честная женщина — а ее поручительства не дают поводов сомневаться в этом, — она охотно согласится дать нам возможность убедиться в том, что ее эликсир действует. Тысяча фунтов — это крупная сумма, и лучше не рисковать.

– Миссис Гельдхераус говорит, что готова представить тебе доказательство перед покупкой.

– Желала бы я знать какое.

– Может быть, она сама немножко выпьет?

– Ну, этого бы я не хотела. Жалко, зря тратить эликсир.

– Вот что, — немного поразмыслив, обратилась мисс Семафор к Прюденс, — я возьму с собой Туту и попрошу миссис Гельдхераус дать ему немного для опыта. Он ведь животное, понимаешь, и ему понадобится меньше, чем человеку. Какая-нибудь юная особа могла бы нам помочь, но на ней, пожалуй, ничего не было бы заметно. Нашей крохе уже около пятнадцати. С него хватит и одного глотка.

– А что, если эликсир не действует на животных? — заметила мисс Прюденс.

– Почему нет? Я как-то давно читала о воде юности, и там, помнится, говорилось, что он действует не только на людей, но и на насекомых и на цветы. Почему бы ему не подействовать на собаку?

– Августа, милая, что ты будешь делать, когда опять помолодеешь? — тихонько спросила Прюденс.

– О, мало ли что, — уклончиво ответила мисс Семафор.

Августа даже сестре не хотела открывать золотые мечты, вскружившие ей голову, говорить о которых — она это чувствовала — женщине зрелых лет не пристало.

– И сколько же тебе будет лет?

– Ну, если этим можно управлять, то я бы хотела, чтобы мне было лет эдак двадцать восемь. Я буду молода, но не слишком. В двадцать восемь у женщины уже появляется здравый смысл, если, конечно, ей вообще суждено его иметь, и она достаточно сознательна для того, чтобы понимать, чего она хочет. Двадцать восемь — вполне подойдет.

– А я бы хотела, чтобы мне снова было восемнадцать, — заметила Прюденс.

– Это уж слишком. В восемнадцать зачастую бываешь или дурой, или егозой, что совсем непривлекательно для людей, наделенных умом. Впрочем, я согласна, пожалуй, остановиться на двадцати, если это удобнее, но сначала еще нужно выяснить, как действует этот эликсир.

– Ты только представь себе, тебе — двадцать, а мне — восемнадцать! Какими мы будем еще девочками! Ах, Августа, душа моя, знаешь, мне немного страшно. Что мы будем делать одни в Лондоне, без старших?

– Не говори пустяков! — отрезала мисс Семафор. — Все изменения коснутся только внешности. В сущности, мы не будем нелепо юны. Я нисколько не сомневаюсь в том, что мы, сохранив наш опыт и благоразумие, отлично устроим все наши дела сами. Одним словом, я завтра же все разузнаю и поступлю как должно. И ради христа, Прюдди, если нам все удастся, не проговорись как-нибудь, не вспоминай о вещах, которых ты не можешь помнить, если тебе в самом деле восемнадцать. Это именно та глупость, на которую ты способна. Нам нужно высчитать год нашего рождения и не вспоминать того, что было раньше.

– Как ты думаешь, — поинтересовалась Прюденс, немного помолчав, — не стоит ли нам уехать отсюда, прежде чем затевать все это? Давай уедем куда-нибудь, где нас не знают, а то может выйти неловко…

– Да-а, — задумчиво протянула мисс Семафор. — Пожалуй, так будет лучше, но это мы успеем обсудить завтра. А теперь я очень устала и нам обеим пора спать.

Сестры улеглись в свои кровати, но не засыпали еще очень долго. Будущее сверкало ошеломительными возможностями. Обе чувствовали, что не следовало баловать свою фантазию мечтами, которым, возможно, не суждено было сбыться. Миссис Гельдхераус могла оказаться обманщицей, а ее эликсир — надувательством. Но предположим — это ведь никому не запрещается, — что вся эта история заслуживает доверия. Какие открываются перспективы! Быть и молодой, и опытной — разве что-нибудь может с этим сравниться? Не попадаться в ловушки, выискивать всякие удовольствия, не забывать о последовательности, совершенно недоступной тому, кому восемнадцать лет в первый и единственный раз в жизни! Получить обратно все свои шансы и быть уверенной в том, что не потеряешь ни одного из них, — какая благодать, какое беспримерное счастье!

Розовые мечты против воли сестер вторгались в их души, но мы с прискорбием должны признать, что самыми разнузданными и легкомысленными были видения мисс Семафор-старшей. Мы, однако, никогда мы не решились рассказать о них, если бы не были уверены в том, что эти строки не попадутся на глаза ей или ее сестре, а также кому-нибудь из ее знакомых. Случись так, мисс Семафор сконфузилась бы и очень смутилась, а этого мы сей прекрасной, пусть и немного жесткой женщине вовсе не желаем. К тому же ее сестра и негодующие друзья непременно бы стали писать длинные, письма, отрицая в них сообщенные нами факты. Они бы ссылались на ее безупречную репутацию, всегда благопристойный, если не сказать суровый вид, строго-религиозный тон, на отсутствие склонности к легкомыслию — и все это чтобы доказать, что у Августы никогда не было и не могло быть тех мыслей, которые мы ей приписываем. К счастью, нам нечего этого опасаться, и мы смело можем изложить, как мисс Семафор собиралась распорядиться своей молодостью.

В глубине души она жалела, что у нее нет никакого прошлого, над которым стоило бы призадуматься. Когда была возможность, она не срывала цветы удовольствий. В сущности, Августа отличалась слишком хорошим воспитанием, но теперь, руководствуясь самыми добрыми намерениями, она, само собой разумеется, решила все это изменить. Кто-то из великих сказал: «Самая страшная суровость не влечет за собой ничего, кроме сожаления». Мисс Семафор хотела отведать радости безгрешного, но все же более фривольного существования. Она представляла себя пленительно-кокетливой, чуждой какой бы то ни было серьезности и жалела, что не только боялась в свое время наслаждаться жизнью, но и не знала, как это, и никогда не имела случая узнать.

Августа решила, что, прежде чем вступить на поприще ослепительных побед, она, как только ей снова будет двадцать, запишется в балетную школу и начнет работать над голосом. Ее отец, как, впрочем, и любой почтенный обитатель Филсборо, упал бы в обморок при одном упоминании о театральных подмостках. В молодости мисс Семафор и сама разделяла подобные воззрения, но, переехав в Лондон, она изменила им, заметив, что среди местных жителей театральная профессия считалась менее предосудительной, чем среди провинциалов. Она чувствовала как греховность этого ремесла, так и его притягательность. Августа искренне верила, что наделена актерским талантом, и даже сокрушалась о том, что обстоятельства помешали ей развить его. Но теперь-то ее уже ничего не могло остановить. Из всего этого явствует, что даже самые благочестивые особы могут иногда считать для себя пристойным такой образ действий, который в других показался бы им чем-то предосудительным. Мисс Семафор рассуждала весьма трезво: какие бы опасности ни подстерегали ее на подмостках сцены, она, наделенная мудростью пятидесятилетней женщины, справится с ними гораздо быстрее, чем двадцатилетняя девушка. Во внушающем страх, но столь волнующем видении она являлась себе веселой, очаровательной и знаменитой. Августа представляла, как ее с восторгом встречают в театре, как она получает букеты, любовные записки и бесконечные приглашения выступить еще. Она видела словно наяву, что афишами с ее портретом увешан весь город. С блаженной улыбкой на лице она наконец заснула.

Прюденс, находившаяся в своей маленькой светлой комнатке по соседству, с благосклонностью думала о майоре Джонсе и с нежным влечением о достопочтенном Гарри Линдоне, викарии из Сен-Ботольфа, чахоточном молодом человеке двадцати восьми лет. Последним она интересовалась уже давно, хотя в глубине души и понимала, что он для нее слишком молод. Ну а теперь что же могло препятствовать их союзу? Прюденс предалась продолжительным мечтам о том, как все это устроить. Оставить его в заблуждении о том, что ей всегда было восемнадцать, или рассказать о чудотворном эликсире? Сон застиг ее на решении этого вопроса.

Прекрасные ночные мечтания утром обычно предстают совершенно в ином свете, но только не грезы сестер Семафор. Хоть они и пытались охлаждать свою безудержную радость размышлениями о том, что вдова естествоиспытателя могла оказаться мошенницей, а ее эликсир — водой из ближайшего колодца, им все же было трудно подавить волнение. Действительно, в их манерах сквозило столько сдержанного восторга, что мистер Лоример дважды спросил майора Джонса: «Уж не спятили ли почтенные дамы?»

Как только часы пробили без четверти четыре, Августа в черном платье с Туту в руках направилась к станции Глостер и взяла билет в Кингс-Кросс. Там она наняла извозчика до дома номер 194 по Гендель-стрит. Около половины седьмого она вернулась. Прюденс, ожидавшая Августу с большим беспокойством, поспешно вскочила со стула, когда она, просунув голову в дверь, самым таинственным тоном проговорила: «Пойдем ко мне в комнату».

Расположившись в самом центре своих апартаментов, мисс Семафор с большой торжественностью повернулась к сестре. Она не говорила ни слова и только медленно развязывала ленты шляпки. В воздухе пронеслось что-то зловещее.

– Ну? — задыхаясь, пролепетала мисс Прюденс. — Ты ее видела? Все устроилось? Какая она?

Мисс Семафор не спешила с ответом.

– Эликсир, скажи скорее, эликсир в самом деле помогает? Ты его купила?

– Вот, — сказала мисс Семафор, протягивая руку.

Прюденс, проследив взглядом за жестом сестры, уставилась на Туту. Но разве это был он — старый, трясущийся, сердитый, страдающий ревматизмом? Она подошла ближе. Резвый щенок без единого седого волоса в шерстке вдруг прыгнул на Прюденс и залился восторженным лаем, демонстрируя неистовую радость.

– Миссис Гельдхераус опробовала его на нем, — глухо проговорила Августа. — Результат налицо. Теперь все сомнения должны рассеяться.

Побледневшая мисс Прюденс присела: доказательство ошеломило ее.

– Мне как-то не по себе, — прошептала она. — Что-то тут не так, тебе не кажется?

– Вздор, — с раздражением в голосе проговорила Августа. — Ничуть не бывало! Я со своей стороны считаю, что это просто великолепное открытие, не способное причинить вреда.

– А много этого средства миссис Гельдхераус дала Туту? Расскажи мне все по порядку. Она милая?

– Да, приятная, благовоспитанная, красивая женщина. Квартира не очень, и служанка какая-то грязная, но миссис Гельдхераус говорила, что поселилась там только на время и на днях собирается за границу. Ее вещи уже уложены.

– А сама она молодо выглядит?

– Да, года на двадцать три, но миссис Гельдхераус уверяет, что ей все шестьдесят четыре. Я не поверила этому. Она показала мне свидетельство о крещении. Там все было по-немецки, однако я совершенно четко видела год — тысяча восемьсот тридцатый, а дальше совершенно неразборчиво.

– Боже праведный!

– Она была очень любезна и непременно хотела напоить меня чаем, но уступить в цене не соглашалась. Миссис Гельдхераус говорила, что если бы дело касалось обыкновенной косметики — цена действительно была бы слишком высокой, но речь ведь шла о возвращении молодости. Многие миллионеры, что находятся теперь при смерти, и коронованные особы с удовольствием отдали бы все состояние за несколько капель этого чудодейственного эликсира.

– Ну, и что же было дальше?

– Потом я завела речь о том, что действие волшебного средства неплохо было бы проверить, и тогда она предложила мне принять несколько капель. Я побоялась опробовать средство на себе и попросила миссис Гельдхераус дать несколько капель Туту, но с тем условием, чтобы она не брала за это ничего лишнего, так как это просто опыт. Она согласилась и, смешав пол чайной ложки эликсира с молоком, заставила Туту выпить.

– И он сразу же изменился?

– Нет, он, как всегда, еле до меня доплелся и, повизгивая, плюхнулся перед камином. Миссис Гельдхераус сказала мне внимательно следить за ним, и мало-помалу я стала замечать, что проседи в его шерсти начали тускнеть, а потом он задышал легче. Ты же помнишь, что последние два года Туту страдал одышкой? Затем он постепенно начал худеть, шерсть его стала лосниться, а глаза заискрились. Потом наш песик вдруг вскочил и как безумный принялся скакать по комнате в диком веселье, как бывало прежде. Тут все мои сомнения рассеялись, однако я все равно посчитала нужным сообщить миссис Гельдхераус вашу мысль. Я сказала, что укажу на чеке более позднюю дату, объяснив это желанием убедиться, что эликсир так же действует на людей, как и на животных.

– И она согласилась?

– Ну, ей это, конечно, не понравилось. Миссис Гельдхераус напомнила, что предоставила мне неопровержимое доказательство. По ее мнению, я должна была остаться довольна, но я продолжала настаивать. Тогда она сказала, что деньги ей нужны очень срочно и что только поэтому она соглашалась продать нам эликсир на невыгодных для себя условиях. В конце концов миссис Гельдхераус согласилась отсрочить чек на два дня с тем, чтобы я за это время приняла некоторую дозу жидкости сама и таким образом удостоверилась в справедливости ее слов. Я пообещала ей принять немного сегодня же вечером.

– Ох! И неужели ты это сделаешь? Не лучше ли нам сначала уехать куда-нибудь в деревню, как мы думали поступить прежде? Здесь все заметят внезапную перемену!

– Я надеюсь, — ответила Августа с достоинством, — что ты не хочешь этим сказать, будто я кажусь слишком уж старой. Я, конечно, осознаю, что не так молода, как раньше, но в то, чтобы это было так заметно, как ты намекаешь, я совершенно не верю.

– О, нет, конечно, нет, я не то хотела сказать, — пролепетала Прюденс.

На самом же деле младшая мисс Семафор хотела сказать именно то, что сказала, и истолковать свои слова иначе ей было очень трудно, как это часто бывает в подобных обстоятельствах. Августа, посчитав инцидент исчерпанным, стала запирать драгоценный пузырек в шкаф. Едва она покончила с этим, как зазвонили к обеду.

– Боже праведный! — воскликнула мисс Прюденс. — Побегу скорее одеваться.

Она поспешно отворила дверь в свою комнату, но резвый Туту опередил ее. Бросившись вперед, он едва не сшиб ее с ног, желая выйти.

– Какой живчик! — воскликнула Прюденс. — Будто щенок! Как ты ухитрилась привести его домой, если он все время так отплясывал?

– Это было весьма непросто, поверь мне, — ответила Августа, неспособная в таком взволнованном и возбужденном состоянии долго дуться на сестру. — Он вырвался у меня из рук и как сумасшедший бегал по вагону. Я еле смогла его поймать: Туту все время лаял и бросался на всех пассажиров. Только представь себе — это он-то, столько лет страдавший от ревматизма! Потом Туту опять выскочил у меня из рук и на этот раз чуть не разбил флакон с драгоценным эликсиром, который я несла.

– Какой ужас! Что бы мы стали делать, если бы он и вправду его разбил!

– Ну, к счастью, этого не произошло, — коротко отозвалась Августа, не желая даже думать о столь печальном исходе.

Еле скрывая свое нетерпение, мисс Семафор-старшая с трудом дождалась того часа, когда можно было уйти в свою комнату, не вызывая ничьих подозрений. В предвкушении чего-то приятного она села наконец перед зеркалом и начала расчесывать свои редкие волосы. (Роскошная шевелюра, украшавшая ее затылок днем, покоилась в открытом ящике стола.) За этим занятием она размышляла о том, что, как ни дорог был эликсир, она по крайней мере на много лет избавлялась от необходимости покупать «Жетолин» — ее любимую краску для волос. Женщины, провинившись в какой-нибудь безумной трате, обычно находят утешение в небольшой экономии на чем-то другом. Затем ее мысли обратились к Туту и его чудесному преображению. Августу очень интересовало, как волшебная перемена скажется на ней. Будучи девочкой, она никогда не отличалась живостью характера и теперь надеялась, что в пору второй юности в ней обязательно разовьется веселость и легкомыслие.

Через некоторое время задумчивость Августы прервала Прюденс. Она пришла к сестре, чтобы проститься на ночь. Как мы уже говорили, младшая мисс Семафор была женщиной крупной, мягкой, сохранившей моложавый вид. В белой ночной сорочке, с разгоревшимися щеками и распущенными по плечам, еще довольно густыми русыми волосами, она показалась сестре особенно молодой. Конечно, между ними была разница больше чем в десять лет, и мисс Семафор привыкла смотреть на Прюденс как на девчонку, но, даже принимая во внимание все это, сегодня она выглядела лет на тридцать, не более.

– Мне кажется, моя дорогая, — заговорила младшая мисс Семафор, — что тебе, право, лучше подождать с этой пробой денек-другой. Мы можем завтра же поехать в Рамсгет и снять там квартиру. Я могла бы отправиться потом за багажом, если ты предупредишь миссис Уилькокс, что через неделю мы переселяемся; она ничего не заподозрит. Мы просто скажем, что нуждаемся в перемене обстановки.

– Какая же ты все-таки глупенькая, Прюденс, — сказала мисс Семафор. — Разве ты забыла, что эта женщина согласилась на отсрочку уплаты только с тем условием, что мы проведем опыт сегодня же, так как ей срочно нужны деньги. Всякий догадался бы, что, как только она получит сумму, указанную в чеке, нам не видать ее как своих ушей, и не важно, подействует эликсир или нет. Нужно опробовать его прямо сейчас и если потребуется, то задержать уплату.

– Но здесь столько сплетников… Я боюсь…

– Право, ты ужасно дерзкая, — перебила ее Августа. — Вот уже второй раз ты намекаешь на это. Послушать тебя, так мне по крайней мере лет сто. О, я все прекрасно понимаю: это все твой беспокойный характер. Ты почти не заметишь разницы. Одна столовая ложка эликсира позволяет омолодиться на десять лет. Когда ты достигнешь нужного возраста, средство нужно принимать по чайной ложке для поддержания эффекта. Сегодня я приму совсем капельку, только чтобы скинуть год или два, так что ты можешь успокоиться — никто ничего не заметит.

– Желала бы я знать, каков эликсир на вкус, — заметила мисс Прюденс, немного помолчав.

– Приятный, — ответила мисс Семафор, несколько смягчившись. — Я уже попробовала немного на палец: точь-в-точь как простая вода.

– А он точно настоящий?

– Взгляни на Туту, — прозвучал убедительный ответ.

– Знаешь, я немного опасаюсь, — сказала мисс Прюденс. — Как подействует это средство — неизвестно. Вдруг ты почувствуешь себя странно? Возможно, ты посчитаешь меня эгоисткой, но я рада, что ты попробуешь первая, ты ведь гораздо храбрее меня.

Мисс Семафор проворчала что-то себе под нос.

– Где же пузырек, Августа?

– В моем комоде.

– Не очень-то тут много, — проговорила Прюденс, задумчиво рассматривая жидкость.

– Да, совсем не много, и мне, конечно, нужно будет принять больше, чем тебе, так как я старше.

– Но ведь я заплатила за половину, — мягко напомнила Прюденс.

– Это справедливо, но меньше половины пузырька подействует на тебя так же, как оставшаяся часть — на меня. Тогда мы будем приблизительно одного возраста, и так будет гораздо лучше. Разве нет?

– Да-а, — протянула Прюденс нерешительно, — хоть это будет несколько странно. Но поступай как хочешь, Августа, тебе виднее. Кстати, а ты заметила, что пузырек-то с трещиной?

– С трещиной? Быть не может! — воскликнула старшая мисс Семафор и, взвизгнув от ужаса, бросилась к сестре.

Пузырек действительно был с трещиной.

– Это, наверное, Туту натворил, когда мы ехали в поезде, — негодовала Августа. — Я так этого боялась. О, глупенький, глупенький Туту! Пожалуйста, поосторожнее, Прюденс. Ставь аккуратно. Миссис Гельдхераус говорила, что его нужно хорошенько закупоривать.

– О, трещинка совсем крошечная, мне кажется, это ничего, — отозвалась младшая мисс Семафор. — Туту, душка, — обратилась она к шалунье собачонке, которая в эту минуту предавалась давно забытым забавам: катаясь по полу, щенок весело играл с бахромой на занавесках. — Туту, ты чуть не причинил серьезного убытка своей хозяйке! Глюпая, дуляцкая ти сябака! — сюсюкала Прюденс.

Туту, восторженно бросившись на нее, с большой неохотой согласился лечь в корзинку. Зевнув во весь рот, младшая мисс Семафор простилась с сестрой и отворила дверь в соседнюю комнату.

Оставшись одна, Августа медленно сняла платье, облачилась в ночную сорочку и завязала тесемки чепчика, который она, несмотря на изменившуюся моду, продолжала надевать. Вопреки самоуверенному тону, что старшая мисс Семафор взяла в разговоре с сестрой, теперь, когда пришло время действовать, она трусила. В ее настроении происходили очень быстрые и резкие перемены. То Августа представляла себя в кругу поклонников поющей, танцующей, посвежевшей; на ее красивом лице, обрамленном не знающими «Жетолина» темными кудрями, не было ни одной морщинки. Очаровательная картина! То вдруг она чувствовала себя как пациент у зубного врача, которому в первый раз предстоит вдохнуть веселящего газа. Что ее ждет? О, если бы Туту, испытавший на себе действие эликсира, мог говорить! Не потеряет ли она сознания, не почувствует ли боли? А что, если это просто убьет ее? Августа пришла в невыносимое нервное состояние и залезла в постель, освещенную ночником, который она тушила, только окончательно устроившись на ночь. Рядом стоял маленький столик, где лежали книга, коробок спичек и стоял стакан. Сидя на кровати с драгоценным пузырьком в одной руке и чайной ложкой в другой, мисс Семафор пыталась принять решение — делать опыт или нет.

– Самую малость, — прошептала она. — Это мне не навредит, только сделает несколькими годами моложе. Миссис Гельдхераус ни за что бы не дала мне что-нибудь опасное или ядовитое.

Руки Августы дрожали. Вы даже не представляете, с каким нетерпением мисс Семафор — эта старая женщина, пропустившая все радости жизни, — хотела помолодеть! Теперь, когда она располагала таким средством, сердце ее стучало как молоток, она задыхалась от волнения. Дважды Августа брала со стола пузырек и дважды ставила его обратно.

– Самую чуточку, — уговаривала она себя, — только несколько капелек, чтобы узнать, как это…

Но, увы, мисс Семафор слишком нервничала! Неловким движением она задела пузырек и повалила его. Августа, словно превратившись на миг в камень, смотрела, как по столу разливается волшебный эликсир и как он стекает на пол с противоположного угла стола. Потом вдруг быстрее молнии она соскочила с кровати и, встав на колени, подставила рот под бегущую со стола струйку. Поза у нее была, пожалуй, не слишком естественная, но это ее нисколько не смущало и даже в голову не приходило. Ошеломляющий характер несчастья и средство его поправить, насколько это возможно, — все, что занимало ее в эту минуту. Пузырек в том месте, где была трещина, разломился надвое, так что все его содержимое вылилось почти сразу.

Августа выпила все, что стекало со стола, но много капель волшебного эликсира все равно пропало даром. Частично чудодейственная жидкость впиталась в ковер, частично — в газету, лежавшую на столе. Однако по счастливой случайности немного эликсира попало в складку на бумаге и стояло там маленькой лужицей. Тут в первый раз мисс Семафор подумала о сестре, деньги которой также пошли на покупку. Не позвать ли Прюденс? Не рассказать ли ей о том, что случилось? Не дать ли ей выпить то немногое, что оставалось? Но страх, что не хватит ей самой, превозмог все прочие соображения, и, заглушив голос совести, старшая мисс Семафор осторожно приподняла газету, свернула ее и выпила остатки эликсира. Немного погодя Августа присела на край постели, и к ней со стыдом и не без испуга пришло осознание того, что она натворила. До сих пор мисс Семафор не чувствовала ничего, кроме того, что она проглотила довольно много холодной воды с каким-то особенным запахом.

– В конце концов, — успокаивала она себя, — эликсира могло и не хватить на двоих, а мне-то ведь гораздо нужнее помолодеть, чем Прюденс. В сущности, она и без того хороша, выглядит как девочка. К тому же и времени у меня не было. Прежде чем я успела бы разбудить ее и растолковать, в чем дело, драгоценные капли впитались бы в бумагу. Конечно, мне придется вернуть ей деньги, я ничего против не имею. Пожалуй, это даже к лучшему, что я не разбудила Прюденс, ведь она сама говорила, что боится пробовать. Мне кажется, она даже предпочла бы не принимать эликсир вовсе.

Несмотря на эти весомые аргументы, мисс Семафор, укрывшись одеялом и потушив ночник, чувствовала, что совершила подлость. Она еще долго не смыкала глаз и все думала, как сказать Прюденс о том, что для нее не осталось омолаживающего эликсира, как ей лучше выбраться с Биконсфильда, не привлекая к себе внимания, если вдруг завтра она и вправду станет выглядеть на двадцать лет. Утомленная волнениями, пережитыми за день, она наконец заснула.

Младшая мисс Семафор спала спокойно. К слову сказать, ее отличительной чертой было все делать спокойно. Ей редко снились кошмары. Конечно, в те дни, когда Августа сердилась сильнее обыкновенного, если какой-нибудь мужчина в доме номер 37 на Биконсфильд, ставший объектом невзыскательных симпатий Прюденс, выказывал свое полное равнодушие к ней, она порой плакала перед сном, но бессонные ночи были незнакомы ей вовсе. Теперь же ей грезилось, что она летит по воздуху во Флориду за омолаживающим эликсиром. Но вот ее крылья ослабевают, и она, как Икар, падает все ниже и ниже… Тут мисс Семафор вздрогнула и проснулась. Сдержав крик ужаса, Прюденс села на постели и постаралась понять, где она. Знакомая комната, свет уличных фонарей, проникающий через опущенные шторы, стук колес проезжавших экипажей, соседские часы, пробившие три, — все это подействовало на нее успокоительно.

Облегченно вздохнув, она снова улеглась и перевернулась на другой бок. Но тут ее внимание привлек какой-то вой. Прюденс прислушалась. Сердце ее сильно забилось. Эти странные звуки раздавались где-то совсем рядом, но сверху или снизу? Мисс Семафор-младшая была подписана на один спиритический журнал, и ее голову посетила тысяча неприятных предположений. В этом вое, казалось, звучало что-то нечеловеческое, и, хотя она пробормотала «Вздор!», это восклицание не вернуло ей душевного спокойствия. В сущности, во всем этом для нее было так мало вздора, что, когда звук повторился, Прюденс натянула на голову одеяло. Однако и это не принесло успокоения. Время от времени мисс Семафор приходилось высовываться из своего убежища, чтобы не задохнуться, и прислушиваться. Когда звуки наконец прекратились, она вылезла из-под одеяла и, успокоенная тишиной, начала обдумывать, каковы могли быть причины этого происшествия.

Вдруг в голове у нее пронеслось: «Котенок!» Она сразу вспомнила, что на днях миссис Дюмареск жаловалась на то, что всеобщий любимец, котенок, забрался в шкаф с ее платьями, где и был случайно заперт.

«Так и есть! Наверное, это котенок!» — подумала Прюденс.

Через некоторое время крик возобновился, и на этот раз мисс Семафор-младшая ясно различила мяуканье. Отважно вскочив с постели, она зажгла свечу, надела капот и туфли и начала искать бедное животное.

Обшарив гардероб и комод, она заглянула под кровать и в камин, но котенка нигде не было. Когда Прюденс проходила мимо двери в комнату сестры, ей показалось, что звук доносится оттуда. Тихонько притворив дверь и заслонив рукой пламя свечи, она позвала вполголоса: «Кис-кис-кис!» Никто не отозвался. Вой, однако, слышался все громче и отчетливее и теперь уже напоминал человеческий.

– Августа, что это за звук? Августа, ты не спишь? — спросила Прюденс.

В ответ раздался продолжительный вопль. Не на шутку испугавшись, младшая мисс Семафор вошла в комнату и осветила ее. Все было по-прежнему, кроме, кроме… Где же Августа? В кровати никого не было. Объятая необъяснимым страхом, Прюденс подошла ближе. О ужас! Августа исчезла, а на ее месте, попискивая, лежал… крошечный, красненький, сморщенный новорожденный ребенок. Он был в ночном чепце, непомерно большом для его лысой головки, и женской ночной рубашке, также ему не по размеру.

– Боже мой! — воскликнула бедная Прюденс. — Да что ж это такое? Не схожу ли я с ума? Где же Августа?

Ее полный отчаяния взгляд упал на разбитую бутылку, и она вдруг начала понимать.

– Ты Августа? — крикнула мисс Семафор ребенку.

Заливавшаяся слезами малютка предприняла отчаянную попытку заговорить. От бесплодных усилий у нее чуть было не начались конвульсии. Когда Прюденс заметила, что ребенок смотрит на нее совершенно осознанно, ее самые худшие опасения подтвердились. Мисс Семафор уронила себе на ноги подсвечник, и у нее началась истерика.

К счастью, их с Августой апартаменты находились в конце коридора и отделялись от других ванной комнатой. Под ними была пустовавшая теперь гостиная, а над ним спала глухая миссис Бельчер. Поэтому, и только поэтому, крики Прюденс не переполошили весь дом. Уже светало, когда она наконец собралась с силами. С размышлениями о том, как ей быть, пришел и безудержный гнев, совершенно несвойственный ее спокойной натуре.

– Августа, — сурово обратилась она к новорожденной, которая уже перестала реветь и, казалось, была напугана отчаянием сестры, — Августа, ты понимаешь меня?

Младенец попытался кивнуть.

– Ты не умеешь говорить?

Малышка покачала головой.

– В таком случае нечего, я думаю, и спрашивать, как случилось это ужасное несчастье?

Кроха только усиленно моргала. К слову сказать, это дитя было отнюдь не привлекательным. Прюденс, при всей ее любви к сестре, оно казалось странным и совершенно отвратительным.

– Мерзкая девчонка! — воскликнула она в порыве ярости. — Разве ты не понимаешь, в какое ужасное положение ты нас поставила? Ты выпила слишком много эликсира. Только жадная дура и эгоистка могла выпить все в одиночку! Если бы ты со мной поделилась, ничего этого не произошло бы! Ты в самом деле моя сестра? Как я это докажу? Кто мне поверит? Может, меня еще и повесят за то, что я тебя убила!

При этой мысли у Прюденс опять чуть было не началась истерика.

– Ну что мне делать, господи боже мой! — продолжала причитать мисс Семафор. — Ведь ты теперь ребенок, самый настоящий ребенок! Праведное небо, что мне с тобой делать, ума не приложу. Здесь тебя оставлять нельзя. Ну, как я это объясню? Мне никто не поверит! Ах, да я и сама бы не поверила, если бы мне кто-нибудь такое сказал. Как я объясню твое исчезновение? Ты даже не говоришь, а значит, не сможешь подтвердить справедливость моих слов. Куда там! Даже если меня повесят — ты и тут не пикнешь! — Это уже было несправедливо, ибо бедная Августа не умела говорить, но не пищать.

Почти в бешенстве, заламывая руки, Прюденс ходила взад-вперед по комнате.

– Августа, я всегда была тебе хорошей сестрой, терпела твой скверный характер и все с тобой делила, но теперь ты превратилась в мерзкую, бессердечную, безобразную закорючку! Я ненавижу тебя, слышишь? Вот заверну тебя в платок и выброшу! Ах ты отвратительная маленькая тварь, уж я тебя…

Прюденс бросилась на ребенка и стала трясти его так, что огромный чепчик свалился с его головенки, раскачивавшейся из стороны в сторону. Августа испугалась и заревела во все горло. Она была так мала, так беспомощна, что это привело мисс Семафор в чувство: ей стало жалко сестру. Прюденс перестала ее трясти и принялась унимать.

– Ну-ну-ну! Ну-ну-ну! — восклицала она, как будто говорила с настоящим ребенком. — Не плачь, я что-нибудь придумаю. Ты, вероятно, выпила слишком много эликсира? Если так и было, то просто подними руку.

Крошка повиновалась.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Ребенок покачал лысой головой и предпринял попытку изобразить, что страдания его были, главным образом, душевные.

– Ну, теперь помолчи немножко, перестань плакать и дай мне подумать. Постарайся заснуть: может быть, действие эликсира ослабеет, и ты скоро вырастешь.

Устроив ребенка поудобнее, подоткнув под него одеяло, Прюденс беспокойно заходила по комнате. Временами она ненадолго останавливалась для того, чтобы взглянуть на странное маленькое созданьице, поставившее ее в столь затруднительное положение. Мисс Семафор отчаянно хваталась за голову и грызла пальцы. Устав от бесцельного хождения, она бросилась в кресло и тупо уставилась в окно, выходившее на улицу. Чем больше Прюденс думала, тем неприятнее ей представлялось все дело. Как Августа могла совершить такую нелепость, как она могла опустошить весь пузырек, как он мог разбиться — мисс Семафор только догадывалась. Во всяком случае, итог был достаточно плачевный: ее сестра не остановилась ни на тридцати восьми годах, ни на двадцати восьми и даже на восемнадцати — она одним прыжком достигла восьмидневного возраста.

«Слава богу, — думала мягкосердечная даже в своем гневе и недоумении Прюденс, — слава богу, что в пузырьке не нашлось еще нескольких капель, а то от бедной Августы не осталось бы теперь и следа!»

После долгих размышлений не очень молодая особа, бывшая до сих пор младшей мисс Семафор, встала и пошла и свою комнату. Одевшись, умывшись и причесавшись, она вернулась к постели сестры. Малышка не спала, но плакать перестала. Только по широко раскрытым умным глазам, производившим какое-то жуткое впечатление на этой безобразной красненькой рожице, Прюденс догадывалась, что разум все еще присутствовал в ее уменьшившемся теле. «Удивительный ребенок», «волшебное дитя», «подкидыш фей» — вот как назвал бы мисс Августу Семафор всякий, кто не был посвящен в тайну ее омоложения.

– Августа, — торжественно обратилась к сестре Прюденс, — я все обдумала. Сразу после завтрака я пойду к миссис Гельдхераус и спрошу, не может ли она дать тебе какое-нибудь… противоядие. Если она откажет, то я не знаю, что с тобой будет, потому что сказать правду здесь, в пансионе, невозможно. Во-первых, выдавать подробности дела крайне неприятно, так как мы станет всеобщим посмешищем, во-вторых, мне просто не поверят. Если мне не удастся достать что-нибудь для тебя, то единственное наше спасение заключается в том, чтобы уверить всех, будто ты получила письмо, в котором тебя вызывают в деревню по важному делу. Я извинюсь за тебя перед всеми, скажу, что ты уехала, ни с кем не простившись, потому что очень спешила. Я спрячу тебя где-нибудь в этой комнате или у себя до ночи. От того, как ты себя будешь вести, очень многое зависит. Я умоляю тебя, не плачь. Если с миссис Гельдхераус ничего не выйдет, я буду расспрашивать всех и отыщу наконец какую-нибудь хорошую, добрую женщину, которая поухаживает за тобой, пока ты не станешь постарше. Ведь ты сама понимаешь, что всюду возить с собой ребенка я не могу. Сегодня после обеда, когда стемнеет, я постараюсь незаметно перенести тебя к этой женщине, если, конечно, таковая найдется. Потом я предупрежу в пансионе о нашем отъезде и отправлюсь в какое-нибудь глухое местечко, где нас никто не знает и куда можно будет привезти потом и тебя. Ну, как тебе мой план? Нравится?

Августе он, очевидно, не понравился, ибо она отчаянно замотала головенкой.

– Ну, не хочешь, как хочешь, — в сердцах воскликнула Прюденс. — Я больше ничего не могу придумать, а от тебя едва ли дождешься совета или помощи! Всеми этими «удовольствиями» мы обязаны тебе одной! Никогда в жизни я не мучилась так, как теперь!

Августа молча следила взглядом за движениями сестры.

– А теперь, — продолжала Прюденс, когда позвонили к завтраку, — мне надо идти вниз. Скажу, что ты плохо провела ночь и не хочешь есть. Дверь в твою комнату я запру, чтобы не вошла горничная. Я принесу тебе молока — это, вероятно, единственное, что тебе подойдет. Ты сможешь съесть что-нибудь твердое?

Малышка, раскрыв рот, обнажила два ряда беззубых десен. Очевидно, ей предстояла молочная диета.

– Только не кричи, умоляю тебя. Я постараюсь вернуться как можно скорее. — И с этими словами мисс Прюденс удалилась.

Увы, бедная женщина, как ни были мрачны ее предчувствия, не подозревала, что ее ожидало впереди, каким трудным окажется исполнение ее простого плана. Настоящая паутина лжи! Никогда мисс Прюденс Семафор, отличавшаяся спокойствием, добротой, правдивостью, бесхитростностью, привычкой всецело полагаться на советы других, а не действовать по собственной инициативе, не попадала в столь страшное положение. То, что все это случилось не по ее вине, нисколько ее не утешало. В какой-то степени она овладела ситуацией и с удивительной для нее быстротой даже наметила план действий, но ей страстно хотелось иметь рядом родственную душу, которой можно было бы поведать о своих затруднениях и у которой можно бы было попросить совета. Однако для сохранения тайны ей пришлось одной нести свою ношу и взять всю ответственность на свои слабые плечи.

Когда мисс Прюденс появилась за чайным столом в гостиной, все заметили ее бледность.

– О, вы неважно выглядете! — весело приветствовала ее медицинская дама. — Вы плохо спали?

Мисс Прюденс не стала этого отрицать.

– А ваша сестра что же? Как она сегодня поздно! Обычно она спускается одной из первых.

– Ей что-то нездоровится, и я уговорила ее полежать в постели, — ответила Прюденс и покраснела до ушей, вступив на свое новое поприще лжи.

– И правильно сделали. Конечно, пусть лучше завтракает в своей комнате, если плохо себя чувствует. Вот прекрасный паштет, который, может быть, ей понравится.

– Благодарю, — со смущением отозвалась Прюденс. — Пожалуйста, не беспокойтесь. Она сказала, что совсем не будет завтракать, но я, пожалуй, принесу ей хотя бы чашку молока и заставлю выпить.

– Вероятно, у нее желчный приступ, раз она отказывается от еды, — заметила медицинская дама.

– Да-да, — с жаром подтвердила Прюденс, — именно он, сильный желчный приступ.

– В таком случае, — строго спросила медицинская дама, — неужели вы считаете разумным давать ей молоко?

– О да, — воскликнула бедная Прюденс, — она его так любит, что только им и питается!

– В самом деле? — задумчиво проговорила ученая дама, подкладывая себе сардин. — Это очень странно при желчном приступе, ну да ладно, вам виднее.

– А часто с мисс Семафор такое случается? — поинтересовалась миссис Уайтли.

– Нет, — ответила Прюденс, — никогда. Ой, что это я! Да, очень часто!

Миссис Уайтли казалась весьма удивленной, что, впрочем, было естественно. Во избежание дальнейших расспросов Прюденс начала читать газету, которую держала вверх ногами. К несчастью, газета принадлежала мистеру Бельчеру и была для него очень важна. Он не выносил, чтобы кто-нибудь заглядывал в нее, не получив специального приглашения. Вскоре рассеянная Прюденс заметила, что между этим джентльменом и Мюллером происходит резкий разговор.

– Мюллер! — зарычал он.

– Что угодно? — отозвался тот.

– Куда, к черту, вы задевали «Стэндард»?

Миссис Уайтли приготовилась ужаснуться такому слогу, но сначала взглянула на миссис Дюмареск, чтобы знать наверняка, как себя вести. Последняя, однако, только улыбнулась.

– Я тута полошил, — сказал Мюллер.

– Да нет же! Если бы положили, он бы тут и был.

– Он, кажется, у меня, — пробормотала Прюденс, опомнившись.

– О, у вас? Это вы взяли? — сердито спросил мистер Бельчер и бесцеремонно забрал свою газету. — Я не поставляю прессу для всего пансиона.

– Участь дающего блаженнее, нежели участь принимающего, — тонко заметила миссис Уайтли с кроткой улыбкой миротворца.

– Без сомнения, — свирепствовал мистер Бельчер, — только куда разорительнее! — И он углубился в столбцы своего оракула.

Дамы переглянулись. Мистер Бельчер и его газета были предметом нескончаемых шуток во всем пансионе, и теперь миссис Уайтли, наклонившись к уху Прюденс, шепнула, чтобы она не обижалась: «Ведь это он всегда так». Впрочем, бедняжка была настолько занята собственными невзгодами, что даже не приняла грубость мистера Бельчера близко к сердцу. Прихлебнув чая и раскрошив хлеб, она сочла себя вправе встать из-за стола. Захватив с собой чашку молока, Прюденс ушла. Медицинская дама, смотревшая ей вслед, неодобрительно покачала головой.

Когда младшая мисс Семафор вернулась, ее сестра вращала глазами самым страшным образом.

– Что с тобой? — спросила Прюденс.

Августа, само собой разумеется, не могла этого объяснить. Тем не менее она вперила гневный взор в дверь, что вела в комнату сестры, и кивнула на нее. Причиной ее недовольства, очевидно, было что-то, что располагалось за ней. Пока Прюденс завтракала, одна из горничных, не подозревая о том, что в комнате кто-то есть, попыталась войти, и, так как замок на двери был очень ненадежный, Августа каждую минуту ожидала, что вот-вот дверь отворится и на пороге появится горничная. Объяснить всего этого малютка, конечно, не могла, и ей пришлось довольствоваться сердитой миной.

Прюденс, не зная всего этого, дергала занавески, передвигала разные предметы, каждый раз спрашивая: «Это?» Но, так и не получив ответа, она отказалась от этой затеи и начала кормить сестру. Операция эта прошла неудовлетворительно, так как Прюденс оказалась весьма неловкой нянькой. Августа, по крайней мере физически, была самым настоящим восьмидневным младенцем: она захлебывалась, кричала, забирала в рот слишком много молока, давилась, и ее нужно было хлопать по спине. Половина чашки пропала даром. Малютка брыкалась, проливала молоко на ковер, но наконец кормление, хоть и не очень удачное для обеих сестер, все-таки закончилось.

– Ну а теперь, — сказала Прюденс, — мне придется на некоторое время оставить тебя одну.

Августе, очевидно, не понравилась эта перспектива: она тут же скорчила гримасу и, несомненно, собиралась зареветь.

– О, постой, постой! — крикнула ей сестра. — Тебя непременно услышат! Какая ты эгоистка, боже мой! Молчи, ради всех святых, да подумай хоть немного о ком-нибудь, кроме себя! Ну, что же мне еще делать? Хорошо тебе капризничать, но ведь что-нибудь нужно сделать, и сделать поскорее, а так как ты не можешь мне помочь, то я должна решать сама. Я сейчас же пойду к миссис Гельдхераус и буду умолять ее как-нибудь тебя вылечить. Она, наверно, знает какое-нибудь противоядие, а ты между тем, пожалуйста, веди себя потише. Не кричи, а то Мэри услышит тебя из коридора. Я скажу ей, что ты больна и что тебя ни в коем случае нельзя беспокоить.

Августа, должно быть, вняла голосу разума, ибо рожица ее потихоньку разгладилась, и она перестала пищать. Прюденс, надев шляпу, вуаль и накидку, получше подоткнула одеяло под свою пожилую малютку и тщательно заперла все двери. Затем, сообщив Мэри о страшном недомогании сестры, отправилась разыскивать вдову естествоиспытателя.

Пока бедняжка пробиралась по Блумсбери-сквер на Гендель-стрит, в ее голове царил хаос. Дом номер 194 оказался мрачным и грязным. На двери висело объявление в рамке: «Меблированные комнаты», на подоконнике в столовой сидела черная кошка и лениво умывалась на солнышке. В ответ на многократные звонки дверь отворила грязная служанка в съехавшем набок чепце.

– Вам миссис Гельдхераус? — осведомилась она и, получив утвердительный ответ, добавила: — Да их тут нет. Уехали нынче утром, чуть свет. Вчера ночью получили телеграмму, чтобы поскорее, значит.

Вплоть до этой минуты, когда сердце, словно налитое свинцом, оборвалось, Прюденс не сознавала, как поддерживала ее надежда.

– Куда же она уехала? — спросила она слабым голосом. — Может быть, она еще вернется?

– В Париж уехали, — ответила служанка. — Вернется? Не, это навряд.

– Можете вы дать мне ее адрес в Париже?

– Они чей-то тут написали хозяйке, куда, мол, им отсылать письма. Коли войдете и посидите маленько, я погляжу, может, и найду вам. Самой-то мне не прочесть, пожалуй, по-французски оно.

Прюденс вошла в душную залу и стала ждать. Горничная скоро вернулась с клочком почтовой бумаги, на котором было написано только «Poste restante, Paris». В горьком разочаровании младшая мисс Семафор повернула к выходу.

«Даже если я напишу ей, — размышляла она, — на это уйдет по крайней мере два дня, и — Боже праведный! — что же я буду делать, если за это время кто-нибудь увидит Августу? Мне нужно поскорее найти, куда бы ее пристроить и увезти».

Даже самая слабая женщина, внезапно очутившись в опасном положении, будет действовать решительно и обнаружит находчивость, которой сама же больше всех и удивится. Необходимость — строгий учитель. Именно она делает людей способными на такие подвиги, какие им даже не снились. Итак, первое, что предприняла мисс Семафор, заключалось в том, что она нашла лавочку и попросила разрешения написать письмо. Послание было для миссис Гельдхераус, и в нем значилось: «Очень важное. В собственные руки». Подробно описав ужасный случай, приключившийся с ее сестрой, Прюденс умоляла почтенную вдову сразу же написать или телеграфировать ей о каком-нибудь противоядии, если таковое существует. Также она просила сообщить ей, как долго мог действовать омолаживающий эликсир. Она говорила: «Только представьте себе, в каком ужасном положении я нахожусь. Сестра изменилась до неузнаваемости! Хотя она, кажется, — насколько я могу судить, — и сохранила память и рассудок, но она не умеет говорить. Вы уехали из Англии, и вся эта история звучит до такой степени неправдоподобно, что никто из наших друзей просто не поверит мне, если я скажу правду. Я живу в постоянном страхе, что сестру кто-нибудь увидит в ее теперешнем виде. Умоляю вас, не теряя времени, разрешите это ужасное недоразумение».

Прюденс отправила письмо, но ее стали посещать самые мрачные мысли. «Миссис Гельдхераус, может быть, целую неделю не заглянет на почту, — размышляла она, — а куда, боже мой, куда я спрячу Августу? Кто ее возьмет? Что я скажу о ней? Просто с ума можно сойти!»

Мало-помалу она, однако, немного успокоилась. Она надеялась, что нетрудно будет найти какую-нибудь порядочную женщину, которая станет ухаживать за Августой у себя дома. Уж наверное, в Лондоне немало людей, с радостью готовых взяться за воспитание ребенка. Она наведет справки. Теперь же Прюденс поразила мысль о том, что Августа в не по размеру большой сорочке и огромном чепце имела вид очень нелепый и что прежде, чем отдать ее в чужие руки, следовало запастись полным комплектом детского белья. Дойдя до Тотенхем-Корт-Роуд, она позвала извозчика и поехала в Вестборн-Гроу.

Не без смущения мисс Прюденс Семафор, женщина совершенно несведущая в привычках и нуждах маленьких детей, подошла к прилавку магазина «Уайтли», специально посвященному этим товарам. Запинаясь, она сказала, что ей нужно полное «обмундирование» для новорожденного. Приказчик, который занялся ею, счел ее самой странной покупательницей, какую видел в жизни, и не без причин. Она не знала ни точного возраста ребенка, ни названий нужных вещей, ни их количества. Когда наконец Прюденс взяла все, что ей предложили, то потребовала инструкции относительно способа и порядка, в котором надевались все эти вещи. Попросив, чтобы сверток самого необходимого ей дали в руки, а остальное прислали в этот же день на Биконсфильд, дом номер 37, мисс Семафор приступила к следующему пункту своей программы — поискам няньки для Августы.

Тут сразу начались затруднения. Сначала ей пришло было в голову обратиться к приказчице, но эта высокопоставленная дама держала себя так гордо, что слова замерли на устах Прюденс. «Универсальный поставщик», очевидно, не поставлял убежищ для детей. Мисс Семафор не решалась попросить кого-нибудь из знакомых рекомендовать подходящую особу и совершенно не представляла, каким же образом добыть ее. Не могла же она схватить первую попавшуюся приличную женщину и спросить, не угодно ли ей взять ребенка. Обремененная тайной, она бродила взад-вперед по Гроу, бесцельно рассматривая витрины и не зная, что делать. Избавиться от ребенка казалось предприятием столь же безнадежным, как избавиться от мертвого тела.

Наконец ее осенила мысль, что ей, может быть, могла порекомендовать кого-нибудь прачка, всегда стиравшая их с сестрой белье. Миссис Робинс жила в Хаммерсмите, и Прюденс, остановив следовавший в ту сторону омнибус, села в него. Если уж миссис Робинс не сможет помочь ей, что же тогда делать? Но чем дальше она ехала, тем больше ее одолевали сомнения. Выходило, что она поручает себя прачке, а та, в свою очередь, могла оказаться не самым лучшим доверенным лицом. К тому же миссис Робинс могла проболтаться прислуге в доме на Биконсфильда, а так как мисс Семафор еще должна была не допустить сплетен в пансионе, она поняла, что риск слишком велик. Несмотря на то что Прюденс заплатила за проезд до Хаммерсмита, она сделала знак кондуктору, чтобы тот ее высадил.

– Да мы еще не приехали, — удивленно проговорил тот. — Ведь вы сказали, что вам в Хаммерсмит?

– Ничего страшного, — поспешно ответила Прюденс, — я хочу выйти здесь.

Кондуктор повиновался, и через мгновение мисс Семафор уже стояла одна на мостовой. Она машинально повернула в переулок и заметила у дверей чистенького домика краснощекую улыбающуюся молодую женщину с ребенком на руках. Призвав на помощь всю свою храбрость, мисс Семафор подошла к ней и, сама того не осознавая, тонко подметила:

– Какой славный ребенок! Это ваш?

– Да, — ответила сияющая счастьем мать. — Третий уж, всего полгодика ему, голубчику, господь с ним. Только теперь он как будто похудел маленько — зубки идут. Известно, уж зубки эти любого изведут.

– Красавчик! — сказала мисс Прюденс. — А не согласились бы вы взять на воспитание еще одного ребенка, немного помоложе, за хорошую плату, конечно?

– Ну нет, это уж никак! — поспешно ответила молодая женщина. — Меня и своя-то тройка одолела, да и самому-то, мужу-то, это не понравится, ни Боже мой.

– А могли бы вы рекомендовать какую-нибудь добросовестную, почтенную женщину, которая бы согласилась?

– И этого не могу. А живы родители-то его или это ваш?

– Ах, нет, что вы! — воскликнула мисс Прюденс, краснея до корней волос. — Этот ребенок — сирота.

– Бедненький. Мне жаль, что я не могу помочь вам, да никого подходящего не знаю.

Второе обращение, на этот раз к весьма приличной на вид особе, подметавшей грязную церковь, также не увенчалось успехом. Третья женщина знала какую-то мать, которая, потеряв собственного ребенка, может быть, взялась бы ухаживать за чужим, но, разыскивая улицу, где жила эта мать, мисс Семафор поняла, что адрес, вероятно, перепутали, так как указанного места не существовало вовсе. Прохожие, к которым она обращалась, давали ей много разных советов относительно того, куда ей идти. Всем этим советам она следовала, но безуспешно. Обескураженная столькими неудачами, усталая и ослабевшая от недостатка пищи, наша бедная Прюденс окончательно пала духом.

– Ну что я буду с ней делать? — вопрошала она, словно призывая весь мир в свидетели своего безвыходного положения. — Неужели я не найду того, кто бы взял ее?

В таком-то тревожном настроении она шла по улице и случайно остановилась перед маленькой лавчонкой, где продавались табак и газеты. И вдруг, несмотря на смятение своих мыслей, она заметила, что за прилавком сидела очень приятной наружности женщина; она читала и вязала чулок. Эта особа могла помочь ей! Прюденс вошла и купила номер «Графика». Прочитав несколько заметок о погоде, она сказала как бы мимоходом:

– Да вот, кстати, не знаете ли вы какую-нибудь почтенную женщину, которая взялась бы ухаживать за ребенком?

– Вы имеете в виду няньку на дом или кого-нибудь, кто взял бы ребенка к себе?

– Кого-нибудь, кто взял бы ребенка к себе и окружил бы его самой нежной заботой.

– Это не так-то просто. Едва ли я знаю кого-нибудь, кого можно порекомендовать.

Женщина пристально посмотрела на Прюденс:

– Вы позволите спросить, этот ребенок ваш?

– О боже мой, нет! — поспешно воскликнула Прюденс. — Это моя сестра.

– Вашей сестры… Гм! А сестра-то ваша скончалась?

– Скончалась! Конечно, нет. Зачем бы я стала искать, куда ее поместить, если бы она скончалась?

– Извините, я не поняла, что вы ищете помещение и для самой леди. Мне показалось, что только для малютки.

– Да так и есть, для малютки, — сказала Прюденс в смятении. — Малютка — моя сестра.

– Ваша сестра? — удивленно переспросила женщина. — Ваша сестра — маленький ребенок?

– Да, — ответила Прюденс с некоторой досадой, — моя сестра — новорожденный ребенок. Надеюсь, в этом нет ничего особенно удивительного.

Женщина будто хотела спросить что-то еще, но удержалась и сказала вместо того:

– О, нет, конечно, нет. Это не мое дело, во всяком случае. Да, кстати, я вспомнила кое-что. Это может вам подойти, если я, конечно, найду… С полгода назад одна из моих покупательниц просила меня вывесить на витрине объявление о том, что она хочет взять на воспитание ребенка. Я выполнила ее просьбу, но ничего из этого не вышло, так что я его сняла месяца через два и куда-то положила. Если оно найдется, то, возможно, это вам подойдет.

– Пожалуйста, поищите. Буду вам благодарна.

Перерыв все ящики и шкафы, то и дело вспоминая некую Лизи, находившуюся где-то наверху, лавочница все же нашла документ. Грязный, засиженный мухами, он лежал под кучей старых газет. Женщина передала его Прюденс. В нем значилось следующее:

«Почтенная замужняя женщина, не имея собственных детей, желала бы взять на воспитание или усыновить здорового ребенка. Хорошее размещение. Материнская любовь и забота гарантируются. Требуется взнос. 42, Пломмерс-коттедж, Эльм-Лэн, М. Обращаться только письменно».

Мисс Прюденс была в восторге.

– Как раз то самое! — воскликнула она. — «Хорошее размещение. Материнская любовь и забота гарантируются». Именно то, что мне нужно!

Записав адрес, мисс Семафор долго благодарила лавочницу и дала ей полкроны за хлопоты. Час завтрака на Биконсфильд уже давно прошел, а потому Прюденс, проглотив булку и выпив стакан молока, пришла к заключению, что провела утро очень продуктивно. Единственным камнем преткновения являлось теперь то, что ей придется прятать Августу еще по крайней мере сутки, вместо того чтобы тайком забрать ее из дому в ту же ночь, как она надеялась. Риск был большой, но ничего другого не оставалось.

Когда Прюденс возвращалась домой, в ее сердце теплилась слабая надежда на то, что она найдет сестру прежней, и тогда события прошлой ночи покажутся ей страшным сном. Но ее ожидало разочарование. Все это было, увы, слишком реально. Стараясь не разбудить заснувшего младенца, на которого мисс Семафор смотрела с жалостью, смешанной с отвращением, она тотчас написала к M. В письме Прюденс спрашивала эту почтенную замужнюю женщину, желает ли она все еще взять на себя воспитание ребенка. Если это было так, мисс Семафор просила сразу же ответить ей телеграммой или письмом, а также назначить место встречи, так как ее материнскому попечению хотят поручить новорожденного младенца женского пола.

Хотя относительно удочерения Прюденс ничего определенного еще не решила, она не сомневалась в возможности прийти к взаимному соглашению, устраивающему обе стороны. Закончила она свое письмо следующим образом: «Пожалуйста, не медлите, так как дело не терпит отлагательств; за хлопоты вы получите щедрое вознаграждение». Подписав послание заглавными буквами своего имени, Прюденс указала адрес соседнего магазинчика, где за пенни можно было получить письмо, и сама опустила его в почтовый ящик.

Следующее, что, по мнению Прюденс, необходимо было сделать, — это предупредить миссис Уилькокс о том, чтобы та не удивлялась, узнав не сегодня-завтра о внезапном отъезде Августы. Миссис Уилькокс сидела в маленькой комнатке, которую называла своей конторой. Там она принимала деловых посетителей, сводила счеты, писала письма и вообще занималась.

– Мне так грустно было слышать, что ваша сестра нездорова, — сказала она, когда Прюденс вошла. — Надеюсь, ей уже лучше?

– Боюсь, что нет, — ответила Прюденс.

– Но она может спуститься вниз к чаю?

– Боюсь, что… что нет.

– Похоже, ей хуже, чем я думала. Пойду-ка я навещу ее. Вы передадите ей, что я сейчас приду?

– О, благодарю вас, но мне кажется, что не стоит тревожить ее теперь. Ей сейчас нужен полный покой. Это, видите ли, очень-очень серьезный приступ. Я никогда еще не видала ее такой.

– Господи! Да неужели она в самом деле так ужасно больна? — вскрикнула миссис Уилькокс, единственной слабостью которой был исступленный страх заразных болезней. — Уж не начинается ли у нее что-нибудь серьезное? Говорят, везде вокруг ходит горячка и дифтерит! Извините, что я спрашиваю вас об этом, мисс Семафор, но ради самого Бога, какие у нее симптомы? В таком заведении, как наше, надо соблюдать осторожность!

– Какие у нее симптомы? О, симптомы… симптомы у нее особенные.

– Правда? Головная боль? Горло болит? Боль в спине?

– Нет-нет, ничего подобного. Я уверена, что это не заразное.

– Надеюсь, что так, но скажите же мне, пожалуйста, на что именно она жалуется?

– Да… ну, она чувствует словно какое-то съеживание.

– Ах, съеживание, стеснение в груди? Вероятно, желудок не в порядке? Что-нибудь не то съела или выпила?

– Наверное, да.

– Но, если нет ничего более серьезного, чем это стеснение в груди, она, вероятно, будет в состоянии спуститься к обеду. Обеды по спальням — это, знаете ли, так хлопотно для прислуги!

– Не думаю, что она сможет. Ей слишком нездоровится. Да и обедать она не будет. Ей довольно стакана молока.

– Но, мисс Семафор, я, право, боюсь, нет ли у нее еще каких-нибудь симптомов, которые вы от меня скрываете. Пожалуйста, скажите мне откровенно, не замечаете ли вы в ней еще чего?

– Ну, — сказала окончательно припертая к стене Прюденс, — я замечаю в ней какую-то… какую-то ребячливость.

– Боже милосердный! Что вы говорите? Уж не горячка ли у нее? Не бредит ли она?

– Нет-нет, напротив, она очень молчалива, от нее не добьешься ни слова.

– Но вы же сказали «ребячливость»?

– Да я не то имела в виду. Это трудно объяснить, знаете ли.

– Да, по-видимому, трудно, — сухо заметила миссис Уилькокс. — На вашем месте я бы тотчас послала за доктором Криди. Знаете, мисс Семафор, нужно соблюдать осторожность — необходимо соблюдать осторожность, — и если у вашей сестры есть какие-нибудь симптомы, указывающие на заразную болезнь, я полагаюсь на вашу совестливость. Вы должны немедленно сообщить мне об этом, чтобы ее можно было удалить прежде, чем будет слишком поздно.

– Вы ошибаетесь, право, ошибаетесь, миссис Уилькокс, — со слезами на глазах стояла на своем Прюденс. — Бояться определенно нечего. Болезнь вовсе не заразная, к великому моему сожалению.

– Ах, о чем это вы! — воскликнула миссис Уилькокс, все более и более удивляясь сбивчивой речи Прюденс.

– Да нет, я не то, собственно, хотела сказать, но, право же, опасаться вам нечего. Если бы у Августы было что-то серьезное, я бы первая сообщила вам об этом и послала бы за доктором, но ничего такого нет. Ей просто немного не по себе, нет аппетита и все такое. Сегодня утром я заметила в ней большую перемену и очень испугалась. Мне кажется — да и она со мной согласна, — что, если бы завтра ей куда-нибудь уехать — ради перемены обстановки, — она скоро поправится. Но до тех пор нам лучше оставить ее в покое и не беспокоить.

– Вам лучше знать, — отозвалась миссис Уилькокс, — но не думаете ли вы, что мне все-таки надо пойти навестить ее? Я нисколько ее не потревожу.

– Благодарю вас, но нет, право, лучше этого не делать. Ее тяготит всякое новое впечатление. Она так молчалива, да к тому же, — Прюденс озарила блестящая мысль, — она совершенно лишилась голоса. Притом это съеживание, то есть, я хотела сказать, как вы говорите, стеснение в груди, — так мучительно.

– Что ж, прекрасно, — обиженно ответила миссис Уилькокс. — Настаивать я не буду, но мне кажется, ей лучше что-нибудь съесть. Что такое стакан молока? Ничего.

– Да она ничего больше не хочет.

– Как вы думаете, не дать ли ей бульона с сухариками? Уж это-то ей не повредит.

– Хорошо. Все, что вам угодно, — в отчаянии согласилась Прюденс.

Она чувствовала, что не вынесет дальнейшего допроса, и, воспользовавшись тем моментом, когда миссис Уилькокс давала кухарке распоряжения относительно обеда мнимой больной, поспешно удалилась в свою комнату. Вскоре явилась горничная Мэри с подносом в руках и принялась вертеть дверную ручку комнаты Августы, но дверь была заперта. Прюденс осторожно выглянула из своей комнаты и попросила девушку поставить поднос на коврике, сказав, что сейчас возьмет его. В ответ на это Мэри, не любившая Семафор, сердито затопотала вниз по лестнице, бормоча сквозь зубы: «Уж очень что-то скрытничают иные люди, не приведи господи!»

Прюденс не явилась к пятичасовому чаю, и потому болезнь ее сестры, отказ или по крайней мере нежелание пригласить доктора, удивительная сбивчивость и противоречивость ответов, во всех подробностях описанная миссис Уилькокс, — все это весьма свободно обсуждалось собравшимися жильцами. Хозяйка пансиона тактично воздержалась от высказывания своих подозрений и от употребления некрасивого слова «зараза», но она втайне от всех упросила медицинскую даму навестить больную и дать правдивый отчет о ее состоянии.

Медицинской даме были чужды всякие слабости. Она всегда прописывала самые сильные средства и по возможности применяла их сама. Самая холодная ванна в самую холодную погоду, по ее словам, доставляла ей самое искреннее удовольствие. Ничто не могло убедить ее в том, что человек, бледнеющий, теряющий сознание при виде крови, или какого-нибудь страшного увечья, или трупа, не находящий никакой прелести в анатомических препаратах в спирту, — мог быть человеком нормальным. Сама она, правда, не любила мышей, но это, по ее словам, было дело другое. Она с наслаждением давала лекарства — чем противнее, тем лучше, — и чем сильнее сопротивлялся глупый пациент, тем больше она настаивала на своих предписаниях. Она любила командовать в комнате больного, как адмирал на палубе корабля, отстраняя всех родственников и заставляя их чувствовать, будто они вмешиваются не в свое дело. Так как она уверяла их, что в случае смерти пациента ответственность падет на них, если они ее не послушаются, то они обычно боялись ее выгнать, пока больной не поправлялся. Прюденс она внушала смертельный ужас, выражавшийся в рабской почтительности и покорности. Сознавая свою слабость, мисс Семафор чувствовала, и чувствовала не зря, что медицинская дама презирает ее.

Прюденс, погрузившись в тревожные размышления, сидела у окна в своей комнате. Дверь в комнату сестры была отворена, чтобы она могла видеть малютку, лежавшую на большой постели. Прюденс вскочила, когда кто-то громко постучал в дверь Августы и сразу же повернул ручку. Дверь не подалась, и тогда в коридоре раздался сладкий голосок медицинской дамы: «Милая мисс Семафор, не впустите ли вы меня? Я пришла взглянуть, как вы».

Августа, услышав это и забыв свою бессловесность, должно быть, сделала отчаянное усилие позвать на помощь Прюденс и что-то пропищала.

– Тсс! Ради бога молчи! — прошептала испуганная мисс Семафор.

Отворив свою дверь, она выглянула в коридор: медицинская дама стояла на коленях на половике у двери и пыталась заглянуть в замочную скважину. Увидев Прюденс, она вскочила с удивительной поспешностью.

– Вам что-то нужно, мисс Лорд? — с некоторым раздражением в голосе спросила Прюденс.

– О, вашу милую сестру, — ответила, слегка смутившись, медицинская дама. — Мне хотелось лишь взглянуть на нее, но я почему-то не могу отворить дверь. Я подумала, что она, может быть, нуждается в моих услугах.

– Дверь заперта, — сказала Прюденс. — Сестре нездоровится, и она просила не беспокоить ее. Она пытается заснуть.

– Но меня она не откажется принять, мисс Семафор. Я, может быть, посоветую ей что-нибудь такое, от чего ей станет лучше.

– Благодарю вас, мисс Лорд, она заснула и едва ли захочет кого-то видеть.

– О, я не потревожу ее. Я лишь взгляну на нее, чтобы успокоить вас. Вы, вероятно, весьма взволнованы. Я слышала, она очень больна.

Говоря все это, медицинская дама потихоньку подбиралась к мисс Прюденс.

– Благодарю вас, вы, право, очень добры, но я не так уж и беспокоюсь. Она ведь не настолько больна, и теперь ей уже лучше.

– Но ведь вы, кажется, после завтрака говорили миссис Уилькокс, что она действительно очень больна. Такая внезапная перемена…

– Нет… да… то есть она, право, не так уж больна. Завтра ей будет лучше.

– А знаете, мисс Семафор, все-таки вам следовало бы показать ее мне. Вы не желаете посылать за доктором, однако ей нужен кто-нибудь сведущий в медицине, а вы — простите, что я это говорю, — вы едва ли компетентны в деле ухода за больными. Да вдобавок мы должны успокоить миссис Уилькокс и подтвердить, что вашей сестре не грозит никакая зараза.

Все это время решительная дама постепенно, шаг за шагом наступала на Прюденс, так что теперь они обе уже стояли в ее комнате. Взгляд мисс Лорд упал на отворенную дверь.

– Пожалуйста, впустите меня, — попросила она. — Это в ваших же интересах!.. Дайте мне только разок взглянуть на нее, и если, как вы говорите, ей лучше и она спит, я успокою миссис Уилькокс и всех остальных. Миссис Бельчер и миссис Дюмареск так страшно боятся чего-либо заразного, что за чаем обе уже поговаривали об отъезде.

– Нет, — заявила Прюденс, прижатая к стене, — вы не увидите ее, мисс Лорд. Она поправляется и не хочет никого видеть. Нет, мисс Лорд.

– Вы полагаете? — внезапно воскликнула медицинская дама и, прежде чем Прюденс успела что-либо сообразить, бросилась к отворенной двери в Августину комнату.

Прюденс, однако, опередила ее. Она первая очутилась у двери и, захлопнув ее, заперла на ключ. Заслонив проход спиной, мисс Семафор стояла вся красная и еле переводила дух.

– Как вы смеете! — крикнула она, выведенная из себя, несмотря на свою обычную кротость. — Что вы себе позволяете? Сейчас же уйдите из моей комнаты, никто не просил вас приходить!

Мисс Лорд в эту минуту представляла зрелище самое непривлекательное. Если бы на нее вдруг поднялась пуховая перина и ударила ее по лицу, удивление ее не могло бы быть сильнее.

– Ага! — воскликнула она угрожающим тоном. — Так тут есть какая-то тайна!

– Уйдете ли вы, наконец?

– О, да, я ухожу.

Она остановилась у наружной двери.

– Поостерегитесь лучше, мисс Прюденс Семафор, — предупредила она, презрительно ударяя на слове «Прюденс». — Может быть, мне известно более, чем вы думаете. Вы еще раскаетесь в том, что сегодня сделали!

С этими неопределенными, но страшными угрозами она удалилась, оставив Прюденс в полном изнеможении. Ее одолевали самые мрачные предчувствия и безотчетный ужас относительно того, что именно было известно мисс Лорд.

Как мисс Семафор провела остаток этого страшного дня, она не помнила. Прюденс опасалась обеда, однако, хотя медицинская дама, очевидно, уже рассказала свою повесть и в воздухе чувствовалось что-то тревожное, прямых вопросов никто не задавал, и обед прошел благополучнее, чем она ожидала. Впрочем, всеобщее старательное умалчивание о болезни сестры представляло новый источник беспокойства.

«Они, наверное, думают, что у нее холера или проказа или что я ее отравляю», — горестно размышляла Прюденс, пощипывая хлеб, и в груди ее шевелилось глухое раздражение против Августы, навлекшей на нее все эти неприятности.

В манере миссис Дюмареск проглядывало высокомерие, указывавшее на то, что мисс Семафор чем-то заслужила ее неодобрение, а миссис Уайтли не предложила ей соль и перец, которые с любезностью предлагала всем остальным. Только одна добрая мисс Бельчер, забыв Туту и озлобленность Августы, подошла к ней, когда дамы вышли из столовой, и сказала:

– Надеюсь, вашей сестре лучше.

– Да, благодарю вас, — слабым голосом ответила Прюденс.

– Какая вы бледная и какой у вас усталый вид! Вероятно, вы измучились, ухаживая за ней. Пожалуйста, позовите меня, если я могу чем-нибудь помочь вам.

– Нет, спасибо, вы ничем не можете помочь, — сказала Прюден с внезапным желанием поцеловать ее. — Она никого к себе не пускает, кроме меня.

«Старая злюка», — подумала про Августу маленькая мисс Бельчер, сочувствовавшая рабской доле Прюденс, на которую ее обрекала сестра.

– Ну, не унывайте, — сказала девушка с участием. — Слава богу, ей лучше. Может быть, завтра она совсем поправится.

– О, надеюсь, надеюсь, что да, — с грустью ответила Прюденс, пробираясь к себе.

В тот вечер ей не хватило духу идти в гостиную, выуживать краткие разговоры с майором Джонсом, глупым пучеглазым мистером Батли и сердитым мистером Лоримером или присоединиться к игре в вист, столь часто порождавшей замечания весьма личного характера. Ей еще предстояла очень тяжелая сцена. Нужно было сказать сестре, что миссис Гельдхераус уехала из Англии и не оставалось уже никакой надежды вернуть Августе прежний вид.

Как только малютка проснулась и увидела, что сестра вернулась, то начала пристально и тревожно следить за всеми ее движениями. Но Прюденс решила ничего ей не сообщать до ночи, пока все жильцы не улягутся, чтобы детские крики не достигли их ушей.

И вот, дождавшись того часа, когда все обитатели пансиона разошлись по своим комнатам и дом погрузился в молчание, Прюденс прокралась в комнату сестры и сообщила ей ужасное известие. Она порадовалась, что выбрала столь поздний час, ибо Августа вопреки всем просьбам и убеждениям приняла известие очень плохо. Она ревела, кричала, брыкалась, совала себе в глаза красненькие кулачонки и всеми способами, какие позволяли обстоятельства, выражала огорчение и гнев.

Напрасно Прюденс умоляла ее замолчать. Неудержимое отчаяние Августы, очевидно, превозмогало все прочие соображения, и умерить его она согласилась только тогда, когда Прюденс решилась положить ей на голову подушку, чтобы как-нибудь заглушить ее крики. Когда та несколько затихла, мягкосердечная мисс Семафор, взяв сестру на руки, поцеловала ее и стала всячески утешать. Она ходила с ней по комнате взад-вперед, как с настоящим маленьким ребенком, и продолжала укачивать ее до тех пор, пока Августа, вся в слезах, не заснула наконец в ее объятиях.

Рано утром на следующий день Прюденс тщательно заперла двери в своей комнате и комнате сестры, а потом отправилась в магазин, чтобы узнать, нет ли для нее корреспонденции. С большим облегчением она вынула из пачки других писем конверт, адресованный П. С., и поспешила его открыть. Послание за подписью «миссис Браун», составленное довольно четко и грамотно, было написано на хорошей бумаге. Миссис Браун назначала Прюденс свидание в девять часов вечера в зале первого класса на станции Лондон-бридж и выражала уверенность, что они придут к соглашению. «Я готова, — писала миссис Браун, — взять милую малютку к себе и окружить ее материнской нежностью», также она сожалела, что «по семейным обстоятельствам» не может назначить свидание раньше.

Как ни опасна была для Прюденс такая задержка, письмо ее обрадовало. Пусть написавшая его женщина и не отличалась большой образованностью, но зато она была доброй и почтенной, так что мисс Семафор решила запастись терпением и стойко переносить тяготы своего положения.

Затем Прюденс отправилась в магазин за бутылочкой, так как все предыдущие попытки кормить Августу молоком не увенчались успехом. Мисс Семафор опасалась, как бы сестра просто-напросто не умерла с голоду. Вернувшись домой, она накормила ее, вымыла, одела в наряды, добытые у мисс Уайтли, и только потом стала рассказывать, какие приняла меры.

– Я уже говорила тебе, — начала Прюденс, — что, если ты останешься такой, тебя невозможно будет здесь оставить. На меня все смотрят подозрительно, и мне, право, кажется, они думают, будто у тебя чума или что я тебя потихоньку отравляю. Миссис Уилькокс опять заговорила о докторе, и я каждую минуту боюсь, что она вот-вот войдет к нам вместе с ним и будет настаивать на твоем осмотре. Ведь мне нужно позаботиться и о нашей репутации; я ведь знаю, что если не увезу тебя в ближайшее время, то мисс Лорд выломает дверь. Если тебя увидят, мы пропали. Сказать правду тоже нельзя, ведь никто мне не поверит, даже если я поклянусь. Ты напрасно возражаешь, Августа (если, конечно, твое кряхтение обозначает именно это). Ты сама навлекла на нас беду, и теперь ты по крайней мере должна стараться вести себя как можно тише и помочь мне избежать скандала. Ну, опять ты за свое! Чего ты раскричалась, хотела бы я знать! Если ты желаешь, чтобы я оставила тебя здесь до того времени, пока не получу ответа от миссис Гельдхераус, то это просто-напросто невозможно. Она, может быть, не напишет еще целую неделю, а я каждую минуту рискую быть раскрытой. Нет, что бы ни случилось, я унесу тебя сегодня же вечером. При каждом вопросе о тебе у меня душа уходит в пятки. Я все устроила самым наилучшим образом. Ты отправишься к одной милой почтенной замужней женщине. Она бездетна и ручается за то, что тебя будет окружать прекрасная обстановка и материнская любовь. Я все обдумала. Когда ты уедешь, я для отвода глаз пошлю несколько чемоданов на вокзал «Виктория». Мне же лучше пожить здесь еще неделю или две, чтобы отвлечь подозрение. За это время мы, вероятно, узнаем, что для тебя может сделать миссис Гельдхераус, и в зависимости от этого решим, что предпринять в будущем. Боже праведный, а что, если она скажет, что ничего нельзя сделать? Что тогда будет с нами? Мне, вероятно, придется сказать, что ты умерла, и воспитывать тебя где-нибудь как свою дочь! Ужасное положение! Я уже начинаю привыкать к тому, что постоянно всем лгу, но все же дрожу при одной мысли о жизни, полной обмана, которая мне предстоит. Нам придется избегать всех наших друзей, всех, кого мы когда-то знали. Если бы я была уверена, что ты, как обыкновенные дети, со временем подрастешь, я могла бы надеяться, что через год-два ты смогла бы мне что-нибудь посоветовать. А если ты никогда не научишься говорить и навсегда останешься новорожденной?

Окончательно обессилев от своих нынешних бедствий и неприятностей, открывающихся перед ней в перспективе, Прюденс зарыдала в голос. Однако многое еще предстояло сделать, и она, немного успокоившись, умылась, напудрила пылающие щеки и принялась укладывать пожитки, которые должны были сопровождать Августу. Весь день она старалась как можно меньше показываться из своей комнаты, а за обедом объявила, что сестре лучше. Затем она добавила, что, может, проведет вечер в гостях, и потому просила не запирать дверь на цепь, чтобы она могла войти, воспользовавшись вторым ключом, позаимствованным у майора Джонса. Никто не сделал никаких комментариев. Всеобщее предубеждение относительно нее было настолько сильно, что никто не решался высказаться.

Прюденс, обрадовавшись тому, что легко отделалась, проскользнула наверх и нарядилась в черную шляпку, вуаль и длинную ротонду[11]. Тщательно закутав Августу в старую теплую шаль, она дала ей бутылочку и, спрятав младенца в широкие складки ротонды, осторожно выглянула в коридор. Убедившись, что там никого нет, Прюденс с виноватым видом, будто тащила серебро миссис Уилькокс, прокралась вниз, отворила наружную дверь и тихонько^; закрыла ее за собой.

Бедняжка еле дышала, пока не выбралась из дома по улице Биконсфильд. Она так крепко прижимала к груди Августу, что, когда опомнилась, дрожь пробежала по ее телу.

«Она молчит! — подумала с ужасом Прюденс. — Не задушила ли я ее?»

Взглянув на Августу и убедившись, что с ней все в порядке, она успокоилась и поспешила дальше. Вдруг ноги ее подкосились: навстречу мисс Семафор шел старый майор Джонс. С послеобеденной сигарой в зубах он только что вышел из табачной лавки и пока не замечал Прюденс. Та бросилась на противоположную сторону улицы, повернула в переулок и, опасаясь встретить еще кого-нибудь из знакомых, бегом пробежала всю дорогу до станции Кенсингтон.

В дамской комнате первого класса, когда туда вошла обремененная своей ношей Прюденс, не оказалось никого, кроме пожилой смотрительницы в потрепанном черном чепце и вязаной косынке. Так как до встречи с миссис Браун оставалось еще двадцать минут, мисс Семафор, ослабевшая, измученная волнением и недоеданием — она почти не ела вот уже два дня, — дала смотрительнице шесть пенсов, чтобы та подержала Августу, а сама направилась в буфет выпить чашку чая.

Возвращаясь, она еще издали услышала пронзительные крики, доносившиеся из дамской комнаты. Это, выгибаясь, словно лук, в руках няньки, надрывалась Августа. Смотрительница неуклюже трясла ее и смотрела на нее недовольным, если не сказать злобным, взглядом.

– Слава господу, вы вернулись! — воскликнула она, протягивая Прюденс сестру. — Я в жизни не видывала такого беспокойного ребенка. Сначала я было подумала, что ей в пеленки попала булавка. Это же у вас девочка? Поглядела — нет, просто дурит, должно быть. На вашем месте, госпожа, уж вы только не обижайтесь, пожалуйста, просто отшлепала бы ее хорошенько. Это ничего, что она такая маленькая, но дурь-то из головы выбить как-то надо. Таких чем раньше начнешь воспитывать, тем лучше. Поглядите-ка, что она со мной сделала.

На щеке старухи краснела царапина. Прюденс молча взяла сестру и попыталась угомонить ее. Она знала, что Августа была брезглива и ей, возможно, просто не понравилось лежать на руках у какой-то грязной старухи, но при подобных обстоятельствах могла бы, конечно, и потерпеть. Ребенок между тем продолжал кричать, и в комнату уже начали заглядывать любопытные. Августа все пыталась выдернуть ногу из своих длинных и широких одежд и делала это с таким упорством, что Прюденс наконец решила посмотреть, в чем дело. Когда она подвернула платье, Августа перестала реветь. На ее красненькой ножке красовался порядочный синяк: очевидно, раздраженная смотрительница ущипнула ее.

При других обстоятельствах мягкосердечная Прюденс, наверное, набросилась бы на старуху за такую жестокость в отношении беззащитного младенца, но теперь она не решилась затевать скандал. Украдкой выразив Августе свое сочувствие, мисс Семафор попросила ее потерпеть.

Стрелки часов смилостивились наконец над Прюденс, беспрестанно бросавшей на них тревожные взгляды, и показали девять. В ту же минуту краснощекая энергичная женщина лет сорока пяти, пышная и прилично одетая, вошла в комнату, зорко огляделась и сразу же подошла к Прюденс.

– Извините, вы здесь насчет ребенка? — поинтересовалась она.

– А вы миссис Браун? — спросила Прюденс, приятно удивленная ее опрятностью и деловитостью.

– Да, она самая, иначе M., или добрая миссис Браун, как меня называют у нас, а вы, вероятно, П. С.?

– Да, — слабым голосом ответила Прюденс.

– Какой милый ребеночек! Какой дусенька хаёсенький! — засюсюкала она, увидев Августу, и ткнула в нее пальцем.

Та пристально посмотрела на нее, и Прюденс оставалось лишь надеяться, что впечатления Августы будут такими же благоприятными, как и ее собственные.

– Да, — проговорила мисс Семафор, — это ребенок, которого я хочу вам поручить и о котором, я надеюсь, вы хорошо позаботитесь.

– В этом вы можете быть совершенно уверены, — ответила миссис Браун. — А сколько нашему милому цыпленочку?

Прюденс совсем сконфузилась.

– Я, право, не знаю, — проговорила она, запинаясь. — Несколько лет, то есть несколько месяцев, недель шесть, я думаю.

– Да ваш ли ребенок-то? — спросила миссис Браун с некоторым удивлением.

– О боже мой, нет! — в ужасе воскликнула Прюденс. — Не мой! Ведь я же не замужем!

– В самом деле! Вы уж извините, что я вас спрашиваю, но ведь дело-то такое, осторожность не помешает. Вы же понимаете, надо, чтобы все начистоту, особенно при таком прекрасном домашнем уходе, какой я могу предложить. Позвольте спросить, кем вам приходится эта милая крошка? Все, что вы сообщите, обещаю хранить в строжайшем секрете.

– Это моя сестра.

– Ваша сестра? — переспросила миссис Браун и разинула рот от удивления. — О, вашей сестры! Ну, госпожа, а сестрица-то ваша, — извините, что я опять спрашиваю, — сестрица-то ваша замужняя?

– О, конечно, нет, — возразила Прюденс и с вымученной улыбкой прибавила: — Это, мне кажется, само собой разумеется!

«Конечно, нет, — повторила про себя миссис Браун в глубоком изумлении. — Конечно, нет! Эдакая рожа бесстыжая! А ведь тоже тихоней прикидывается!»

– Ну, — продолжила она вслух, — при таких обстоятельствах вы понимаете, конечно, что и условия мои будут соответственные?

– Соответственные?

– Да, соответственные обстоятельствам.

– Да, они действительно исключительны, — признала Прюденс, — и я готова щедро вознаградить вас за все хлопоты.

– Ребенок-то, хоть мне и не следовало бы этого говорить, должен всегда Бога благодарить, что попал к такому человеку, что будет любить и заботиться о нем как родная мать. Ведь это девочка, не так ли? И взять ее я могу не меньше чем за пятьдесят фунтов единовременно и фунт еженедельно.

– Дороговато за одного ребенка.

– Нет, госпожа, это не дорого, а дешево. Может, даже слишком дешево, но у меня тоже есть чувства, и к тому же она мне сразу приглянулась. Вот я и беру с вас и вашей сестрицы меньше, чем взяла бы с другой дамы при подобных обстоятельствах.

– Но я, к несчастью, — робко заговорила Прюденс, — я, к несчастью, не ожидала, что придется платить так много, и взяла с собой меньше.

– Сколько? — кратко осведомилась миссис Браун.

– Двадцать фунтов. Я, видите ли, никогда прежде… То есть мне не приходилось касаться… иметь дело с новорожденными… По крайней мере я думала, то есть мне казалось, что двадцать фунтов — это очень много, притом что я, кроме этого, буду платить еще и еженедельно.

– Двадцать фунтов? — вскрикнула миссис Браун. — Двадцать фунтов за материнскую любовь, хорошую обстановку и никаких неприятных вопросов!

– Конечно, нет, конечно, нет, — поспешила ответить Прюденс. — Теперь я вижу, что этого мало… Но как бы мне это устроить? У меня нет при себе пятидесяти фунтов.

– Я вам верю, госпожа, — сказала мисс Браун, смерив мисс Семафор зорким взглядом. — Уж очень я сердобольна, уж очень полюбилась мне эта милая малютка. Заплатите мне двадцать сейчас, а остальные тридцать пришлите не позже чем через сутки билетами Английского банка. Чеков не приму. А малютку я возьму с собой.

– Отлично, — произнесла Прюденс с облегчением, — так я и сделаю. Но, боже мой, миссис Браун, надеюсь, вы в самом деле будете заботиться о ней и у нее будет все, что нужно?

Две крупные слезы показались на глазах доброй мисс Семафор.

– Раз ребенок попал в мои руки, то он будет счастлив, — заверила ее миссис Браун. — А теперь скажите мне, пожалуйста, ваши имя и адрес, напишите вот на этой бумажке, что обязуетесь уплатить, дайте двадцать фунтов, а я дам вам расписку. Да давайте ребенка-то, а то сейчас придет мой поезд. Мое имя и адрес вам известны. О времени, когда пожелаете явиться повидать его, вы должны извещать заранее, а насчет платы… У меня не полагается задерживать ее больше чем на неделю. Если это происходит, то я возвращаю ребенка назад.

Прюденс была несколько озадачена длинной и торопливой речью миссис Браун. «У меня не полагается задерживать ее больше чем на неделю». Что бы это могло значить? Это звучало так, будто подобные предложения были не новы для миссис Браун… Но, чтобы столь почтенная замужняя дама, такая порядочная на вид, несмотря на некоторую неграмотность речи, могла нуждаться в усыновлении более чем одного ребенка, было едва ли возможно.

Решив, что просто недопоняла ее слова, мисс Семафор заплатила двадцать фунтов, поцеловала Августу, посадила миссис Браун с малюткой в вагон и, успокоенная, но все же сильно озабоченная, направилась домой на Биконсфильд. Миссис Браун, провожавшая Прюденс тяжелым взглядом, начала переживать, что дала маху:

– Дура я безмозглая! Могла бы запросить и тридцать в неделю, — пробормотала она. — Да еще сотню надо было попросить вперед. Эдакая простофиля точно дала бы. Цыц, проклятая! — с внезапной яростью набросилась она на Августу, издавшую отчаянный рев.

В доме номер 37 на Биконсфильд, в Южном Кенсингтоне, царило лихорадочное возбуждение. Что-то случилось. Постояльцы не знали точно что, но в воздухе чувствовалось напряжение, которое так быстро передается от одного человека другому. Тайна болезни мисс Семафор обсуждалась всеми в открытую. Чем она была больна? Она уже два дня ничего не ела. Действительно ли ей стало лучше? Не ухудшилось ли ее состояние? Что значили скрытность и смущение обычно болтливой и откровенной Прюденс? Почему не вызвали доктора? «Почему? Почему? Почему?» — повторялось на все лады и во всевозможных вариациях всеми дамами и джентльменами, собиравшимися после ужина у камина для обсуждения вопроса, который интересовал их теперь даже больше, чем «Дейли телеграф» — оракул всех пансионов.

Когда подали чай, горничная по поручению миссис Уилькокс пошла напомнить Прюденс, что чай готов. Служанка долго стучала, но ей не открыли. Тогда, повернув ручку, она убедилась, что в комнате никого нет. Стук в дверь Августы также ни к чему не привел, и горничная, вернувшись вниз, сообщила, что мисс Прюденс Семафор, должно быть, уже ушла. Это подтвердил и майор Джонс, вспомнив, что, возвращаясь домой, он, кажется, видел, как она поворачивала на Тэт-стрит. Куда же она пошла? Все дамы за столом страстно этим интересовались, но напрасно они спрашивали друг у друга. Медицинская дама решила, что ее час настал.

– Я воспользуюсь отсутствием мисс Семафор, — уверенно заявила она, — чтобы навестить бедную страдалицу, ее сестру, с которой, по-моему, она поступает безбожно.

При выражении этой благородной решимости по комнате пронесся одобрительный шепот, и медицинская дама, наскоро проглотив свой чай, пошла наверх. Миссис Уайтли следовала за ней на приличном расстоянии. Она была любопытна, но не смела. Медицинская дама постучала в дверь Августиной комнаты и ждала ответа. Когда его не последовало, она постучала снова и подергала ручку двери. Оказалось, что та заперта изнутри, а оставленный в ней ключ не позволял что-либо рассмотреть через скважину.

– Милая мисс Семафор, это всего лишь я, — ласково проговорила она. — Я пришла справиться о вашем здоровье. Можно войти?

Мисс Семафор, само собой разумеется, не ответила. Медицинская дама, приосанившись, на некоторое время задумалась.

– Это моя обязанность, — приободрила она себя и направилась к двери в комнату Прюденс.

Открыв ее, она прошла в спальню старшей мисс Семафор. Миссис Уайтли тем временем приблизилась и остановилась на пороге. Через минуту мисс Лорд вышла с растерянным лицом и наткнулась прямо на миссис Уайтли.

– Ушла!

– Ушла! — повторила миссис Уайтли.

– Да, ушла. Там никого нет! Комната пуста!

– Какая у-ди-ви-тель-ная вещь! Да куда же, скажите на милость, она могла уйти, да к тому же так поздно?

– Тут кроется какая-то тайна, — торжественно проговорила медицинская дама. — Что-то неладно, но я выведу их на чистую воду, не будь я Джейн Лорд.

Миссис Уайтли и Джейн Лорд спустились вниз, чтобы рассказать новости. Взволнованный хор вопросов служил аккомпанементом дуэту ответов.

Зачем и как Прюденс Семафор устроила исчезновение своей больной сестры? Конечно, она говорила миссис Уилькокс, что Августа уедет, чтобы сменить обстановку, но кто же мог предположить, что она улизнет втихомолку, вечером, ни с кем не простившись, без багажа? За этим непременно что-то крылось, но что именно?

– Все это точь-в-точь напоминает один из этих ужасных судебных процессов, о которых читаешь в газетах, — заметила миссис Дюмареск. — Будем надеяться, что бедняжку не зарезали, а труп не сокрыли.

– Боже милосердный! — воскликнула миссис Уайтли. — Неужели вы думаете, что ее сестра…

– Я ничего не думаю, — с достоинством ответила миссис Дюмареск, — но должна заметить, что манеры мисс Семафор не раз поражали меня некоторой странностью.

Миссис Уайтли понизила голос до испуганного шепота:

– Так вы думаете, что она, быть может, сошла с ума и убила свою сестру? Какой ужас! Нужно сообщить обо всем в полицию!

– Дорогая миссис Уайтли, вы очень торопитесь. Каковы бы ни были мои подозрения, я еще не высказала их. В дипломатических кругах учишься многому, в том числе остерегаться поспешных заключений, но, признаюсь, все это кажется мне таинственным и неприятным. Этот инцидент заставляет меня сожалеть, что я поселилась в пансионе. А ведь моя закадычная подруга графиня Мидлсекс предупреждала меня: «Никогда не езди в такие места, Мими». Она всегда зовет меня Мими. «Никогда не знаешь, с кем там придется встретиться и что может случиться. К тому же сталкиваться с людьми, не принадлежащими к твоему кругу, — это так неприятно!» Помнишь, как она это говорила, Анджело?

Мистер Дюмареск, как обычно, подтвердил показания жены.

– Но неужели вы в самом деле подозреваете, что было совершено преступление? — послышалось в маленьком кружке дам.

– Я не удивлюсь, будь это так, — смело заявила медицинская дама, — но лучше не говорить об этом, пока точно ничего не известно. Конечно, я могу и ошибаться…

– Но разве… разве вы не заметили в ее комнате чего-нибудь подозрительного — следов борьбы, например, яда или оружия? — спросила миссис Уайтли. — Ведь вы же посмотрели, я полагаю?

– Откровенно говоря, нет, — призналась медицинская дама. — Я так удивилась, обнаружив, что мисс Августы Семафор нет в комнате, что никуда не посмотрела, кроме постели. Там, очевидно, спали, она была в беспорядке, и вся комната, кажется, тоже, но я сейчас же ушла.

– Как вы думаете, господа, — осторожно предложила миссис Уайтли, — не следует ли нам с мисс Лорд подняться наверх и осмотреть помещение?

Все выразили согласие, и медицинская дама вместе со своей спутницей отправились наверх и добросовестно все обшарили. Они не нашли, однако, ничего, кроме шиньона мисс Семафор и детского вязаного башмачка. Его подняла с пола мисс Лорд и показала миссис Уайтли.

– Откуда это, желала бы я знать, — удивилась она. — Впрочем, вероятно, это кто-то из них вязал для благотворительности.

– Без сомнения, — отозвалась миссис Уайтли.

Обыскав все, что было не заперто, — все шкафы и сундуки, — несколько разочарованные, они направились в гостиную. На их несчастье, в ту минуту, когда они выходили из комнаты, вернулась мисс Прюденс и, встретив их на пороге, тотчас догадалась о приключившемся в ее отсутствие обыске. Дамы заметили ее испуганное лицо и мгновенное облегчение, которое отразилось на нем при мысли, что найти-то им было нечего. Мисс Лорд сочла за лучшее действовать с апломбом.

– Господи боже мой! — воскликнула она, смеясь. — Не делайте такого испуганного лица, мисс Семафор! Не увидев вас за чаем и ничего о вас не зная, мы сочли за лучшее пойти навестить вас и вашу сестру и справиться, не нужно ли ей чем-нибудь помочь в ваше отсутствие, но ни вас, ни ее не оказалось дома.

– Да, — сказала Прюденс, с трудом переводя дух, — нас обеих не было дома, и я должна признаться, мисс Лорд, что нахожу весьма дерзким с вашей стороны и со стороны миссис Уайтли пойти при таких обстоятельствах в мою комнату и в комнату сестры.

– Потише, потише, мисс Семафор! — воскликнула медицинская дама. — Мы всего лишь хотели исполнить свою обязанность и помочь вашей несчастной сестре, которую вы, похоже, оставили без медицинской помощи во время ее болезни и, по-видимому, подняли прямо с постели, рискуя ее жизнью, и куда-то увезли, не приняв никаких мер предосторожности.

Гнев овцы бывает ужасен. Прюденс, припертая к стенке, защищалась отчаянно.

– Позвольте вам заметить, — заявила она, — что вы говорите о том, чего совсем не знаете. Сестра моя совершенно здорова, здоровее, чем когда-либо, а я не позволю собой командовать ни вам, ни миссис Уайтли и буду поступать так, как считаю нужным.

– Господи боже мой, — задыхаясь, воскликнула медицинская дама, — вот какую получаешь награду, когда пытаешься помочь людям! Пойдемте, милая миссис Уайтли, оставим эту… эту особу. Вместо того чтобы благодарить нас за сочувствие, она оскорбляет нас. Если бедная мисс Семафор умрет из-за того, что ей вовремя не оказали медицинскую помощь, это будет не наша вина.

И обе дамы с достоинством поплыли вниз докладывать о результатах своей миссии. В том, что с сестрами Семафор было что-то неладно, все постояльцы соглашались единодушно, но что именно — никто толком не знал. Жива ли еще мисс Августа Семафор? Если да, то какой же таинственной болезнью она страдает? Почему мисс Семафор-младшая, обычно такая беспечная и беззащитная, теперь так загадочно себя ведет?

Миссис Уайтли, вошедшая в комнату, насмерть перепугалась от таких рассуждений. С ней случилась настоящая истерика, когда она подумала о том, что, возможно, заразилась какой-нибудь страшной болезнью. Она успокоилась только тогда, когда и ее, и медицинскую даму по совету последней подвергли самой тщательной дезинфекции.

Где же находилась теперь Августа? Это была вторая неисчерпаемая тема для разговоров. Очевидно, где-то поблизости, раз майор Джонс видел Прюденс одну на Тэт-стрит вскоре после обеда. Целый день только это и обсуждали, но, так как Прюденс спускалась к завтраку и к обеду и вид у нее при этом был гораздо более спокойный, чем обычно, волнение потихоньку стало утихать. Может быть, в сущности ничего страшного и не произошло. Августа была та еще чудачка: возможно, именно она настояла на том, чтобы уехать ночью. Так или иначе, ничего важного, наверное, не случилось, иначе Прюденс не была бы так весела. Что касается предположений о том, что она сошла с ума и убила свою сестру, то даже миссис Уайтли такая мысль казалась теперь нелепой. Лишь медицинская дама продолжала стоять на своем.

Бедная Прюденс, утомленная бесконечными хитростями, ложью и всеобщим вниманием, чувствовала перемену и радовалась. Если бы только они совсем перестали ее расспрашивать, как было бы хорошо! Две недели — не такой большой срок, но за это время все подозрения рассеются, и ей можно будет совершенно спокойно объявить о своем отъезде и присоединиться к сестре. Чтобы не давать пищи слухам, она выходила из дому очень редко, вовремя являлась к обеду и завтраку. Старой миссис Бельчер, наиболее расположенной к мисс Семафор из всех обитателей дома, она сообщила, что сестра уехала на морской берег и если здоровье начнет поправляться, то и она, Прюденс, скоро поедет туда же. Миссис Бельчер сразу же поспешила распространить это известие, и все подозрения, видимо, развеялись. Прюденс, отослав с первой же почтой чек в тридцать фунтов доброй миссис Браун, настолько успокоилась, что могла терпеливо ждать.

Следующие два дня прошли мирно. Прюденс рассказала свою тщательно продуманную историю миссис Уилькокс и прибавила, что, вероятно, последует за сестрой через две недели. Затем она отправила большой сундук, будто для Августы, на вокзал «Виктория» и распорядилась держать его до востребования. Она приняла все меры, какие только могла придумать, и даже собиралась сообщить за обедом о получении от Августы письма, где та будто бы писала, что наслаждается прекрасным морским воздухом. Прюденс чувствовала, что начинает лгать с необыкновенной легкостью. Это радовало и пугало ее одновременно, сопровождаясь неприятными уколами совести. Много слез украдкой пролила она над враньем, в котором ей теперь приходилось упражняться.

Любопытство и волнение, вызванные мисс Семафор-старшей во всех жителях пансиона, улеглись. Ее комнату вымыли, привели в порядок и приготовили для нового жильца. Прюденс, пославшая доброй миссис Браун обещанные тридцать фунтов, гордилась быстротой, предусмотрительностью и осторожностью своих действий при столь трудных обстоятельствах. Главной заботой мисс Семафор было теперь письмо от вдовы того естествоиспытателя, чей роковой эликсир стал источником всех ее злоключений. День и ночь она думала только об этом. Существовало ли противоядие? Если нет, то вырастет ли когда-нибудь Августа? Если да, то насколько? Действительно ли, как казалось Прюденс, ее сестра все помнит и все понимает? Следовало ли обращаться с ней как с другими детьми? Если нет, то в чем заключалось ее отличие от них? Стоит ли отдавать ее в школу позже? Разовьются или нет ее умственные способности? Все эти тревожные вопросы, на которые у мисс Семафор не было ответов, не давали ей покоя.

Когда (раньше, чем Прюденс рассчитывала) в передней на столе появилось письмо на ее имя с парижским штемпелем и адресом, написанным иностранными буквами, бедняжка, одолеваемая и страхом и надеждой, так растерялась, что сразу не решилась его распечатать. Дрожа всем телом, она кое-как поднялась наверх, заперлась в своей комнате и принялась читать самое важное в своей жизни послание.

Миссис Гельдхераус писала, что ей все это кажется весьма удивительным, однако толку от этого было мало. Она никогда в жизни не слышала о том, чтобы кто-нибудь принял слишком много омолаживающего эликсира, и ни о каком противоядии она не знала.

«Я объясняла вашей сестре, — писала она, — что одна столовая ложка эликсира позволяет помолодеть на десять лет. То есть если сорокалетняя женщина примет две столовые ложки, то станет двадцатилетней. После для поддержания эффекта следует периодически принимать по одной чайной ложке. Она, как мне казалось, уяснила все мои наставления. Так как случая, подобного тому, что описываете вы, в моей практике никогда не было, я могу посоветовать вам только запастись терпением.

Как долго эликсир будет действовать, этого я не в состоянии предсказать. Как правило, чем большее количество этого чудодейственного средства требуется первоначально, тем скорее нужно повторить прием. Чем старше субъект, прибегнувший к чудодейственному средству, тем скорее улетучится его вновь обретенная молодость. Так ли это будет с вашей сестрой — сказать не берусь. Никто, кому прежде приходилось прибегать к омолаживающему эликсиру, не впадал в детство. Судя по вашим словам, положение осложняется еще и тем, что вы живете в пансионе. Но благодарите Бога за то, что ваша сестрица не приняла еще больше, а то она, вероятно, исчезла бы навеки и ваши обстоятельства были бы куда хуже. Весьма вероятно, что она все помнит, понимает и остается женщиной, пусть не телом, но душой. Я очень сожалею о случившемся, но ничем не могу вам помочь.

Всегда к вашим услугам, София Гельдхераус».

Закончив читать письмо, Прюденс совершенно пала духом, бросилась на постель и залилась горючими слезами. Теперь оставалось только покориться неизбежному, принять все тяготы судьбы, обман, одиночество и подозрения, которые были неразлучны с ее абсурдным, неслыханным положением. Ее будущая жизнь представлялась ей жизнью беглянки с безукоризненным прошлым. «Мне постоянно придется прятаться, избегать своих знакомых, развеивать бесконечные подозрения. Это ужасно, ужасно! — стенала она. — Если бы что-нибудь другое, я бы справилась, но это просто невероятно, неслыханно! Как я устрою наши финансы? Поверит ли мне мистер Карсон, если я скажу ему правду? Поверит ли он тому, что ребенок, которого я ему покажу, и есть Августа? (Мистер Карсон был адвокатом, занимавшимся делами семейства Семафор.) Как же подписывать бумаги? А если я скажу, что она умерла, он захочет приехать на похороны, утвердить меня в правах на наследство или что-нибудь подобное. Все это неизбежно приведет к расследованию! Ах, что же мне делать?»

Наконец, утомленная истерикой, мисс Прюденс затихла и стала распухшими от слез глазами следить за летавшими под потолком мухами. Ее единственной отрадой была мысль о том, что она по крайней мере благополучно разделалась с Августой и отдала ее в хорошие руки. Внезапно на нее вдруг напало желание повидаться с сестрой. Хоть беспомощная Августа и не могла говорить, ей можно было излить все горести и страдания. Это послужило бы Прюденс пусть маленьким, но утешением.

Для такой женщины, как мисс Семафор, необходимость хранить тайну, действовать самостоятельно, ни с кем не советуясь, казалась просто немыслимой. Ей требовалось, чтобы кто-нибудь руководил ею, чтобы она могла на кого-то опереться, и теперь, как ни мало толку было в разговоре с Августой, поделиться с ней своими переживаниями было бы все-таки приятно. Итак, Прюденс встала и написала несколько слов «доброй миссис Браун», предупреждая ее о том, что приедет завтра после полудня. Мисс Семафор, желая скрыть свое заплаканное лицо, сама отправилась на улицу, чтобы опустить конверт в почтовый ящик.

Прогулка пошла ей на пользу. Прохладный ветер освежил ее пылавшие от волнения щеки. В воздухе присутствовало что-то успокоительное, и она возвращалась домой в более мирном расположении духа. У дверей она, однако, заметила, что в доме происходит что-то необычайное. До ее слуха донесся громкий сердитый голос, как будто ей знакомый. Мюллер, открывший Прюденс дверь, показался ей взволнованным.

– Ах, пошалуйте, — проговорил он, будто задыхаясь, — я рад, что вы пошалевали. Тут женщина желает вас видеть, и когда я сказаль, что вас нет zu Haus[12], она начать schimpfen[13]. Она все кричит и не хочет уйти.

Сердце Прюденс замерло в груди, и она оперлась о стену, чтобы не упасть.

– Где она, Мюллер? — спросила бедняжка слабым голосом.

– Я проводить ее в гостиную, — ответил Мюллер, — когда она сказаль, что не уйдет. Только она там не хочет остаться, а идет в заль и зваль вас.

Прежде чем он успел что-либо прибавить, перед Прюденс, словно привидение, возникла добрая миссис Браун. Она была вся растрепанная, раскрасневшаяся, в сбившейся набок шляпке. В развалку она прошествовала по зале и приблизилась к дрожавшей Прюденс.

– Пожаловали наконец, — произнесла она запальчиво, — нечего сказать, прекрасно заставлять почтенную женщину ждать! Вы, может, вообразили, что мне и делать больше нечего, кроме как тут рассиживаться?

– Что вам от меня нужно, миссис Браун? — спросила Прюденс взволнованным голосом.

– Что мне от вас нужно? Вот это да! Вы только посмотрите, что мне нужно! Желала бы я знать, почему вы посылаете почтенной замужней женщине чек, по которому нельзя получить денег! На что вы мне прикажете содержать этого ребенка? А? Скажите-ка! Срам, да и только! Пожалуйте-ка тридцать фунтов, которые вы остались мне должны, не то я вас в суд упеку, — заявила добрая миссис Браун громко и отчетливо.

Прюденс с тоской почувствовала, что две или три головы уже высунулись из своих комнат.

– Войдите, пожалуйста, сюда, — твердо проговорила мисс Семафор, — и объясните мне толком, в чем, собственно, дело?

– Дело? — переспросила миссис Браун, почти наступая на нее. — Дело, значит! С какой это стати вы изволили прислать мне чек, когда я вас заранее предупредила, что мне этого не надо?

К тому моменту Прюденс уже привела ее в гостиную, на удивление, пустовавшую, и затворила дверь.

– Ну, — сказала она дрожа, — что же все это значит и с какой стати вы вдруг явились и наделали столько шуму? Я сожалею, что послала вам чек. Я совсем забыла, что вы мне говорили не посылать, но чек этот совершенно нормальный, с ним не может быть никаких затруднений.

– Никаких затруднений! Да за кого вы меня принимаете-то? Вы послали мне чек, по которому никто не выдает денег! — воскликнула миссис Браун. — Хороша, нечего сказать, а еще леди называется! Заставляет бедную женщину шляться из одного трактира в другой, а никто на этот ваш чек и глядеть-то не хочет!

– Покажите мне его, — сказала Прюденс в недоумении.

Миссис Браун, смерив мисс Семафор подозрительным взглядом, принялась рыться в мешке. После долгих поисков она наконец вывалила все его содержимое на стол. Тут, среди бумажонок, шести пенсов медью, наперстка, нескольких расписок от закладчиков, полкроны, мотка ниток, огрызка синего карандаша и множества других мелочей, было и письмо Прюденс, из которого высовывался уже очень грязный и измятый чек.

– Тоже мне, а еще леди! — продолжала извергать ругательства «добрая миссис Браун». — Ишь чего прислала! — И она хлопнула чеком по столу.

Прюденс по привычке перечеркнула чек и поставила на нем отметку «денег не выдавать». Так ее научил делать поверенный, когда она впервые стала распоряжаться своими деньгами.

– Очень сожалею, — сказала она, — чек недействителен. Вот почему вам не выдавали по нему денег. Его нужно представить в банк. Если вы подождете здесь минуту, я дам вам другой.

Добрая миссис Браун не собиралась выпускать Прюденс из комнаты.

– Денежки пожалуйте, — потребовала она, — на кой мне ваш чек? Денежки пожалуйте, вот что!

Потребовалось немало времени, прежде чем дама поняла смысл того, что говорила ей несчастная Прюденс. Затем миссис Браун вдруг опустилась на стул и залилась слезами, чем немало удивила испуганную мисс Семафор.

– Не хотите же вы уморить дитя голодом, — рыдала она, — и отнять у бедной женщины ее хлеб!

Прюденс с жаром стала уверять ее, что ничего подобного она, конечно, не хочет. Мисс Семафор извинялась за недоразумение с чеком снова и снова и умоляла нежданную гостью успокоиться и подождать, пока она сбегает наверх за своей чековой книжкой. Миссис Браун, однако, проводила Прюденс до двери и хриплым голосом обвинила ее в желании «улизнуть».

Выходя из комнаты, Прюденс, сокрушаясь, заметила быстро скрывшиеся головы миссис Уайтли, медицинской дамы и даже само`й величественной миссис Дюмареск. Каждая минута казалась ей часом, пока наконец не был выписан новый чек. После бесконечных объяснений миссис Браун удалилась, крепко зажав его в руке. Прюденс просто изнемогала от страха и волнения.

«Мне, право, даже кажется, — заметила она про себя, — что миссис Браун немного выпила».

Страшное беспокойство за судьбу Августы давило ей на сердце.

«Я непременно завтра же навещу сестру, — решила она, — и если мне не понравится там, сейчас же заберу ее».

Душа у мисс Семафор ушла в пятки при мысли о предстоящем конфликте с миссис Браун. Даже если она и возводила напраслину на эту почтенную даму — утреннее происшествие указывало на то, что, кроме светлой стороны миссис Браун, которая приоткрылась ей на станции Лондон-бридж, существовала и совсем иная сторона — темная.

Мисс Семафор проснулась ни свет ни заря. Пока с Августой не приключилось несчастье, она никогда столько не думала. От постоянных тревог ее лицо осунулось и постарело. Торжество, связанное с тем, что сестру удалось удачно пристроить, оказалось мимолетным: неожиданный визит «доброй миссис Браун» не оставил ни следа от ее радости. Ожидая восхода солнца, Прюденс беспокойно металась на постели и представляла себе, как эта «почтенная дама» будет преследовать ее угрозами. Как в жутком кошмаре, перед глазами мисс Семафор страшной вереницей мелькали счета, чеки, миссис Дюмареск и медицинская дама.

В четыре часа она встала и, чтобы скоротать скучные часы до завтрака, стала наблюдать за садовником, точившим косу, за сонными горничными, отворявшими окна на противоположной стороне улицы и выбивавшими ковры. Ей сию же минуту захотелось отправиться к сестре. Ее беспокойство и нетерпение все росло, и она возмущалась, как порой возмущаемся и мы, — глупыми условностями, которые не позволяют наносить визитов в шесть часов утра, а также тем, что конка не ходит круглые сутки.

На улице все еще не было ни одного извозчика. Несколько раз мисс Семафор открывала окно, выглядывала из него и снова затворяла, брала в руки роман, а потом клала обратно, ходила по комнате взад-вперед, поправляла волосы, вертелась на стуле, отворяла дверь, прислушивалась, не встал ли кто, и снова затворяла. Но вот наконец раздался долгожданный звук гонга, возвещавший о первом приеме пищи.

За столом Прюденс кусок хлеба не лез в горло, и ей приходилось делать вид, что она ест. Она знала, что все хорошо запомнили и теперь шепотом обсуждали ее странную гостью. Искрошив что-то на тарелке и выпив чашку чая, она поспешила встать из-за стола. Раскаяние в самом страшном преступлении едва ли могло быть более мучительным, чем то, что испытывала теперь эта добрая невинная женщина. Люди, действительно в чем-то виноватые, зачастую обладают некоторой природной черствостью, которая делает их безразличными к мнению других, а Прюденс, несмотря на все обрушившиеся на ее голову невзгоды, была существом робким, беззащитным и мягкосердечным, для которого сердитый или презрительный взгляд был сродни удару.

В половине десятого, облачившись в черную шляпку и мантилью, она вышла из дома с конвертом в руках, на котором значился адрес «доброй миссис Браун». Окликая извозчика, она все еще думала о том, что же ей делать с Августой, если ее опасения оправдаются и дом миссис Браун окажется вовсе не той тихой гаванью, на которую она рассчитывала.

Пломмерс-коттедж найти было не просто: никто не знал, где это. Учитывая, что всякий прохожий, у которого спрашиваешь дорогу в Лондоне, непременно оказывается нездешним, Прюденс обратилась к полицейскому.

– На вашем месте я бы туда не ходил, — ответил полицейский, — очень уж народ там балованный.

– Но мне это необходимо, — настаивала напуганная Прюденс.

– Ну, раз так, то четвертый поворот направо, потом второй налево и первый опять направо. Идите все время прямо, тут вам и будет Пломмерс-коттедж.

Прюденс, тщательно отсчитывая улицы, последовала указаниям полицейского. Второй поворот налево привел ее в грязный переулок, а первый направо — в очень глухую и подозрительную улицу. Какое-то здание уходило высоко в небо, а у дверей квартир, сдаваемых в аренду, кучка растрепанных женщин весьма свободно обсуждала вопросы самого личного характера, щедро пересыпая свою речь пояснениями: «он грит» и «а я грю».

Дом номер 42 оказался невзрачным зданием с ободранной зеленой дверью, к которой вела всего одна ступенька. Прюденс постучала в дом ручкой зонтика, но ответа не получила. Немного погодя она постучала снова, но опять напрасно. Потолкавшись у двери, оказавшейся запертой, мисс Семафор попыталась заглянуть в мутное окно. Ее поступок возбудил сильный интерес не только у растрепанных дам, но и у других обитателей улицы. Они подходили парами и тройками в небывалом количестве, так что обернувшаяся наконец Прюденс с удивлением обнаружила себя в центре грязной и, как ей показалось, агрессивной толпы.

– Нечего стучать-то! — крикнула какая-то женщина, протискиваясь через толпу. — Никого нет. Дом пустой.

– Пустой? — повторила Прюденс. — С каких пор?

– Вчера вечером улетели птички, поминай как звали!

– О, это, вероятно, какая-то ошибка. Я ищу некую миссис Браун.

– Девоньки, — проговорила женщина с усмешкой, обращаясь к толпе, — провалиться мне на этом месте, она из благородных! Хороша, должно быть, голубушка, раз отдала родное дитя Салли Браун!

Толпа одобрила ее слова шиканьем и свистом.

– Но я не понимаю, что вы говорите! — воскликнула испуганная и растерявшаяся Прюденс. — Я ищу ту миссис Браун, которая живет по адресу Пломмерс-коттедж, 42, и вот оказывается, что квартира заперта, а вы говорите мне, что эта женщина уехала. Не может ли кто-нибудь сказать мне, где ее найти?

– Отчего же не сказать, сказать можно, — ответила какая-то толстая особа. — В полицейском участке она, вот где. Ее будут судить за безобразие в пьяном виде.

– Боже праведный! Как? А моя сестра? Где, где же ребенок, который у нее воспитывался?

– Э, так вы и вправду из этих будете? Порядочная же вы, должно быть, дрянь, раз отдали Салли невинное дитя! Навряд ли вы теперь увидите его живым, да вам небось только того и нужно! Вчера вечером сюда нагрянула полиция и всех забрала. Общество защиты детей, говорят, куда-то их всех спровадило. А жалко, что вы их не видели, полюбовались бы!

– Их? Кого их?

– Э, да будто вы не знаете… «Кого их» — смешно, право. Ребят, конечно. Общество забрало всех пятнадцать и теперь будет разыскивать их родителей. Очень рады будут, если вы сами пожалуете. Погодите, уж они скажут вам кое-что, когда вас увидят.

– Пятнадцать детей! О чем это вы? Я знаю только про одного ребенка, которого отдали миссис Браун на воспитание. Она хотела удочерить малютку, говорила, что она почтенная замужняя женщина и что у ребенка будет все, что нужно.

В ответ раздался громкий взрыв визгливого хохота.

– Куда уж там! Все, что нужно! Как бы не так! — заметила какая-то тощая простолюдинка. — Вы что, и вправду не знали, что Салли — мерзавка, каких свет не видывал?

– Мерзавка?

– Ну да, она промышляла детьми и все такое.

– Я вас не понимаю, — проговорила Прюденс, чуть не плача.

– Ну, ты или уж очень себе на уме, или уж больно простовата — что-то одно. Что же ты ничего о ней не разузнала? Врешь ты все, наверное.

– Что же мне теперь делать?

– Этого уж я не знаю. Иди в полицию — может, там тебе помогут.

– А где это? — растерянно спросила Прюденс.

Несколько женщин тотчас указали направление. Во главе небольшой процессии заинтересованных наблюдателей, в открытую подвергавших бесчувственной критике ее внешность, поведение и манеры, мисс Семафор в первый раз в жизни отправилась в полицейский участок и сквозь слезы обратилась с вопросом к стоявшему у дверей полицейскому.

– Сюда, пожалуйста, — пригласил он.

Пока разочарованная толпа переминалась с ноги на ногу и, отчаявшись увидеть эффектную или трагическую развязку, понемногу редела, Прюденс провели в комнату, где за столом, покрытым пронумерованными пачками бумаг, сидел весьма строгий чиновник. Краснощекий полицейский — парень из деревни — поклонился ему.

– Извините, сэр, эта дама насчет дела в Пломмерс-коттедж о детях, сэр. Говорит, она мать одного из них.

— Сестра, — робко поправила мисс Семафор. — Я не замужем.

– Объясните, пожалуйста, что вам угодно, — сказал чиновник после паузы, во время которой он, не обращая никакого внимания на Прюденс, продолжал писать.

Та поведала ему о том, как несколько дней назад поручила сестру женщине, назвавшейся миссис Браун, и уплатила ей сначала двадцать, а потом тридцать фунтов. Теперь же оказалось, что эта женщина оставила свою квартиру и та теперь заперта. Узнав о том, что миссис Браун арестована, она пришла в участок, чтобы навести справки и узнать, если возможно, где сестра. Все это было рассказано несвязно и часто прерывалось вздохами и слезами. Инспектор Смит сделал себе репутацию на делах о промысле детьми и смотрел на происшествие в Пломмерс-коттедж как на один из самых неслыханных случаев, с которым ему когда-либо приходилось сталкиваться. Салли Браун он считал менее виновной, чем бесчеловечных родителей, поручавших ей свое потомство. «Крокодиловы слезы», как он любил их называть, нисколько его не тронули, и он продолжал смотреть на Прюденс с неприкрытой недоброжелательностью. Конечно, она могла стать жертвой обмана, но скорее она была преступницей.

– Вы говорите, что этот ребенок — ваша сестра?

– Да.

– Но разве не вы только что сказали полицейскому, что вы — мать этого ребенка?

– О боже мой, нет, он не так меня понял. Я лишь сказала, что пришла справиться о ребенке.

– Но вам известно, вероятно, что все дети, найденные у этой женщины, были очень маленькими, совсем младенцами. Среди них не было ни одного старше двух лет.

– Моя сестра… — Прюденс замялась, — моя сестра еще грудная.

– Ну, я, конечно, не могу заставить вас говорить правду, — произнес он с явным недоверием. — Пусть об этом позаботятся в другом месте. Дети содержались в ужасном состоянии. Они все голодные, грязные и больные. Мы пытаемся разыскать их родителей, так как у миссис Браун было найдено несколько имен и адресов. Вас, вероятно, тоже вызовут в качестве свидетельницы в суд. Сейчас же дети находятся в работном доме[14].

– О! — простонала она в отчаянии. — В работном доме! Моя сестра в работном доме! Где он? Я сейчас же отправлюсь туда! Мне необходимо забрать ее оттуда!

– По моему мнению, вам лучше оставить подобные попытки, — холодно заявил инспектор. — Если Общество защиты детей взялось за дело, то вы еще не раз о нем услышите. Лучше оставьте ребенка в покое. Теперь он, во всяком случае, находится в хороших руках, совсем не таких, в какие вы его отдали. Мой вам совет: не поднимайте шума. Со временем вы увидите ребенка, но вам придется сообщить, какое участие вы сами принимали в этом деле.

– Последнее меня нисколько не затруднит, — ответила бедная Прюденс. — Как я уже объясняла вам, я думала, что нашла ребенку приют у доброй, почтенной женщины, но, по-видимому, я ошиблась.

Когда предвзято относишься к человеку, каждое его слово и намерение кажется подозрительным. В дрожащем голосе Прюденс инспектор Смит слышал только притворство. В ее открытом, распухшем от слез лице он не видел ничего, кроме хитрости.

– Удивительно, как легко порой обманываются люди, когда им выгодно быть обманутыми, — сказал он сухо. — Они ни о чем не спрашивают, и мешающий своим присутствием ребенок устраняется — вот в чем вся суть.

– Это правда, что я хотела удалить ее на некоторое время, — призналась Прюденс с той глупой откровенностью, которая так часто навлекает подозрение на невиновного, — потому что ее неудобно было оставлять там, где я жила. Если бы вы знали все обстоятельства, сэр, вы бы вошли в мое положение. Они исключительные и странные, но должна заметить, что я задавала вопросы, на которые миссис Браун мне ответила нечестно.

Инспектор, взглянув на нее из-под густых бровей, не знал, как отреагировать на это. Или она превосходная актриса, или чересчур наивна. Впрочем, выглядела Прюденс больной и напуганной. С такого рода женщинами никогда не знаешь, что напускное, а что — нет.

– Потрудитесь сообщить мне ваше имя и адрес, — сказал он.

– Прюденс Элизабет Семафор, Биконсфильд, 37, Южный Кенсингтон.

– Положение?

– В каком смысле?

– Вы замужем или нет?

– Я не замужем, сэр, и я уже говорила об этом при вас констеблю.

– Не замужем, хм… Ваш возраст?

– Возраст?

– Да, возраст. Сколько вам лет?

– Это, — заявила Прюденс с достоинством, — вас не касается. Я отказываюсь отвечать.

– Ну, — произнес инспектор, усмехнувшись, — не буду настаивать на этом вопросе. Может быть, вам еще придется ответить на него, но позже. А теперь довольно.

И он отпустил ее кивком головы.

– Но где же этот работный дом, в котором теперь находится моя сестра? Как мне туда попасть?

– Она в работном доме Святого Марка, но вам лучше оставить ее в покое.

– Не потрудитесь ли вы, — попросила Прюденс умоляющим голосом, — написать мне на клочке бумаги его название и адрес? Я сейчас же туда отправлюсь.

– О, вы и так запомните, — сказал инспектор довольно грубо. — Работный дом Святого Марка, Бот-стрит.

Этим Прюденс пришлось удовольствоваться.

Очутившись на улице, Прюденс, не зная, куда идти, растерянно озиралась по сторонам. Добродушный молодой констебль указал ей, в каком направлении находился работный дом. По его словам, он был совсем близко. Туда-то мисс Семафор и направилась. Однако, незнакомая с путаными переулками той местности, она прошла уже очень много, прежде чем догадалась, что сбилась с дороги. Тогда она решила взять извозчика, но их было очень мало, и она с трудом нашла одного. По дороге в работный дом она могла обдумать удивительные события того утра и представить себе, в каком состоянии найдет Августу.

«Бедняжка, как она, должно быть, натерпелась! — размышляла она. — О, какое несчастье, что я напала на эту ужасную женщину! А ведь она казалась такой порядочной, опрятной и симпатичной. Слава богу, что Августе пришлось недолго у нее пробыть».

Затем она принялась вспоминать разговор с инспектором.

«Какой неприятный человек! Он, похоже, даже не поверил, что Августа — моя сестра. Может быть, впредь мне лучше говорить о ней как о сводной сестре? Она в самом деле мала до смешного».

Вдруг бедная Прюденс подскочила на месте: до нее только теперь дошел весь смысл одной фразы, сказанной инспектором, — фразы, всю серьезность которой она сразу из-за своих волнений и тревог не поняла: «Мы пытаемся разыскать их родителей, так как у миссис Браун было найдено несколько имен и адресов. Вас, вероятно, тоже вызовут в качестве свидетельницы в суд».

«Великий боже, — подумала она, — значит, будет суд».

Прюденс вдруг разом ощутила весь ужас этих слов. Наружу выйдет вся история! Она живо представила, как на суде ее будут травить, сбивать с толку, допрашивать, как критически на нее посмотрят жильцы пансиона, которые наверняка всей толпой придут на заседание, когда одно ее слово будет противоречить другому. Над ней станут издеваться! Ей не поверят, если она скажет правду, уличат во лжи, если соврет; ее обвинят в нарушении клятвы, может быть, в убийстве, приговорят к тюремному заключению или к каким-нибудь ужасным наказаниям! А Августа — единственный человек, который мог бы доказать ее невиновность и искренность. Но Августа, беспомощный, бессловесный младенец, ничего не скажет в ее пользу! Законы, судебная процедура, полномочия судьи — обо всем этом Прюденс не имела ни малейшего понятия. Ей было ясно только одно: она не может показать суду сестру в том виде, в каком она сейчас, потому что никто не поверит ей, если она покажет грудного ребенка и скажет, что это Августа. Если не возникнет никаких вопросов о сестре, никаких подозрений в убийстве, как дурно выглядело то, что она тайком спровадила ребенка, да еще доверила его такой женщине, как миссис Браун! Капли холодного пота выступили на лбу бедной Прюденс. Нет, ей не надо вмешиваться во все это, она просто не придет в суд, возьмет сестру назад и убежит с ней как можно дальше от Лондона, от миссис Браун и от медицинской дамы.

В какой-то суматохе она велела извозчику ехать назад в полицию, чтобы сказать инспектору, что она не будет давать показаний в суде. «Меня, наверное, не станут принуждать, если я откажусь. Почему я сглупила и не сказала этого сразу?» — сетовала Прюденс.

Когда они оказались на месте, мисс Семафор как сумасшедшая выскочила из кеба и бросилась в маленькую контору, где видела инспектора. Увы, он только что ушел. Никто не знал — куда и когда вернется. Тогда Прюденс оставила на словах поручение одному из его подчиненных. Она просила передать, что ничто не заставит ее свидетельствовать против миссис Браун или кого-нибудь другого, да и вообще являться в суд. Сделав это, она снова села в кеб и, несколько успокоившись, продолжила свой путь в работный дом.

Швейцаров в работные дома обычно выбирают не по тому признаку, насколько они любезны. Швейцар в приюте Святого Марка не был исключением из общего правила.

– Вы не вовремя, — заявил он, когда Прюденс попросила впустить ее. — Для посещений отведены специальные дни и часы. Могли бы сами догадаться и не беспокоить людей попусту.

Мисс Семафор продолжала упрашивать швейцара, но тот остался глух к ее мольбам.

– Никак нельзя, — упорствовал он. — Приходите в среду с трех до шести. Чего шуметь-то?

Прюденс все настаивала, и тогда швейцар, потеряв терпение, посоветовал ей «убраться подобрупоздорову, а не дожидаться, когда ее вытурят». Испугавшись, мисс Семафор поспешила к своему кебу и, рыдая, велела извозчику ехать в Южный Кенсингтон. Измученная усталостью и волнением, она вернулась на Биконсфильд к самому обеду. Дорого бы она отдала за возможность не являться к столу, но все же решилась спуститься. Болезненный страх обратить на себя внимание мучил ее беспощадно. Когда Прюденс заняла свое место за столом, постояльцы, как ни странно, рассуждали о Диккенсе.

– Диккенс — это писатель, которого я никогда не читала, — сказала миссис Дюмареск.

– В самом деле? — отозвался майор Джонс. — Почему же?

– Моя любезная матушка не одобряла его произведений. Все, что мне попадалось из его книг, заставляло меня разделять ее мнение.

– Но никто, кажется, не считает, что Диккенс описывает что-то предосудительное.

– О, предосудительного в том смысле, какой вы придаете этому слову, пожалуй, ничего и нет. Но это не главное. Просто он постоянно описывает людей, вовсе не принадлежащих к нашему кругу.

– В газетах пишут, что принцесса посетила вчера автомобильный завод, — внезапно обратилась миссис Уайтли к миссис Дюмареск.

Миссис Уайтли говорила невнятно и сильно картавила, чем, вероятно, и объяснялся неожиданный ответ миссис Дюмареск:

– О да, конечно, она должна была их посетить. Это наши старинные друзья. Такие прелестные люди!

Миссис Уайтли удивилась:

– Боюсь, что вы не совсем меня поняли, я говорила об автомобилях.

– О, конечно, — спохватилась слегка сконфуженная миссис Дюмареск. — Автомобили, да, я видела их.

Повисло молчание. Оправившись от смущения, почтенная дама, прихлебывая суп, обратилась к Прюденс:

– Получаете ли вы какие-нибудь известия от вашей сестры, мисс Семафор?

– Да, благодарю вас.

– И как же ее здоровье?

– Не очень хорошо, но все же лучше.

Какие еще неприятные вопросы заготовила почтенная леди, об этом Прюденс могла только догадываться, так как миссис Дюмареск, к счастью, отвлекли. Медицинская дама поинтересовалась ее мнением относительно одного спорного вопроса внутренней политики. Эта тема также живо обсуждалась майором Джонсом и мистером Лоримером, которые, как и большинство джентльменов, проживавших в пансионах, были ярыми консерваторами. Некий новый жилец только что высказал прискорбные радикальные убеждения. Миссис Дюмареск не слышала спора и вежливо попросила, чтобы ей сообщили, в чем он заключался.

– Мой муж заметил, — сказала супруга нового постояльца, — что у бедных на налоги уходит гораздо большая часть средств, чем у богатых. Он стоит за радикальное изменение этого порядка. А вы какого мнения?

– Право, у меня нет никакого мнения на этот счет, — сказала миссис Дюмареск высокомерно. — Я ничего не смыслю в политике.

– О, значит, вы принадлежите к консервативной партии, — отрезала жена нового жильца. — Я всегда замечала, что, когда женщина заявляет, что ничего не смыслит в политике, значит, она тори.

Миссис Дюмареск обиделась.

– Ну, — сказала она после краткой паузы, — мои симпатии весьма естественно принадлежат аристократии, среди которой я провела всю свою жизнь. В военных и дипломатических кругах все консерваторы, и если я и имею склонность к той или иной партии, то немудрено, что принимаю сторону партии моих друзей.

Жена нового жильца, к несчастью, оказалась женщиной горячей и искренней, и потому этого оправдания ей было недостаточно.

– Но зачем же, — продолжила она, — вам, принадлежащей к великому английскому среднему классу, стоять за поддержание системы, враждебной не только бедным, но и тем, кто равен вам?

Слушатели чувствовали, что положение обострялось. Никто никогда не припирал к стенке миссис Дюмареск, и дамы посчитали жену нового жильца дерзкой и неблаговоспитанной. Сама она, однако, не испытывая никакой неловкости, была всего лишь заинтересована и увлечена разговором.

Миссис Дюмареск кисло улыбнулась.

– Едва ли я имею право претендовать на принадлежность к тому, что вы называете «великим английским средним классом», — сказала она. — Я вращалась в совсем иной сфере.

– Но не считаете же вы, — не унималась жена нового жильца, — что принадлежите к рабочему классу? Это было бы нелепо. Вы слишком скромны. Что это вы, в самом деле? Ваши родственники могут стоять в одном ряду с людьми, принадлежащими к свободным профессиям! Мой муж родом из Нортхэмптона, и я много слышала о вашем брате как об одном из самых состоятельных людей во всем городе. Он все еще продолжает содержать свою ссудную кассу? Поговаривали о том, что он хотел ее бросить, когда его избрали мэром.

После этих слов миссис Дюмареск приобрела такой вид, будто ее ударили. Она то бледнела, то краснела. Наконец, оправившись, она через силу улыбнулась ничего не замечавшей и не понимавшей жене нового жильца.

– Вы, кажется, не поняли значения моих слов, — сказала почтенная дама. — Итак, ваш муж знает Нортхэмптон? Оживленный городок, не правда ли? Да, у моего брата есть там… хм… хм… некоторые предприятия, кое-какие торговые дома, доставшиеся ему в наследство от… от одного богатого родственника. Заметив, что это приносит выгоду, он разрешил их поддерживать. Теперь многие не чуждаются торговли, не то что в дни моей молодости! Такой демократический век, не правда ли?

– Что вы, а я-то думала, что основателем предприятия был ваш отец! — проговорила жена нового жильца, но миссис Дюмареск уже начала рассказывать миссис Уайтли что-то о благотворительном базаре, где она была в то утро и который открыла ее королевское высочество герцогиня Йоркская.

Наступило неловкое молчание. Авторитет миссис Дюмареск сильно пошатнулся. Потом вдруг все заговорили разом, а медицинская дама подумала, что обязательно как-нибудь расспросит жену нового жильца и выведает у нее все, что ей известно о семье миссис Дюмареск, которая не раз выводила ее из себя своим высокомерием.

Закончив обедать, дамы, как обычно, вереницей проплыли наверх, и тут новый удар обрушился на бедную Прюденс. На улице внезапно началась суматоха: дюжина мальчишек — разносчиков газет — сновали взад-вперед по улице Биконсфильд и орали во все горло самыми оглушительными голосами:

– Экстренное известие! Ужасный случай! Возмутительные подробности!

Дамы, столпившись у окна, вслушивались и пытались понять причину волнения. Майор Джонс вышел на улицу, купил номер «Стар» и любезно принес его дамам в гостиную.

– Ну, майор, в чем же дело? — набросилась на него миниатюрная миссис Уайтли, как только он показался на пороге.

– Ужасное преступление! Возмутительный случай эксплуатации детей! — воскликнул майор. — Где-то в Ист-Энде нашли пятнадцать грудных детей, пребывавших в самом бедственном положении — в грязи и без присмотра.

– А я-то думала — убийство, — проговорила несколько разочарованно медицинская дама.

– О, но ведь это нисколько не лучше! Прочтите, пожалуйста! — крикнули в один голос мисс Бельчер, миссис Уайтли и миссис Уилькокс, только что закончившая разливать чай.

Протерев очки шелковым платком, майор Джонс надел их и, разместившись под газовым рожком, принялся монотонно читать статью газеты «Стар»:

– «Ужасный случай эксплуатации детей! Возмутительные подробности! Пятнадцать беспомощных младенцев, обреченных на страдание и голодную смерть! Помогите разыскать и привлечь к ответу бесчеловечных родителей!

Сегодня в суде на Ароу-стрит в присутствии сэра Джона Дженкинса слушалось дело пятидесятилетней Сары Анны Браун, проживающей в Пломмерс-коттедж, 42. Сара Браун, известная также под именами Тузихи, Саль — Сонные Капли, Амели Томпкинс, Мэри Энн Мартин, миссис Фрей, была привлечена к ответственности за буйство в пьяном виде и оскорбление полиции.

Констебль Брэди рассказал, что, стоя на своем посту на Пит-стрит вчера вечером, он увидел подсудимую в центре шумной толпы оборванцев, отплясывавших у дверей трактира «Виноградная кисть», откуда их только что выгнали. На руках у миссис Браун был ребенок болезненного вида. Когда полицейский попросил ее удалиться, она, употребляя весьма непристойные выражения, расцарапала ему лицо и запустила в него младенцем. Ребенок получил сильные ушибы. Затем хулиганка бросилась на землю и начала брыкаться. Она так буянила, что понадобились четыре человека, чтобы отвести ее в участок. Доктор, осмотрев ребенка, заключил, что тот страдает от недоедания и недостатка ухода. Несчастную малютку сразу же отдали в руки Общества защиты детей, а один из его членов отправился по адресу, где находилась квартира подсудимой.

Оказалось, что в этой квартире, или, лучше сказать, грязной лачуге, проживало никак не меньше четырнадцати нигде не прописанных грудных детей. Все они пребывали в ужасном состоянии — грязные, голодные, полуголые. На все заведение имелась только одна бутылочка, и та наполовину была наполнена кислым молоком. Двое детей постарше глодали корку черствого хлеба. Множество закладных на разные предметы детской одежды, помеченные недавними числами, указывают на то, что госпожа Браун ими спекулировала. Похоже, она уже несколько лет промышляла тем, что брала на воспитание новорожденных детей. На полу большой комнаты был разостлан отвратительный грязный матрац. Дом не отапливался и не освещался. Несчастных маленьких страдальцев сразу же поместили в работный дом Святого Марка. Там их накормили и подвергли медицинскому осмотру. Четверо из них едва ли останутся в живых.

Подсудимая, по-видимому, еще не совсем протрезвевшая, долго и бессвязно говорила о каком-то ребенке, перечеркнутом чеке и какой-то леди, но ее прервал судья. По его словам, это одно из самых неслыханных дел, с какими ему когда-либо приходилось сталкиваться.

Мистер Рамсден попросил, чтобы подсудимую вызвали вторично, так как необходимо было произвести следствие по этому делу. Подсудимой также вменяли в вину то, что она, не имея официального разрешения, взяла на воспитание пятнадцать младенцев младше двух лет.

Приняв это во внимание, судья отложил разбирательство дела до восемнадцатого числа. Полиция обнаружила в квартире подсудимой несколько адресов и имен, по которым, вероятно, можно разыскать родителей несчастных крошек. Инспектор Джон Дженкинс, занимающийся расследованием, выразил надежду на то, что благодаря широкому общественному резонансу в суд в качестве свидетелей явятся все те, у кого есть что сообщить».

Когда майор Джонс закончил читать, в комнате вдруг поднялась суматоха: мисс Прюденс Семафор упала в обморок.

Жизнь в пансионе делает людей закоренелыми эгоистами. «Каждый за себя, и Бог за всех» — вот их девиз. В тех местах, где люди постоянно приезжают и уезжают, мелькают, будто водоросли в волнах прилива, глубокие привязанности и интересы редки. Но даже в пансионах мужчины иногда проявляют внимание, а женщины — сострадание, а особенно если кто-то заболевает. Медицинская дама и миссис Дюмареск бросились на помощь Прюденс, когда она, потеряв сознание, скатилась с дивана. Мисс Семафор перенесли в ее комнату. Нюхательная соль, водка, разбавленная водой (из личных запасов майора Джонса), жженые перья и прочие неприятные, но действенные средства применялись к ней до тех пор, пока она наконец не открыла глаза.

– Где это я? Что со мной? — произнесла она с трудом.

Но, прежде чем кто-либо успел ей ответить, память, очевидно, вернулась к Прюденс: у нее началась страшная истерика.

– Ну что вы! Что вы! — успокаивала ее миссис Дюмареск.

– Не надо с ней так, не то ей станет еще хуже, — строго заметила мисс Лорд. — Ну, мисс Семафор, — продолжала она резко, — довольно. Сейчас же перестаньте смеяться и плакать, не то я опрокину на вас ведро холодной воды.

Она, очевидно, действительно имела такое намерение, и Прюденс, издав несколько судорожных всхлипываний, затихла. Хотя приступы истерики потом возобновлялись, но их каждый раз пресекали. Наконец, мисс Семафор раздели, уложили в постель, укрыли одеялом и оставили тихонько плачущей; вскоре она заснула от утомления.

На следующее утро Прюденс чувствовала себя так дурно, что не смогла встать. Маниакальное беспокойство, которое заставляло ее встать и действовать, найти потерянную сестру и бежать из Лондона, переросло в лихорадку. Мисс Лорд, к великой досаде больной, разместилась в ее комнате. Ни под каким предлогом медицинская дама не позволяла ей подняться. Читать газеты или писать письма — все это было строго запрещено. Прюденс, не обладавшая ни физической силой, ни твердостью характера, не могла противиться ей. Она лишь плакала, тяжело вздыхала и заламывала себе руки, глотая противные микстуры, приготовленные мисс Лорд.

Лихорадка между тем прогрессировала такими темпами, что медицинская дама посоветовала пригласить доктора Криди, лечившего семейство Семафор. Не спросив Прюденс, послали за доктором. Это был маленький, толстый, лысый, скупой на слова человечек. Он счел болезнь Прюденс весьма серьезной. Выйдя из комнаты, он сообщил докторше и миссис Дюмареск, что больная, очевидно, страдает от последствий какого-то потрясения, и спросил, где ее сестра. Миссис Дюмареск сказала ему, что мисс Семафор перебралась поближе к морю и перед этим сама болела какой-то таинственной и серьезной болезнью.

– Мне кажется, ей следует написать, — сказал доктор, — пугать ее, конечно, не надо, но уведомить обо всем стоит. Она поможет нам успокоить ее. Мисс Прюденс, похоже, что-то тяготит, и пока мы не устраним причины ее беспокойства, лекарства будут бесполезны.

– Но ведь мы не знаем адреса мисс Августы Семафор, доктор, — проговорила миссис Дюмареск. — От нее, кажется, вчера было письмо. Но мисс Прюденс Семафор никому не сказала, куда она уехала.

– Вероятно, наша больная даст вам адрес, если вы у нее спросите, — заключил доктор.

Прописав успокоительное питье и курс лечения, которому медицинская дама обещала следовать, мистер Криди взял шляпу и уехал.

Миссис Дюмареск, как и мисс Лорд, любила все, что могло придать ей значение. Едва доктор Криди уехал, она подошла к постели Прюденс и сладким голосом сказала:

– Мне кажется, милая мисс Семафор, что ваша сестра будет беспокоиться, не получая от вас известий. Доктор, знаете ли, говорит, что вам еще как минимум пару дней нельзя будет ничего делать. Я забыла, куда, вы говорили, она уехала? Можете дать мне ее адрес, и я с большим удовольствием сообщу ей все наши новости.

К великому ужасу миссис Дюмареск, после этих безобидных слов у Прюденс снова случился припадок. Он был так силен, что к постели мисс Семафор тут же прибежала медицинская дама. Безо всяких церемоний — хорошие манеры никогда не были ее сильной стороной — она вытолкала в коридор почтенную дипломатку и оставила ее там в горьких раздумьях о том, что с тех пор, как жена нового жильца обнаружила знакомство с ее семьей, мисс Лорд стала куда менее обходительна. Минут через двадцать докторша вернулась к ней и резко спросила:

– Что вы ей такого наговорили? Почему она опять так взбудоражена?

– Да ничего. Я и сама понять не могу. Я всего лишь спросила адрес ее сестры, чтобы написать ей. Вы ведь слышали, доктор сказал, что ей нужно дать знать о болезни мисс Семафор.

– Послушайте! — воскликнула мисс Лорд. — Это опять все та же тайна — тайна, которая, я уверена, и стала причиной ее болезни! Вам не следовало с ней заговаривать, ведь она пребывает в таком возбужденном состоянии! Хотелось бы все же узнать, в чем тут дело. Мне кажется, это все взаимосвязано.

– О, я не думаю, чтобы это касалось ее сестры, — возразила обиженно миссис Дюмареск. — Что это вы? Она упала в обморок вчера вечером, когда никто и не думал говорить о ее сестре. Мне показалось, что на нее подействовала статья, которую читал майор Джонс.

– Сообщение о женщине, промышлявшей детьми? Помилуйте, да какое же это может иметь отношение к ней? Это ее не касается.

– Признаться, я и сама толком не понимаю, как это возможно, но все же мне кажется, что тут есть какая-то связь. Вы видели, какое у нее было лицо, когда он начал читать? Нет? А я видела — на нем отразился дикий ужас. Я обдумала все обстоятельства и кое-что сопоставила. Помните ту странную женщину, которая приходила в пансион в среду перед обедом? Я ясно слышала, как она говорила что-то о чеке и о том, что привезет назад какого-то ребенка. Я, как вы помните, случайно оказалась на лестнице — поднималась наверх и остановилась, чтобы завязать шнурок.

– О, но это же нелепость, — сказала медицинская дама. — Мисс Семафор — порядочная женщина. Она не могла иметь дел с такой публикой. Помилуйте, я ведь тоже была тогда на лестнице, но не слышала ничего подобного. Конечно, о чеке что-то говорилось, но о ребенке — ровным счетом ничего.

– Уж извините, — колко заметила миссис Дюмареск, — может, у вас не такой тонкий слух, как у меня. Я точно слышала: эта женщина грозилась принести какого-то младенца назад, если мисс Семафор не выполнит ее условия.

– Они занимаются благотворительностью, — рассуждала мисс Лорд, — возможно, дают деньги на какой-нибудь приют или богадельню, и это была просто пьяная нищенка, которой они помогают, — вот и все.

– Может быть, — сказала миссис Дюмареск и многозначительно прибавила: — Поживем — увидим. Я уверена, что она расстроена таинственной болезнью сестры.

– А я уверена, что она расстроена появлением этой женщины и что все как-то связано с делом, о котором пишут в газетах. У меня есть чутье на такие вещи.

– Смотрите, как бы оно не подвело вас, — парировала докторша.

Миссис Дюмареск опять с горечью заметила, что ее приятельница стала менее почтительна с тех пор, как жена нового жильца так неожиданно заговорила о ее брате.

Каковы бы ни были причины болезни мисс Семафор, не подлежало сомнению, что, после того как миссис Дюмареск задала свой неосмотрительный вопрос, состояние Прюденс ухудшилось. Лихорадка, крайняя возбужденность, беспокойство, склонность к бреду — все это проявилось вновь, и только приняв успокоительное, больная погрузилась в тревожный сон. Сидя рядом с ней, мисс Лорд услышала легкий стук в дверь. Это была горничная Мэри.

– Извините, госпожа, — сказала она, — там какой-то джентльмен в передней спрашивает мисс Прюденс Семафор.

– Что ему от нее нужно? — с удивлением спросила мисс Лорд. — Вы передали ему, что она больна?

– Я не знаю, зачем он пожаловал. Я сказала ему, что мисс Семафор больна, но он говорит, что ему все равно нужно ее видеть.

– Я спущусь к нему, — с достоинством произнесла медицинская дама и пошла вниз.

– Сэр, мисс Семафор очень больна, и ее нельзя беспокоить! — начала она. — Если вы хотите ей что-то передать, то я к вашим услугам. Но, прежде чем начать заниматься делами, она должна поправиться.

– Я из Скотленд-Ярда, — почтительно произнес полицейский. — Дело касается исключительно мисс Семафор. Я задержу ее ненадолго, но мне непременно надо ее видеть.

– Это невозможно, — стояла на своем медицинская дама. — Доктор бы этого не позволил. У нее жар, она очень возбуждена, и ей только что дали снотворное, так что ее теперь не стоит тревожить. Но что же вам от нее нужно?

– Она должна дать показания по одному делу.

Мисс Лорд тут же пришел на память разговор с миссис Дюмареск. «Боже, неужели она была права?» — проговорила про себя медицинская дама. Толком не понимая, что говорит, мисс Лорд вдруг выпалила с самоуверенным видом:

– Это по делу о детском приюте?

– Да, — ответил незнакомец.

– Господи! — воскликнула медицинская дама и тяжело опустилась на стул в передней. — Кто бы мог подумать? При чем же тут она?

Полицейский из Скотленд-Ярда уже раскаялся, что сказал «да», и ответил:

– Я, право, ничего не могу вам об этом сообщить, дело касается только мисс Семафор.

– Но она не может вас видеть. Я ухаживаю за ней и не должна этого допускать. Не могли бы вы зайти как-нибудь потом?

Незнакомец колебался.

– Пожалуй, придется, — наконец проговорил он. — Как вы думаете, когда она сможет меня принять?

– Если ночь пройдет спокойно и завтра ее ничем не потревожат, то, может быть, она вас примет послезавтра, но я не обещаю.

– Хорошо, — согласился полицейский, — послезавтра я снова наведаюсь.

Медицинская дама опровергла утверждение, что крупные тела двигаются медленно: спеша в комнату миссис Дюмареск, она побила все рекорды. Постучав в дверь и едва услышав «войдите!», мисс Лорд бросилась внутрь.

– Вы, кажется, правы! — закричала она.

– Что вы такое говорите? В чем?

– В этом деле о детском приюте! Сыщик, сыщик… — Она остановилась, чтобы насладиться выражением ужаса, запечатлевшемся на лице миссис Дюмареск. — Сыщик из Скотленд-Ярда только что спрашивал мисс Семафор. Я сообщила ему, что она больна, и поинтересовалась, что ему нужно. Он сказал, что она должна дать показания по одному делу, и, когда я спросила: «Это по делу о детском приюте?» — он ответил: «Да».

– Я так и знала! — воскликнула миссис Дюмареск с жаром и всплеснула руками. — Знала с той самой минуты, как увидала ее виноватое и испуганное лицо. О, подумать только, что я живу в одном доме с такой женщиной! Того и гляди, адрес попадет в газеты, и тогда что с нами станет? Если мои друзья узнают, я погибла!

Дамы стояли и в недоумении смотрели друг на друга.

– Лучшее, что мы можем сделать, — нашлась мисс Лорд, — это пойти к миссис Уилькокс, рассказать ей о наших подозрениях и потребовать, чтобы эту особу удалили, как только она немного поправится.

– Боюсь, что это произойдет не ранее чем через два дня, — сказала мисс Лорд. — Лучше ничего не говорить Прюденс о сыщике, она от этого еще сильнее разволнуется. У нее и так случился рецидив, но в наших интересах ускорить ее выздоровление.

– Мое положение невыносимо! — воскликнула миссис Дюмареск. — Каково это — быть знакомой с такой публикой? Что скажут мои друзья!

– Что скажут наши друзья! — резко оборвала ее причитания медицинская дама. — Мы все в одинаковом положении. Скандал будет ужасный, и хуже всего то, что это не конец. Помяните мое слово, это только цветочки! У меня с самого начала были подозрения, но я добра от природы и не могла заставить себя поверить им. С каждым днем, однако, истина открывается все больше и больше. Женщина, которая так долго водила нас за нос, женщина, которая ввела в заблуждение меня, которая в худшем случае казалась мне безвредной дурой, все это время имела дела с полицией, преступлениями и детскими приютами! Такая женщина способна на все!

– Значит, вы думаете, это она? — затаив дыхание, спросила миссис Дюмареск.

– Я пока ничего не думаю, — ответила медицинская дама. — Сначала я наведу справки, разведаю кое-что, и, если мои худшие опасения оправдаются, сегодня же вечером я все открою миссис Уилькокс и предоставлю право действовать ей. Хорошо, если окажется, что мисс Семафор виновата только в незаконном содержании детского приюта!

В тот же вечер в комнате миссис Дюмареск, потому что она была самой просторной, состоялось тайное собрание дам. Первой туда пришла докторша. Преисполненная важности, она сгорала от нетерпения сообщить о своих открытиях. В заседании также участвовали миссис Уайтли, сама миссис Дюмареск и специально приглашенная миссис Уилькокс.

Последняя была очень взволнована и напугана. Она нисколько не сомневалась, что мисс Лорд хотела сообщить ей нечто ужасное, но относилось ли это ужасное к болезни мисс Прюденс Семафор или к чему-нибудь еще более мрачному, хотя менее заразительному — она не знала.

– Ну, что вы намерены мне сообщить? — нервно начала миссис Уилькокс, присаживаясь по просьбе миссис Дюмареск. — Надеюсь, — обратилась она к мисс Лорд, — что болезнь вашей пациентки не слишком серьезна?

Наступило зловещее молчание. Медицинская дама, зная, что у нее в запасе сенсационные новости, не спешила начинать.

– Уж не дифтерит ли? — дрожащим голосом произнесла миссис Уилькокс.

Мисс Лорд продолжала сидеть молча, упиваясь устремленными на нее взглядами.

– Ах, да скажите же нам! Скажите самое страшное! — взмолилась хозяйка. — Умрет она, что ли?

– Она будет жить, — торжественно заявила медицинская дама, — чтобы умереть на эшафоте.

– Боже праведный! — воскликнули все в один голос.

– Да, милые дамы, я повторюсь: чтобы умереть на эшафоте! Боюсь, что мисс Прюденс Семафор — убийца.

Миссис Уилькокс взвизгнула.

– Мисс Лорд, мисс Лорд! — запричитала она. — Пожалуйста, будьте осторожны. Не говорите таких ужасных вещей. Мисс Семафор и ее сестра явились ко мне с самыми лучшими рекомендациями, и вы, право…

– Да, — проговорила медицинская дама со страшной торжественностью, — она приехала со своей сестрой, но где же она теперь?

– Где-то на морском берегу, кажется. Она не оставила мне своего адреса, — припомнила миссис Уилькокс.

– Где-то на морском берегу, вам кажется… — с глубоким презрением повторила медицинская дама. — Нет, она умерла, и убила ее мисс Прюденс Семафор, убила в этом самом доме. О, не смотрите на меня так. Я молчала, пока не проследила всех звеньев в цепи преступления.

– Что я говорила? — вступила миссис Дюмареск. — Что я говорила с самого начала? — обратилась она к миссис Уайтли, призывая ее в свидетели. — Я надеялась на то, что никакого убийства не было. Вы помните, что я употребила эти самые слова?

Никто не обратил на нее внимания, так как все смотрели на мисс Лорд, наслаждавшуюся произведенным эффектом.

– Ради бога, расскажите нам все по секрету, — пролепетала миссис Уилькокс. — Что теперь подумает капитан Уилькокс, я и представить себе не могу…

– Ну, у меня с самого начала появились смутные подозрения, — начала мисс Лорд. — Очевидное замешательство мисс Прюденс Семафор, ее отказ прямо сказать, чем болеет ее сестра, нежелание вызвать доктора, удивительно малое количество пищи, которое она для нее брала, — все это казалось мне странным. К тому же мисс Семафор никого к ней не подпускала. Она отклонила ваше посещение, миссис Уилькокс, и пришла в ярость, когда я из простого человеколюбия пожелала навестить бедную страдалицу, брошенную на произвол судьбы. Вероятно, тогда мисс Августе Семафор уже никто не мог помочь. Как я теперь припоминаю, во внешности этой презренной женщины, мисс Прюденс, присутствовало что-то преступное, и она выказала такую жестокость характера, какой я в ней не предполагала. И все-таки я ничего не говорила. Затем последовало новое открытие: мисс Августа Семафор пропала. Это на время сбило меня с толку. Я ведь всегда склонна думать о людях только хорошее. Внезапное исчезновение указывало на то, что она заболела какой-нибудь опасной болезнью, а Прюденс поспешила ее спровадить. Но я и предположить не могла, что она умерла. Обыск комнаты ничего не дал. Спокойствие, которое снова вернулось к несчастной, и эта история о том, что ее сестра уехала к морю, — все это, признаюсь, на время развеяло мои подозрения. Странностей, конечно, хватало, но они не казались мне такими уж невероятными. Потом Прюденс навестила какая-то шумная пьяная женщина, непременно желавшая ее видеть. Миссис Дюмареск уверяет, что она слышала, как эта странная посетительница что-то говорила о чеке и ребенке.

– Это действительно так, — подтвердила миссис Дюмареск.

– Ну, слов я не разобрала, но все, что происходило впоследствии, доказало, что вы были правы. Затем… — Тут она запнулась.

– Случился обморок, — подсказала миссис Уайтли.

– Да, ее внезапная потеря сознания в гостиной, когда майор Джонс читал статью в газете об этом ужасном деле. Я тогда не сопоставила этих обстоятельств, но вот миссис Дюмареск…

– Да, — скромно торжествуя, вмешалась миссис Дюмареск, — я заметила ужас на ее лице, вспомнила, что говорила та женщина, и кое-что сообразила.

– Ну, и вы сообщили об этом мне, — снова взяла слово медицинская дама. — Я, признаться, отнеслась ко всему этому недоверчиво. Я-то подозревала совсем другое, но теперь оказывается, что мы обе были правы.

Миссис Уилькокс и миссис Уайтли одновременно ахнули.

– О том, что происходило дальше, вам, миссис Дюмареск, уже кое-что известно. Итак, сегодня утром какой-то человек спросил эту гнусную преступницу. Я, ничего не подозревая, спустилась вниз, чтобы узнать, что ему нужно, ведь сама мисс Семафор только-только приняла снотворное. Этот посетитель сообщил мне, — тут мисс Лорд сделала паузу для большего эффекта, — сообщил мне, что он — сыщик из Скотленд-Ярда и что он пришел к мисс Прюденс Семафор по какому-то касавшемуся ее секретному делу. Тут слова миссис Дюмареск озарили меня как молния, и я возьми да спроси его вдруг: «Не по делу ли о детском приюте он хочет ее видеть?» Он ответил «Да». Вы слышите? «Да!» Но сыщик, должно быть, понял, что дал маху, потому что больше я ничего не смогла из него вытянуть. Он, однако, снова зайдет послезавтра.

Ужас, охвативший миссис Уилькокс и миссис Уайтли, не поддавался описанию. Одна только миссис Дюмареск слушала медицинскую даму со спокойствием человека, давно уже посвященного в тайну.

– Когда я убедилась в том, что правосудие идет по ее следу, — продолжала мисс Лорд, — что она промышляет детскими приютами и водится с сыщиками, все мои прежние подозрения возродились с новой силой, но я ни на секунду не забывала о том, что необходимо быть справедливой. Припомнив все те курьезные обстоятельства, о которых я уже вам говорила, странное повторение припадка мисс Семафор, когда миссис Дюмареск попросила ее назвать адрес сестры, а также то, что Прюденс его не знала, я обо все догадалась. Все было ясно как белый день. Мисс Августа Семафор пропала, потому что ее отправили на тот свет. Вероятно, в прошлой жизни мисс Прюденс Семафор существовали какие-то обстоятельства, которые она хотела скрыть от сестры; вы ведь все знаете, как строга была бедная Августа. Я все же решилась провести расследование и, прежде чем что-либо предпринять, навела справки. Рассказав миссис Дюмареск о сыщике из Скотленд-Ярда, я принялась за дело. Начала я с прислуги.

– Но, может быть, ее сестра в самом деле где-нибудь на морском берегу? — вставила реплику миссис Уилькокс. — Все, что связано с сыщиком и детским приютом, действительно ужасно, но это нисколько не мешает ее сестре быть живой и здоровой.

– Погодите, то ли еще будет! — воскликнула мисс Лорд, пригрозив пальцем миссис Уилькокс. — Во-первых, я тайком поговорила с прислугой. Мэри сказала мне, что с того дня, как Прюденс объявила о болезни мисс Семафор, ей, Мэри, ни разу не позволили войти к ним в комнату. Она так и не видела Августу с тех самых пор. Горничная пробовала войти сама, но дверь все время была заперта. То же самое не раз проделывала и я. Потом еще что-то говорилось о письме, якобы полученном от сестры. И Мюллер, и Мэри знают почерк мисс Августы Семафор, и в один голос утверждают, что, насколько им известно, никакого письма не было. Потом я справилась, не видел ли кто, как старшая мисс Семафор выходила. Ведь не могла же ослабевшая больная незаметно спуститься по лестнице и выйти из дому. Кроме того, тут возник вопрос и о багаже. Едва ли она могла уехать, ничего не захватив с собой. Но никто не видел, как мисс Августа Семафор выходила. Потом я надела шляпу и вышла на улицу, чтобы поговорить с извозчиками на двух ближайших остановках. Все они говорят, что в ту среду никто из них не возил даму из нашего дома, ни их двоих, ни с багажом, ни без. Майор Джонс рассказывал, что в среду после обеда видел женщину, как две капли воды похожую на мисс Прюденс Семафор, поспешно пересекавшую Тэт-стрит. Она была одна. Все это неопровержимо доказывает, что мисс Августа Семафор не выходила из дома.

– Но мы же видели ее пустую комнату в тот вечер! — сказала миссис Уайтли.

– Мы видели ее пустую кровать. Она, вероятно, ушла перед тем, как мы вошли к ней.

– По моим предположениям, — объявила мисс Лорд, — ее в то время спрятали в той самой комнате.

– Но где же? Не в гардеробе, потому что мы его открывали, не под кроватью, потому что мы туда заглядывали, — а больше-то уж и негде.

– О нет, есть где. Вы помните, что на следующий день, кажется, Прюденс якобы отправляла вещи сестры. Ну а по-моему, — посмотрим потом, права я или нет, — по-моему, в одном из этих сундуков, большом, сером, обитом железом, было тело мисс Августы Семафор!

Слушательницы медицинской дамы уже тряслись от страха.

– Как ужасно! — дребезжала миссис Уайтли. — Точь-в-точь как в Ист-Эндской трагедии. Я забыла точное название, но там еще какая-то женщина, нет, мужчина — мертвый в сундуке.

– Это серьезное обвинение, — заключила миссис Уилькокс, переварив услышанное, — и мне кажется, оно бездоказательно.

– Бездоказательно? — с негодованием отозвалась мисс Лорд. — Ну-ну, но вам придется поверить тогда, когда вы своими глазами увидите труп бедной женщины, когда вас вызовут, чтобы установить ее личность, что наверняка произойдет.

– Но мисс Прюденс, право, такая кроткая… Да к тому же зачем ей было убивать сестру?

– Кроткая? Эта притворщица, связанная с детскими приютами и сыщиками? И не говорите лучше мне об этом! Что касается мотивов преступления, то их у нее могло быть несколько, да таких, что нам с вами и в голову не придет! Мэри рассказывала, что сестры Семафор страшно поссорились две недели назад. Это, вероятно, и стало последней каплей.

– О, они часто ссорились. С бедной мисс Августой Семафор, как вам известно, бывало порой тяжеловато, но мисс Прюденс никогда не держала на нее зла.

– Миссис Уилькокс, да в ваших глазах, как я погляжу, она просто ангел! В таком случае мне больше нечего сказать. Я вас предупредила.

– Вовсе нет, — поспешно отозвалась миссис Уилькокс. — По-моему, все это дело само по себе — позор и ужас, и чем скорее я спроважу мисс Прюденс Семафор, тем лучше. Мне сейчас же нужно переговорить с капитаном Уилькоксом. Но убийство! Нет, в это я не могу поверить.

– Неужели вы позволите этой преступнице, настоящему Каину, руки которого обагрены кровью, избежать правосудия?

– Но вы только подумайте, как мы оскандалимся! — взмолилась миссис Уилькокс. — Это попадет в газеты, мы разоримся, да к тому же наверняка-то нам ничего не известно! Мисс Августа Семафор, может быть, жива и здорова. Только представьте себе, в каком дурацком положении мы окажемся, если поднимем историю, а она цела и невредима!

– Вы ошибаетесь, — мрачно проговорила мисс Лорд. — Никогда ни в одном преступлении не было таких очевидных улик. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы раскрыть его.

– Но чего же вы от меня хотите?

– Раз я сообщила вам обо всех фактах, вы должны довести их до сведения полиции. Вы хозяйка этого дома, и если вы такое допускаете, то порядочным людям не стоит здесь жить.

Миссис Уилькокс в отчаянии заламывала себе руки.

– Но если все же мисс Августа Семафор жива, — обратилась она к миссис Дюмареск и миссис Уайтли, — то тогда нас четверых из-за неосторожно сказанного слова могут обвинить в клевете. Может быть, то, что говорит мисс Лорд, правда, но, пока мы все не выясним, пока не узнаем чего-нибудь более определенного о суде о деле с детским приютом и о том, как с ним связана мисс Прюденс Семафор, нам лучше молчать и по-тихому удалить ее из дома. Даже если никто не видел, как уходила мисс Августа Семафор, — это еще не означает того, что она не могла выскользнуть незаметно, хотя, признаюсь, это кажется мне невероятным.

– Делайте что хотите, — чуть не плакала от обиды мисс Лорд. — Я не стану принимать участия в укрывательстве. Моя обязанность ясна, и, как бы она ни была тяжела, я ее исполню.

– Но клевета-то, мисс Лорд! — напомнила миссис Уайтли. — Ведь миссис Уилькокс права: если мисс Семафор объявится, ее сестра может привлечь вас к суду.

Это несколько отрезвило медицинскую даму.

– Ну, — сказала она более примирительным тоном, — что же, по-вашему, надо делать?

– По-моему, — ответила миссис Дюмареск, — по-моему, дипломатичнее подождать, когда дело разберут в суде, или где там еще. Если мисс Августа Семафор жива, то она, наверное, тут появится. Подозрения властей уже пали на Прюденс, но мы точно не знаем, что нужно было от нее сыщику. Что ж, подождем. Пойдем в суд и послушаем, что там будут говорить. Если она не оправдается по делу с приютом и если ее сестра так и не появится, то я думаю, вам, миссис Уилькокс, лучше было бы сказать прокурору, чтобы он расспросил ее о месте пребывания ее сестры. Если мисс Прюденс Семафор не сможет ответить и если всплывут какие-то страшные факты, то ее заподозрят в совершении преступления. Дело расследуют, а мы будем свободны от всякой ответственности.

– Отличная мысль, — поддержала миссис Уилькокс. — А теперь, дамы, очень прошу вас, обо всем этом никому ни слова. В таком доме, как наш, лишняя осмотрительность не помешает. Пока мы не узнаем всю правду, незачем сообщать кому-либо о наших предположениях. Вы мне обещаете молчать?

Миссис Дюмареск и миссис Уайтли согласились; после некоторых увещеваний и медицинская дама выдавила из себя обещание молчать, по крайней мере до окончания суда.

Странным чутьем, свойственным больным, Прюденс чувствовала: что-то неладно. Вокруг нее царила атмосфера тревоги. Несмотря на то что хозяйка пансиона и пыталась вести себя и разговаривать как обычно, мисс Семафор заметила ее хмурость и строгость тона, когда та спросила, как она себя чувствует и не думает ли, что уже завтра сможет ненадолго встать с постели. Не укрылось от Прюденс и то, что ее давний враг, мисс Лорд, и вовсе не смотрела в ее сторону, но бедняжка была слишком слаба, чтобы принимать все это близко к сердцу или спрашивать, не случилось ли чего неприятного.

Она была теперь почти равнодушна ко всему. Вероятно, полиция уже следила за ней. Она была преступницей, скрывавшейся от закона. Ее накроют, уличат во лжи, публично опозорят. Августа, ее бедная Августа, что с ней теперь сталось? В каком состоянии ее найдут? Слезы печали и слабости покатились по щекам бедной леди, но физический отдых, тишина и отсутствие новых волнений мало-помалу успокоили ее нервы, и она смогла подумать над тем, что делать дальше.

Ей не оставалось ничего другого, кроме как явиться в суд и рассказать всю правду. Хитростей и лжи с нее было довольно. Она поведает свою историю, а поверят ей или нет — это уж как им угодно. В отчаянии Прюденс думала, что, вероятно, не поверят, но время покажет, что она говорила правду, ведь Августа когда-нибудь снова научится говорить и подтвердит ее показания, если только у нее сохранится память о событиях, связанных с ее прошлой жизнью. Видимо, придется подождать года два или три, но с этим уж ничего не поделаешь. Между тем саму Прюденс могли посадить в тюрьму, но она была к этому готова. С отчаянной храбростью она шла навстречу всему, что ожидало ее впереди. Во всяком случае, ей казалось, что будущее не могло быть хуже тех мук, которые она уже перенесла.

Когда через два дня снова пришел сыщик из Скотленд-Ярда, мисс Семафор была уже в состоянии его принять. Их встреча состоялась в святилище миссис Уилькокс, так как строгая леди не пожелала впустить посетителя в гостиную. С таким чувством, будто все это она уже испытывала раньше, Прюденс прочла, что «Виктория, Божьей милостью королева», вызывала ее в суд на Ароу-стрит в качестве свидетельницы в следующий понедельник «по делу королевы против Сары Анны Браун, иначе…» и т. д. и т. д.

Худшие времена настали, но она как-нибудь справится. Что ее ожидало по окончании суда, она не решалась даже предполагать. Мисс Семафор не сомневалась, что если она попала в когти закона, то ее будущее становилось весьма смутным. Куда она пойдет, если ей удастся бежать из тюрьмы? Имя ее будет во всех газетах, о ней будут говорить повсеместно. Даже дама, продавшая омолаживающий эликсир, никогда не слышала о том, чтобы это средство превратило взрослую женщину в грудного ребенка. Прюденс предчувствовала одно: все подумают, что она укокошила Августу и что ребенок… Нет, об этом она отказывалась даже думать.

После того как сыщик из Скотленд-Ярда ушел, мисс Семафор еще долго сидела словно в оцепенении, не замечая ничего вокруг, не осознавая, что она одна, как вдруг ее вызвало из забытья появление миссис Уилькокс. Вид у этой леди был зловещий.

– Мисс Семафор, — сказала она, — я уже несколько дней хотела сообщить вам нечто важное, но не решалась сделать это, пока вы были больны. Теперь, однако, раз вы уже можете принимать «гостей», — с явным сарказмом продолжала она, — вы вполне здоровы, я полагаю, чтобы выслушать то, что я намерена вам сказать.

– Вы хотите меня выгнать? — в ужасе спросила Прюденс.

– Упаси меня бог кого-нибудь выгонять, — сказала миссис Уилькокс. — Я только попрошу вас выехать.

– Но почему же? — робко спросила Прюденс.

– Почему? — повторила миссис Уилькокс, едва не взвизгивая. — Почему? Мне кажется, вам лучше задать этот вопрос себе. Мисс Семафор, я всегда радела за хорошую репутацию нашего дома, я даже должна сказать, если бы меня казнили за это, я всегда надеялась на то, что вы и ваша сестрица только поможете мне ее упрочить, а не осрамить наше первоклассное и благоустроенное заведение.

– Почему? Скажите же, пожалуйста. У меня в последнее время было много неприятностей, — растерянно проговорила Прюденс, — но совсем не по моей вине. Ни я, ни моя сестра никогда не делали ничего такого, что могло бы опозорить ваше заведение, миссис Уилькокс.

– Нет?! — разгневанно воскликнула миссис Уилькокс. — А как же это дело с детским приютом и посещающие вас сыщики из Скотленд-Ярда?

Совершенно ошеломленная столь неожиданными познаниями хозяйки, Прюденс могла лишь беспомощно и растерянно на нее смотреть. Не зная, как далеко эти самые понятия простирались, мисс Семафор пребывала в полном замешательстве, а миссис Уилькокс, покачивая головой, наслаждалась смущением, которое она произвела.

– Я была, да и теперь в большой беде, — лепетала Прюденс, — но я не виновата, никто не виноват, право, поверьте мне. Все это была случайность. Если вам что-нибудь об этом известно, то знайте, что это просто случайность!

– Случайность?! — взвизгнула миссис Уилькокс; в голове ее мелькнула мысль, что, может быть, медицинская дама и права.

– Чистая случайность, — повторила Прюденс. — Просто слишком большая доза. Бутылка, видите ли, разбилась, и потому бедняжка поспешила выпить все, но этого оказалось слишком много.

– Мне кажется, мисс Семафор, — проговорила миссис Уилькокс холодно, — что вы сходите с ума.

– О нет, я в своем уме. Так все и было, и, конечно, после этого мне пришлось увезти куда-нибудь мою бедняжку, тем более что мне и в голову не приходило, чтобы вы что-нибудь знали.

Все больше утверждаясь в мысли, что Прюденс или бредила, или сознавалась в преступлении, миссис Уилькокс заговорила:

– Ну, не расспрашивая вас более ни о том, что случилось, ни о том, как это случилось, я нахожу, мисс Семафор, что нам лучше расстаться. Я не имею никакого желания быть замешанной в неприятном деле, так что чем скорее вы уедете, тем лучше.

– О, оставьте меня до понедельника! — взмолилась Прюденс в отчаянии. — Суд будет в понедельник, и тогда решится, что мне делать дальше, но теперь я так больна, что не могу собирать вещи. Я не могу уехать.

– Очень сожалею, что вынуждена настаивать, мисс Семафор, но вы должны это сделать. Я пришлю Джейн, чтобы она вам помогла. Даже если бы я сама хотела вас оставить, капитан Уилькокс не согласился бы. В таких вещах он ужасно строг. Право, я не могу его ослушаться. Он говорит, что не потерпит вас в доме более двух суток и что скорее согласится потерять недельную плату, которую вы теперь должны внести, чем позволить вам остаться.

Прюденс встала и, еле держась на ногах, побрела к двери.

– Хорошо, — сказала она, остановившись на пороге. — Сейчас же пришлите ко мне Джейн. Я уеду до обеда.

С помощью Джейн мисс Прюденс собрала свои пожитки, оделась и послала горничную за извозчиком. Никто не вышел проводить ее, но, посмотрев на окна, мисс Семафор увидела миссис Уилькокс, выглядывавшую из своего святилища, миссис Дюмареск и мисс Лорд. С сердцем, преисполненным горечи, Прюденс отвернулась и велела извозчику трогать. Они поехали по улицам Лондона, и несчастная леди даже не замечала, куда именно они ехали, пока, наконец, ее мрачное раздумье не прервал извозчик. Остановив лошадей, он слез с козел и, просунув голову в окно, спросил, куда ее везти.

– Не знаю, — беспомощно ответила Прюденс. — Я ищу меблированные комнаты. Не знаете ли вы таких, где все тихо и прилично?

– Как не знать, конечно, знаю, — проговорил извозчик. — Родная сестра моей супруги держит их в Виктория-Крессенте. Насчет того, чтобы тихо и благородно, не беспокойтесь. И кухарка там — первый сорт.

– Так отвезите меня туда, пожалуйста, — произнесла апатично Прюденс и вновь погрузилась в печальное раздумье, не прерывавшееся уже до самого приезда к месту назначения.

Миссис Перкинс, добродушная, веселая особа, свояченица извозчика, была замужем за бывшим лакеем. Получив вперед недельную плату, она охотно приняла Прюденс безо всяких рекомендаций. Расположившись в ярко-зеленой гостиной, мисс Семафор впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Здесь она могла не опасаться визитов непрошеных гостей. Из последних сил Прюденс собиралась с духом перед предстоящим испытанием.

– Милая моя Августочка, бедняжка моя, — снова и снова шептала она, — чего только ты не натерпелась? Милая сестра, что ты только теперь обо мне думаешь! Зачем я послала тебя к этой ужасной женщине? Но мне казалось, что так будет лучше.

Переезд подействовал на Прюденс очень дурно, но миссис Перкинс оказалась прекрасной сиделкой, и несчастная старая дева хоть и не могла следующие несколько дней выходить из спальни, все же чувствовала большое облегчение, что освободилась из-под надзора медицинской дамы.

Нервные люди обычно чересчур торопливы, и утром, в роковой понедельник, мисс Прюденс Семафор, еще больная и слабая, но немного отдохнувшая в тишине укромной квартирки, явилась к дверям суда на Ароу-стрит, едва их отперли. В длинной вуали, бледная, одетая во все черное, она походила на вдову.

Дело о детском приюте возбудило большой интерес во всей округе, где «добрая миссис Браун» была хорошо известна. И хотя разбирательству этого дела предшествовали два других, грязные оборванки из соседних переулков с еще более грязными детьми на руках уже толпились у порога, надеясь увидеть, как войдут подсудимая или свидетели. Прюденс имела удовольствие слышать, как ее называли «мать одного из детей, отданных Салли Браун»; какая-то чумазая особа даже угрожала ей «личной расправой». Потрясая кулаком под носом у леди и восклицая в припадке добродетельного негодования: «Знаю я вас, благородных, знаю!» — она обещала, если только Прюденс покажется на улицу, «задать ей здоровую трепку». Ho как раз в этот момент в дело вмешался полицейский и провел испуганную жертву в отдельную комнатку, где она и стала ждать, когда ее вызовет пристав.

Свидетели между тем начинали собираться. Полицейские и сыщики, участвовавшие в деле, очевидцы чудовищной выходки Салли Браун, в которой она употребила младенца в качестве оружия, приходили группами и поодиночке. Пришла и нянька из работного дома, и ее помощница, принявшие на попечение детей на то время, пока будет идти суд над Салли.

Нянька была дородная краснолицая женщина лет пятидесяти с той резкостью в манерах, которая зачастую отличает всех чиновников, привыкших иметь дело с теми, кого они считают ниже себя. Ее подруга, бледноватая особа, весьма приличная, с большой неохотой согласилась присутствовать на суде по какому бы то ни было поводу. Дети, несчастные, исхудалые, с огромными блестящими глазами, длинными ресницами и страшными осунувшимися от голода лицами, лежали по двое и трое в колясочках; за ними ухаживали две нищенки. Детей всего было пятнадцать. Самое поразительное впечатление производила на всех старшая мисс Семафор в розовом ситцевом платьице, детском нагрудничке и старой, не раз стиранной белой накидке. Маленькая Августа была ребенком чрезвычайно неприятным.

– Бог ее знает, эту девочку, — сетовала нянька из работного дома. — Точь-в-точь маленькая старушонка! Никогда не видела, чтобы в ее года так все подмечали, следили, кто что делает! Как-то раз попробовала я ее молоко, — так, маленький глоточек, только чтобы узнать, не скисло ли, — обернулась, а она на меня глядит и, право, будто подмигнула мне, но как-то сердито. Я так и обомлела. Когда я протянула ей бутылочку, она возьми да оттолкни ее! Так ни капли и не выпила, пока я ее не протерла!

– Она чуть не умерла с голоду, няня, — сказала ее помощница. — В том-то все и дело. У детей, которые постоянно голодают, всегда такое лицо и повадки, будто им девяносто лет. При мне сюда многих таких привозили, уж я-то их знаю.

– О, но ведь эту-то не морили голодом. Она вроде только два дня провела у миссис Браун. Говорят, мать этой девочки — какая-то леди. Она дала за нее Салли тысячу фунтов золотом и сказала ей, чтобы та от нее отделалась, когда ей будет угодно. Салли эти денежки прокутила — тут-то ее и накрыли. Соседи говорят, что ребенок этот был у нее недолго. Погляди-ка! Она не такая тощая, как остальные. Их морили голодом, это правда, но эта девочка все-таки какая-то чудная. Да вот, что далеко ходить за примером. Вчера вечером, после трудового-то дня, мы с надзирательницей распили по доброму стаканчику пунша. И вот она мне говорит, что ей, дескать, любопытно посмотреть на детей, привезенных из приюта, потому что уж очень много о них толков. Вот я и повела ее поглядеть на то, как они спят в своих кроватках. А эта не спала, во все глаза смотрела. Надзирательница склонилась над ней и говорит: «Ну что ты, маленькая?» и поцеловала ее. Та, скорчив гримасу, отвернула головенку, взяла обрывок голубой ленты, что была на кукле, которую я ей подарила, и сует ей, «бери», значит. Она так и обомлела. «Что это она?» — спрашивает. А я ей: «Да вот, голубую ленточку хочет вам подарить», — говорю я в шутку. А дите-то поглядело на меня да и кивнуло три раза, словно хотело сказать: «Угадала ты». Мне даже страшно стало.

– Это все ваше воображение, няня, да и только.

– Ничуть, — отозвалась няня. — Никакого у меня нет воображения, но я вижу то, что вижу, и незачем мне говорить, что это не так. Ребенок чудной. Вот погляди-ка на него сейчас — сосет себе пальчик, все-то слушает, все-то понимает, что мы говорим.

Августа со своими тщательно приглаженными реденькими и легкими, как пух, волосками, с блестевшими от недавних омовений щеками и носом, несомненно, таила в себе нечто сверхъестественное — так по крайней мере казалось обеим женщинам. Ее умный, лукавый взгляд производил жуткое впечатление. Каждую минуту казалось, что она вот-вот заговорит. То, что она все понимала, было слишком заметно, потому что она слушалась всех приказаний, когда они ей нравились. Порой ее усилия что-то выразить, сказать все, что она знала, были совершенно очевидны и возбуждали такой же страх и жалость, как нечленораздельные крики глухонемых.

– А что это она теперь-то делает? — внезапно спросила помощница.

Августа пристально смотрела на нее до тех пор, пока не привлекла ее внимания. Когда глаза няни и помощницы устремились на престарелого младенца, он отчаянно пытался встать.

– Что ты, душенька? Ну что ты? — успокаивала ее помощница. — Что нужно моей драгоценной крошке?

– Уверяю тебя, — сказала няня, — ребенок делает какие-то знаки, словно пишет! Ну, взгляни на ее пальчики! Просто мороз по коже, право. Не должно такого быть в эдакой крошке!

– А как по-вашему, няня, сколько ей?

– Да годочек, я думаю, или полтора.

– Да? А знаете, когда я ее впервые увидела, ей точно было не больше месяца. Странно ведь, а? Может, это свет, конечно, так падал, только теперь она выглядит гораздо старше.

– Как ты интересуешься ею, — заметила няня, — почему ею больше, чем другими? Дрянная козявка, по-моему, вот и все. На лицо ей лет сто.

– Чего ж вы хотите от бедной малышки без роду без племени? Уж и настрадалась она! Встретилась бы мне ее мамаша, уж задала бы я ей перцу!

– Перестаньте разговаривать, прошу вас, — сказал суровый полицейский, просунув голову в дверь комнаты, где находились свидетели. — Вас слышно в зале заседания.

Голоса сразу же смолкли.

– Ах, вот они, бедняжечки! — воскликнула, войдя, одна из соседок миссис Браун, вызванная дать показания о том, как содержались дети. — Погодите-ка, вот Флорри и Джой, Ада и Рози, Томми. Да, все тут, но где же последний ребенок? Тот, за которого Салли получила такие огромные деньжищи?

– Вот он, — сказала нянька и указала на Августу.

– Ну, не болтай зря, — грубо отозвалась соседка. — Тот был новорожденный? Этому уж никак скоро два года будет, провалиться мне на этом месте. Я его и в глаза-то не видывала. Это вовсе и не из Саллиных ребят.

Нянька ответила сердито, что совсем не понравилось соседке миссис Браун, и не обошлось бы без скандала, если бы снова не вмешался суровый полицейский и не приказал женщинам замолчать. Обе обращались к его посредничеству, но он не слушал ни ту, ни другую и грубо посоветовал им «прикусить языки». Пока все это происходило в комнате для свидетелей, Прюденс в мучительном страхе ожидала, когда ее вызовут.

Наконец было объявлено дело королевы против миссис Браун, и Салли во второй раз предстала перед судом по обвинению в преступной нерадивости по отношению к отданным на ее попечение детям в возрасте менее одного года. Ее также обвиняли в том, что она, не имея специального разрешения, принимала к себе детей и нарушала акт 25 Виктории, секция 22, параграф 4.

Один из служащих Общества защиты детей рассказал, что полиция сообщила ему о бедственном положении ребенка, которого Салли при аресте употребила как орудие драки. Он тут же отправился в полицию, где держали подсудимую, узнал ее имя, адрес и начал наводить справки. Затем следовало подробное описание Пломмерс-коттедж и найденных там несчастных детей — грязных, больных, голодных.

Свидетелей вызывали одного за другим, и все они показывали, что дети целыми днями оставались без пищи, без присмотра, в нетопленом помещении. Детей также представили суду. Нянька из работного дома, когда пришла ее очередь, сообщила, в каком плачевном виде она их приняла.

Затем объявили, что нашлись имена и адреса родителей несчастных детей, что некоторые из этих родителей — люди вполне самостоятельные и что их вызовут в суд, чтобы они под присягой рассказали, каких детей они передавали подсудимой. По залу пронесся взволнованный шепот, все ожидали скандала. Состоятельные люди не отдают детей Салли Браун, не имея на то основательных причин. Затем воцарилась мертвая тишина, и пристав возвестил:

– Прюденс Семафор.

Мисс Прюденс Семафор, делясь впоследствии своими ощущениями от пребывания на свидетельской скамье, говорила, что для нее все тогда перевернулось с ног на голову. Если кто-нибудь захочет испытать это чувство, не проходя через все мучения, посланные жестокой судьбой этой несчастной леди, пусть вызовется — не имея привычки говорить публично — произнести послеобеденный спич. Головокружение, туман в глазах и сквозь него море лиц, слабость в коленях, сухость в горле, смятение мыслей и беспомощность, которую он непременно испытает, помогут вам понять ее чувства. Невозможность умереть тут же, сию минуту, прежде чем придется заговорить, покажется тяжелым испытанием, но доброволец по крайней мере будет избавлен от того страха, который испытывала теперь мисс Прюденс, — страха попасться в когти закона. Тот, кто произносит спич, не навлекает на себя уголовной ответственности (что иногда очень жаль), но почтенная старая дева, замешанная в темных делишках, связанных с детьми, — старая дева, искренность и добросовестность которой может подтвердить лишь один беспомощный, безгласный младенец, едва ли может надеяться выгородить себя.

Прюденс знала, что ее история дико неправдоподобна. Она была уверена, что никто не поверит ей, даже если она принесет присягу. Это убеждение придавало нерешительность ее манерам, неуверенность ее тону, который клеймил ее в глазах всех присутствующих как дерзкую, но неискусную лгунью.

– Ишь, могла бы выдумать что-нибудь и получше! — шептались в зале, когда, отвечая на вопрос председателя, она заявила, что ребенок, переданный ею миссис Браун, — ее сестра.

– Вы хотите сказать, ваша сводная сестра? — уточнил председатель. — Она гораздо моложе вас.

– Нет, сэр. Она моя сестра. Моя старшая сестра.

Это странное заявление было встречено взрывом хохота.

– Ваша старшая сестра?

– Да.

– Ваши родители живы?

– Нет.

– Когда же они умерли?

– Моя мать умерла шестнадцать лет тому назад, отец — на три года позже.

– И все-таки вы говорите, что этот ребенок — ваша старшая сестра?

– О, сэр, милорд, ваша честь, — в слезах пролепетала Прюденс, — уверяю вас, что говорю правду. Я знаю, что мне никто не поверит, но это правда.

За судейским столом раздался легкий смех, и кто-то шепнул:

– Странная иллюзия! Конечно же, она сумасшедшая.

Прюденс, услышав эти слова, гордо приосанилась.

– Нет, — возразила она, — я не сумасшедшая, и это не иллюзия. Вы позволите мне рассказать всю правду, сэр? Ребенок, которого я передала этой дурной женщине, — моя сестра, и она старше меня. Мы купили омолаживающий эликсир, о котором писали в «Лейдис Пикториал». Сестре следовало выпить немножко, но, к несчастью, она приняла слишком большую дозу, и верите вы мне, или нет, но в ту же ночь я нашла ее превратившейся в этого маленького ребенка, что теперь находится перед вами.

Громкий хохот заглушил ее слова. Прокурор отнесся к сказанному весьма сурово.

– Не знаю, мисс, каково может быть состояние ваших умственных способностей, — проговорил он, — хотя я, конечно, посоветовал бы вашим родственникам заняться этим вопросом, — но мы не можем допустить, чтобы время суда тратилось на выслушивание столь нелепых показаний. Помните, пожалуйста, что вы находитесь под присягой, и отвечайте правдиво на задаваемые вам вопросы.

– Я говорю правду, — зарыдала Прюденс.

Она дошла до крайнего отчаяния, и теперь ее уже не волновали последствия.

– Можете посадить меня в тюрьму, если хотите, но я не могу сказать ничего другого. Сестра купила эликсир у миссис Гельдхераус, на Гендель-стрит, номер 194, двадцать седьмого июня этого года, в три часа пополудни. Она испробовала его в тот же вечер и, вероятно, случайно разбила флакон. Не желая потерять ни капли чудодейственного средства — по крайней мере я так предполагаю, потому что меня там не было, — выпила все, что осталось. Я услышала ночью ее крик и обнаружила, что она превратилась в младенца. Я не могла оставить ее в пансионе, потому что это повредило бы моей репутации. Все расспрашивали меня об Августе, и потому я поручила ее подсудимой, посчитав ее хорошей, честной женщиной.

– А где теперь миссис Гельдхераус? Она вас знает? Она может что-нибудь рассказать о состоянии ваших умственных способностей?

– Увы! — пролепетала Прюденс, заливаясь горючими слезами. — Она отправилась в Париж. Когда к ней приехала моя сестра, она собиралась оставить Лондон.

Прокурор многозначительно взглянул на председателя. По его мнению, свидетельница была безнадежно больна. Простая лгунья никогда бы не выдумала столь неудачной и нелепой истории.

– Можете сесть, — резко сказал он.

– Вы позволите мне еще одно слово? — спросила несчастная Прюденс.

Она прямо смотрела в глаза председателю. Он был человек мягкосердечный, и что-то в ее страдающем, залитом слезами лице тронуло его.

– Ну, — спросил он, — в чем дело? Говорите короче.

– Не позволите ли вы, чтобы сестру-ребенка принесли сюда?

Женщина, которой поручили Августу, выступила вперед и показала свою странную питомицу публике. Увидев ее, «добрая миссис Браун» удивительным образом переменилась: она принялась горячо и взволнованно что-то шептать своему защитнику, ударяя по скамье кулаком. В следующий миг тот уже вскочил со своего места.

– Господин председатель! Уполномоченный своей клиенткой, я заявляю, что она отказывается нести всякую ответственность за представленного суду ребенка. Она его совсем не знает и никогда в жизни его не видела. Она поручает мне сказать, что тому ребенку, которого передала ей эта леди, не было еще и месяца. Обращаюсь к свидетельству всех присутствующих на суде матерей, этому ребенку по крайней мере два или три года.

Слова эти возбудили сильное волнение.

– Это тот ребенок, которого вы ей поручили, или не тот? — спросил председатель.

– Да, милорд, то есть господин председатель, это тот самый ребенок, это моя сестра, я везде ее узнаю. Глаза у нее все те же, и бородавочка на лбу, но сестра выросла, это правда.

Салли энергично протестовала со своего места.

– Господин председатель, — сказал ее адвокат, — я отрицаю, что это тот же младенец. Свидетельница уже показала, что не заслуживает доверия, когда навязывала суду какую-то нелепейшую басню. Все мы люди опытные в таких делах, понимаем ее мотивы. Но все же зачем настаивать на том, что ребенок, который на два года старше, и есть ее ребенок? Признаюсь, я не понимаю.

– Этот ребенок был поручен вашим попечениям? — спросил председатель няньку из работного дома.

– Да, ваша честь. Их всех признали в лицо, когда их к нам привезли. Я на каждого навязала карточку с именем. Эта девочка, кажется, Августа. Она ни разу не оставалась без моего присмотра.

– Какого приблизительно возраста она была, когда появилась у вас?

– Да недель эдак трех, может, месяц, господин председатель, только теперь мне кажется, — она запнулась, — что она гораздо старше. Да, по правде сказать, может, уж темновато было, когда ее к нам привезли.

– Это очень странно, — заметил председатель. — Кто давал показания о предполагаемом возрасте ребенка?

– Должно быть, подсудимая, господин председатель, и две ее соседки установили личность детей и назвали имена, под которыми они были известны.

– Покажите мне ребенка.

Августу поднесли ближе к председателю.

– Ну, — сказал он нерешительно, — я не вполне компетентен, но этой девочке, мне кажется, года три. Когда она родилась? — обратился он к Прюденс.

– Пятьдесят три года тому назад, двадцать первого апреля 18… года.

Новый взрыв хохота стал реакцией на ее ответ, но председатель рассердился. Женщина становилась совершенно несносной, ведь нетрудно было понять, что она вовсе не до такой степени помешалась, как прикидывается.

– Мисс, — проговорил он строго, — вы, вероятно, догадываетесь, к какому заключению я прихожу из-за нелепости ваших показаний. Предупреждаю, в ваших же интересах желательно говорить правду.

Во всякое другое время суровый тон и грозный вид председателя напугали бы бедную Прюденс до полусмерти. Теперь, однако, она не обратила на него никакого внимания, так как во все глаза смотрела на Августу, которая, несомненно, вела себя крайне удивительно. К ужасу няньки, она изгибалась, вытягивалась и корчилась в ее руках. При последних словах председателя вдруг раздался треск, и дождь из пуговиц пролился над головами судей — это грязное розовое платьице Августы и фартучек из работного дома, натянувшись до упора, громко лопнули по швам.

– Смотрите, смотрите! — крикнула Прюденс вне себя от волнения. — Проходит! Говорила я вам! Она растет! О, погодите минутку, ваша честь! Она скоро заговорит! Она подтвердит все, что я сказала. Августа, милочка, ради бога, говори, если можешь! Мне не верят!

У няньки, с ужасом наблюдавшей за происходящей метаморфозой, на лбу проступил пот, и она отказалась от попыток удержать на руках ребенка, вес которого неимоверно увеличился. Она посадила его на скамью рядом с собой и не сводила с него испуганных глаз.

Все видели, что происходило что-то необычайное. Августа давилась, кашляла, хрипела, бледнела, багровела, покрывалась сыпью, которая мгновенно пропадала. Казалась, она с каждой минутой становилась старше на месяц. Коклюши, родимчики[15], корь, и тому подобное проносились над ней с быстротой молнии. Она снова преодолевала многотрудный, но на этот раз быстрый путь к зрелости. В зале все как один встали. Заседание было прервано. Члены суда поднялись на скамейки. Растерянный председатель, ошеломленный неожиданным поворотом дела, вытирал очки с выражением человека, который видит конец света.

Женщины, приставленные к детям, окаменели от страха и пальцем не смели прикоснуться к чудесному существу. Первой опомнилась нянька. В ней пробудилось чувство приличия, и, сняв свою длинную накидку, она закутала в нее уже изрядно повзрослевшего ребенка, с каждой секундой все больше выраставшего из своего платья.

– О, говори, Августа, говори, если можешь! — взмолилась Прюденс.

– Разве ты не видишь, что я стараюсь? — внезапно отозвалась Августа звонким детским фальцетом. — Конечно, то, что ты говорила, сущая правда, хотя ты, как обычно, наговорила много такого, о чем могла бы и умолчать. Я приняла слишком большую дозу этого гнусного снадобья, но теперь его действие проходит. Я, как вы все, вероятно, заметили, чувствую себя очень дурно и прошу сейчас же меня отсюда увезти, так как пребываю в чрезвычайно неприятном для дамы положении. Позовите извозчика! Чего только я не натерпелась, пока находилась в лапах у этой негодяйки!

Председатель побледнел. Салли Браун забилась в дальний угол скамьи подсудимых и с исказившимся лицом слушала свою быстро развивающуюся протеже. Под нянькиным широким плащом формы Августы раздавались и в ширину, и в длину; она росла, как тыква под плащом восточного фокусника.

– Мне кажется, — сказал председатель прерывающимся голосом, — что лучше увезти ре… их домой.

– Господин председатель, — поспешно вмешался прокурор, — этот ребенок, то есть, я хотел сказать, эта леди может дать очень важные для нас показания. Прежде чем отпустить ее, я предлагаю допросить ее. Мы сократим допрос, насколько это возможно. Полагаю, она понимает, что такое присяга.

– Конечно, понимаю. Я все понимаю. Но теперь я, право, не в состоянии отвечать на вопросы, — сказала Августа пискляво, но сердито. — Сегодня я не могу. Как-нибудь в другой раз — пожалуйста, я к вашим услугам. Я ничего не имею против того, чтобы сообщить господину председателю обо всех обстоятельствах моего пребывания у миссис Браун. Есть и еще кое-какие факты, относящиеся к уходу за детьми в работном доме, которые я также желала бы довести до вашего сведения. В настоящую минуту, однако, я должна просить позволения удалиться для отдыха, в котором так нуждаюсь.

– За всю свою практику, — торжественно заговорил председатель, — я никогда не слышал и не видел ничего подобного! Это небывалый случай. Я уж и не знаю теперь, как мне поступить. Разумнее всего, я думаю, отложить дело, чтобы иметь возможность выслушать показания этого ребенка, то есть этой леди, хотел я сказать. То, что она говорит, весьма серьезно. Но сегодня, при таких исключительных обстоятельствах, мы едва ли можем подвергнуть ее допросу. Она, вероятно, потрясена своими беспримерными приключениями. Что касается вас, мисс, — обратился он ко все еще сотрясавшейся от рыданий Прюденс, — то я должен выразить свое сожаление, ведь я не поверил тому, что оказалось правдивым и точным изложением событий. Меня оправдывает лишь одно: случай с вашей сестрой до такой степени исключительный, что ни я, ни кто другой не мог поверить в него без доказательств. Они, в свою очередь, появились самым непредвиденным образом, и теперь я могу заверить вас в том, что вы выходите из зала суда свободной от всяких подозрений. Ваши слова не подлежат сомнению.

Публика разразилась бурей аплодисментов, но всех тотчас призвали к порядку. Заплаканная, краснеющая, улыбающаяся, но гордая собой Прюденс вышла из зала суда с Августой. Последняя в это время уже приняла вид восьмилетней девочки, к босым ножкам которой пристали оборванные лоскутки крошечных вязаных детских башмачков.

Молва о случившемся разнеслась очень быстро, и у дверей суда собралась огромная толпа любопытных. Прюденс попятились, испуганная этим зрелищем, но полицейский, заметив ее волнение, кликнул извозчика к боковому выходу и усадил сестер в экипаж. Когда они тронулись, обманутая толпа заметила их, и оглушительные аплодисменты дружным залпом огласили Ароу-стрит.

Наш рассказ почти окончен. Августу привезли в квартиру сестры и уложили в постель. Менее чем через двадцать четыре часа она уже вернулась к той поре жизни, которую временно покинула. Предприятие ее не удалось, но она была так рада снова забрать бразды правления, что неудача нисколько не огорчала ее. Какое наслаждение вновь самой надеть свое платье, а не быть больше беспомощным младенцем, которого щипали, тискали, морили голодом, оскорбляли в глаза! Одна только возможность говорить доставляла ей такое удовольствие, что мисс Семафор постоянно пребывала в самом прекрасном расположении духа, и никогда им с Прюденс не жилось так хорошо и привольно.

Младшая мисс Семафор опасалась, что, когда пройдет эйфория, Августа снова станет мрачна и раздражительна из-за неудачи с омолаживающим эликсиром, но нет: ее сестра, казалось, находила неисчерпаемое удовольствие в сравнении своего нынешнего положения с тем, которое она пережила вопреки своему желанию. Единственной досадой была широкая огласка всего этого дела. Сестрам пришлось трижды менять квартиру из-за любопытства, которое они возбуждали в соседях, и толпы народа, собиравшегося смотреть на них, когда они выходили на улицу.

Когда через неделю слушалось дело на Ароу-стрит, в суде была настоящая давка. Все жильцы пансиона на Биконсфильд опять заняли весь первый ряд. Показания Прюденс возбуждали безграничный интерес, и газеты пестрели отчетами. Даже «Дейли телеграф» посвятил этому делу передовую статью. Жадные до сенсаций интервьюеры отравляли сестрам жизнь: их мнимые портреты, страшные карикатуры, где их не узнала бы и родная мать, появлялись в дешевеньких вечерних газетках. Шестипенсовые еженедельные журналы посылали художников рисовать их на заседании. Медицинская пресса также заинтересовалась делом. Образцы разных омолаживающих эликсиров подвергались анализу, но безуспешно, ведь миссис Гельдхераус и ее таинственная микстура словно канули в Лету.

Никогда скромные и непритязательные женщины не приобретали такой внезапной, громкой славы. Восковая модель Августы была выставлена в музее у мадам Тюссо, а маленькая рубашечка и другие ее детские вещи демонстрировались под стеклянным колпаком. Их продажа дала Августе семьсот фунтов, на которые она смотрела как на некоторое вознаграждение за истраченные на омолаживающий эликсир средства. О преданности Прюденс своей сестре говорили повсюду, и вскоре она стала весьма популярной особой. К своему удивлению и восторгу, она получила не менее пяти предложений руки и сердца от неизвестных джентльменов.

Хотя интерес к делу у медицинской дамы, миссис Уайтли, миссис Дюмареск и других обитателей пансиона не угасал, они стеснялись обращаться к сестрам с расспросами. Как ни была Прюденс добра, кротка и глупа, они все же чувствовали, что она едва ли простит их дерзкое любопытство и вмешательство. Впрочем, поведение их оправдывалось многим, ведь такие случаи, как с мисс Семафор, крайне редки. Когда сестры, выслушав приговор «доброй миссис Браун» — шесть месяцев тюремного заключения и исправительные работы, — покидали зал суда, к ним бросился майор Джонс. Поклонившись дамам, он попросил у них позволения проводить их до ожидавшего их извозчика. Он простился с ними, только когда получил позволение посетить их. Этой благосклонностью он стал пользоваться довольно часто. Существует предположение, и на этот раз не только в голове Прюденс, но и в головах всех жильцов пансиона на Биконсфильд, что младшую мисс Семафор скоро попросят изменить фамилию. В тяжелых испытаниях ее характер закалился. Она стала более уверенной в себе, более спокойной, более серьезной в манерах и туалете. Если ее зрелый роман пойдет благополучно, она, вероятно, станет прекрасной женой майора. Если ее будущее, как оно и обещает, окажется счастливее прошлого, несмотря на все перенесенные душевные муки, она-то ни за что не пожалеет о временной юности мисс Августы Семафор!

Всякий помнит, какие морозы стояли на Рождество 187* года. Не обозначаю года определеннее, чтобы не дать возможности чересчур любопытному читателю расследовать обстоятельства этой истории и добраться до подробностей, которые я намерен сохранить в тайне. Как бы то ни было, зима эта отличалась исключительной суровостью, и мороз, ударивший в последние десять дней декабря, чувствовался в Париже едва ли не сильнее, чем где-либо в Англии. Правда, вряд ли существует на свете город, где отвратительная погода производила бы впечатление более удручающее, чем в столице Франции. Во время снегопада или града кажется, что там значительно холоднее, а печи топят, несомненно, не так жарко, как в Лондоне. А между тем все, кто бывал или планирует побывать в Париже, считают, что там весело, что предназначение Парижа — дарить безудержное веселье, бесконечное оживление и удивлять мир своим утонченным изяществом, так же как деньги, торговля и вообще дела — смысл существования Лондона, часто нуждающегося в оправдании своей неприглядной, мрачной, темной наруж— ности. Но в настоящем случае, в Рождество 187* года, Париж не отличался ни весельем, ни изяществом, ни оживлением. Нельзя было пройти по улице, не завязнув по щиколотку — не в снегу, а в грязи, в которую превратился снег. Целые сутки 23 декабря с неба не переставая валилась какая-то полузамерзшая гадость, так что выйти из дома, даже по делам, было почти невозможно.

В десять часов того самого вечера двое англичан, леди и джентльмен, приехали в «Гранд-отель» на Итальянском бульваре. Поскольку у меня есть веские причины скрывать имена этой пары, я назову их просто мистер и миссис Браун. Должен сразу же объяснить читателю, что эти двое жили во всех отношениях счастливо и проявляли друг к другу максимальное снисхождение, как истинно любящие супруги. Миссис Браун была из богатой семьи, таким образом, мистер Браун, женившись на ней, избавился от необходимости зарабатывать на кусок хлеба. Тем не менее она тотчас уступила супругу, когда тот выразил желание проводить зиму на юге Франции, а он, хоть и немного ленивый по характеру и не очень склонный к предприятиям, требующим больших затрат энергии, все же позволял жене, более крепкой по натуре, а кроме того, обожавшей путешествия и в остальные времена года, всюду таскать его за собой. Но в этот раз они немного повздорили.

В начале декабря миссис Браун, находившаяся в то время в По, получила извещение, что на предстоящее Рождество в фамильном поместье Томпсонов, в Стратфорде-ле-Боу, состоится большой съезд всех Томпсонов и что ее — так как она до замужества тоже была Томпсон — ожидали на предстоящем семейном собрании вместе с супругом. При этом ее единственная сестра намеревалась представить семье некоего замечательного молодого человека, которому только что дала слово выйти за него. Томпсоны — их настоящее имя мы, правда, изменили — были многочисленной и преуспевающей семьей. И тетушки, и дядюшки, и братья — все прекрасно устроились в жизни. Одного из них только что выбрали в парламент представителем от Сассекса, и в то время, о котором я пишу, он являлся весьма выдающимся членом консервативного большинства. Празднование этого события также отчасти было поводом для организации великой рождественской встречи всех Томпсонов, и сам законодатель выразил мнение, что если миссис Браун с мужем не присоединятся к семье в такой счастливый момент — и она, и он будут считаться ненастоящими Томпсонами.

С момента своего бракосочетания, то есть вот уже на протяжении восьми лет, миссис Браун ни разу не проводила Рождество в Англии, хотя часто говорила о том, что очень этого хочет. Ее душа жаждала праздника с остролистом и пирогами. В Томпсон-холле встречи родственников устраивались постоянно, хотя встречи не столь значительные, не столь важные для семьи, как та, которая предстояла теперь. Не раз выражали они желание снова встретить очаровательный старый праздник в окружении родных лиц, в старом доме. Но муж миссис Браун (в девичестве Томпсон) всегда ссылался на некоторую слабость горла и груди как на вескую причину не расставаться с удовольствиями По. Из года в год супруга ему уступала, как вдруг раздался этот громкий клич.

Не без труда довезла она мистера Брауна до Парижа. Он крайне неохотно покинул По, а потом дважды в пути — из Бордо и Тура — делал попытки вернуться. С первой же минуты он обозначил свои требования и когда наконец согласился на путешествие, то поставил условием ночевки в этих двух городах и в Париже. Миссис Браун, которая без малейшей усталости могла бы проехать не останавливаясь прямо из По в Стратфорд, согласилась на все, лишь бы встретить Рождество в Томпсон-холле. Когда мистер Браун произносил жалостливые речи в Бордо и Туре, где они делали остановки, супруга, быть может, не вполне верила всему, что он сообщал о своем состоянии. Всем известна склонность крепких с подозрением относиться к слабости слабых, точно так же, как склонность слабых относиться с негодованием к выносливости крепких. В дороге они, пожалуй, и спорили немного, но до сих пор победа оставалась на стороне жены. Ей удалось-таки довезти мистера Брауна до Парижа.

Если бы повод был менее значительным, она, конечно, уступила бы. Погода была дурная, даже когда они выезжали из По, но по мере того, как путешественники продвигались к северу, она становилась все хуже. Когда они покидали Тур, мистер Браун хриплым шепотом высказал убеждение, что это путешествие убьет его. Миссис Браун, однако, отметила, что всего за каких-нибудь полчаса перед этим он бранил лакея за лишних два франка в счете совершенно чистым и громким голосом. Если бы она действительно верила в то, что ее муж не то чтобы в опасности, а просто страдает, она бы уступила, но никакая женщина не потерпит, чтобы ее в таких обстоятельствах водили за нос. Достойная дама заметила, что по дороге в Париж супруг прекрасно пообедал и с очевидным удовольствием выпил стаканчик коньяку, чего, конечно, не мог бы сделать человек, действительно страдающий бронхитом. Итак, она упорствовала, и поздно вечером пара прибыла в Париж, во всю эту слякоть и снег. Затем, когда они уселись ужинать, жене показалось, что мистер Браун действительно говорит с болезненной хрипотцой, и ее любящее женское сердце забило тревогу.

Но теперь ей по крайней мере стало ясно, что поехать в Лондон было бы гораздо разумнее, чем оставаться в Париже. Если человеку суждено заболеть, лучше болеть в окружении своей семьи, чем в гостинице. Какие могли быть удобства, какая забота и уход в этой огромной казарме? Что же касалось непогоды, то в Лондоне не могло быть хуже, чем в Париже, а миссис Браун вроде бы слышала, что при больном горле полезен морской воздух. В спальне, которую чете отвели на четвертом этаже, не оказалось даже порядочного камина. Теперь, когда стали очевидны все неудобства пребывания в Париже, пропустить грандиозное рождественское торжество было бы уже во всех отношениях непозволительно.

Миссис Браун заметила, что, по мере того как ее муж действительно заболевал, он становится сговорчивее и меньше придирался. Чуть раньше, тотчас после вышеупомянутого стаканчика коньяка, мистер Браун объявил, что «это черт знает что такое» и он намерен остаться в Париже, поэтому миссис Браун начала уже опасаться, что все ее труды пропадут даром. Но, спускаясь в одиннадцатом часу к ужину, он был уже гораздо покорнее и ограничился замечанием, что путешествие это, по его твердому убеждению, завершится его смертью. Когда супруги вернулись в спальню, была уже половина двенадцатого, и муж заговорил как здравомыслящий человек, по-настоящему охваченный сильным беспокойством.

– Если я не достану чего-нибудь, что облегчит мои мучения, — сказал он, — я буду не в состоянии ехать дальше.

Супруги решили выехать из отеля в половине шестого на следующее утро, чтобы оказаться в Стратфорде в половине седьмого в вечер перед Рождеством. Раннее пробуждение, длительное путешествие, гнусная погода — все это было бы нипочем для миссис Браун, если бы не страдальческое выражение, не сходившее теперь с лица ее мужа.

– Если ты не найдешь какого-нибудь средства мне помочь, я знаю, что не переживу этого, — повторил он опять, опускаясь в сомнительного удобства кресло парижского отеля.

– Но, милый мой, что же я могу сделать? — спросила любящая жена почти в слезах, ласково склоняясь над страдальцем.

Мистер Браун был худощавым человеком почтенного вида с длинной и мягкой темной бородой, с небольшой лысиной на макушке, но с несомненно благородной физиономией. Жена нежно любила его и в более чувствительные минуты склонна была баловать его своими ласками.

– Что же я могу поделать, дорогой мой? Ты знаешь, я сделала бы все, если бы только могла. Ложись в постель, голубчик мой, согрейся, и завтра утром ты почувствуешь себя намного лучше.

В эту минуту муж приготовился лечь, и она помогла ему. Потом заботливо обвязала ему горло куском фланели, поцеловала его и поправила одеяло.

– Вот что ты можешь сделать, — сказал он хрипло.

Говорил он теперь уже так плохо, что она едва могла его расслышать, а потому придвинулась совсем вплотную и наклонилась над постелью. Миссис Браун была готова на все, лишь бы он сказал, что ей нужно сделать. Тут муж сообщил ей свой план. Внизу в столовой он видел на боковом столике большую банку горчицы. Уходя из комнаты, он заметил, что банку эту не убрали после ужина. Если бы жена могла туда пробраться, захватив с собой сложенный соответствующим образом платок, присвоить себе часть содержимого банки и, вернувшись со своей добычей, приложить горчицу к его больному горлу, это, возможно, облегчило бы его страдания настолько, что он смог бы встать в пять часов на следующее утро.

– Но я боюсь, что тебе будет очень неприятно идти вниз одной, ведь уже так поздно, — просипел он жалобно.

– Конечно, я пойду, — возразила преданная супруга, — мне это ничего не стоит. Никто ведь меня не укусит.

И она тотчас начала складывать чистый носовой платок.

– Я вернусь через какие-нибудь две минуты, милый, и если в доме есть хоть капля горчицы, то она сейчас же окажется у тебя на горле.

Миссис Браун смутить было нелегко, и путешествие в столовую казалось ей простой задачей. Она укрыла мистера Брауна одеялом до самых ушей и отправилась в путь.

Пробежать первый коридор до лестницы было легко, спуститься по этой лестнице — также легко. Затем следовали еще коридор и еще лестница, потом третий коридор и третья лестница, и миссис Браун начало казаться, что она ошиблась. Женщина очутилась в той части гостиницы, где никогда еще не бывала, и, заглянув в одну или две приотворенные двери, вскоре поняла, что это целая сеть частных гостиных, которых она прежде не видела. Она попыталась найти дорогу назад по тем же лестницам и коридорам, чтобы начать свое путешествие сначала. Ей стало уже казаться, что она заблудилась окончательно и не сможет найти ни столовую, ни спальню, когда, на счастье, ей попался навстречу швейцар. Одета она была в просторный белый капот, с белой сеткой на распущенных волосах и в белых шерстяных туфлях на ногах.

Возможно, мне в самом начале следовало описать наружность миссис Браун. Это была женщина крупная, с внушительным бюстом, которую иные считали красивой в духе Юноны. Но в общении с посторонними в манерах миссис Браун чувствовалась некоторая суровость — так она защищала свою добродетель против всех возможных нападок, — а также твердая решимость во всех отношениях оправдать высокую репутацию британской матроны, что ценилось в Томпсон-холле, но среди французов и француженок возбуждало язвительную критику. В По ее прозвали гордячкой. Прозвище это дошло до ее ушей и ушей ее мужа. Он рассердился, но сама миссис Браун отнеслась к этому очень снисходительно — в сущности, прозвище ей польстило, и она постаралась оправдать его. С мужем она могла при случае обращаться мягко, но со всеми другими мужчинами британская матрона, по ее мнению, должна быть строга. Теперь она очень нуждалась в помощи, но, встретив швейцара, все же не забыла о своей репутации.

– Я заблудилась в этих отвратительных коридорах, — произнесла она самым суровым своим тоном.

Это было сказано в ответ на какой-то его вопрос — вопрос, на который она ответила не сразу. Затем, когда тот спросил, куда желала пройти мадам, она опять помолчала, недоумевая, как объяснить ему цель своего путешествия. Конечно, этот человек мог проводить ее обратно в спальню, но в таком случае пришлось бы отказаться от горчицы, а вместе с горчицей, как она теперь боялась, и от всякой надежды встретить Рождество в Томпсон-холле. Миссис Браун хоть и была очень храброй женщиной, но все же не решалась сказать этому человеку, что она бродит по гостинице, чтобы совершить полуночное нападение на горчичную банку. И вот она помолчала с минуту, собираясь с мыслями, и так гордо вскинула при этом голову, что швейцар пришел в совершенный восторг.

Так она выиграла время, чтобы сочинить объяснение.

— Я уронила носовой платок под столом, где ужинала, — сказала она наконец. — Не могли бы вы показать мне дорогу в столовую?

Но швейцар сделал больше: он прошел с дамой в ту комнату, где она ужинала. Тут, само собой разумеется, начались долгие и, конечно, бесплодные поиски. Добрый малый непременно пожелал достать грязные салфетки и перетрясти их все до единой, чтобы отыскать собственность миледи. Миледи стояла рядом, несчастная, но все еще не потерявшая терпения, и, пока швейцар занимался своим делом, неотрывно смотрела на банку с горчицей. В ней, вероятно, было достаточно горчицы, чтобы облепить целый десяток больных глоток. Наконец, миссис Браун немного подвинулась к банке, стараясь убедить себя, что швейцар простит ей, если она возьмет горчицу и расскажет ему всю историю. Но как болезненно было бы падение с пьедестала Юноны, на который она вознесла себя! Ей пришлось бы признаться не только в поисках горчицы, но также и во лжи, а этого она не могла допустить. Слуга наконец пришел к заключению, что мадам, вероятно, ошиблась, и мадам выразила опасение, что это действительно было так.

Жадным долгим взглядом, увы, печально устремленным назад, гипнотизируя вожделенную емкость, миссис Браун вышла из комнаты вслед за швейцаром. Она уверяла его, что теперь найдет дорогу и одна, но швейцар не пожелал ее оставить, пока не довел до надлежащего коридора. Путешествие казалось ей теперь даже длиннее, чем прежде, но, поднимаясь по многочисленным лестницам, миссис Браун решила, что не признает себя побежденной. Неужели ее муж, который так нуждался в лекарстве для своего бедного горла, все-таки его не получит? Поднимаясь наверх, она сосчитала каждую ступеньку и запомнила каждый поворот. Теперь уже она была уверена, что не собьется с пути и сможет безошибочно найти обратную дорогу в столовую. Решительная женщина твердо вознамерилась вернуться. Даже попадись ей снова тот же человек, она смело пойдет вперед и заберет с собой лекарство, в котором так нуждался ее бедный муж.

– Да-да, — сказала она, когда швейцар сообщил ей, что ее комната, номер 333, находится в том коридоре, куда они теперь пришли. — Здесь уж я все знаю. Очень вам благодарна. Не провожайте меня дальше.

Ему очень хотелось довести даму до самых дверей номера, но она встала посреди коридора — и победила. Натурально, он еще с минуту мялся на месте. К несчастью, она не захватила с собой денег и не могла дать заработанных им двух франков, а в свою комнату она не могла за ними пойти, поскольку чувствовала, что если вернется к мужу без горчицы, то вторая попытка будет уже невозможна. Обманутый в своих надеждах, слуга наконец повернул обратно, к лестнице. Казалось, прошла целая вечность, пока шаги его замерли в отдалении. Миссис Браун продолжала идти вперед и на цыпочках прокралась к самой своей двери, где и стояла, прикрыв рукой огонь свечи, до тех пор, пока, по ее соображениям, швейцар не достиг самых отдаленных пределов бесконечного здания. Тут она развернулась и пошла назад.

Теперь дорога не представляла для нее никаких затруднений. Она ее знала — знала как свои пять пальцев. На площадке каждой лестницы она останавливалась и прислушивалась, а затем, несколько успокоенная, продолжала свой путь. Сердце ее сильно билось, подгоняемое не только тревожным желанием достичь цели, но и страхом. Что так легко было объяснить вначале, теперь объяснить было бы очень трудно. Наконец она вошла в большую общую переднюю, которую посещала уже в третий раз и в последнее свое посещение осмотрела очень внимательно. В зале, на лестнице и в коридорах горел газ, но тут не было никакого света, кроме маленькой свечки, которую она несла в руке. Когда ее сопровождал швейцар, женщина не боялась темноты, но теперь во мраке таилось нечто такое, что не давало ей с легким сердцем пройти в противоположный конец комнаты за банкой с горчицей. Она остановилась, прислушиваясь, и задрожала, но подумала о великолепии Томпсон-холла, о милом уюте английского Рождества, о гордом законодателе, приходившемся ей родным кузеном, и, одним прыжком миновав комнату, вцепилась в свое сокровище. Оглянулась, но в комнате никого не было и ничего не было слышно: ни отдаленного скрипа сапог, ни хлопанья хотя бы одной из тысячи дверей. В эту минуту, стоя с банкой в одной руке, а другой придерживая белый платок, на который предстояло наложить лекарственную смесь, миссис Браун походила на леди Макбет, прислушивающуюся у двери комнаты Дункана.

Банка оказалась полна почти до краев. Смесь была, конечно, очень не похожа на ту славную английскую горчицу, которую ваша кухарка разотрет вам за две минуты с ложкой воды и подаст совсем свеженькой. От этой сильно отдавало кислятиной, да и цвет ее казался нездоровым. Но все же это была самая настоящая горчица. Миссис Браун схватила роговую ложечку и, не теряя больше времени, намазала сложенный платок. Затем она перешла в поспешное отступление.

Но ее ожидало еще одно затруднение, о котором она раньше не подумала. Удерживать драгоценный платок женщине пришлось одной рукой, так как в другой была свеча. Если бы миссис Браун захватила с собой из столовой тарелку или блюдечко, все было бы прекрасно. Но теперь ей приходилось смотреть не моргая на свою правую руку и продвигаться очень медленно. Удивительно, что эта ноша постоянно норовила соскользнуть с ее ладони! Тем не менее она тихо продвигалась вперед, безошибочно узнавая все повороты. Наконец миссис Браун благополучно добралась до двери в свою комнату.

Все еще приглядывая за своей добычей, миссис Браун быстро подняла глаза на номер двери — 333. Этого она с самого начала решила не забывать ни в коем случае. Затем женщина повернула ручку и прокралась в комнату. После освещенной газом лестницы царившая в комнате тьма показалась непроницаемой, но это не вызвало у миссис Браун страха. Она сама потушила свечи на туалетном столике, отправляясь на поиски лекарства для мужа. Теперь, притворив за собой дверь, женщина приостановилась и прислушалась: судя по дыханию, он спал. Миссис Браун очень хорошо понимала, что отсутствовала довольно долго — вполне достаточно для того, чтобы ее муж успел заснуть. Проходила она, как ей казалось, по крайней мере с час — перетряхивание салфеток длилось бесконечно. Женщина остановилась у стола посреди комнаты, все еще глядя на горчицу, которую теперь тщательно обтирала с руки. Ей и в голову не приходило, что донести такую маленькую и легонькую вещицу окажется так трудно. И все-таки она сделала это, к тому же не уронила ни капли! Взяв какой-то миниатюрный предмет с туалетного стола и его ручкой собирая в кучку расплывавшиеся комочки, она стала размышлять о том, стоит ли будить мужа, раз он спит так сладко, затем снова прислушалась и заметила, что в легком похрапывании, ласкавшем ее слух, не было никаких признаков болезни. «Может быть, в конце концов, он устал и потому так раскис», — подумала любящая супруга и припомнила, как на протяжении всего путешествия не верила в болезнь супруга. Как он отменно ел! С каким наслаждением выкуривал положенное количество сигар! Потом еще этот стаканчик коньяка, против которого она слегка восстала. А вот теперь он спал как младенец, издавая такие полные, совершенные, гармоничные звуки.

Кто не знает этого звука, похожего на скрежет друг о друга двух кусков заржавевшего железа, — звука, который обычно исходит из больных бронхов? Тут о нем не было и речи. Зачем же тревожить мистера Брауна, наслаждавшегося отдыхом перед завтрашним утомительным путешествием?

После всех своих трудов оставить бы миссис Браун просто на столе свою жгучую смесь и тихонько забраться в постель рядом с мужем! Но достойную матрону вдруг поразила мысль о том, как виноват перед ней супруг в том случае, если он здоров. Послать ее в столовую незнакомой гостиницы, заставить ее бродить по коридорам в глухую полночь, рискуя быть оскорбленной первым встречным, с поручением, которое, не будь оно освящено самой настоятельной необходимостью, было бы, несомненно, предосудительно! В эту минуту миссис Браун почти не верила, что он вообще когда-либо был болен по-настоящему. Пусть вытерпит горчичник, если не в виде лечения, то в виде наказания. Горчичник во всяком случае ему не повредит. Итак, желая скорее отомстить за свои ночные подвиги, чем логически их завершить, дочь Альбиона решительно приступила к делу.

Оставив свечу на столе, чтобы действовать обеими руками, она на цыпочках прокралась к постели. Хотя муж и вел себя с ней дурно, ей все-таки не хотелось причинять ему неприятность, разбудив слишком резко. Она решила исполнить обязанность жены, как должна ее исполнить британская матрона, — не только приложить согревающую гущу к его горлу, но и заботливо просидеть рядом с ним двадцать минут, чтобы снять компресс вовремя. Конечно, с этим были сопряжены некоторые затруднения, к примеру, удаление горчицы после того, как она отслужит свою службу. Будь миссис Браун дома, окруженная удобствами, операция была бы произведена с помощью какого-нибудь мешочка из тонкого полотна, сквозь который состав проникал бы в нужной мере. Но в данных обстоятельствах такая возможность ей не предоставлялась. Достойная женщина сознавала, что и так уже совершила чудо, добившись того, чего добилась. Если операция должна была заключать в себе некие неприятные моменты, супругу следовало их перетерпеть. Он просил горчичник на горло — и он его получит!

Пока все эти мысли проносились в ее голове, миссис Браун наклонилась в темноте над постелью и, не отрывая глаз от горчичника, чтобы он не соскользнул, тихонько приподняла длинную бороду мужа, а другой рукой быстро, решительно, но очень осторожно приложила платок с горчицей к его горлу. Горчичник покрыл шею целиком, от подбородка до самых ключиц. Миссис Браун успела взглянуть на это место только мельком, но никогда прежде ее так не поражали величественные пропорции этого мужественного горла. Сладкое чувство жалости наполнило нежное сердце, и она тут же решила сократить страдания мужа до пятнадцати минут. Тот лежал на спине с полуоткрытым ртом, и когда жена подняла его длинную бороду, борода эта и ее рука почти закрыли его лицо. Но он не сделал никакой попытки освободиться. Даже не шевельнул ни рукой, ни ногой, только всхрапнул разок громче прежнего. Миссис Браун знала, что муж обыкновенно бывал ночью менее громогласен, что в его голосе обычно было нечто более деликатное и, пожалуй, нечто более брюзгливое, но ведь нынешние обстоятельства были исключительны.

Женщина тихонько опустила бороду… и перед ней оказалось чужое лицо. Она поставила горчичник неизвестно кому! Ни испуг Приама, разбуженного в глухую полночь, ни страх Дидоны, когда та узнала о бегстве Энея, ни отчаяние Отелло, когда он убедился в невинности Дездемоны, ни ужас Медеи, которая поняла, что убила родных детей, — не могли сравниться с ужасом этой британской матроны, когда она стояла затаив дыхание перед постелью незнакомца. Беспомощно, неуверенно она сунула было руку, чтобы стащить платок, но тотчас ее отдернула. А если он проснется и обнаружит ее в своей спальне? Как она объяснит это незнакомцу? Какими словами растолкует все обстоятельства этого странного происшествия достаточно быстро, чтобы тот не успел сказать ни одного оскорбительного для нее слова?

С минуту она стояла в оцепенении. Тут спящий беспокойно заелозил головой по подушке, шире раскрыл рот и два раза подряд всхрапнул громче обыкновенного. Бедняжка отскочила шага на два, загородив своим телом свечу и отвернувшись в сторону, но продолжая касаться рукой кровати в ногах. Она пыталась сообразить, чего требует от нее долг в этой необычайной ситуации. Она причинила ущерб незнакомому человеку, хоть и сделала это совершенно нечаянно. Если бы у нее хватило смелости, ущерб, правда, мог бы оказаться ничтожным, но насколько ужасны будут последствия, если она из-за своей трусости решится покинуть пострадавшего от ее руки? Кто мог это предвидеть? «Если положить горчичник на пятнадцать-двадцать минут, он принесет существенную пользу немощному горлу, но если оставить его на целую ночь на горле сильного, здорового мужчины, очень крепко спящего, — к каким печальным, мучительным, даже пагубным результатам это может привести!» — думала миссис Браун. Конечно, это ошибка, которую всякий человек, не совсем лишенный сердца, должен простить! Судя по тому немногому, что она видела, ей казалось, что он-то уж наверняка человек с сердцем. Не обязана ли она разбудить его и тихонько избавить от неприятностей? Но, поступая таким образом, какие выражения она употребит? Как она заставит его осознать ее доброту, ее милосердие, ее чувство долга, не дав ему времени спрыгнуть с постели, броситься к звонку и созвать весь дом на помощь?

«Сэр, сэр, постойте, не шевелитесь, не двигайтесь, не кричите. Я поставила вам горчичник на горло, приняв вас за своего мужа. Пока еще не произошло ничего дурного. Позвольте, я сниму его, а потом молчите об этом до самой вашей смерти».

Где найдется человек, достаточно уравновешенный от природы, обладающий таким природным благодушием, чтобы спросонок, да еще будучи разбуженным совершенно внезапно, выслушать такие слова из уст незнакомой женщины и тотчас ей повиноваться? Не вскочит ли он вместо этого с постели, еще больше размазав по телу едкое снадобье, от которого полностью освободиться можно было только сохраняя совершенно неподвижное положение?

Представившаяся женщине картина вероятного падения была столь ужасна, что бедняжка почувствовала себя не в силах пойти на такой риск. Затем ее озарила идея. Найти швейцара и послать его с разъяснениями. Пусть все будет начистоту. Рассказать свою историю и попросить о необходимой помощи. Увы, говоря себе, что она это сделает, женщина прекрасно сознавала, что таким образом пытается бежать от опасности, которую долг повелевал ей встретить лицом к лицу. И она снова вытянула руку, собираясь двинуться вперед вдоль постели и вернуться на свое прежнее место.

Тут спящий трижды всхрапнул необыкновенно громко и беспокойно зашевелил ногой под одеялом: по-видимому, горчичник начинал действовать. Миссис Браун посмотрела на свою жертву еще с минуту и затем, захватив свечу с собой, выбежала вон.

Жалкая человеческая природа! Если бы это был старый или даже пожилой человек, она не обрекла бы его на незаслуженные страдания. Но теперь, хотя она вполне понимала, что` повелевал ей сделать долг, чего требовали справедливость и добродетель, она не могла этого исполнить. Однако у нее все-таки оставался план послать швейцара. Только выйдя из комнаты и тихонько затворив за собой дверь, женщина стала размышлять, как могла произойти такая ужасная ошибка. Оглянувшись на секунду, она увидела на двери номер — 353.

Со свойственным ее британской душе враждебным отношением ко всему французскому миссис Браун заметила про себя, что эти отвратительные иностранцы даже не умеют как следует писать цифры. После этого она опрометью бросилась по коридору, затем вниз по лестнице и по другому коридору, чтобы не быть пойманной вблизи от номера 353, если несчастный в своих мучениях вдруг соскочит с кровати.

В смятении миссис Браун сначала даже не замечала, куда идет, но потом сориентировалась. В настоящую минуту главной целью ее стремлений был швейцар. Женщина продолжала спускаться, пока снова не очутилась в холле гостиницы. Взглянув на часы, она увидела, что был уже второй час ночи. Когда она покидала мужа, не пробило еще и двенадцати, но она совсем не удивилась. В этих мучениях, как ей казалось, прошла уже целая ночь. И какая ночь, о боже! Но еще многое предстояло сделать. Требовалось найти швейцара и затем вернуться к больному мужу. Ах, что она скажет ему теперь? Если он действительно болен, чем она облегчит его страдания? А между тем им необходимо было выехать из гостиницы чуть свет, покинуть Париж самым ранним, самым быстрым поездом, какой только мог умчать беглецов прочь от грозивших им теперь опасностей! Дверь столовой была отворена, но у нее не хватило решимости идти за второй порцией. Женщина была бы не в силах донести ее наверх. Где же, о, где же находился этот человек? Из передней она прошла в зал, но везде было пусто. Сквозь стекло виднелся огонек во дворе внизу, но она не могла заставить себя отворить наружные двери.

Теперь бедняжке было очень холодно. Она продрогла до мозга костей. Ведь описываемые события происходили накануне Рождества, и стоял такой страшный холод, какого никогда еще не испытывал ни один парижанин. Мало-помалу миссис Браун охватило чувство глубокой жалости к себе. Что она сделала дурного, чем заслужила такое жестокое наказание? Неужели она обречена бродить по этой гостинице, пока ноги сами, наконец, не откажутся ей служить? А между тем как важно было сохранить силы для завтрашнего путешествия! Этот человек не умрет, даже если она оставит его с горчичником на шее. Так разве необходимо себя позорить?

Можно ли считать признание швейцару позорным или нет, но миссис Браун, не найдя его, решила прекратить поиски и вернуться назад. Бедняжке начинало казаться, что она, право же, сделала все, что могла. Горчичник на горле еще никогда никого не убивал, и даже в самом худшем случае страдания незнакомца не могли превысить ее собственных страданий этой ночью и, что было весьма вероятно, страданий ее бедного мужа. Итак, приняв решение, женщина пошла по лестницам и по коридорам и на этот раз без всяких затруднений отыскала дверь в свой номер. Дорога была ей теперь уже настолько знакома, что она просто удивлялась, как могла ошибиться раньше. Но теперь руки ее были пусты, и она уверенно смотрела вперед. Она взглянула на дверь. Вот и номер, на этот раз совершенно несомненно — 333. Миссис Браун как можно тише отворила дверь, думая, что муж ее, должно быть, уже спит так же крепко, как спал тот, другой, и прокралась в комнату.

Но муж ее не спал. Он даже не был в постели, где она его оставила. Встревоженная женщина нашла его сидящим перед камином, где одна полуистлевшая головешка еще сохраняла тепло. Мистер Браун имел такой несчастный вид, что более печального зрелища нельзя было себе представить. Одинокая свеча горела на столе, на который он опирался обоими локтями, поддерживая руками голову. Поверх ночной рубашки он надел халат, но кроме этого на нем ничего не было. Когда миссис Браун вошла в комнату, бедняга дрожал так, что было слышно, — он трясся от холода, сотрясая при этом и стол. Тут он застонал и уронил голову на руки. Услышав брюзгливый звук его голоса и разглядев очертания его обнажившейся шеи, женщина мимолетно подумала, что, вероятно, она была глуха и слепа, когда приняла богатыря-незнакомца за своего мужа.

– Ах, голубчик, — воскликнула она, — почему же ты не в постели?

Он ничего не ответил, только снова застонал.

– Зачем ты поднялся? В постели тебе было бы теплее и уютнее.

– Где ты ходила всю ночь? — не то прошептал, не то просипел несчастный с мучительным усилием.

– Я искала горчицу.

– Всю ночь искала и все-таки не нашла? Где ты была?

Почтенная супруга решительно объявила, что не скажет ни слова, пока снова не уложит его в постель, а потом рассказала ему о своих похождениях. Но, увы, история эта была вымышленной!

Убеждая мужа вернуться в постель и поправляя на нем одеяло, она все время напряженно обдумывала, как себя вести, что говорить и что делать. Живого или умирающего, его нужно было заставить выехать в Томпсон-холл в половине шестого следующего утра. Теперь речь шла уже не об удовольствиях Рождества, не о простом желании удовлетворить фамильное тщеславие своей семьи и не об интересном знакомстве с новым зятем. Миссис Браун знала, что в гостинице находится человек, чрезвычайно ею обиженный, человек, от мести которого ей следовало бежать. Как она могла посмотреть ему в лицо — в лицо, которое узнает тотчас? Как могла слушать его голос, который, наверно, покажется ей совсем знакомым, хотя она никогда не слышала от него ни единого слова? О, конечно, конечно, она должна лететь, бежать, сесть на самый что ни на есть ранний поезд, какой только мог умчать ее отсюда, но для этого нужно было задобрить мужа.

Итак, она рассказала свою историю, что якобы она отправилась по его просьбе искать горчицу и вдруг сбилась с дороги. Раз двенадцать, пожалуй, она обошла весь дом.

– И никого не встретила? — спросил муж тем же скрипучим, сиплым шепотом. — Уж, наверно, в коридорах тебе кто-нибудь да попался! Не может быть, чтобы ты все ходила да ходила столько часов подряд!

– Всего час, мой друг! — осторожно возразила миссис Браун.

Тут же был поднят вопрос о длительности ее отсутствия, оба заспорили, и, как только она рассердилась, ее мужу стало лучше, а когда он наконец успокоился под одеялом, к ней вернулась приятная мысль, что он, может быть, вовсе не так болен, как кажется.

Она была вынуждена упомянуть о швейцаре, поскольку пришлось отчитываться в потраченном времени, и объяснила, как она заставила беднягу искать платок, которого и не думала терять.

– Почему ты не сказала ему, что тебе нужна горчица?!

– Милый мой!..

– Да почему? Нет ничего постыдного в том, что тебе понадобилась горчица!

– В час ночи! Я просто не могла. По правде сказать, он был не особенно вежлив, и мне показалось, что он немножко пьян. Ну, голубчик, спи.

– Почему ты не достала горчицу?

– Да не было ее нигде, совершенно нигде во всей комнате. Я опять сошла вниз, искала-искала… Это-то и задержало меня. Во французских гостиницах все держат под замком. Чтобы такие плуты — и не спрятали провизию! Как же! Дождешься! Когда ты об этом заговорил, я заранее знала, что, когда сойду вниз, горчица исчезнет. Ну, душенька, пожалуйста, спи, ведь мы непременно должны выехать завтра утром.

– Это невозможно! — воскликнул супруг, вскакивая на постели.

– Мы должны ехать, голубчик. Говорю тебе, должны. После всего, что произошло, я ни за что на свете не согласилась бы отказаться от встречи с дядей Робертом и кузеном Джоном завтра вечером!

– Все это чепуха! — фыркнул мистер Браун.

– Хорошо тебе так говорить, Чарльз, но ты ведь не знаешь… Говорю тебе, нам надо ехать завтра утром, и мы поедем.

– Кажется, ты хочешь моей смерти, Мэри!

– Это очень жестокие, Чарльз, и совершенно незаслуженные слова. А относительно твоих опасений, что ты из-за этого разболеешься, я тебе вот что скажу: хуже этого отвратительного места, где нельзя согреться ни днем, ни ночью, для тебя ничего и быть не может. Если что и вылечит твое горло, так это морской воздух. Только подумай, насколько тебе будет удобнее в Томпсон-холле, чем здесь. Мне так этого хочется, Чарльз, что я непременно это сделаю. Если мы не окажемся на месте завтра к вечеру, дядя Джон перестанет считать нас членами семьи.

– Все это полная чушь!

– Джейн написала мне об этом в своем письме. Я не говорила тебе только потому, что это заявление показалось мне очень несправедливым. Но оно-то и стало причиной того, что я все время так настаивала на поездке.

Было чрезвычайно прискорбно, что такую прекрасную женщину обстоятельства вынудили наговорить столько неправды. Ей приходилось придумывать одну небылицу за другой, чтобы спастись от всех ужасов продолжительного пребывания в гостинице. Наконец, поворчав, муж замолк, и миссис Браун показалось, что он уснул. Он не сказал еще определенно, что готов выехать следующим утром в назначенный час, но она твердо решила, что заставит его отправиться в дорогу. Пока супруг лежал не шевелясь, а миссис Браун сновала по комнате, якобы укладывая вещи, она несколько раз почти решилась рассказать ему обо всем начистоту. Тогда он, конечно, будет готов к любым тяготам пути. Но ей пришло в голову, что он может не понять надлежащим образом того, что случилось, и, не поняв, пожелает остаться во что бы то ни стало, чтобы принести извинения обиженному джентльмену. Извинения были бы очень кстати, если бы она не оставила этого джентльмена в беде. Но разве теперь примирение было возможно? Ей пришлось бы увидеться и объясниться со своей невольной жертвой, и вся гостиница узнала бы о происшествии во всех подробностях. Всей Франции стало бы известно, что она в глухую ночь пришла к незнакомому господину, лежавшему в постели, и поставила горчичник ему на горло! Нет, она не станет рассказывать об этом своему мужу, потому что даже он может ее выдать.

Ее страдания в эту минуту были неописуемы. В состоянии крайнего душевного расстройства миссис Браун очень неразумно решила не ложиться вовсе. Трагедия этой ночи казалась ей слишком серьезной для того, чтобы дать телу покой. К тому же а вдруг она заснет и никто ее не разбудит? Бедняжке было совершенно необходимо полностью владеть собой, чтобы заставить мужа подняться поутру. Гостиничный коридорный, думалось ей, наверняка разбудит их тогда, когда времени останется уже в обрез, а следовательно, спать ей было нельзя. Но она очень озябла и надела поверх капота сначала шаль, а потом и пальто. Укладывание одного мешка и одного портпледа не могло, однако, занять все оставшиеся до рассвета часы, так что она, наконец, опустилась на узенький диванчик, обитый красным бархатом, и, взглянув на часы, увидела, что всего лишь начало третьего. Как ей было скоротать эти три долгих, томительных холодных часа?

С постели раздался голос:

– Ты не ложишься?

– Я надеялась, что ты заснул, голубчик.

– И не думал. Лучше ложись, а то и сама разболеешься.

– Тебе все-таки не так уж и плохо, мой милый, не правда ли?

– Не знаю, что ты называешь «плохо». В жизни не чувствовал такого удушья!

И все же, слушая слова мужа, почтенная дама была почти уверена, что бывали случаи еще большего удушья. Если ее любезный супруг мог морочить ей голову при таких обстоятельствах, тогда… тогда уж лучше бы ей совсем обойтись без любезного супруга. Но она все же забралась в постель и легла рядом с ним, не говоря ни слова.

Разумеется, Мэри в конце концов заснула, но сон ее не был сном праведницы. Каждый раз, когда били часы, она вскакивала в испуге: не опоздала ли? Хотя ночь была короткой, миссис Браун она показалась длинной до бесконечности. Расхворавшийся муж спал как дитя. По его дыханию опытная и заботливая супруга определила, что он действительно не так здоров, как ей того хотелось бы, но все-таки пребывает в безмятежном покое. Когда она вскакивала — что случалось с ней часто, — он ни разу даже не шевельнулся. Накануне миссис Браун неоднократно отдала прислуге распоряжения, чтобы их разбудили в пять часов. Человек в конторе даже рассердился, в четвертый раз уверяя миссис Браун, что месье и мадам непременно разбудят вовремя. Но она все-таки никому не поверила: часы не пробили еще и половины пятого, как она уже засуетилась по комнате.

В глубине души почтенная дама питала к мужу большую нежность. Теперь, чтобы ему было хоть чуть-чуть теплее одеваться, она собрала горкой остатки полуистлевших поленьев и попыталась развести небольшой огонек. Потом вынула из мешка спиртовку, немного шоколада и приготовила теплое питье, которое хотела дать ему тотчас по пробуждении. Для его удобства она готова была сделать решительно все. Лишь бы он поехал!

Потом она стала размышлять о незнакомце. Что-то он теперь поделывает? Она охотно поухаживала бы и за ним, но, увы, это было невозможно. Он, вероятно, уже пробудился от своего тревожного сна. Но, боже, как пробудился?! В какое время ночи жгучая боль заставила его вскочить? В пылком воображении миссис Браун возникла ясная картина всего происшедшего — ясная, хотя свершилось все в темноте. Как он, должно быть, возился и метался под одеялом, как вскидывались его мощные колени, прежде чем могучий бог сна отпустил его из-под своей власти и позволил вернуться к полному сознанию, как пальцы его непроизвольно теребили разгоряченное горло, всюду размазывая злосчастную припарку. Затем, когда он сел на постели, уже совсем проснувшись (все это она отчетливо видела своим мысленным взором), чувствуя, что на него неизвестно откуда будто снизошел адский огонь, какое отчаяние и гнев он испытал! О, теперь она понимала, теперь она сознавала, что должна была разбудить несчастного, несмотря на все неудобства, которые это принесло бы ей самой. Как он мог поступить, оказавшись в таком положении, или, вернее, как он поступил? Многое из этого она отчетливо представляла: как незнакомец бешено вскочил с постели и, одной рукой все еще держась за горло, другой поспешно схватился за спички, как он зажег свет и бросился к зеркалу. О, какое зрелище ожидало его там! Миссис Браун видела все это в мельчайших подробностях, вплоть до самого крохотного горчичного пятна.

Но она не способна была увидеть, догадаться, как мог поступить человек в таком положении, по крайней мере этот человек. Если бы это был ее муж, он рассказал бы о происшествии жене, и они перетерпели бы все вместе. Есть несчастья, которые огласка только увеличивает, делая несчастных предметом насмешек. Но миссис Браун помнила черты незнакомца, мелькнувшие перед ней в ту минуту, когда она опустила его бороду, и ей казалось, что в них чувствовалась и свирепость, и непоколебимое сознание значимости своей персоны. Обладатель таких качеств не мог смолчать при подобных обстоятельствах. Он поднимет шум, взбесится и созовет весь Париж в свидетели своего мщения!

Однако пока гнев пострадавшего еще не настиг миссис Браун, а времени между тем было уже без четверти пять. Через три четверти часа Брауны должны были сидеть в заказанном ими дилижансе, а спустя еще полчаса — мчаться в Томпсон-холл. Тут она позволила себе помечтать о предстоявших радостях, столь сладостных! Лишь бы они действительно состоялись! Наступивший день был уже 24 декабря, и вечером этого самого дня она должна была сидеть в окружении всех своих дядей и кузенов, любовно держа за руку нового зятя. О, какая перемена! После бесовского стана — рай! Прямо из этой мерзкой комнаты, из этого отвратительного дома, где столь многого следовало опасаться, — в домашнее рождественское благоденствие родного гнезда Томпсонов!

Нет, она решила, что ни в коем случае не уступит мужу без самого отчаянного сопротивления.

– Уже без четверти пять, — сказала она, решительно опуская руку на его плечо. — Я сварю тебе чашку шоколада, мой друг, чтобы тебе легче было встать.

– Я думал об этом, — произнес он, потирая глаза. — Будет гораздо лучше, если мы поедем вечерним поездом. К Рождеству мы в любом случае успеем.

– Нет, это будет отвратительно, — проговорила она категорично. — Послушай, Чарльз, после стольких хлопот не дай мне обмануться в моих надеждах!

– Это будет такое мучение!

– Подумай, через что я прошла ради тебя! Что только я для тебя ни сделала! Через двенадцать часов мы будем уже на месте, среди родных. Будь же стоиком, Чарльз! Отказаться ехать было бы просто недостойно мужчины.

Он снова откинулся на подушки и попытался натянуть на себя одеяло.

– Нет, Чарльз, нет, — продолжала решительно супруга, — я этого не допущу. Пей шоколад и вставай. Нельзя терять ни минуты.

Она положила мужу руку на плечо, и тот ясно понял, что дольше нежиться в постели ему не суждено.

Сердитый, ворчливый, беспрерывно кашляющий и повторяющий, что в таких обстоятельствах просто невозможно жить, он наконец поднялся и оделся. Когда Мэри убедилась, что супруг ее слушается, то стала с ним нежна, как и прежде, и, конечно, приняла на себя бо`льшую часть вызванных сложившимися обстоятельствами хлопот. Задолго до назначенного часа она была уже готова и позвала швейцара, чтобы отнести вниз багаж. Когда тот вошел, женщина с удовольствием отметила, что это не тот слуга, который попался ей во время полуночных странствий. Он взвалил на плечо сундук и сообщил, что кофе и хлеб с маслом ожидают постояльцев в маленькой столовой внизу.

– А ты зачем-то варила эту бурду, — проворчал неблагодарный муж, тем не менее осушивший предложенную ему чашку горячего шоколада.

Супружеская чета последовала за своим багажом вниз, но по дороге миссис Браун на каждом шагу оглядывалась. Она боялась встретить ночного швейцара, боялась, что важный гостиничный служащий подойдет к ней и задаст какой-нибудь ужасный вопрос, но из всех ее страхов сильнейшим был страх появления того человека, которого она видела ночью.

Проходя мимо двери большой столовой, мистер Браун заглянул туда.

– Боже мой, да вон она, до сих пор там стоит! — воскликнул он.

– Кто? — спросила миссис Браун, вздрогнув всем телом.

– Банка с горчицей!

– Они поставили ее уже после! — решительно и даже с некоторым отчаянием воскликнула она. — Да теперь уже все равно. Дилижанс подан. Едем.

И она буквально потащила мужа за рукав. Но в эту минуту за их спинами отворилась дверь, и миссис Браун услышала, как ее окликают по имени. Это был ночной швейцар с носовым платком в руке. Но о дальнейших событиях того утра будет рассказано в следующей главе.

В первую же минуту своего появления в вестибюле на нижнем этаже миссис Браун поняла: что-то случилось, если позволительно употребить такое выражение. И это что-то, по ее твердому убеждению, имело непосредственное отношение к ней. Ей казалось, что прислуга наблюдала за ней, пока она пила, вернее пыталась пить, свой кофе. Пока ее муж расплачивался по счету, в глазах служащего, принимавшего деньги, мелькнуло какое-то неприятное выражение. Страдания ее были невыразимо велики, и никто ей не сочувствовал. Муж ее вел себя как ни в чем не бывало, только жаловался на холод. Пока она всячески старалась поскорее отвести его в карету, он преспокойно стоял на месте и невозмутимо укутывал горло шарфом. «Все это ты прекрасно можешь сделать и в дилижансе», — сказала она ему сердито, и тут вдруг появился тот самый ночной ее швейцар с солидным носовым платком в руке.

Даже раньше, чем миссис Браун услышала свое имя, она уже обо всем догадалась. Она поняла весь ужас своего положения по враждебному выражению лица швейцара и по предмету в его руках. Если бы во время ее ночного бдения при ней были деньги и она расположила бы к себе этого алчного человека, все могло бы обернуться совсем иначе. Но она вспомнила, что после всех его хлопот позволила ему уйти, не дав на чай, и поняла, что теперь он ее враг. Если бы не платок, подумалось ей, она могла бы, упорно все отрицая, выпутаться из неприятной ситуации. Никто не видел, как она входила или выходила из комнаты незнакомца. Никто не видел, как она запустила руку в банку с горчицей. Ее видели, правда, блуждающей по гостинице в то самое время, когда незнакомец подвергся столь странному истязанию, так что ее могли заподозрить и даже, быть может, обвинить в этом. Но она отрицала бы все возводимые на нее обвинения, и никто не сумел бы уличить ее, даже если бы ей не поверили. Но вот против нее появилась прямая улика, с которой она ничего не могла поделать. С первого взгляда она признала могущество этого губительного для нее кусочка полотна.

Среди всех ужасов прошедшей ночи она ни разу даже не вспомнила о платке, а между тем должна была сообразить, что он являлся неопровержимой уликой. Ее имя — «М. Браун» — было отчетливо вышито на его уголке. Какая она была растяпа, что не подумала об этом раньше! Вспомни она о метках, которые, будучи хозяйственной благонравной британской матроной, ставила на все свои туалетные принадлежно— сти, — она забрала бы свой платок во что бы то ни стало! О, если бы она только разбудила этого человека, или подкупила швейцара, или даже просто рассказала обо всем мужу! Но теперь она оказалась одна, без друзей, без поддержки, не имея возможности вымолвить хотя бы слово в свою защиту, когда ее обвинят в том, что она напала на незнакомого господина в его собственной спальне и бросила его на произвол судьбы! Чтобы все прояснить, нужно было раскрыть правду, но как рассказать обо всем так, чтобы удовлетворить обиженную сторону, когда времени до отхода поезда оставалось в обрез? Тут ей пришло в голову, что никто не имеет законного права задержать ее только потому, что ее носовой платок был обнаружен в комнате чужого господина.

– Да, это мой платок, — сказала она, когда швейцар громким голосом спросил, она ли мадам Браун. — Возьми его, Чарльз, и пойдем.

Но мистер Браун весьма естественно остановился, совершенно озадаченный. Он протянул было руку, но швейцар не пожелал так легко расстаться с вещественным доказательством.

– Что все это значит? — спросил мистер Браун недоуменно.

– Один джентльмен был… гм… гм… С одним джентльменом было сделано кое-что в его спальне, — произнес служащий.

– С одним джентльменом было сделано кое-что? — повторил мистер Браун.

– И это кое-что — очень дурной поступок, — заявил швейцар. — Посмотрите-ка. — И он продемонстрировал им платок.

– Что все это означает, черт возьми? — спросил муж.

– Мадам ходила в комнату этого джентльмена? — дерзко спросил клерк.

Повисло тягостное молчание, и все взоры устремились на миссис Браун.

– Что все это значит? — снова повторил вопрос мистер Браун. — Ты ходила к кому-то в комнату?

– Ходила, — промолвила миссис Браун с достоинством, оглядывая своих врагов, как затравленный зверь оглядывает нападающих на него собак. — Отдайте мне платок.

Но швейцар быстро спрятал его за спину.

– Чарльз, нас вынуждают опоздать. Это недопустимо. Ты напишешь письмо владельцу гостиницы и все объяснишь.

Тут она попыталась выплыть из парадной двери во двор, где их уже ждал экипаж. Но трое или четверо мужчин и женщин загородили ей дорогу, и даже муж, казалось, был не совсем готов продолжать путешествие.

– Сегодня канун Рождества, — строго напомнила миссис Браун, — мы опоздаем в Томпсон-холл, подумай о моей сестре!

– Зачем ты ходила в спальню к этому господину, мой друг? — шепнул мистер Браун по-английски.

Но швейцар расслышал его слова, а он понимал по-английски, этот швейцар, не получивший чаевых.

– Да, зачем? — повторил он.

– Произошла ошибка, Чарльз. Нам нельзя терять ни минуты. Я все объясню тебе в карете.

Клерк намекнул, что мадам лучше было бы отложить ненадолго свое путешествие. С джентльменом наверху, несомненно, поступили очень дурно, и джентльмен желал знать, почему подвергся столь тяжкому оскорблению. Клерк прибавил, что не хочет посылать за полицией (тут у миссис Браун перехватило дыхание, и она кинулась к мужу на грудь), но было бы, пожалуй, нежелательно отпустить супругов на все четыре стороны прежде, чем джентльмен получит от них какое-нибудь удовлетворение. Теперь становилось очевидно, что выехать с ранним поездом не получится. Даже миссис Браун отказалась от этой мысли и попросила мужа отвести ее обратно в номер.

– Что же передать пострадавшему джентльмену? — упрямо спросил швейцар.

Само собой разумеется, миссис Браун не могла рассказать свою историю тут, в присутствии стольких любопытных. Когда клерк понял, что ему удалось-таки помешать ей выехать из гости— ницы, он удовлетворился обещанием мистера Брауна узнать у жены разгадку столь таинственного происшествия и прийти в контору для дачи объяснений.

Мистер Браун прибавил, что, если потребуется, он повидается с незнакомым джентльменом, который, как выяснилось, был неким мистером Джонсом, возвращавшимся из Восточной Европы. Мистер Браун узнал также, что мистер Джонс намеревался выехать тем самым утренним поездом, на который собирались сесть мистер Браун с женой; что мистер Джонс по этому поводу отдал самые строгие распоряжения, но в последнюю минуту объявил, что из-за инцидента, случившегося с ним нынешней ночью, не в состоянии даже одеться. Когда мистер Браун услышал от клерка эти слова — перед тем, как ему разрешили отвести наверх жену, которая сидела в это время отвернувшись в уголке на диване, — лицо его страшно омрачилось. Что такого ужасного могла сделать его жена этому человеку?

– Тебе лучше пойти со мной наверх, — сказал он тоном сурового супруга, и бедная запуганная женщина покорно пошла за ним, как какая-нибудь кроткая Гризельда[16].

Пока супруги не вошли в свой номер и не заперли дверь, они не сказали друг другу ни слова.

– Ну, — начал муж, — что все это значит?

Только часа через два мистер Браун снова медленно спустился по лестнице, мысленно прокручивая все услышанное. Он постепенно узнал истинную и полную правду, хоть и не сразу в нее поверил. Во-первых, ему пришлось принять то, что жена прошлой ночью очень о многом ему солгала, но, как она неоднократно утверждала, лгала она исключительно ради его же блага.

Разве она не старалась всеми силами достать ему горчицу и, когда добыла это сокровище, разве не поспешила приложить его — как она воображала — к его горлу? И хотя потом она солгала супругу, разве не для того она это сделала, чтобы избавить его от беспокойства?

– Ты не сердишься на меня за то, что я была в комнате этого господина? — спросила Мэри, глядя мужу прямо в глаза, но слегка прерывающимся голосом.

Чарльз помолчал с минуту, а потом объявил тоном, в котором звучало нечто вроде доверия любящего мужа, что не сердится на нее нисколько. Тут она поцеловала его и напомнила, что, в конце концов, их никто не мог привлечь к ответу за ее проступок.

– Что, в сущности, произошло такого дурного, Чарльз? Этот господин не умрет от горчичника на горле. Хуже всего то, что касается дяди Джона и милой Джейн. В Томпсон-холле придают такое значение рождественскому сочельнику!

Когда мистер Браун снова оказался в вестибюле гостиницы, он попросил, чтобы мистеру Джонсу передали его визитную карточку. Мистер Джонс уже прислал свою, которая и была передана мистеру Брауну. На ней значилось: «Мистер Барнаби Джонс».

– Как же все это случилось, сэр? — негромко спросил клерк; в голосе его слышалось и нетерпение, и должное почтение.

Клерку, конечно, очень хотелось узнать тайну. Можно без преувеличения сказать, что решительно всем в огромной гостинице в эту минуту страстно хотелось ее узнать. Но мистер Браун не собирался никому ничего говорить.

– Это дело касается исключительно меня и мистера Джонса, — ответил он.

Карточку отнесли наверх, и вскоре мистера Брауна провели в комнату мистера Джонса. Само собой разумеется, это был тот самый номер 353, уже известный читателю. В комнате топился камин, и на столе виднелись остатки завтрака постояльца. Сам он сидел в халате и домашних туфлях, с расстегнутой на груди рубашкой и шелковым платком, обвязанным вокруг горла. Мистер Браун, войдя в комнату, с большим беспокойством взглянул на человека, о состоянии которого слышал столько печального, но единственным, что он заметил, была скованность движений и жестов, когда мистер Джонс повернул голову, чтобы поприветствовать посетителя.

– Очень неприятная вышла ситуация, мистер Джонс, — проговорил муж провинившейся дамы. — Это была случайность…

– Случайность! Не понимаю, как такое могло произойти случайно. Это было самое… самое… самое безобразное… гм… дерзкое вторжение в частную жизнь джентльмена и посягательство… гм… гм… на его личную безопасность.

– Совершенно верно, мистер Джонс, но… со стороны этой дамы, моей жены…

– Я сам очень скоро стану женатым человеком и понимаю ваши чувства. Постараюсь сдержаться и произнести как можно меньше того, что могло бы их оскорбить.

Тут мистер Браун поклонился.

– Но факт все-таки налицо. Она это сделала, — добавил мистер Джонс.

– Она думала, что вы — это я!

– Что?!

– Даю вам честное слово джентльмена, мистер Джонс! Когда она положила вам компресс с этой гадостью, она была уверена, что вы — это я. Право же, поверьте!

Мистер Джонс воззрился на своего нового знакомого и потряс головой. Ему показалось невероятным, чтобы какая бы то ни было женщина могла так ошибиться.

– У меня очень сильно болело горло, — продолжал мистер Браун, — вы и теперь можете это заметить. — Произнося эти слова, он, пожалуй, немного подчеркнул признаки своего недуга. — И я попросил миссис Браун сойти вниз и достать мне это средство… ну, то самое, которым она снабдила вас.

– Очень сожалею, что не вас! — воскликнул мистер Джонс, прикладывая руку к горлу.

– И я сожалею — и из-за вас, и из-за себя, и из-за нее, бедняжки. Не знаю, когда она теперь оправится от этого потрясения.

– И я не знаю, когда оправлюсь. Вдобавок оно еще и задержало меня в дороге. Нынешний вечер, как раз нынешний вечер, канун Рождества, я должен был провести с молодой леди, на которой собираюсь жениться. Конечно, теперь я не могу никуда поехать. Никто не в состоянии вообразить размеров причиненного мне ущерба.

– И для меня, сэр, все обернулось не лучше. Мы должны были встретить Рождество с семьей супруги. На то были причины — совершенно особые причины. Нас задержало здесь только известие о вашем состоянии.

– Зачем же все-таки она пришла именно в мою комнату? Понять не могу! Любая дама знает свой номер в гостинице.

– Триста пятьдесят три — это номер вашей комнаты, триста тридцать три — нашей. Разве вы не понимаете, как легко было перепутать? Она сбилась с дороги, тем более что опасалась уронить эту штуку.

– От души желал бы, чтобы она ее уронила.

– Я уверен, мистер Джонс, что вы примете извинения дамы. Это был несчастный случай, нелепая ошибка. Ну что еще тут можно сказать?

Прежде чем ответить, мистер Джонс на несколько минут предался размышлениям. Ему казалось, что, так или иначе, ему следует поверить в рассказанную историю. Да и как бы он заявил, что не верит? Это было бы крайне затруднительно. История выглядела, на его взгляд, неправдоподобной — особенно в том, что касалось ошибки в опознании его личности, поскольку, кроме длинной темной бороды, мистер Джонс не находил в себе ни малейшего сходства с мистером Брауном. И все же он чувствовал, что даже это надо принять на веру. Но как можно было все-таки бросать его, оставлять без всякой помощи?

– Ваша супруга, вероятно, поняла свою ошибку?

– О да.

– Так почему она не разбудила меня и не сняла горчичник?

– О…

– Вероятно, ее не очень-то заботило состояние ближнего, если она ушла и бросила человека в таком положении.

– Ах, это-то и было затруднительно, мистер Джонс!

– Затруднительно!.. Прийти в мою спальню среди ночи и положить мне на горло такую вещь, а потом еще и оставить ее, ничего не сказав! По-моему, это, черт возьми, очень похоже на плохую шутку!

– Нет, мистер Джонс!..

– Я смотрю на дело именно так, — сказал мистер Джонс, набравшись смелости.

– В целой Англии, да и в целой Франции не найдется женщины менее способной на такой поступок, чем моя жена. На нее можно положиться, как на каменную гору, мистер Джонс. В шутку пойти в спальню джентльмена — да она на это так же способна, как… О нет, нет. Вы скоро сами станете женатым человеком.

– Если только после всего этого я не раздумаю жениться, — произнес мистер Джонс почти в слезах. — Хоть я и поклялся, что буду встречать Рождество с ней.

– О, мистер Джонс, я не могу поверить, чтобы это могло послужить препятствием к вашему счастью! Неужели вы считаете возможным, чтобы ваша жена, ваша будущая жена, могла сделать такую вещь в шутку?

– Она бы вовсе такого не сделала, ни в шутку, ни всерьез.

– Вы беретесь отвечать за случайность, которая может постигнуть каждого!

– Моя жена разбудила бы его потом. Я уверен, что разбудила бы. Ни за что не обрекла бы на такие страдания. У нее слишком нежное сердце. Почему ваша жена не послала вас разбудить меня и все объяснить? Моя Джейн поступила бы именно так, а я пошел бы и разбудил пострадавшего. Но все это лишь мои домыслы, — прибавил он, тряхнув головой при воспоминании, что он и его Джейн еще не в том положении, чтобы их могла постичь подобная общая невзгода.

Наконец, мистер Джонс вынужден был признать, что больше сделать ничего нельзя. Дама прислала ему извинение, во всем покаялась, и теперь ему оставалось только пережить неудобства и страдания, которые она ему причинила. Он, однако, упрямо продолжал придерживаться своего мнения насчет ее проступка, и от него нельзя было дождаться даже малейшего проявления дружественных чувств. Вместо того чтобы пожать руку мистера Брауна, к чему тот надеялся его подвести, мистер Джонс лишь сухо поклонился и не передал великой преступнице никаких милостивых слов. Дело, однако, уладилось в такой степени, что о полиции речи не шло, и не было сомнения, что миссис Браун с мужем разрешено будет выехать из Парижа вечерним поездом.

В чем заключалось злосчастное происшествие, вероятно, уже стало известно всем. Многие продолжали расспрашивать мистера Брауна, и он, хотя и по-прежнему заявлял, что не будет отвечать на вопросы, все же счел за лучшее сообщить клерку некоторую толику правды и приподнять покров таинственности, окутывавший это дело. Можно было предполагать, что мистер Джонс, который весь день не выходил из своей комнаты и посвятил его, вероятно, попыткам исправить причиненные ему увечья, все еще был уверен, что миссис Браун сыграла с ним злую шутку. Но жертвы подобных шуток обычно молчат о них, и мистера Джонса не вынудило заговорить даже дружеское участие швейцара.

Миссис Браун также уединилась в своей комнате и ни разу не вышла оттуда, пока не пришло время садиться в экипаж. Наверху она и завтракала, и обедала, наверху укладывала багаж и отправляла телеграммы в Томпсон-холл. В течение дня их было послано две, и во второй заключалось торжественное заверение в том, что Брауны приедут в первый день Рождества, вероятно, успеют к завтраку и, вполне вероятно, успеют также в церковь на праздничную службу. Неоднократно миссис Браун осведомлялась у мужа с большой нежностью о состоянии здоровья мистера Джонса, но ничего не смогла добиться.

– Он был очень зол — вот и все, что я знаю, — всякий раз отвечал мистер Браун.

Однажды она сделала замечание по поводу имени джентльмена, обозначенного на карточке как Барнаби.

– Будущего мужа моей сестры зовут Барнаби, — сказала она.

– А этого господина — Барнаби, вот и вся разница, — ответил мистер Браун с неуместной шутливостью.

Мы знаем, что некоторые люди, навлекшие на себя немилость общества, готовы отказаться от личных привилегий. Накануне мистер Браун заказал себе отдельный экипаж, чтобы поехать с женой на станцию, но теперь, после своих несчастий, он удовлетворился тем, что предоставили ему в гостинице. В назначенный час он отвел вниз жену, на которой была густая вуаль. Когда они проходили по зале, там собралось много народу: всем хотелось взглянуть на даму, проделавшую среди ночи такую страшную вещь, но никому не удалось разглядеть даже кончика ее носа, пока она проходила по залу и садилась в омнибус.

Взоры собравшихся устремились и на мистера Джонса, последовавшего вслед за Браунами; он также, несмотря на свои страдания, решил покинуть Париж вечерним поездом и встретить Рождество с друзьями в Англии. Он прошел через толпу с необыкновенным достоинством, чему отчасти способствовала боязнь разбередить при ходьбе свое несчастное горло, но, взобравшись в омнибус, споткнулся в темноте о ноги своих врагов. На станции они по очереди купили себе билеты и снова очутились в присутствии друг друга в зале ожидания! Следует сказать, что мистер Джонс не только чувствовал присутствие миссис Браун, но и чувствовал, что она ощущает его присутствие, и вся наружность его говорила: «Неужели вы воображаете, что я могу поверить, будто вы приняли меня за своего мужа?» Она была совершенно спокойна, но за все это время ни разу не подняла вуаль. Мистер Браун пытался завести разговор с мистером Джонсом, но мистер Джонс, хотя и пробормотал что-то в ответ, все же продемонстрировал с достаточной ясностью свое нежелание поддерживать дальнейшее общение. Затем поднялась обычная суматоха, страшная давка и междоусобная война из-за мест. Казалось бы, даже самые запоздалые пассажиры рано или поздно находят себе места, но всякий британский отец и британский муж в эти бурные минуты действует как будто под убеждением, что и сам он, и жена его, и дочери будут навеки оставлены в Париже. Мистер Браун вел себя совершенно по-геркулесовски и в собственных руках тащил два мешка и шляпную картонку, не считая еще разных пальто, пледов, тростей и зонтиков. Но, когда он достал себе и жене хорошие места, по ходу поезда, и ей — в уголке… мистер Джонс оказался прямо напротив нее. Заметив неудобство такого положения, мистер Джонс вздумал перебраться на другое место, но было уже поздно. В таком близком соседстве им и пришлось ехать всю дорогу до Кале. Миссис Браун, бедняжка, ни разу не подняла вуаль.

Он сидел напротив нее, не смыкая глаз, вытянувшись, как палка, время от времени показывая неловкими движениями, что боль в горле не уменьшалась, но ни разу не произнес ни единого слова и не пошевелил ни одним членом.

Во время переправы из Кале в Дувр наша дама, конечно, была разлучена со своей жертвой. Переезд был очень плохой, и она не раз напоминала мужу, как хорошо было бы им теперь, если бы они продолжали свое путешествие, как она того желала. Как будто задержка в Париже произошла по его вине! Мистер Браун подумал, что не было в мире другого такого человека, который подвергался бы столь вопиющей несправедливости. По временам он прикладывал руку к бороде и начинал сомневаться, неужели ее можно было двигать, причем двигать так, чтобы не разбудить спящего? Разве что дело дошло до хлороформа… Много подобных подозрений мелькало у него в голове во время этой переправы.

Они и мистер Джонс снова очутились вместе в одном и том же вагоне поезда, направлявшегося из Дувра в Лондон. Теперь они уже привыкли к столь близкому соседству и научились выносить присутствие друг друга. Но мистер Джонс еще ни разу не видел лица леди. Ему очень хотелось узнать, каковы были черты женщины, выказавшей такую слепоту, — если все это было правдой. А если это было неправдой, то как выглядела женщина, отважившаяся среди ночи проделать такую штуку? Но миссис Браун продолжала прикрывать лицо вуалью.

Со станции Кэннон-стрит Брауны проехали на извозчике на станцию Ливерпуль-стрит, откуда должны были отправиться по железной дороге Восточных графств прямо в Стратфорд. Теперь по крайней мере их невзгоды кончились. Они спокойно могли успеть не только к рождественской службе, но и к рождественскому завтраку.

– Все будет совершенно так же, как если бы мы приехали туда вчера вечером, — сказал мистер Браун, ведя жену по платформе к вагону стратфордского поезда.

Первым, что она увидела, войдя туда, был мистер Джонс, сидевший в уголке! До сих пор она стойко переносила его присутствие, но тут не смогла удержаться — слегка вздрогнула и даже вскрикнула. Он чуть заметно кивнул головой, словно приняв это за приветствие, и она снова опустила вуаль.

Когда они приехали в Стратфорд — путешествие длилось приблизительно четверть часа, — Джонс вышел из вагона прежде них.

– Вот и карета дяди Джона, — сказала миссис Браун, думая, что теперь по крайней мере освободится от присутствия ужасного незнакомца.

Конечно, это был человек весьма красивой наружности, но никогда в жизни она не видела лица более сурово-враждебного. Может быть, ей не приходила в голову мысль, что никто из обладателей прочих лиц не был когда-либо так жестоко обижен.

– Извините, сэр, нам приказано спросить согласия мистера Джонса, — проговорил слуга, просовывая голову в карету, куда уже уселись мистер и миссис Браун.

– Мистера Джонса! — воскликнул муж.

– Зачем спрашивать мистера Джонса? — осведомилась жена.

Слуга собрался было приступить к каким-то объяснениям, но тут вперед вышел сам мистер Джонс и сообщил, что он-то и есть мистер Джонс.

– Но мы едем в Томпсон-холл! — заявила леди весьма решительно.

– И я тоже, — произнес мистер Джонс с большим достоинством.

Он, однако, довольствовался местом рядом с кучером. Багаж уложили в телегу, и все отправились в Томпсон-холл.

– Что ты об этом думаешь, Мэри? — осторожно шепнул мистер Браун после минутного молчания.

Он, очевидно, был просто ошеломлен ужасом происшедшего.

– Ничего не понимаю. А ты что думаешь?

– Даже и не знаю, что тебе сказать. Джонс тоже едет в Томпсон-холл?..

– Он очень красивый молодой человек, — как бы между прочим заметила миссис Браун.

– Ну, для кого как. По-моему, корчит из себя бог знает что. Он до сих пор не простил тебя за то, что ты ему сделала.

– А ты простил бы его жену, Чарльз, если бы она сделала тебе то же самое?

– У него нет еще жены… пока.

– Откуда ты знаешь?

– Он собирается жениться, — сообщил мистер Браун, — и думает увидеться с невестой сегодня же, в первый день Рождества. Сам говорил. Именно по этой причине он так рассердился, что ты его задержала.

– Он, вероятно, знаком с дядей Джоном, иначе не ехал бы в Томпсон-холл.

– Ничего не понимаю, — сказал мистер Браун, покачав головой.

– С виду он джентльмен, — заметила достойная дама, — хотя и был так нелюбезен. Джонс… Барнаби Джонс… Ты уверен, что Барнаби?

– Так было написано на карточке.

– Не Барнэби? — продолжала настойчиво расспрашивать миссис Браун.

– На карточке было написано «Барнаби Джонс», точь-в-точь как «Барнаби Родж»[17]. А что он похож на джентльмена, в этом я не очень-то уверен. Когда перед джентльменом извиняются, он принимает извинения.

– Быть может, друг мой, это напрямую зависит от состояния его горла. Если бы у тебя всю ночь стоял на здоровом горле горчичник, и ты, пожалуй, остался бы этим не очень доволен. Ну вот наконец мы и в Томпсон-холле.

Томпсон-холл был старинным поместьем с таким же старинным домом из кирпича, вид на который открывался от громадных железных ворот. Это здание стояло тут уже тогда, когда Стратфорд не был еще не только городом, но и предместьем, и называлось в то время Боу-плейс, а последние тридцать лет находилось в руках нынешних владельцев и было известно во всей округе под названием Томпсон-холл. Это был удобный, просторный, старомодный дом, возможно, с виду немного мрачный и скучный, но выстроенный гораздо основательнее большинства наших современных вилл.

Миссис Браун проворно выскочила из кареты и быстрым шагом вошла в гнездо своих предков. Муж следовал за ней не торопясь, но и он чувствовал себя как дома в Томпсон-холле. Затем из экипажа вышел мистер Джонс, но этот господин, в отличие от своих спутников, очевидно, не чувствовал себя в этом месте как дома. Был еще очень ранний час, и никто из обитателей пока еще не сошел вниз. При таких обстоятельствах было почти необходимо заговорить о чем-нибудь с мистером Джонсом.

– Вы знакомы с мистером Томпсоном? — обратился к нему мистер Браун.

– Еще никогда не имел удовольствия его видеть, — ответил мистер Джонс очень сухо.

– О, я и не знал.

– Вы друзья мистера Томпсона?

– Ах, боже мой, конечно, — вступила в беседу миссис Браун. — Я сама урожденная Томпсон.

– В самом деле? — с легким недоумением проговорил мистер Джонс. — Странно, очень странно…

В это время багаж внесли в дом, затем два старых лакея предложили вновь прибывшим свои услуги и спросили, не угодно ли им пройти в спальни. Тут экономка, миссис Грин, заметила, подмигнув, что мисс Джейн, наверно, скоро спустится, но сложившаяся обстановка тем не менее продолжала оставаться очень напряженной. Леди, вероятно, уже угадывала тайну, но оба джентльмена пребывали в полном неведении.

Несмотря на то что миссис Браун заявила о своем родстве с хозяевами поместья, мистер Джонс, подавленный вереницей странных совпадений, понял ее не сразу. От природы несколько подозрительный, он начал уже прикидывать, не имел ли горчичник, дерзко поставленный ему на горло этой дамой, какого-нибудь отношения к его визиту в Томпсон-холл. Неужели она по каким-нибудь собственным соображениям желала помешать его приезду и выдумала эту мерзкую хитрость? Или хотела выставить его на посмешище в глазах семьи Томпсонов, с которой он еще не был знаком? С каждой минутой ему начинало казаться все более невероятным, что гостиничная история произошла с ним случайно.

В то утро, немного придя в себя после пережитых вначале страшных мук, что заставило его призвать на помощь швейцара, и поразмыслив о своем положении, он решил, что лучше всего промолчать об этом. На что станет похожа его жизнь, если он всюду будет известен как человек, которому незнакомая дама среди ночи поставила горчичник? Худшая сторона подобной шутки — это упорство, с которым льнет к пострадавшему воспоминание о своем глупом положении. В гостинице дело нельзя было замять из-за швейцара: он взял платок, прочел имя и связал его с обитательницей номера 333, которую встретил блуждающей по гостинице с какой-то неопределенной целью. Швейцар уличил Браунов и устроил описанное выше свидание. Но за прошедший день мистер Джонс решил не только никогда не разговаривать с Браунами, но даже и не думать о них. Ему был причинен немалый ущерб, нанесено тяжелое оскорбление, но все это следовало пережить. Ему явилась, как в кошмаре, отвратительная женщина. Следовало забыть ее ужасное появление. Таково было его решение — решение, к которому он шел весь этот долгий день в Париже.

И после этого Брауны не отставали от него ни на шаг с той самой минуты, как он покинул свою комнату в гостинице! Он вынужден был путешествовать вместе с ними, но вел себя при этом как посторонний и при каждой новой остановке утешал себя мыслью, что вот теперь, может, избавится от их общества. Неприятное соседство преследовало его на протяжении всего пути, но все же эти люди были ему чужие. Сейчас же он очутился с ними в одном доме, где они, конечно, обязательно расскажут эту неприятную и вздорную историю. Уж не было ли все проделано специально для того, чтобы потом поведать об этом в Томпсон-холле?

Миссис Браун приняла предложение экономки и собиралась уже пойти в свою комнату, когда наверху в коридоре и потом на лестнице послышались шаги, и навстречу прибывшим стремглав выбежала молодая леди.

– Вы все приехали на четверть часа раньше, чем мы предполагали, — воскликнула она. — А я так хотела встать пораньше, чтобы вас встретить!

С этими словами она пролетела по лестнице мимо сестры — потому что молодая леди была мисс Джейн Томпсон, сестра миссис Браун, — и бросилась в холл. Тут мистер Браун, всегда состо— явший в очень дружеских отношениях со свояченицей, выступил было вперед, чтобы заключить ее в свои объятия, но она будто и не заметила его в порыве своих пылких чувств, пролетела дальше и бросилась на грудь другому джентльмену.

– Это мой Чарльз! — сияя улыбкой, радостно проговорила она. — О, Чарльз, я думала, ты никогда не приедешь!

Мистер Чарльз Барнаби Джонс — таково было его имя с тех пор, как он унаследовал поместье Джонсов в Пемброкшире, — заключил в объятия пылкую даму своего сердца, но не мог при этом удержаться от опасливого жеста, высвобождаясь из ее объятий.

– О, Чарльз, что это значит?! — изумленно спросила мисс Джейн.

– Ничего, милая, только… только…

И он жалобно взглянул на миссис Браун, как бы умоляя ее не говорить о происшедшем.

– Тебе, пожалуй, лучше познакомить нас, Джейн, — вмешалась миссис Браун.

– Познакомить вас! А я думала, вы вместе ехали, останавливались в одной и той же гостинице…

– Так оно и было, но можно останавливаться в одной гостинице и не будучи знакомыми. Мы всю дорогу ехали с мистером Джонсом и понятия не имели, кто он.

– Как странно! Неужели вы не сказали друг другу ни слова?

– Ни единого, — заявила миссис Браун.

– Я надеюсь, что вы полюбите друг друга, — заметила Джейн.

– Если не полюбим, это будет не моя вина, — отозвалась миссис Браун.

– Уж, конечно, и не моя тоже, — заключил мистер Браун, протягивая руку другому джентльмену.

Разнообразные чувства, овладевшие мистером Джонсом в эту минуту, однако, оказались ему не по силам, и он ответил не совсем так, как следовало бы. Но, когда его провели наверх, в его комнату, он решил, что лучше примириться с обстоятельствами.

Владельцем дома был старый дядя Джон, холостяк, с которым жили члены его многочисленного семейства. Среди них был и величайший из всех Томпсонов, кузен Роберт, ныне член парламента, и юный Джон, как называли обыкновенно одного весьма предприимчивого сорокалетнего Томпсона. Была и старая тетя Бесс, а среди прочих молодых отпрысков — мисс Джейн Томпсон, помолвленная теперь с мистером Чарльзом Барнаби Джонсом. Как-то так случилось, что никто из прочих членов семьи не видел еще мистера Барнаби Джонса, и он, от природы застенчивый, чувствовал себя весьма неловко, спустившись завтракать в столовую, где собрались все Томпсоны. Его знали как джентльмена из хорошей семьи с большим состоянием, и все Томпсоны одобряли предстоящий брак, но во время этого первого рождественского завтрака жених, похоже, видел все в мрачном свете. Правда, за столом по одну сторону от него сидела его невеста Джейн, но зато место с другой стороны занимала миссис Браун. Она тотчас приняла с ним тон необыкновенно интимный — как умеют делать женщины в подобных случаях, — ибо сразу решила, что будет считать мужа сестры своим братом, но он все-таки ее опасался. Она все еще продолжала быть для него женщиной, которая пришла к нему среди ночи, а потом бросила его в беде.

– Как это странно, что вы оба задержались в один день! — сказала Джейн сестре.

– Да, очень странно, — отозвалась миссис Браун, с улыбкой озираясь на соседа.

– Погода была отвратительная, знаете ли, — проговорил мистер Браун.

– Но и вы, и мистер Джонс так твердо решили приехать, — вмешался в беседу старик хозяин. — Когда мы получили обе ваши телеграммы одновременно, мы были уверены, что вы как-нибудь договорились.

– Не то чтобы именно договорились, — заметила миссис Браун, причем мистер Джонс принял вид необыкновенно зловещий.

– Тут, наверно, было еще что-нибудь, чего мы не знаем, — сказал член парламента.

Затем все собравшиеся отправились в церковь, как и подобает дружной семье в первый день Рож— дества, и в три часа пополудни вернулись домой к прекрасному обеду на старинный английский лад, во время которого были поданы великолепный ростбиф в полтора фута толщиной, индейка величиной со страуса, пудинг еще больше индейки и две или три дюжины пирогов с начинкой.

– Какой огромный кусок мяса! — воскликнул мистер Джонс, довольно долго отсутствовавший в Англии.

– Он покажется значительно меньше, — заметил старый джентльмен, — когда все наши друзья уделят ему надлежащее внимание. Рождественское угощение не может быть слишком велико, — продолжал он, — если повар не пожалеет на него времени. Я еще никогда не видел, чтобы оставалась хоть одна крошка после рождественского обеда.

Между сестрами, однако, уже состоялось объяснение по поводу прошедших событий. Миссис Браун успела рассказать обо всем Джейн: как заболел ее муж, как она была вынуждена отправиться в столовую за горчицей и что она потом сделала с этой горчицей.

– Ну, сходства между ними нет, по-моему, ни малейшего, — сказала Джейн. — А по-твоему, неужели есть?

– Да как тебе сказать… Пожалуй, что и нет, это правда, но, понимаешь, я ведь видела только бороду! Конечно, это было глупо с моей стороны, но все-таки я это сделала.

– Так почему же ты не сняла его немедленно? — спросила сестра.

– Ах, Джейн, ты только представь себе! Ну, разве ты бы сняла?

Затем, конечно, последовали объяснения и всех остальных событий: как их задержали перед самой отправкой в Кале, как Браун извинился самым любезным образом, как они путешествовали вместе с Джонсом, который всю дорогу не сказал им ни слова. Он лишь неделю назад стал называться своим новым именем и тотчас заказал себе новые визитные карточки.

– Я, конечно, догадалась бы, если бы не было расхождения в первом имени. Чарльз мне говорил что-то вроде Барнаби Родж.

– Вроде! — воскликнула Джейн. — Чарльз Барнаби Джонс — очень хорошее имя.

– Конечно, очень хорошее, и я уверена, что скоро он совершенно оправится от всех последствий этого несчастного случая.

До обеда тайна не получила дальнейшего распространения, но все же между Томпсонами и даже среди прислуги внизу стало как будто чувствоваться ее присутствие. Старая экономка была уверена, что мисс Мэри, как она продолжала называть миссис Браун, могла бы кое-что сообщить, если бы того пожелала, и что это кое-что имело отношение к личности мистера Джонса. Глава семьи, весьма проницательный старый джентльмен, чувствовал это также, а член парламента, совершенно убежденный, что от него-то уж ни в коем случае не следовало ничего утаивать, был почти рассержен. Джонс, ощущавший гнет этой тайны на протяжении всего обеда, молчал и выглядел унылым. Но после двух-трех тостов, когда было выпито уже достаточно — за здоровье королевы, за здоровье старого джентльмена, за здоровье юной четы, за здоровье Браунов, за общее здоровье всех Томпсонов, — языки развязались, и последовал вопрос.

– Я знаю, что в Париже между нашей молодежью произошло что-то такое, о чем нам еще не сообщили, — сказал дядя.

Тут миссис Браун натянуто засмеялась, и Джейн, также смеясь, дала понять мистеру Джонсу, что ей все известно.

– Если тут скрывается какая-нибудь тайна, надеюсь, она тотчас будет обнаружена, — с беспокойством проговорил почтенный член парламента.

– Послушай, Браун, в чем же дело? — спросил и другой кузен.

– Ну да, правда, был один случай. Пусть лучше Джейн расскажет, — сказал он.

Чело Джонса стало мрачнее ночи, но он не произнес ни слова.

– Ты не должен сердиться на Мэри, — шепнула ему невеста.

– Ну-ка, Мэри, рассказывай, ты всегда была на это мастерица, — сказал дядя.

– Терпеть не могу таких вещей, — заявил член парламента.

– Все расскажу, — пролепетала миссис Браун почти в слезах или делая вид, что почти в слезах. — Знаю, что я очень виновата, и прошу у него прощения, а если он не скажет, что простил меня, никогда больше не буду счастлива в жизни.

Тут она с мольбой сложила руки и жалобно заглянула в лицо Джонса, целуя его в щеку. От объятий он постарался уклониться, но поцелуй, кажется, принял.

– Да-да, я, конечно, вас прощаю, — великодушно произнес мистер Джонс.

– Брат! — воскликнула миссис Браун, обхватив его шею руками. — А теперь я расскажу всю историю.

Она исполнила это обещание, исповедалась в своем грехе с искренним раскаянием и поклялась искупить его сестринской преданностью на всю жизнь.

– Так ты поставила горчичник другому! — загоготал старый джентльмен, от восторга чуть не свалившись со стула.

– Поставила, — всхлипнула миссис Браун, — и думаю, ни одна женщина никогда еще не страдала так жестоко, как страдала я.

– И Джонс не выпустил вас из гостиницы?

– Нас задержал, собственно, платок, — пояснил Браун.

– Случись это с кем-нибудь другим, — сказал член парламента, — результат мог бы оказаться очень серьезным, если не сказать скандальным.

– Это вздор, Роберт, — вскипела миссис Браун, не в силах вынести столь мрачных предположений даже от своего законодательствующего кузена.

– В спальне незнакомого мужчины! — продолжал он. — Это доказывает только то, что я всегда говорил: ложась спать в чужом доме, следует всегда запирать дверь.

Тем не менее всем было очень весело, и еще до окончания вечера мистер Джонс почувствовал себя совершенно счастливым, и его заставили согласиться, что горчичник, вероятно, не причинит ему никакого серьезного вреда.

В Нюрнберге, напротив церкви Святого Зебальда, на углу Трабантской улицы, в длинном высоком доме с остроконечной крышей и запыленными окнами есть гостиница «Красный бочонок». Там я провел самые печальные дни своей жизни. В Нюрнберг я отправился, чтобы изучать произведения кисти старинных немецких мастеров, но за неимением средств мне пришлось писать портреты с натуры, да с какой! Толстые кумушки с любимым котом на коленях, городские головы в париках, бургомистры в треуголках, и все это размалевано охрой и киноварью[18]. От портретов я перешел к наброскам, а от набросков — к силуэтам.

Нет ничего ужаснее, чем постоянно иметь дело с недовольным хозяином гостиницы, который своим крикливым голосом изо дня в день дерзко повторяет вам: «Когда же вы мне заплатите? Да вы вообще помните о том, что мне должны? Нет?! Вас это не заботит! Вы спокойно себе едите, пьете, спите, а между тем задолжали мне уже двести флоринов и десять крейцеров! А вам до того и дела нет!»

Кто не слышал всей этой гаммы упреков, тот и представить себе не может, как удручающе она действует. Любовь к искусству, воображение, священный пыл стремления к прекрасному — все это глохнет от дыхания презренного негодяя. Вы становитесь неуклюжими и застенчивыми, вся ваша энергия, как и чувство собственного достоинства, улетучивается, и, еще издали завидев господина бургомистра Шнеганса, вы почтительно снимаете шляпу.

«Что такое человек? — спрашивал я себя. — Он — животное всеядное, и его челюсти, снабженные резцами, клыками и коренными зубами, служат тому доказательством. Клыками разрывают мясо, резцами откусывают плоды, а коренными зубами измельчают и перетирают пищу как животного, так и растительного происхождения, приятную на вкус и на запах. Но если жевать нечего, то и существование такого животного становится бессмысленным, ненужным, бесполезным, как пятое колесо в телеге». Таковы были мои тягостные размышления. Я не решался даже бриться, опасаясь того, что сила логики заставит меня покончить с собой. Наконец, я задул свечу и попытался заснуть.

Этот гнусный Рап (хозяин гостиницы) совершенно выбил меня из колеи. В деле искусства я не продвинулся дальше силуэтов, и моим единственным желанием было собрать достаточно денег, чтобы избавиться от присутствия этого невыносимого человека. Но в ту ночь во мне произошел какой-то странный переворот. Около часу ночи я проснулся, зажег свечку и, надев старый рабочий халат, стал быстро набрасывать на бумаге эскиз в голландском стиле… Выходило нечто странное, причудливое, не имевшее ничего общего с моими обычными зарисовками.

Представьте себе мрачный двор, окруженный высокими полуразрушенными каменными стенами. В них на расстоянии семи или восьми футов от земли вделаны крюки. Сразу догадываешься, что это бойня. С левой стороны — решетка, через нее видна туша быка, подвешенная к массивным бревнам потолка. Лужи крови покрывают каменные плиты и стекают в желоб, наполненный всякими отбросами. Свет, проходя между трубами с флюгерами, вырисовывающимися на клочке неба величиной с ладонь, падает сверху. Соседние крыши отбрасывают тень, которая книзу становится все гуще. В глубине двора виднеется навес, под ним — дрова. На них лежат лестницы, несколько охапок соломы, какие-то веревки, клетка для кур и старый развалившийся кроличий домик.

Как появились в моем воображении все эти разнородные подробности? Я и сам не знаю. Никаких подобных воспоминаний у меня не было, а между тем каждый штрих карандаша ложился уверенно и набрасывал хотя и фантастическую, но знакомую мне картину. Ни одна мелочь не была забыта.

С правой стороны у меня оставался пустой белый угол. Я не знал, что туда поместить. Там точно что-то двигалось, шевелилось, и вдруг я увидел на некоторой высоте от земли вытянутую ногу. Несмотря на невероятность такой позы, я, не отдавая себе отчета, продолжал повиноваться вдохновению. Нога, вырисовывавшаяся выше щиколотки, казалась вытянутой и скрывалась в складках развевающейся юбки. Мало-помалу, штрих за штрихом, на бумаге появилась и вся фигура. То была женщина, старая и худая, с растрепанными волосами и в разорванной одежде… Оттесненная к колодцу, она отбивалась от сжимавшей ей горло руки. Передо мной была сцена убийства!

Карандаш выпал у меня из рук. Эта женщина у колодца, с лицом, искаженным от ужаса, судорожно хватавшаяся за руку убийцы, внушала мне страх. Я не решался на нее смотреть. Лица человека, душившего ее, я не видел и потому не мог закончить картину. «Я устал, — вытирая пот с лица, сказал я себе, — мне осталось только лицо. Закончу его завтра, это пустяки». Взволнованный случившимся, я бросился на кровать и через пять минут уже спал крепким сном.

На следующий день я встал рано и, быстро одевшись, уже хотел было приступить к работе, закончить вчерашний рисунок, как в дверь постучали.

– Войдите! — отозвался я.

Дверь отворилась, и на пороге показался высокий худощавый старик, весь в черном. Его лицо, с близко посаженными глазами, большим орлиным носом и широким костлявым лбом имело строгий вид. Он с важностью поклонился.

– Господин Христиан Вениус, художник? — спросил он.

– Да, это я.

– Барон Фридрих Ван-Шпрекдаль, — представился он и снова поклонился.

Появление в моей жалкой конуре богатого любителя картин Ван-Шпрекдаля, судьи уголовного трибунала, произвело на меня сильное впечатление. Невольно окинув взглядом жалкую обстановку и грязный пол, я испытал страшное унижение от такой запущенности. Но Ван-Шпрекдаль, по-видимому, не обращал внимания на такие мелочи и, усевшись за моим маленьким столом, произнес:

– Господин Вениус, я пришел…

Но в следующий миг его взор остановился на моем неоконченном эскизе, и он не договорил начатой фразы. Я сидел на постели и, заметив неожиданное внимание высокого посетителя к одному из своих произведений, почувствовал, как забилось мое сердце от какой-то смутной тревоги.

Минуту спустя Ван-Шпрекдаль поднял голову и, пристально на меня посмотрев, спросил:

– Вы нарисовали этот эскиз?

– Да.

– Какова его стоимость?

– Я не продаю эскизов. Это набросок картины.

– А-а, — протянул он, приподнимая бумагу кончиками длинных желтых пальцев.

Вынув из кармана жилета увеличительное стекло, он стал молча разглядывать рисунок. Косые солнечные лучи освещали мансарду. Ван-Шпрекдаль не говорил ни слова. Его большой нос загибался крючком, широкие брови были нахмурены, а на подбородке, поднимавшемся кверху, появилось множество мелких морщинок. Глубокая тишина нарушалась только жалобным жужжанием мухи, попавшей в сети паука.

– Каковы будут размеры картины? — спросил он наконец, не глядя на меня.

– Три фута и четыре дюйма.

– Цена?

– Пятьдесят дукатов.

Ван-Шпрекдаль положил рисунок на стол, вытащил из кармана продолговатый шелковый кошелек, напоминавший по форме грушу, и стал отсчитывать монеты.

– Пятьдесят дукатов! — сказал он. — Вот они.

У меня помутилось в глазах. Барон встал, поклонился и вышел. Все произошло так быстро, что я уже слышал, как на лестнице отдается стук его большой трости с набалдашником из слоновой кости — сначала громкий, а потом все более тихий. Тогда только я пришел в себя и, вспомнив, что даже не поблагодарил его, опрометью кинулся на лестницу. Быстро преодолев ступени всех пяти этажей, я выбежал на улицу и стал озираться по сторонам, но там никого не оказалось.

«Странно!» — подумал я, еще не восстановив дыхание после ускоренного бега, и стал медленно подниматься к себе.

Необычайное появление Ван-Шпрекдаля и последовавший затем эпизод несказанно обрадовали меня. «Еще вчера, — говорил я себе, созерцая груду переливавшихся на солнце дукатов, — из-за нескольких презренных флоринов я думал перерезать себе горло, а сегодня нежданно-негаданно на меня валится богатство. Хорошо, что вчера я не раскрыл бритву, и если когда-нибудь я опять захочу покончить с собой, то постараюсь отложить дело до следующего дня». После таких рассуждений я снова взял в руки карандаш и принялся за эскиз.

«Три-четыре штриха, — думалось мне, — и дело в шляпе». Но тут меня ожидало страшное разочарование. Эти четыре штриха никак мне не давались, вдохновение меня покинуло, и недостающая таинственная личность никак не могла принять определенных очертаний. Все мои старания были тщетны. Я переделывал ее и так и эдак, но она совсем не подходила к общему настроению картины. От усиленной работы пот выступил у меня на лбу, и как раз в эту минуту Рап отворил мою дверь, как обычно, даже не спросив, можно ли войти. Его взгляд устремился на груду золота, и он визгливым голосом прокричал:

– А-а-а! Наконец-то я вас поймал! И вы все еще смеете утверждать, господин художник, что у вас нет денег? — И его крючковатые пальцы потянулись к монетам с той нервной дрожью, которую вид золота всегда вызывает у скупцов.

В первую минуту я остолбенел. Но, вспомнив, как этот человек оскорблял меня, заметив его алчный взор и наглую улыбку, я вскипел от негодования. В один прыжок очутившись около него, я вытолкал его за дверь и захлопнул ее перед самым его носом. Все это вес произошло так быстро, что, только очутившись на лестнице, старый ростовщик сообразил, в чем дело, и стал кричать во все горло: «Мои деньги! Разбой! Мои деньги!» Жильцы дома вышли из своих квартир и принялись спрашивать друг друга: «Что случилось?» Тогда, открыв дверь, я так сильно пнул алчного Рапа, что он пересчитал еще ступенек двадцать или тридцать.

– Вот что случилось! — вскрикнул я, не помня себя от гнева.

С лестницы донесся смех, которым соседи встречали поднимавшегося по ступеням Рапа, и я посчитал нелишним запереться на двойной замок. Я был горд собой и потирал руки от удовольствия. Это происшествие оживило меня. Но только я собрался сесть за работу, как до моего слуха долетел какой-то странный шум: стук ружейных прикладов о мостовую. Посмотрев в окно, я увидел трех жандармов, стоявших на страже у входной двери. «Уж не сломал ли себе этот негодяй Рап руку или ногу?» — с ужасом подумал я.

Как же все-таки непоследовательна человеческая натура! Еще вчера я думал о том, чтобы перерезать себе горло, а сегодня содрогался при одной мысли о том, что меня могут повесить, если Рап расшибся насмерть.

С лестницы доносились чьи-то незнакомые голоса. Я стал различать шум приближающихся шагов, лязг оружия, отрывистые фразы. Вдруг за ручку двери моей комнаты дернули. Но она не подалась, потому что была заперта на ключ. Шум за дверью усиливался. Послышались голоса:

– Именем закона, откройте!

Я с трудом смог подняться: ноги у меня подкашивались.

– Отоприте! — повторил тот же голос.

В голове у меня мелькнула мысль о том, что можно спастись бегством через крышу. Но едва я высунулся в маленькое окно, как тут же из-за головокружения отшатнулся назад. Как это случается при вспышке молнии, я сразу охватил взглядом все, что было подо мной. Бесконечные ряды окон с бликующими стеклами, цветочными горшками, клетками и решетками, балконы, фонари, вывеска «Красный бочонок», украшенная железными скобами, и, наконец, три штыка, которые, казалось, только и ждали, когда можно будет проколоть меня насквозь. На крыше противоположного дома сидел жирный рыжий кот и, прячась за трубой, выслеживал стайку воробьев, ссорившихся и щебетавших в кровельном желобе. Как ясно и точно может видеть глаз человека, когда он находится в сильном возбуждении!

– Отворите немедленно или мы выломаем дверь! — в третий раз приказали мне.

Убедившись в невозможности бегства, я, шатаясь, подошел к двери и повернул ключ. Дверь мгновенно отворилась, и чьи-то руки схватили меня за шиворот. Короткий коренастый человек с большими рыжими бакенбардами, от которого несло вином, воскликнул:

– Вы арестованы!

На нем был зеленоватого цвета сюртук, застегнутый доверху, и высокий цилиндр. То был глава полиции по имени Пасауф. Пять человек с лицами, больше похожими на морды бульдогов, окружили меня.

– В чем дело? — спросил я Пасауфа.

– Спускайтесь! — грубо приказал он, сделав знак одному из своих помощников.

Пока этот человек уводил меня, полумертвого от страха, остальные ворвались в комнату и, приступив к обыску, перевернули в ней все вверх дном.

Когда я спускался с лестницы, меня поддерживали под руки, как чахоточного больного. Волосы лезли мне в глаза. Я спотыкался на каждом шагу. Наконец, меня затолкали в карету и посадили со мной двух здоровенных жандармов, которые добродушно показали мне кастеты, прикрепленные ремнями к их кулакам. Затем карета тронулась, и за ней побежала толпа мальчишек, сбежавшихся с близлежащих улиц.

– Да что же я такого сделал? — спросил я одного из стражей.

Тот с какой-то странной улыбкой посмотрел на товарища и сказал:

– Ганс, он спрашивает, что он такого сделал!

От этой улыбки кровь застыла у меня в жилах. Вскоре мы очутились впотьмах, по топоту лошадиных копыт я догадался, что мы проезжаем под каким-то сводом. Через некоторое время карета остановилась, и я оказался на тюремном дворе. Из когтей Рапа я угодил прямо в центральную тюрьму, откуда мало кому удавалось выбраться! Большие темные дворы, однообразные ряды решетчатых окон, ни клочка травки, ни зеленого листика, не видно даже ни одного флюгера. Таково было мое новое жилище. От отчаяния мне хотелось рвать на себе волосы. Мои стражи и тюремщик отвели меня в арестантскую.

Тюремщика, насколько я помню, звали Карлом Шлюсселем. Его серый шерстяной колпак, коротенькая трубочка в зубах, связка ключей за поясом делали его похожим на карибского божка Сову. У него были большие круглые желтые глаза, прекрасно видевшие в темноте, крючковатый нос и шея, уходившая в плечи. Шлюссель преспокойно закрыл за мной дверь, очевидно, так же мало думая обо мне, как если бы я был парой носков, которую он убрал в шкаф.

Что же касается меня, то более десяти минут я не двигался. Повесив голову и заложив руки за спину, я погрузился в размышления. В моей голове промелькнула такая мысль: хоть Рап и кричал во время падения «Убивают!», он не назвал имени… Я скажу, что это все мой сосед, старый торговец очками, и тогда его повесят вместо меня. Эта мысль меня немного успокоила, и я вздохнул с облегчением. Затем я стал оглядывать свою тюрьму. Ее, судя по всему, недавно побелили, стены были чисты, за исключением одного угла, где просматривалась небрежно нарисованная виселица — рисунок моего предшественника.

Сверху через маленькое круглое оконце, находившееся на высоте девяти или десяти футов от пола, пробивался скудный свет. В камере не было ничего, кроме брошенной на пол охапки соломы и ушата. Охваченный глубоким унынием, я опустился на солому и стал напряженно думать. Вдруг мне пришло в голову, что Рап мог выдать меня перед смертью. От этой мысли я вскочил как ужаленный и закашлялся так, точно веревка уже стягивала мне горло. Но почти в ту же минуту в коридоре раздались шаги Шлюсселя: он подходил все ближе и ближе и наконец остановился у моей камеры. Повернув в замке ключ, он вошел и приказал мне следовать за ним. Его сопровождали те же двое с кастетами. Увидев их, я решительно перешагнул через порог.

Нам пришлось шествовать по длинным галереям, освещенным слабым светом, пробивавшимся через окна камер. В одном из них, за решеткой, я увидал знаменитого разбойника Джик-Джека, которого должны были казнить на следующий день. Одетый в смирительную рубашку, он сиплым голосом напевал какую-то разбойничью песню. Увидев меня, он крикнул: «Эй, друг, я оставлю тебе местечко рядом с собой». Стражники и тюремщик улыбнулись, а я почувствовал, как по мороз побежал у меня по коже.

Шлюссель втолкнул меня в темный зал с высоким потолком, где полукругом стояли скамьи. Вид этой просторной комнаты с двумя продолговатыми зарешеченными окнами и темным дубовым распятием на стене наполнил мою душу каким-то религиозным страхом. Всякие мысли о ложных показаниях исчезли, и мои губы зашевелились, произнося слова молитвы. Давно мне не приходилось молиться, но несчастье всегда заставляет нас смиряться — человек так ничтожен!

Напротив меня, на возвышении, спиной к свету, восседали два человека. Их лица оставались в тени, но в одном по орлиному носу я все-таки узнал Ван-Шпрекдаля. Другой был толст, с маленькими короткими ручками и так же, как и Ван-Шпрекдаль, одет в судейское платье. Чуть ниже сидел письмоводитель Конраде. Он что-то писал на низком столе, почесывая иногда пером кончик носа. Когда я вошел в залу, он перестал писать и с любопытством посмотрел на меня. Меня подвели поближе, и Ван-Шпрекдаль, возвысив голос, спросил:

– Христиан Вениус, откуда у вас этот рисунок? — И он показал мой эскиз, сделанный ночью.

Мне его передали, и, осмотрев его, я ответил:

– Я его сам нарисовал.

В зале снова воцарилось молчание, продолжавшееся довольно долго. Секретарь записал мой ответ. Я слушал скрип его пера по бумаге и думал: «Что значит этот вопрос? Какое он имеет отношение к тому, что я толкнул Рапа?»

– Вы его нарисовали, — повторил Ван-Шпрекдаль. — И что вы на нем изобразили?

– Это просто моя фантазия.

– Может, вы все же что-то взяли за образец, когда писали эту картину?

– Нет, это всего лишь плод моего воображения.

– Обвиняемый Христиан, — проговорил судья строго, — я предлагаю вам подумать. Не лгите!

Я вспыхнул и с горячностью возразил:

– Я сказал правду!

– Запишите, письмоводитель, — обратился Ван-Шпрекдаль к Конраде.

Его перо вновь забегало по бумаге.

– А эту женщину, которую убивают у колодца, вы тоже выдумали?

– Конечно.

– Вы хотите сказать, что никогда ее не видели?

– Никогда.

Ван-Шпрекдаль встал в порыве негодования и затем снова сел. Казалось, он решил вполголоса посовещаться со своим коллегой. Два черных профиля, выступавшие на светлом фоне окна, и три человека за мной, моя стража, нерушимая тишина в зале — все это приводило меня в трепет.

– Чего им от меня нужно? — пробормотал я. — Что я такого сделал?

Вдруг Ван-Шпрекдаль обратился к моим стражам:

– Отведите арестанта к карете. Мы поедем на Скотобойную улицу. — И, повернувшись ко мне, добавил: — Христиан Вениус, вы идете по ложному пути. Одумайтесь и вспомните о том, что если человеческое правосудие непреклонно, то остается надежда на милосердие Божие. Вы можете заслужить его, если признаетесь в преступлении.

Эти слова ошеломили меня, словно удар обухом по голове. Я вытянул вперед руки и с возгласом «Какой ужасный сон!» повалился назад, потеряв сознание. Я пришел в себя уже в карете, медленно двигавшейся по мостовой. Со мной были оба стража. Один из них вынул из кармана табакерку и предложил ее другому. Не отдавая отчета в своих действиях, я потянулся к ней, но страж быстро отдернул табакерку. Краска стыда залила мое лицо, и я отвернулся в сторону, чтобы скрыть смущение.

– Если вы будете смотреть в окно, — сказал мне человек с табакеркой, — мы наденем на вас наручники.

«Черт тебя побери, адское отродье!» — мысленно выругался я.

В эту минуту карета остановилась, и один из моих спутников вышел, тогда как другой продолжал держать меня за шиворот. Когда он увидел, что его товарищ готов меня принять, то грубо вытолкал меня из кареты. Эти бесконечные предосторожности не предвещали ничего хорошего, но я по-прежнему не знал, в чем заключалось взводимое на меня обвинение, однако кое-какое ужасное обстоятельство вскоре раскрыло мне глаза, повергнув меня в отчаяние.

В полутьме мы (я — впереди, стражи — за мной) шли по какому-то узкому проходу с неровной разбитой мостовой. Вдоль стен сочилась желтоватая зловонная жидкость. Вдалеке виднелся свет внутреннего двора. По мере того как я продвигался вперед, меня все более и более охватывал подспудный страх. То было не естественное чувство, но острая душевная тоска, как бывает при кошмарах. Я невольно замедлил шаг и попытался отступить назад.

– Вперед! — крикнул один из полицейских, опустив тяжелую руку мне на плечо. — Да пошевеливайся же!

Но вообразите только, что я испытал, когда в конце коридора увидел точно такой же двор, что я нарисовал прошлой ночью, — со стенами, увешанными крюками, с грудой старого железа, с поломанной клеткой и заброшенным кроличьим домиком! Я ничего не упустил: ни одного из круглых окон, больших и маленьких, ни одного разбитого стеклышка, ни какой-нибудь другой мелкой детали. Подавленный неожиданностью своего открытия, я остановился.

Рядом с колодцем стояли оба судьи — Ван-Шпрекдаль и Рихтер. У их ног лежал труп женщины с длинными растрепанными седыми волосами, посиневшим лицом, широко раскрытыми глазами и языком, стиснутым зубами. Это было ужасное зрелище.

– Ну что? — торжественно обратился ко мне Ван-Шпрекдаль. — Что вы хотите мне сказать?

Я молчал.

– Признаетесь ли вы в том, что сбросили эту женщину, Терезу Бекер, в колодец, предварительно задушив? Вы хотели ее ограбить, не так ли?

– Нет! — воскликнул я. — Нет! Я не знаю этой женщины, я никогда не видел ее! Да поможет мне Господь!

– Довольно, — сухо произнес судья.

И, ничего больше не прибавив, он вместе со своим коллегой быстро удалился. Теперь полицейские сочли своим долгом надеть на меня наручники и отвести обратно в тюрьму. На меня напало какое-то оцепенение. Я не знал, что и думать, и уже был готов поверить, что я в самом деле убил эту старуху.

По мнению моих тюремщиков, я был обречен. Не стану вам рассказывать о том, что я перечувствовал в ту ночь, сидя на соломе напротив окна, глядя на виселицу, нарисованную на стене, и слушая возгласы ночного сторожа: «Спите спокойно, граждане Нюрнберга, Бог хранит вас. Час!.. Два часа!.. Три часа!..» Только представьте себе, что значит пережить такую ночь. Говорят, что лучше быть повешенным невиновным, чем виновным… Для души — да, но для тела это не представляет никакой разницы. Даже напротив, наша физическая природа сопротивляется, проклинает судьбу, старается спастись, прекрасно зная, что все равно все кончится веревкой. Прибавьте к этому еще и то, что человек часто раскаивается в том, что не наслаждался жизнью, что слишком часто подчинялся душе, проповедовавшей ему воздержание. «Если бы мне это было известно, — восклицает тело, обращаясь к душе, — ты бы не лишила меня свободы своими громкими словами и целомудренными правилами. Я бы не прельстился твоими прекрасными обещаниями и дал бы волю греховности, но теперь этих счастливых минут не вернуть. Теперь конец всему. Ты мне все твердила: «Укроти страсти». Ну вот, они укрощены, а какая мне с того польза? Меня повесят, тебя же со временем назовут праведной душой, павшей жертвой ошибки правосудия. А обо мне даже речи не будет». Таковы были грустные размышления моего бедного тела.

Занимался день. Бледные тусклые лучи, слабо осветив решетку маленького круглого окна, нарисовали светлую звездочку на противоположной стене моей конуры. За стенами тюрьмы оживала улица; была пятница — базарный день. До меня доносился скрип телег, нагруженных овощами и другой снедью. Слышно было, как кудахтали куры, которых везли в корзинах на рынок, и как разговаривали кумушки-торговки. Ворота рынка растворились, и торговцы принялись приводить в порядок прилавки…

Наконец, совсем рассвело. На улице стало шумно и многолюдно, появились хозяйки с корзинами в руках. Они сновали туда-сюда, спорили и торговались. Все это возвестило мне о том, что уже восемь часов. Во мне зародилась маленькая надежда, и самые мрачные мысли рассеялись. Мне захотелось взглянуть, что делается за стенами моей тюрьмы. Мои предшественники, занимавшие эту камеру до меня, не раз поднимались к окну и даже проделали в стене несколько углублений, чтобы было легче влезать. Я последовал их примеру и, взобравшись наверх, скорчился, чтобы как-то поместиться в амбразуре. Когда я увидел людей, жизнь, движение, слезы побежали по моим щекам. Мысли о самоубийстве были теперь бесконечно далеко. Мне хотелось жить, дышать… «Жизнь сама по себе уже есть большое счастье, — говорил я себе. — Пусть меня заставить возить тяжелые тачки, закуют в кандалы, но пусть позволят жить».

Старый рынок со своей остроконечной крышей, поддерживаемой массивными колоннами, представлял прекрасное зрелище. Там сидели торговки — в основном старые женщины, окруженные корзинами с овощами или клетками с домашней птицей и кроликами. За ними располагались жиды, торговавшие старой одеждой, и мясники с засученными по локоть рукавами, разрубавшие на прилавке мясо. Горожане в больших круглых войлочных шляпах на затылке, серьезные и спокойные, заложив руки за спину, прогуливались между рядами и покуривали трубки.

Суета, гул толпы, отдельные возгласы и крики, резкие и глухие, пронзительные и громкие, отрывистые и раскатистые, низкие и высокие… Выразительные жесты, мимика и движения, по которым можно было следить за разговором, — все привлекало мое внимание, и, несмотря на свое печальное положение, я почувствовал себя счастливым, потому что еще жил. Созерцая раскинувшуюся передо мной картину, я приметил на рынке одного человека, по-видимому, мясника. Согнувшись, он нес на плечах часть огромной туши быка. Шапка густых волос закрывала его лицо, тем не менее при первом же взгляде на него я вздрогнул. «Это он!» — сказал я себе.

Кровь прихлынула к моему сердцу. Я спустился на пол, дрожа как в лихорадке. Я чувствовал, что бледнею и что тело плохо повинуется моей воле. Задыхаясь, я пробормотал: «Это он! Он — там, внизу, а я должен умереть, чтобы искупить его преступление. Боже мой! Что мне делать?!» Вдруг внезапная мысль, вдохновение свыше озарило меня. Опустив руку в карман, я нащупал там свой футляр с углем для рисования. Бросившись к стене, я принялся быстро набрасывать сцену убийства. Не было больше ни сомнений, ни колебаний. Я знал этого человека, я видел его. Он точно позировал мне.

В десять часов тюремщик вошел в мою камеру. Несмотря на его обычное бесстрастие, на лице его выразилось удивление.

– Вот это да! — воскликнул он, остановившись на пороге.

– Позовите сюда моих судей, — воскликнул я, продолжая работать со все возрастающим воодушевлением.

– Они вас ожидают в большом зале, — ответил Шлюссель.

– Я хочу раскрыть им тайну! — возбужденно закричал я, заканчивая фигуру таинственного убийцы.

Он был словно живой, на него было страшно смотреть. Нарисованный анфас, этот человек выступал на белом фоне с необыкновенной ясностью. Тюремщик вышел. Несколько минут спустя появились судьи. Увидев картину, они остолбенели. Я указал им на главную фигуру картины и с нервной дрожью во всем теле проговорил:

– Вот убийца!

После некоторого молчания Ван-Шпрекдаль спросил меня:

– Его имя?

– Я его не знаю, но сейчас он на рынке, режет мясо на третьем прилавке слева, если войти со стороны Трабантской улицы.

– Что вы об этом думаете? — спросил он, обратившись к своему коллеге.

– Пусть ищут этого человека, — с чрезвычайной важностью ответил тот.

Несколько стражников, остававшихся в коридоре, поспешили выполнить приказ. Судьи продолжали рассматривать эскиз. Я бессильно опустился на солому и поник. Вскоре под сводами тюрьмы послышались шаги.

Тот, кто никогда не ожидал часа избавления и не считал минут, казавшихся вечностью, кто не испытал всех этих ужасных ощущений, призрачной надежды и сомнения, тот не представляет себе, какой трепет охватил меня в ту минуту. Кажется, я узнал бы шаги убийцы из тысячи других. Они раздавались все ближе… Даже сами судьи заволновались. Подняв голову, я не отрываясь стал смотреть на затворенную дверь. Сердце мое сжималось, как под давлением железной руки. Наконец дверь открылась, и вошел человек. Щеки его раздувались, точно налитые кровью. Крепко стиснутые широкие челюсти выдавались вперед, а бегающие маленькие глазки, как у волка, сверкали из-под нависших густых рыжих бровей.

Ван-Шпрекдаль молча указал ему на эскиз. Посмотрев на него, этот краснощекий человек вмиг побледнел. Испустив рык наподобие звериного, от которого мы невольно вздрогнули, он, расставив руки в стороны, отпрыгнул назад, чтобы сбить с ног стороживших его людей. В коридоре завязалась ужасная борьба: слышалось прерывистое дыхание мясника, глухие проклятия, короткие фразы и топот ног на каменном полу. Продолжалось это, может быть, с минуту. Наконец, с опущенной головой, подбитым глазом и связанными за спиной руками, убийца вошел в камеру. Его взгляд снова устремились к изображению убийства. Казалось, он задумался и чуть слышно, будто говоря с самим собой, произнес:

– Кто же мог меня видеть в полночь?!

Я был спасен!

Много воды утекло с тех пор, и по милости Неба мне уже больше не приходится рисовать силуэты и портреты бургомистров. Терпение и труд помогли мне наконец достичь того, к чему я всегда стремился: я стал настоящим художником. Честным трудом я зарабатываю свой хлеб, служа искусству и пользуясь всеобщим уважением. Но воспоминание о том ночном эскизе навсегда останется в моей душе. Иногда за работой мои мысли переносятся к тем далеким временам, и тогда, отложив в сторону палитру и кисти, я часами предаюсь раздумьям. Как это возможно? Преступление было совершено незнакомым мне человеком у дома, которого я никогда не видел, при этом мой карандаш воспроизвел всю эту картину с малейшими подробностями! Как такое могло быть? Или это простая случайность, совпадение? Нет! Да и потом, что такое случай, если не следствие неуловимых для нас причин?

Уж не прав ли был Шиллер, когда говорил: «Бессмертная душа не разделяет телесных немощей; пока тело предается сну, душа раскрывает свои лучезарные крылья и уносится бог весть куда! Что она тогда делает, никто не может сказать, но вдохновение иногда выдает тайну ее ночных странствий».

Кто знает, природа, быть может, еще более смела, нежели воображение человека в своем фантастическом полете.