Видите ли, раньше я и думать не думал, что это за штука — продавать книги. Кто этим занимался, тот меня поймет, а кто не занимался, тому не объяснишь... Короче говоря, когда все наконец было решено — едем!.. — и многочисленные хорошо вам известные — или, к счастью, неизвестные — формальности остались позади и наступил черед расставаться с книгами, я едва не спустил первого же покупателя с лестницы. Это был наглый, совершенно бесцеремонный тип, и когда его взгляд с жадностью скользил по стеллажам, когда он выдергивал из плотного ряда какую-нибудь книгу и по-хозяйски листал ее, и поглаживал корешок с потускневшим золотым тиснением, и щелкал костяшками пальцев по старинному переплету, а там, где махрилась кожа, ковырял длинным, заботливо отрощенным ногтем, — у меня было такое чувство, с каким вы наблюдали бы, как у вас на глазах кто-то гладит, и мнет, и тискает грудь вашей жены. К тому же, уловив что-то эдакое в моем лице, он принялся мне втолковывать, что бизнес есть бизнес, и для свободного рынка, в который мы, слава тебе, господи, наконец-то вступаем, все на свете — товар, будь то собрание сочинений Пушкина, картины Рембранта или японские презервативы...

Вот здесь-то я ему и сказал, чтобы он убирался. «Как это?..» — захлопал он белесыми ресницами. — «А вот так, — сказал я, — Вот ваш портфель...»

Сам удивляюсь, откуда у меня взялся такой непреклонный тон.

К нам стали приходить другие покупатели — наши знакомые, знакомые наших знакомых, люди милые, деликатные, мы беседовали о Бердяеве, Розанове, «серебряном веке», пили чай, хрустели сушками, после чего я помогал сложить и увязать отобранную литературу. Само собой, денег у них водилось немного, тем приятнее было вручить им на прощание что-нибудь ценное — просто так, на память.

И все бы хорошо — и разговоры, и чаепития, если бы не пустеющие на глазах книжные полки. К тому же мне предстояла куда более серьезная акция — продажа изданной в начале века двадцатитомной энциклопедии под редакцией профессора Южакова.

Не стану рассказывать, как появилась она в нашей семье, как никакие жизненные пертрубации не могли нас разлучить, скажу одно: для меня она не имела цены. Знатоки утверждали, что московские антиквары сходу заплатили бы за нее тысяч тридцать-сорок, у нас же продать ее можно тысяч за десять, да и то если отыщется настоящий покупатель.

«Настоящий покупатель...»

Где было его взять?..

И тут я вспомнил о Боре Липкине.

В повести действуют:

Котик Фред.

Злодей опоссум.

Фил, в прошлом — Филипп.

Нэнси, в прошлом — Нина.

Александр Наумович Корецкий, в прошлом — Александр Наумович Корецкий.

А также кое-кто еще.

После того, как Марк Рабинович приехал в Америку (а приехал он сюда следом за дочкой, без которой ни его жена, ни он сам не представляли себе дальнейшей жизни), у него не стало причин для недовольства ни министерством, которое отказывало ему в гастролях, ни антисемитами, которые разукрашивали гнусными надписями афиши с его фамилией. Если здесь и существовали министерства и тому подобные учреждения, покровительствующие искусствам, то никакого интереса к Марку Рабиновичу они не проявляли, что же до афиш с его именем, то их не было и в помине. Всю Америку, от Бостона до Сан-Франциско, наводняли знаменитые оркестры и гастролеры, для Марка среди них не находилось места. Правда, кое-кто из тех, кого знал Марк, с грехом пополам, но устраивались — одни давали уроки, другие руководили хором рефьюджей пенсионного возраста при местном .ТСС, третьи играли в католической или протестантской церкви во время воскресной службы. Что же до Марка, то он никуда не ходил, никому не представлялся, никого ни о чем не просил, полагая, что это способно унизить — нет, не его, а искусство... Единственное, на что мог он рассчитывать, это ученики, появившиеся у него после объявления в городской газете. И это было уже кое-что, если бы не чудачества, привезенные им в Новый Свет.

Ученики у Марка были разные, от пяти до восьмидесяти лет, одаренные и не очень. Одаренные относились к урокам всерьез, но у них зачастую не хватало денег, чтоб оплачивать занятия. Не отличавшиеся же одаренностью обладали деньгами, но для них занятия музыкой бывали не более чем развлечением, иногда и с лечебной целью: одна из самых состоятельных учениц Марка обратилась к музыке по совету доктора, чтобы избежать дальнейшего развития артроза рук, а также прогрессирующей болезни Паркинсона. Что же Марк?.. Неспособным, хотя и денежным ученикам он в уроках отказывал, со способными занимался, не считаясь ни с временем, ни с ничтожной оплатой.

Естественно, это приводило к домашним конфликтам. Надя-Наденька-Надюша, которая когда-то с букетиком первых подснежников, зажатых в трепетном кулачке, поджидала его у служебного входа в Дом культуры маленького городка, где он выступал с концертом, теперь требовала от него денег, денег и денег. И не потому, что была не в меру жадной. Деньги нужны были, чтобы платить за квартиру, которую они снимали в самом дешевом районе, платить за горячую воду и электричество, которое они строжайше экономили, платить за продукты, в каждом супермаркете потрясавшие своими соблазнами, платить за страховку и ремонт машины (они приобрели старый драндулет, едва ли не эпохи Великой Депрессии, постоянно нуждающийся в починке), платить за множество других вещей, несмотря на исправно выручавший их гарбич и гараж-сейлы, где кое-что можно было купить почти за бесценок.

— Когда наконец до тебя дойдет, что это Америка, — в сердцах говорила она, пересчитывая принесенные Марком доллары, — Наверное, твои ученики держат тебя за круглого дурака...

— Видишь ли, Надюша, — говорил Марк, слабо защищаясь, между ними есть по-настоящему талантливые люди... А искусство, как ты понимаешь, требует жертв...

— Вот они пускай и жертвуют!.. Ты видел последний билл за телефон?..

Марк напоминал ей о Ване Клиберне, которого Америка подарила миру, но жена смотрела на него в упор безнадежным каменным взглядом. Сама она старалась зарабатывать, как и чем только могла — бегала на бебисит, на уборки, шила по заказу магазина элегантные галстучки для собак и теплые фуфаечки для зимних собачьих прогулок. Ее карие, легко загорающиеся глаза приобрели здесь холодный металлический блеск. Марк не выдерживал ее взгляда и, поникнув, уходил к дочке, нянчился с внуком, пока Леночка занималась в колледже и затем обучалась парикмахерскому делу (в прошлом она кончила библиотечный, по кому теперь это было нужно?..). Муж ее, двухметровый верзила, настилал карпет в компании таких же, как он, «русских», что для него, инженера по дизайну, тоже не было венцом мечтаний... Оба, однако, не жаловались, Америка им нравилась — возможностями, необозримыми перспективами... Что же до Марка, то он с величайшим наслаждением насвистывал полуторагодовалому внуку марш из «Аиды», тетешкал его и поглаживал маленькие ручки, пальчики с крохотными розовыми ноготочками, представляя, как однажды они коснутся пианинных клавиш... Внук, родившийся в Риме, по дороге в Америку, смотрел на деда любопытными круглыми глазами, вытянув губки трубочкой... В такие минуты они бывали очень похожи — Марк и его внук.

Тогда еще не слыхали слова «Холокост», еще впереди были Бабий Яр и Панеряй, а про Массандру знали только то, что там, в знаменитых подвалах, глубоко под землей, хранятся драгоценные столетние вина... Еще многое, многое было впереди...

Для каждого из нас это «многое» начиналось по-своему.

...Все только так ее и называли: Галочка. И дома, и в школе, и в нашей семье — не Галя, не Галка, не Галинка или как-нибудь еще, а только так: Галочка. Или: Галочка Гордиенко. И ей это очень шло. Я бы сказал, что она чем-то напоминала румяный, с хрустящей корочкой пончик с начинкой из клубничного варенья и такой пухленький, такой аппетитный, что и надкусывать его жалко — испортишь лоснящийся маслом круглый бочок... Скорее всего такое «вкусовое», что ли, ощущение осталось у меня оттого, что в ту пору мы были детьми, когда и сладкий пончик, и «эскимо» в серебряной обертке, и стакан ситро с облепившими стенки мелкими пузыриками — все возбуждало восторг, воспринималось как предел счастья... Так или иначе, Галочка была самой красивой девочкой у нас в классе, а по моему мнению — так и во всем мире.

Была она плотненькая, аккуратненькая, с лукавыми ямочками на смуглых от загара щеках и подбородке, с золотистокарими глазами цвета темного гречишного меда. Кружевной воротничок огибал ее круглую шейку, на голове пламенел пышный пунцовый бант.

Мы сидели за одной партой, второй от учительского стола, у окна. Бог знает по какой причине Мария Константиновна («Марь Кистинна», так мы ее звали) посадила нас рядом. Я был в классе самым маленьким, невзрачным, плохо бегал, не умел драться, волосы на моей голове буйно курчавились и отрастали так быстро, что в промежутках между посещениями парикмахерской я походил на взъерошенного вороненка. Вдобавок меня угнетал мой нос отнюдь не идеальных размеров и формы, я хорошо изучил его, глядя в зеркало, боясь, что кто-нибудь застанет меня за этим недостойным мужчины занятием. Словом, куда мне было тянуться за Галочкой!.. Но на уроке моя голова как-то сама собой поворачивалась лицом в ее сторону и оставалась в таком положении, уже не обращаясь взглядом ни к доске, ни к учительскому столу. Заметив это, Галочка морщила нос, прикусывала капризно изогнутую нижнюю губку и, не сводя глаз с Марии Константиновны, исподтишка показывала мне влажно блестевший кончик языка. Меня обдавало жаром. Я опускал голову, я упирался взглядом в тетрадь, я пытался сосредоточиться на каракулях, которые вызванный отвечать ученик выписывал на доске скрежещущим мелом. Но спустя пару минут я снова поворачивался к окну, возле которого сидела Галочка. За окном виднелись заостренные, словно искусно заточенные верхушки кипарисов; над ними, чуть не задевая школьную крышу, плыли-волоклись вязкие, будто из серого ватина, тучи; моросил унылый, нескончаемый дождь, заменявший зимой на юге Крыма редкостный в этих местах снег. Но я не замечал ни кипарисов, ни туч, ни забрызганных дождем, слезящихся стекол. Солнечное сияние золотым ободком охватывало Галочкину голову, волосы, плечи, и я таял, растворялся в его лучах...

Я любил дорогу из школы. На полпути она раздваивалась, Галочке отсюда сворачивать было направо, мне налево: она жила на ливадийском «пятачке», в респектабельном, по тогдашним понятиям, доме, трехэтажном, из серого камня, я — на так называемом «Черном дворе», застроенном кое-как, по южному многолюдном и шумном, здесь в прошлом обитала дворцовая челядь, а теперь — санаторная обслуга и медперсонал, в том числе наша семья. Дорогу же домой я любил оттого, что если утрами, по пути в школу, я мог повстречать Галочку лишь на развилке, то после уроков мы выходили одновременно и я мог провожать ее до самого парадного...

Собственно, что значит — провожать?.. Из школы мы обычно выходили порознь, я — приотстав ровно настолько, чтобы с независимым видом вышагивать от нее в некотором отдалении. Она шла домой в окружении девчонок, они так и липли к ней, так и обволакивали живым облаком, состоящим из непрестанного верещания, смеха, перезвона заливчатых голосов, из мелькания алых, голубых, зеленых ленточек в косичках, из радуги цветастых — красных, оранжевых, фиолетовых — шапочек, из мельтешения бегущих вдоль дороги коричневых и черных чулочков... Там, разумеется, для меня места не было. Иногда Галочка шла вместе с Марией Константиновной, помогая ей нести увесистые пачки тетрадей с нашими контрольными и диктантами. Осенью шоссе покрывала кисельная гуща грязи, к ней зимой примешивалась скользкая наледь, и когда я видел издали, как Галочка несет в одной руке портфель, а в другой — перевязанную бечевкой пачку тетрадей, а ботики ее с бархатными отворотами хлюпают по лужам или оскальзываются в густой жиже, все во мне рвалось догнать ее, выхватить портфель, тетради, укрыть от дождя, от ветра, от клубящегося над дорогой тумана, бог знает от чего еще... Но преодолеть себя я не мог.

Мы шли мимо гигантских секвой — «мамонтовых деревьев», прокалывающих пирамидальными вершинами низкое небо, шли мимо низкорослых кустов лавра, мимо грустно примолкших сосен, мимо банана, укрытого на зиму чехлом, мимо елей, обметанных голубым не тающим инеем... Все казалось продрогшим, сжавшимся от холода, от зябкой, повисшей в воздухе сырости, особенно по сравнению с оранжереей, мимо которой мы проходили тоже, — там, за стеклом, расправив широкие крылья, будто готовясь взлететь, нежились пальмы, журчали фонтанные струи, гомонили птицы... Случалось, в провал между туч заглядывало веселое крымское солнце — и в один миг все менялось: каждая капелька, повисшая на листике, загоралась огнем, каждая иголка начинала искриться, откуда-то слетались птицы, щебеча, посвистывая, передразнивая друг друга... Но солнце пряталось — и все это великолепие гасло, мир затягивался серой слезящейся мглой...

Бывало, и я возвращался домой, затянутый водоворотом буйной мальчишеской ватаги, орущей, дерущейся, на ходу вышибающей из рук друг друга портфели, норовящей в любой момент поставить подножку или затеять кучу-малу... Но чаще плелся я в одиночестве, следя за мелькающим впереди малиновым галочкиным беретом, за статной ее фигуркой, пружинисто вышагивающей вдоль шоссе. Порой до меня, как золотые брызги, долетали обрывки ее щедро рассыпаемого смеха... Знала ли она, что я тащусь где-то позади?.. Наверное, знала. Не зря перед тем, как нырнуть в сумрачный четырехугольник своего подъезда, Галочка оборачивалась и махала мне портфелем. По лицу ее при этом пробегала короткая, загадочная улыбка. Я пытался понять ее смысл — и не мог. Так ловят и не могут поймать на стене солнечный зайчик...

Между тем, на следующий год Галочку перевели в музыкальную школу, в Ялту, и она ежедневно ездила туда на автобусе, помимо портфеля еще и с огромной черной папкой для нот. Рядом со мной сидела теперь тощая долговязая девчонка с ядовитыми зелеными глазами. У нее были жиденькие, в мизинец толщиной, косицы какого-то пыльного цвета и в них — зеленые ленточки, которые постоянно распускались и свисали с узких плеч и длинной, по-змеиному гибкой спины. Вдобавок она обычно носила зеленые платья, а со мной не столько разговаривала, сколько шипела, и это шипенье делало ее еще более похожей на змею. Но будь она хоть Василисой Прекрасной из только что вышедшего фильма, все равно ей было не сравниться с Галочкой... И она, заняв галочкино место, чувствовала это и потому, наверно, срывала на мне свою злость.

Однако нет худа без добра. Мы стали видеться дома — даже чаще, чем прежде. Придя к ней, я усаживался в уголке, там, где обитали ее куклы, где они располагались за маленьким круглым столиком, заставленным кукольным чайным сервизом, или возлежали на своих кукольных кроватках или диванчиках, укрытые атласными кукольными одеяльцами, или ходили в гости друг к другу, степенно держа за руку совсем уже крохотных куколок, то есть своих детей. Раньше мы играли в эти ее куклы (было ли что-нибудь такое, в чем я не покорился бы ей?..), но как-то раз, произнеся обычно мало что значившее для обоих словосочетание «наши дети» (речь шла о куклах, у которых мы были родителями), она вдруг смутилась, вспыхнула и выскочила из комнаты. Я бросился за ней, ломился в дверь, которую она крепко держала с другой стороны. Внезапная догадка обожгла меня, но я не поверил ей...

С тех пор мы перестали играть в куклы, и теперь я сидел посреди галочкиного кукольного царства, читая какую-нибудь книжку, и не столько читая, сколько слушая, как Галочка колотит быстрыми, пока еще не очень гибкими пальчиками по клавишам, заставляя их твердить одни и те же гаммы и, как бывало в школе, по временам показывая мне язык.

Потом галочкина бабушка сажала нас за стол и кормила чем-нибудь вкусным — то свежими, только что испеченными, душистыми от корицы ватрушками, то варениками с вишнями, то румяными пышками, политыми сметаной. При этом ей вспоминалась Украина, Полтава, где она жила когда-то, а мне — моя собственная бабушка, жившая в Астрахани, но родом тоже с Украины, и обе они казались мне похожими — и полными, расплывшимися в старости телами, и добрыми, в мягких, рыхлых морщинах лицами, и тем, что свеклу они называли «буряк», а грушу — «дуля». Правда, одно мне было не по душе — это когда галочкина бабушка начинала хвалить евреев. «А хто ж у тебя папка будэ? — спрашивала она, хотя отлично знала, кто мой отец, его знала вся Ливадия. — Доктор?.. А мамка?.. И мамка тож?.. О, — говорила она, выслушав мои неохотные ответы, — евреи народ головастый, к такому делу дюже способный... А ты кем же ж станешь, когда пидрастешь?.. Тож в доктора пойдешь, как папка з мамкою?..» — «Нет, — вмешивалась Галочка, чутко улавливая мое настроение и сердясь на бабушку, — он будет книги писать! Будет писателем!..» — «Ну-ну, пускай так, — соглашалась бабушка. — Евреи к такому делу тож народ способный...»

Ничего плохого не говорила она, даже наоборот, но мне становилось от этих разговоров не по себе. «Евреи», «не-евреи»... Какая разница?.. Дома у нас ни о чем таком никогда не говорили. Да и галочкина бабушка, пожалуй, чувствовала, что хватила лишку, и замолкала. Что же до галочкиных родителей, то их я видел редко. Ее мама, с такими же, как у дочки, золотисто-карими глазами, была красивой, но болезненной женщиной, округлые черные брови ее резко выделялись на бледном лице. Она работала библиотекаршей в одном из санаториев. Отец занимал какую-то важную должность в ялтинском курортном управлении. В любую погоду носил он темносинюю «тройку» с белой крахмальной рубашкой, пристежными манжетами и большого размера запонками, в которых ледяным блеском посверкивал крупный, оправленный в золото камень.

После угощения галочкина бабушка отправляла нас погулять. «А то у Галочки с этих гаммов головка заболит», — говорила она. И мы шли на прогулку.

Было нечто стеснявшее нас обоих в этих прогулках. Тому способствовала и атмосфера курорта, к тому же туберкулезного, с его горячечной жаждой последних радостей. Где-нибудь в парке, в дальней аллейке, куда мы забредали, на скамеечке целовались — и мы, не зная, куда девать глаза, торопились проскользнуть мимо. Там, где из-под куста выглядывала нежная фиалка с бархатными лепестками, мы вдруг замечали брошенный в траву презерватив... Но мы научились обходиться без этих рискованных мест. Парковым дорожкам, беседкам, увитым плющем и виноградом, сбегающим в сторону моря мраморным лестницам, торжественным фасадам дворцов, то есть всему, что влекло курортников и экскурсантов, предпочитали мы горку за домом, где жила Галочка. Была эта горка довольно крутая, понизу в лопухах и жирной крапиве, выше — в колючих зарослях шиповника и кизила, еще выше росли дички яблони и груши. Сюда не забирался никто, кроме нас. Цепляясь за стебли травы, за кусты, мы карабкались вверх, оскальзывались, кувыркались вниз и хохотали во все горло. Зато какая россыпь подснежников расцветала здесь на первых проталинах, сколько фиалок пряталось в тени, уже после того, как растает и стечет последний снег!.. А однажды я прочитал здесь Галочке первый свой опус — маловразумительное крошево из «Аэлиты», романов Жюля Верна и русских былин. Не знаю, что могла разобрать она в моей суматошной скороговорке, но глаза ее из-под удивленно распахнувшихся ресниц смотрели на меня с уважением и даже восторгом... А что за вид открывался с нашей горки, какая даль! Синее-синее море и на нем белые-белые корабли, а в ясную погоду за раздвинувшимся горизонтом, казалось, можно поднапрячься и увидеть — не то что Турцию, весь мир!..

Чудесная была горка, чудесная жизнь...

Да вот беда — там, по ту сторону границы, жизнь вовсе не была такой расчудесной. Там в городах по улицам и площадям маршировали люди в коричневых рубашках с криволапыми пауками на рукавах. И такие же пауки были у них на знаменах и флагах... Кстати, о том, что рубашки у них коричневые, я знал из газет и книг, поскольку в черно-белой кинохронике выглядели они попросту серыми. Что же до флагов и знамен, а также нарукавных нашивок с паучьими лапками, то мне и невдомек было, что цвет у них — тот же самый, чуть не с пеленок обожаемый мной красный цвет праздничных демонстраций и шествий, ведь мы с отцом ездили в мае и ноябре в Ялту и там шагали в колоннах, украшенных транспарантами, портретами вождей, цветами, шагали вместе со всеми и улыбались — людям, толпившимся вдоль набережной, морю, чайкам, кружившим над молом... Всюду, над нашими головами и вокруг, реял, плескался, трепетал в раздуваемых ветром полотнищах тот красный цвет... Но я не догадывался об этом. Впрочем, только ли я?..

Криволапые твари были отвратительны, и еще отвратительней стали они, когда перекочевали с рукавов и знамен на самолеты, на бомбы, которые начали сбрасывать над испанскими городами. Оттуда, из Испании, к нам поплыли пароходы с маленькими испанцами, мы видели, как они гуськом, попарно, в пионерских галстуках и шапочках с кисточкой, ходили по Ливадии, серьезные, тихие, и переговаривались о чем-то по-своему, по-испански...

Потом что-то произошло... Из кинохроники пропали паукастые сборища... Про Испанию перестали говорить и писать... Зато в газетах стали появляться фотографии тех, со свастиками, хотя недавно на них рисовали только карикатуры. Взрослые ничего не могли нам объяснить, они и сами-то мало что понимали, что уж там дети... Я запомнил несколько сцен из кинофильма «Профессор Мамлок», они врезались в память, как осколки стекла врезаются в тело. Оттуда, с экрана, рикошетом отскочило и впервые вонзилось в меня слово «жид»...

Какая-то липкость висела в воздухе, паутинные нити, казалось, плавают в нем, клейкие, длинные, виснут на волосах, лицах, застилают глаза, и прядут их маленькие, невидимые паучки, пока — паучки, из которых рано или поздно вырастают огромные паучищи...

Вот здесь-то и настигла нас война...

... Через три дня после ее начала мы с матерью проводили отца до автобуса, который вез мобилизованных в ялтинский военкомат. В последний раз я видел его в штатской одежде — брюках, рубашке «апаш», сандалиях... Когда он потом приезжал проститься с нами, на нем были армейские галифе, заправленные в сапоги, не очень-то ловко сидевшая гимнастерка, портупея с кобурой, в которой был настоящий, вороненой стали наган, из него можно было выстрелить и убить человека... На вороте у отца малиново светились капитанские шпалы.

— Уезжайте, — сказал он. — Уезжайте немедленно. Если сюда придут немцы... Вы ведь знаете, что они делают с евреями, да еще с такими, у кого кто-нибудь служит в Красной Армии...

— А они обязательно придут?

Он не ответил, только погладил меня по голове.

— Па, — спросил я, — почему они ненавидят евреев?

— Они ненавидят всех честных людей.

— Почему?

— Потому что они фашисты.

... Ему было тридцать шесть лет, жить ему оставалось немногим больше трех месяцев...

И вот я пришел к Галочке, чтобы проститься...

... День этот, в конце июля или начале августа, был невыносимо прекрасен. Солнце никогда еще не светило так ярко, небо никогда не казалось таким сияющим, шелковым, утренний воздух никогда не был так напоен запахом сосен, кипарисов и лавров. Невыносимым же все это было оттого, что шел я прощаться. В том, что я видел вокруг, чудились мне обман и притворство. В шелковом этом небе по ночам рокотали немецкие самолеты, летевшие бомбить Севастополь. Землю под соснами и кипарисами там и сям взрезали зигзагообразные щели, отрытые по всем правилам противовоздушной обороны. Пол-Ливадии уже уехало, немцы могли вот-вот захватить Перекоп и отрезать Крым...

Отворила мне галочкина бабушка и провела в большую комнату, чтобы я подождал там, пока Галочка выйдет. Обычно Галочка встречала меня в передней или прибегала, едва я успевал присесть. Но на этот раз ждать ее пришлось довольно долго. Между тем я спешил. Мы с матерью паковали вещи, два чемодана и постельку — все, что могли, если понадобится, взять в руки и нести. Но чемоданы становились то слишком тяжелыми, то слишком легкими, разбухшая постелька не умещалась в чехле, ремни не затягивались, так что мне было не просто вырваться хоть на полчасика, чтобы повидать кое-кого перед отъездом.

Пока я сидел в пустой комнате, время тянулось бесконечно. И сама комната, длинная и узкая, с высоким потолком и окнами, упиравшимися в кирпичную стену соседнего дома, после яркого солнца казалась угрюмой, холодной, незнакомой. Хотя всему причиной наверняка было отсутствие Галочки — при ней все менялось, начинало светиться, предметы излучали тепло и блестели, словно натертые воском...

Галочка не появлялась. От нечего делать я начал перебирать книги на этажерке, стоявшей в углу, и натолкнулся на «Путешествия Гулливера»... Как-то раз, придя к Галочке, я заметил, что ведет себя она как-то странно: то покраснеет и напыжится, то бросится в кресло и, уткнувшись лицом в коленки, примется хохотать как ненормальная. Я ничего не понимал. Наконец, ни слова не говоря, она сунула мне в руки томик с «Гулливером», отчеркнув ногтем несколько строк, и убежала. Я стал читать. Это было то место, где Гулливер спасает от пожара королевский дворец, для чего ему требуется всего-навсего расстегнуть ширинку... Когда Галочка вернулась, мы встретились взглядами — и оба схватились за животики. Она вообще-то была хохотушка, рассмешить ее было пара пустяков... Но когда, наконец, она вошла в комнату на этот раз, я тут же забыл и о Гулливере, и о том, что мы хохотали тогда чуть ли не до слез. Все это было до войны. Я пришел, чтобы попрощаться.

Свет, вспыхнувший с ее появлением, тут же погас. Она присела на краешек стула у стола, стоявшего посреди комнаты, и положила перед собой руки с зажатым в кулаке платочком. Она не смотрела ни на меня, ни на бабушку, которая уселась тут же и, судя по скрещенным на груди рукам, не собиралась уходить. Галочкино лицо, обычно смуглое от загара, выглядело бледным, осунувшимся. Я не видел ее несколько дней, но казалось — неделю... Или месяц... Или год... И теперь видел — в последний раз... Больше я ее не увижу... Все это внезапно пришло мне в голову. Я молчал, не зная, что сказать. Мы молчали — все трое.

Громко стучали висевшие между окнами стенные часы, маятник дергался взад-вперед, взад-вперед, словно хотел вырваться из своего четырехгранного стеклянного гробика. Стучали, стучали секунды... Минуты... Мне было пора идти.

Я сказал, что мы уезжаем. Сказал, когда. Сказал, куда. Что я мог еще сказать?.. Я поднялся, встал из-за стола, за которым сидел вместе с Галочкой, напротив. Обе — Галочка и бабушка — вышли меня проводить. На лестнице было сумеречно, дневной свет еле пробивался сквозь пыльное, затянутое паутиной оконце. Я шел впереди и считал ступеньки. То есть не то чтобы считал, но с каждой ступенькой, чувствовал я, там, внизу, остается их все меньше и меньше...

Мы остановились, постояли в дверях парадного. Наверное, какие-то слова были тут сказаны, на прощанье, и мной, и Галочкой, и ее бабушкой, но какие и кем — хоть убей не помню. Запомнилось, на всю жизнь засело в памяти только одно...

— А вы?.. — спросил я. — Вы когда уезжаете?.. — Я был уверен, что если уже пол-Ливадии уехало, вскоре уедут все.

— А мы и не думаем... Шо нам ехать... — проговорила галочкина бабушка нехотя, и глаза ее, выцветшие от старости, сделались вдруг стеклянными.

— А немцы?.. — опешил я.

— А шо ж, шо немцы, — сказала галочкина бабушка. — Они тильки вас, евреев, не любят...

Что-то перевернулось во мне внутри, встало вверх ногами.

— Неправда, — сказал я, — фашисты всех честных людей не любят...

— Та це ж хитры байки, — усмехнулась она. — Вашего роду они не любят, вот кого...

У меня пересохло во рту.

— А вашего?.. — проговорил я, еле ворочая языком. — Вас они что — любят?..

Я все не верил, не мог поверить, что это — она, галочкина бабушка...

— Ну, вот шо, хлопчик... — Она пожевала пустым ртом. — Ты ступай себе... Попрощался — и ступай, бо нечего тут больше тоби делать...

— Бабушка, не смей так говорить!.. — крикнула Галочка, затопав ногами. — Не смей! Не смей!..

Впервые я видел ее в такой ярости. Ее щеки блестели от слез, лицо пылало, крепкие ножки колотили в щелястый пол подъезда.

— Ты шо, с цепи сорвалася?.. — Бабушка ухватила ее за руку, пытаясь унять. — А ну, ступай ты тож, играй свои гаммы, скоро учитель придет!..

Галочка вырвалась, и она стала грубо заталкивать ее обратно, в подъезд, из которого та было выбежала. Ее корявые, шишкастые пальцы впились в галочкины плечи.

Огромный кусок асфальта, вывороченный из земли, когда здесь рыли щели, лежал у стены. Я рванул его на себя, поднял над головой... Боже, боже, с каким наслаждением расплющил бы я им проклятую старуху!.. Профессор Мамлок, свастики на бомбах, падавших на Испанию, самолеты, летящие бомбить Севастополь, — все смешалось в моей голове...

— Ах ты жиденок!... — услышал я сдавленное шипение. — Ну, погоди, до вас до всех ще доберутся...

Не знаю отчего, но в тот момент мне вдруг вспомнились ватрушки, вареники, пышки со сметаной... Это была все-таки ее бабушка... Я швырнул обломок асфальта на прежнее место.

— Я приду тебя проводить!.. — крикнула Галочка мне вдогонку.

Я обернулся. Бабушка что-то злобно ей выговаривала, тянула за руку вглубь подъезда. Я остановился, помахал Галочке рукой.

— Все равно я приду!.. — кричала она, упираясь, пытаясь вырваться.

... Она не пришла.

Я наскоро попрощался со своими друзьями, жившими неподалеку, и отправился домой, помогать матери укладывать чемоданы. Я шел по Ливадии, не похожей на себя, с пустынными аллеями, с дворцами, выкрашенными в уродливые маскировочные цвета, с ослепшими, проклеенными бумагой окнами — на случай бомбежки... Мир, который еще недавно был для меня прозрачным, как стеклянный шарик, оказался разбитым трещиной.

Я твердо знал, что слова галочкиной бабушки — ложь. Бомбы со свастикой падали на испанские города и деревни, немцы захватили Париж, каждый день совершают налеты на Лондон... Выходит, не одних евреев они не любят?... А в Красной Армии, которая сражается с фашистами, — там что, рядом с отцом, одни евреи?..

Но все-таки, все-таки... Отчего же тогда они остаются, а мы уезжаем?.. Какая-то, значит, есть разница между нами?.. Потому что мы — не такие, как они, а они — не такие, как мы?..

Когда немцы захватили Крым, всех евреев из Ялты и окрестных курортных городков, а значит и Ливадии, согнали и свезли в Массандру, заставили вырыть глубокий ров и партиями, аккуратно расставляя каждую вдоль этого рва (трещины, если угодно), расстреляли из автоматов и пулеметов. Как в Бабьем Яру. Или в Панеряе. Или в других местах. Правда, немцы, как и везде, в Массандре только руководили расстрелом... По сути, лишь волей случая нас с матерью не оказалось там.

Галочку я никогда больше не встречал. Не пришлось. Да и где, когда я бы ее встретил?.. Но до сих пор в ушах у меня колотится ее крик: «Все равно я приду!..» В черном провале парадного пытается она вырваться из цепких бабушкиных рук... Но не бабушка — разорвавшая землю трещина разделяет нас, и трещину эту ни мне, ни ей не перешагнуть, не перепрыгнуть...

Утром хозяйка, у которой мы жили, сказала:

— Вставай, тебя бабка зовет.

Я спал на террасе — по ночам тут было не так душно. Я оделся и пошел в комнату.

Здесь собрались уже соседи и еще какие-то люди, я их не знал. Они расступились, и я увидел кровать, покрытую свежей белой простыней.

Последний месяц дед был болен водянкой, тощее, усохшее тело его вдруг раздуло, как резиновый баллон, а тут, если бы не голова и ступни ног, упертые в железные прутья кровати, могло показаться, что под простыней пусто.

В изголовье, на стуле, в черном платочке, сидела бабушка. Она поднялась мне навстречу и сказала, глядя куда-то ниже моего подбородка:

— Дедушка наш умер.

Я это понял сам.

В таких случаях — я знал, слышал или читал об этом — люди плачут, заламывают руки и целуют покойника в лоб. Все смотрели на меня, ожидая, как мне казалось, того же самого. А я стоял не шевелясь и только видел перед собой белую, свежую простыню, еще в жестких складках от глажки.

Я не любил деда, почти ненавидел.

За обедом, разливая жидкий суп, бабушка наливала ему полную тарелку, а себе — на донышко. Меня это бесило. Я отливал ей от себя — так, чтобы у нас все было поровну. Дед все съедал сам, не поднимая голодных глаз от тарелки. Получив хлеб по карточкам, я честно приносил его домой, не тронув ни крошки, но дед, повертев горбушку, говорил: «А какой он сегодня?..» — и съедал ее всю, сосал, чмокал своим редкозубым ртом. И ночью, поднимаясь помочиться, на обратном пути он тихо, стараясь не заскрипеть половицей, крался к шкафчику, где в банке хранился сахар, наш общий сахар, и я начинал громко ворочаться, чтобы его вспугнуть, но он все равно крался, и я слышал, как поддетый его пальцами кусочек шаркал по стеклу, там, у горлышка.

И вот теперь я смотрел на белую простыню и думал, что мы с бабушкой станем все делить поровну, справедливо.

Не знаю, чем со стороны казались мое молчание и неподвижность. Но бабушка подошла ко мне, мягко погладила по затылку и, сказав: «А ты поплачь, поплачь, легче будет», — отвела в сторонку.

Мне было стыдно ее красных глаз, ее набрякших век, ее скорбного черного платочка в белых горошках, но я не мог выжать ни единой слезинки.

Я обрадовался, когда спустя полчаса меня послали за врачихой, лечившей деда: для похорон требовалась справка о том, что дед мой действительно умер.

На улице было еще прохладно, и воздух казался особенно прозрачным и чистым после комнаты с затворенными окнами и тяжелым, сладким запахом смерти. В арыке весело ворковала вода, над низкими заборами вскипала густая жирная листва, в которой просвечивали янтарно-желтые урючины, на каждом углу, примостясь на корточках, женщины в полосатых пестрых халатах торговали рисом, курагой и кислым молоком с коричневой пенкой.

Я быстро нашел нужный дом, но сопровождать врачиху мне не пришлось — она просто выписала справку на бланке, таких бланков у нее была заготовлена целая стопка, — и я ушел.

Я возвращался не торопясь, довольный, что так хорошо выполнил поручение и тоже в чем-то помог в хлопотах с дедом.

Об этом я как раз и думал, когда заметил впереди старую раскидистую чинару и сообразил, что надо было свернуть в боковой переулок. Но теперь сворачивать было поздно, потому что там, под чинарой, уже заметили меня.

Каждый день по дороге в школу я проходил мимо этой чинары и всякий раз мне хотелось повернуть в боковой переулок, но я не сворачивал, а шел мимо чинары, даже убавлял шаг, чтобы там, под чинарой, не подумали, что я струсил.

Я не мог позволить, чтобы там так решили в этот день, особенно в этот день.

Они все уже собрались, все сидели там — и Косой, и Дылда, и остальные, — все они были в сборе и среди них, конечно, был и тот, На-Костылях, — так я называл их для себя.

— Эй, Абрамчик! — крикнули мне, и я пошел медленней, не поворачивая головы. Я знал, что это их особенно злило, но головы не поворачивал и бежать никуда не бежал.

— Эй, Абраша, подь сюда!

Я пошел еще медленней, по-прежнему притворяясь, что я не слышу.

Тогда они поднялись и двинулись мне наперерез.

Я остановился, стиснув справку о смерти деда в потном кулаке.

— Чего вам? — сказал я.

Теперь они стояли против меня полукругом, цепко, настороженно следя за каждым моим движением. Тот, На-Костылях, протолкался вперед, и я видел прямо перед своим его лицо, маленькое, бледное до голубизны на висках, с прищуренными, горящими от злобы глазами.

— Абраша, где твой папаша? — крикнул он, картавя и кривляясь.

Остальные загоготали, как гоготали всегда, хотя всегда повторялось одно и то же. И так же, как всегда, мне хотелось ответить: «Мой отец погиб на фронте, а твой — где?» — ответить и посмотреть, что он на это скажет.

Но я молчал, смутно чувствуя унизительность такого ответа.

— Жид, — сказал он, — жид пархатый! — и придвинулся ко мне.

Теперь мы стояли с ним грудь в грудь.

Он был ниже меня, и на костылях, я бы мог сшибить его одним толчком, одним ударом. Но этого именно я и боялся. Мне теперь особенно ярко представилось вдруг, как я тем самым кулаком, в котором справка о смерти деда, бью его в ненавистное бледное лицо, в узкий подбородок, и он падает назад, раскорячив костыли, падает — и разбивает череп о булыжник, и потом лежит на кровати, под белой простыней, как мой дед.

— Отойди, — сказал я, — мне ведь некогда. И я не жид, я еврей, понял?

— Жид, — сказал он. — Все евреи — жиды, в чемоданах золото прячут!..

— Дурак, — сказал я.

Мне уже не терпелось, чтобы он скорее ударил меня, и он ударил — острым своим, жестким, знакомым кулаком в круглых бородавках.

Он попал мне куда-то пониже ребер, и на секунду я лишился дыхания. Потом дыхание снова вернулось ко мне, но я не тронулся, не попытался даже убежать. Отец мой был офицер, он погиб на фронте, я не мог бежать от маленького, ниже меня, калеки на костылях. Но и ответить ударом на удар я не мог. И не мог отвернуться, когда он опять ударил меня, на этот раз в лицо, — я не хотел, чтобы подумали, что я боюсь, когда бьют в лицо, — боюсь боли. Я только смотрел ему в посветлевшие, почти белые от злости глаза.

Поблизости от дома я спустился в арык, смыл кровь и сполоснул пятно на рубашке.

В нашем дворике, в тени забора и на террасе сидели, и стояли чужие люди, старики в черных жарких пиджаках что-то бормотали друг другу, сбиваясь на крик, им вторили женщины, азартно мешая русские слова с еврейскими, которых я не понимал, и весь наш двор, наполненный голосами, странно напоминал базар, на котором ничего не продают и ничего не покупают.

Ко мне оборачивались, меня горестно разглядывали, меня гладили по голове, по плечу, но мне были неприятны эти чужие, жалостливые прикосновения, и я торопясь протискивался к входной двери. Там стояла наша хозяйка, она схватила меня за руку и повела к себе за перегородку, отделявшую часть террасы. Здесь на столе горкой лежали огурцы, помидоры, в широкой чашке было налито молоко.

— Поешь, — сказала она в ответ на мои слова о справке, — отдашь еще, успеешь... Тут евреи приходили, которые молятся и все делают, что надо, так они ничего делать не стали, потому что то не ваши евреи, а бухарские... Пошли других искать.

— А какая разница, тетя Нюра? — сказал я.

— Не знаю. — Она подвинула ко мне чашку, но пить молоко я не стал. Я почувствовал, что есть и пить сейчас было бы изменой, предательством, и пошел в дом.

После яркого полдня здесь казалось темно, горели свечи, их живые огни освещали остроносое лицо деда, во впадинах щек и на подбородке чуть заметно шевелились тени. Он лежал на столе, но стол был короток, под ноги ему поставили чемоданы, один на другой. Чемоданы с золотом, — подумал я.

Бабушка сидела у изголовья — она была крупная, рослая, а

тут показалась мне не похожей на себя — маленькой, сгорбленной старушкой, будто что-то у нее внутри сжалось, ссохлось. Я подошел к ней, протянул справку. Она взяла ее каким-то мягким, безвольным движением и опустила руку на колено, не посмотрев на меня.

— Ты иди, — сказала она тихо, — Нюра тебя покормит... Иди...

Тогда я заплакал.

То есть я только потом понял, что плачу, а тогда я просто подумал — и вспомнил — о чем?.. О том, На-Костылях, который ежедневно избивал меня под гогот других мальчишек и которого я никогда не смогу ударить, и так будет долго, всегда; о своем отце, — как приезжал он к нам в последний раз, молодой, похудевший, и давал мне подержать, погладить свой наган, — он сам, показалось мне тогда, держал его не очень уверенно; я подумал о зловещих бухарских евреях, которые пришли и ушли, потому что мы — «не наши», и снова — о чемоданах с золотом, и о том, как я ерзал и ворочался в кровати, пытаясь вспугнуть деда, крадущегося к сахару; я подумал о том, как он когда-то приносил мне «гостинчик» — петуха на палочке или свисток, и сажал на свои острые колени, и от него так уютно и крепко пахло табаком. Я подумал о том, какой я жестокий, злой, нехороший человек, и как я пришел сюда утром, и не плакал, почти радовался, что дед мой умер. Я просто думал обо всем этом, а потом заметил, что стою у бабушки меж колен, вжимаясь лицом в ее плечо, и пытаюсь зажать себе рот, и не могу, не могу, и она гладит меня по голове, и вокруг — люди, какие-то совсем чужие, ненужные нам люди, и дед на столе, и все, как я слышал и читал где-то, и бабушка гладит меня по голове как маленького, хотя мне уже десять лет, и тихонько приговаривает:

— Поплачь, поплачь... 

1968 г.

Наверняка я мог бы начать этот рассказ так:

«Она упала в мою кровать среди ночи...»

Или:

«Это была первая женщина в моей постели...»

Все это правда, но стоит ли отбирать хлеб у сочинителей современных бестселлеров?..

Несколько месяцев назад перед тем, как явиться на призывной пункт, я зашел в маленькую захудалую парикмахерскую, которая открывалась в семь утра. Я долго оттягивал этот момент — и заглянул в зеркало только вставая с кресла. Я увидел чужое, незнакомое лицо — голое, без привычной, буйно клубящейся над головой шевелюры, с какими-то жалкими, растерянными глазами и торчащим между ними унылым еврейским носом. Забросив за спину рюкзак, в котором помимо бритвы и пары белья лежали томик Блока и трубка, подаренная мне учениками на прощание, я вышел на улицу, стыдясь своего нового, чужого лица. Улицы в этот час были еще пустоваты, но мне казалось, что они полны людей и все смотрят на меня.

Еще в карантине из моей тумбочки пропали и трубка, и Блок, но меня это мало тронуло, я уже знал, что здесь они не нужны — ни Блок, ни трубка, овеянная дымочком щекочущих сердце воспоминаний...

Город, в котором я жил последние годы, изрядно помотавшись перед тем по России, был построен заключенными

в казахской степи, зимой его засыпало снегом, летом — песком и угольной пылью, листва, обоженная суховеями, облетала здесь в июле, хилые деревца, высаженные в горькую, просоленную землю, не доживали до половины положенного срока.

И вот, вдыхая прохладный, сыроватый утренний воздух, я шел по городу, где родился, не по старому даже, а скорее старинному — с огромным кремлем, сложенным еще при Борисе Годунове из красно-багрового, словно налитого жаром кирпича, и плывущей высоко в небе многоярусной надвратной колокольней. На улице, сливаясь пышными кронами, цвели акации, похожие на гигантские, сложенные из белых гирлянд букеты. Деревянные мосты нависали горбом над каналами и речными протоками, пересекавшими город. Стоя на берегу, мальчишки-удильщики то и дело выдергивали из расходившейся кругами воды блескучую, как новенькая монетка, плотву. Люди постарше, посерьезней сосредоточенно наблюдали с мостов за немецкими сетками, заброшенными в зеленоватую глубину. Навстречу мне по узким, вымощенным булыжником улицам катили автобусы — они казались здесь на удивление громоздкими, неповоротливыми, трамвайные звоночки были куда привычней, не говоря уже о запомнившихся с детства извозчичьих пролетках, бойко цокавших по мостовой, выбивая из-под копыт золотые искры. Торопясь к автобусной остановке, меня обгоняли женщины в сквозных, развевающихся на бегу платьях, позади них оставался густой шлейф сладковатых, входящих в моду французских духов. Мужчины на ходу шелестели газетами, выискивая итоги футбольных матчей. Я задержался на перекрестке, у магазина под выцветшей на солнце вывеской «Хлеб». К двери вели три каменные, со стертыми закраинами ступени... Те самые, заветные, до которых не так-то просто бывало достояться в растянувшейся на несколько кварталов очереди, зажав карточки в продрогший на морозе мальчишечий кулак.

До рынка я добрался пешком, не садясь ни в трамвай, ни в автобус, но до странного быстро, город как бы сократился в размерах, и вместе с ним сократился в размерах я сам, вся моя жизнь. Рынок был перестроен, или я попросту многое успел забыть, но я запутался, потерялся в громадных крытых корпусах, между перламутровыми рыбинами, грудами фруктов и овощей, кругами ноздреватого овечьего сыра, тазами с белейшей или чуть желтоватой сметаной, плотной и вязкой, как масло. Такую сметану когда-то накладывала мне в розетку бабушка, воротясь с базара, и ставила ее передо мной, и мне бывало жаль разрушать пологий холмик посреди розетки, окажись он больше, с него можно было бы катиться вниз на салазках. Бабушка садилась напротив и терпеливо ждала, пока я коснусь ложечкой сметаны, поднесу к губам, слижу языком и почмокаю, и у нее делалось при этом такое счастливое лицо, как если бы это чмокала она сама. Помимо того, что мне заказали дома, я взял немного сметаны (похожей на ту, довоенную, хотя, пожалуй, пожиже) и красной смородины в бумажном кулечке, точно таком, какие в те времена приносила с рынка бабушка. Иногда она брала и меня на базар, и тогда посреди всей его невообразимой роскоши я неизменно приводил ее к прилавку, где в плетеных корзинках блестели круглые красные ягодки, каждая с огонечком на боку, и было забавно, держа веточку за тоненький зеленый хвостик, срывать ягодки одну за другой, поочередно, раздавливать языком и, жмурясь, глотать кислый, щиплющий горло сок...

Я и возвращался так же, как шел сюда, пешком, но другой дорогой, она вывела меня к дому, в котором жили мы до войны и куда потом ни разу не заглядывали ни я, ни бабушка — все, что осталось от нашей семьи. Я и теперь не подошел к нему, только посмотрел на него с противоположного берега канала, на который выходил он фасадом, и сердце мое колотилось при этом так сильно, как будто вот-вот я увижу, как они выйдут из ворот — мой невысокого роста, полноватый, легкий и быстрый в движениях отец, погибший на фронте в первые же месяцы, и мать, такая красивая и яркая, с волнами черных, упавших на плечи волос и пронзительно-голубыми, нежно сияющими глазами, и мой дед, сухопарый, жилистый, с прямой спиной и коротенькими кавказскими усиками, от него так душисто пахло махоркой и, казалось мне, морем, с которым связан был он всю жизнь. Оба они умерли в эвакуации, мать — изглоданная туберкулезом, дед — от голодной водянки, мы с бабушкой вернулись вдвоем, без них...

Была самая мерзкая пора московской осени: холодное стальное небо сплошь затянуто тучами, резкий ветер мечет по асфальту поземку, норовит забраться за шиворот, в рукава, обрывает последние листья с голых деревьев и на всем — на лицах прохожих, на домах, троллейбусах, красных полотнищах с лозунгами — лежит сумрачный колорит, словно все покрыто налетом пепла... Но с той же педантичностью, с какой раньше по утрам Дора Матвеевна отправлялась к себе в лабораторию, она и теперь каждое утро выходила из дома, позволяя себе разве что единственное послабление — выходить часом позже, не в семь, а в восемь. Она могла бы делать это и не в восемь, а в девять или даже десять, когда схлынет час пик, но ей отчего-то хотелось, пусть не надолго, слиться с угрюмой толпой, привычно штурмующей автобус, и там, внутри, ощутить себя частью единого, напряженного тела, плотно забившего проход, покачивающегося во время движения, пульсирующего, пропуская кого-нибудь к выходу... Ей, маленькой, с заметно выдающимся между лопаток горбом, всегда бывало нелегко в толпе, а в такой — особенно, и однако что-то ее тянуло в эту толпу, что-то выталкивало из дома — каждое утро, исключая воскресные дни.

Добравшись до нужного места, она еще раз сверяла адрес по записной книжке, в которую заносила все мало-мальски подходящие объявления со страниц «Вечерки» или со щитов «Мосгорсправки». Достав из сумки блокнот, надевала она очки в массивной роговой оправе, с толстыми выпуклыми линзами, останавливалась на краю тротуара, проверяя номер дома или вывеску, и — в своем длиннополом пальто — бывала похожа на черную, зябко нахохлившуюся птицу. Потом шла она к подъезду или проходной.

Кадровики встречались ей разные. Были среди них такие, что смотрели на нее острым, всезнающим взглядом, будто пронзали насквозь длинным ножом. «Вы опоздали, — говорили они, почти не разжимая губ. — Мы уже приняли на это место... Вчера...» И Дора Матвеевна отчего-то неловко извинялась и уходила, цепляясь носком туфли за край дорожки. В спину ей, чувствовала она, снова втыкалось длинное острое лезвие.

Иные предлагали ей присесть, задавали вопросы.

Удивленно рассматривали ее, услышав, где она работала раньше, какие имеет правительственные награды. Затем ей вручали анкету, которую надлежало заполнить и принести. Она заполняла и приносила. И обычно взгляд кадровика застревал на одной из граф, она знала — на какой. «К сожалению, — слышала она, — хотя химики нам нужны, но нам не подходит ваш профиль...» Или что-нибудь в этом роде. Бывало трудно понять, почему ей не отказывали сразу, ведь глаз у кадровиков был наметанный и уж что-что, а ее профиль никого не мог обмануть...

Домой она возвращалась, когда на улицах уже густели сумерки, а в окнах загорались огни. Они были разноцветные — оранжевые, золотистые, розовые, лимонные, в зависимости от абажура, но каждое окно манило семейным теплом, уютом, тихой радостью встречи уставших за день и собравшихся за вечерним столом людей... Дома ее встречала сестра, ставила перед ней разогретую, слипшуюся вермишель, банку с зеленым горошком или каперсами, баклажанную икру, ломтик сыра — все такое, что можно купить в магазине, она не любила и не умела готовить. Целые дни напролет она читала, выходя на улицу разве что в библиотеку, сменить журналы и книги, да в ближний магазин.

Дора Матвеевна, садясь к столу, хрустела застывшими пальцами, грела руки, обхватив стакан с чаем, засовывала поглубже в матерчатые шлепанцы озябшие ноги. Развернув перед собой газету, сестра следила за ней, бросая обжигающе-насмешливый взгляд поверх газетного листа.

— Ну, так что? Тебя можно поздравить?.. — говорила она молчаливо склонившейся над тарелкой Доре Матвеевне.

— Пока нет, — вздыхала Дора Матвеевна, вороша вилкой вермишель. — Ты же все сама прекрасно понимаешь, Берта... Пока — нет...

— Пока!.. — взвивалась Берта. Черные глаза ее метали злые искры, черные, сросшиеся на переносье брови взлетали вверх. — Ты еще надеешься?.. Еще не понимаешь, в какой стране ты живешь?.. И что за люди вокруг?.. Ты послушала бы, о чем они болтают на кухне: «Скоро их всех...» «Их» — это нас!.. Да что там... Ты посмотри, о чем здесь пишут! Посмотри!..

— Что же прикажешь делать, Берта, — говорила Дора Матвеевна, помолчав. — Разве человек выбирает, где ему родиться?.. Какая она ни есть, но это наша страна... И давай прекратим этот бесполезный спор. Кстати, не включить ли репродуктор погромче?.. Кажется, сегодня «Театр у микрофона».

Это действовало. В прошлом сестры были завзятыми театралками. В прошлом — не теперь. Берта уже несколько лет как отчаялась найти работу в качестве экономиста и больше не предпринимала бесполезных попыток. Вдобавок ее мучило и ожесточало то, что живет она на иждивении сестры, которая каждое лето уезжала куда-то к черту на рога, в Казахстан, в неведомый Берте Атбасар, в геологическую экспедицию: заработанных там денег хватало, чтобы кое-как перезимовать, дотянуть до нового лета...

Сестры слушали передачу «Театр у микрофона», Дора Матвеевна читала мемуары знаменитых артистов, режиссеров... Шуршал, раздвигаясь, занавес, пылала рампа, потрясенный зал взрывался рукоплесканиями... Там бушевали высокие страсти, звучали заветные имена — Гамлета, Чацкого, Брандта... А на другой день, поднявшись, когда еще не рассвело (все равно ей не спалось), Дора Матвеевна вновь отправлялась по намеченным адресам.

Иногда, очутившись неподалеку, она заходила к брату. Борис работал в Мосстрое, руководил группой проектировщиков, ему поручали ответственные задания. Он был уживчив, не лебезил перед начальством, не держался начальником перед подчиненными, его уважали и ценили те и другие. Правда, имя его было известно лишь в узком кругу; когда готовый проект поступал на утверждение верха, оно значилось где-то в самом конце списка авторов или исчезало вовсе.

От высокой, плечистой фигуры Бориса веяло мужской надежностью, силой, а кроме того — чем-то давним, родным... И он, и его жена встречали Дору Матвеевну с неизменной приветливостью, тянули к столу, но она, после долгих уговоров, соглашалась только на чашку чая.

— Боря, — говорила она, когда они оставались вдвоем, — ты можешь объяснить, что происходит?..

— Не понял, — говорил Борис, пододвигая к ней вазочку с вареньем. — Или тебе с молоком?.. Что ты имеешь в виду?..

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, — Дора Матвеевна помешивала в стакане ложечкой, с преувеличенным вниманием следя за кружением чаинок. — Тебе не кажется, что кое в чем это напоминает Германию?.. Помнишь «Семью Оппенгейм»?..

Брат не спешил с ответом.

— Дора, — наконец произносил он, опустив голову, и лицо его при этом темнело, — я очень тебя прошу не касаться таких вещей у нас в доме... — И он показывал глазами на стену, за которой разучивала гаммы на пианино его дочка-школьница.

— И вообще, — говорил он, провожая Дору Матвеевну и подавая ей в прихожей пальто, — все зависит от характера. Если у человека скверный характер, как, скажем, у нашей Берты, он все свои неприятности сваливает на антисемитов... К тому же мы слишком любим обобщать...

Он предлагал ей взять или хотя бы занять у него денег — Дора Матвеевна категорически отказывалась. Да и Берта не допустила бы этого. Она не любила Бориса и давно перестала у него бывать.

— «Полезный еврей», — с усмешкой говорила она о нем.

Однажды Доре Матвеевне повезло: зайдя на Центральный, телеграф, чтобы погреться, она вдруг услышала: «Дора, это ты?..» Вглядевшись в склоненное к ней скуластое лицо с маленькими, широко расставленными голубыми глазами и веселой щербинкой между кривоватых передних зубов, она узнала своего однокурсника Самсонова. С тех пор, как они учились на химфаке, прошло добрых двадцать лет, и не назови он ее первый, она вряд ли признала бы в солидного вида человеке, облаченном в габардиновый плащ и шляпу с элегантной ленточкой, того самого Шурика Самсонова, который добродушно разрешал всему курсу трунить над его деревенским произношением, сапогами гармошкой и чрезмерным усердием в науках, последнее, кстати, не мешало ему частенько заваливать зачеты и экзамены.

— Что ты здесь делаешь?.. — спросил он, поддерживая ее под локоть.

От неожиданной встречи в голове у нее стоял легкий туман. Она сказала: «Да так... Зашла погреться...» — и тут же пожалела о том, что это сказала, потому что последовали вопросы, на которые она закончила отвечать только сидя в машине, дожидавшейся Самсонова за углом.

Остальное походило на сказку — стремительный проезд (пробег? пролет?..) по улицам Москвы, отделанный мрамором вход в Управление, где Самсонов работал, кабинет с навощенным паркетом, с тяжелыми, плотными шторами, с портретом Генералиссимуса на стене, с таким просторным кожаным креслом перед столом, что она примостилась на краешек, чтобы не утонуть в нем, а сидеть, доставая ногами до выстилавшего пол ковра. Доре Матвеевне еще не доводилось бывать в таких кабинетах, и она рассматривала его и всё, что в нем было, как разглядывают искусную декорацию — в первый момент после того, как подняли занавес. Она не сразу поняла, что среди телефонных переговоров, которые начались тут же, едва Самсонов сел за свой массивный, темного дерева стол, один впрямую касался ее. Но догадалась об этом, когда Самсонов с нажимом проговорил:

— Считайте, что это моя личная просьба...

Вырвав листок из перекидного календаря, он написал на нем несколько слов и протянул Доре Матвеевне:

— Здесь адрес, тебя будут ждать завтра к десяти. Если что-то вдруг не станцуется — звони немедленно, здесь и мой телефон...

— Шура, — сказала она, еще не придя в себя от всего, что случилось, — ведь я ставлю тебя... под удар...

— Семь бед — один ответ, — махнул рукой Самсонов, широко улыбаясь щербатым ртом.

Она подумала, что ему нравится играть перед ней роль всемогущего бога. Хотя в последний момент, уже у двери, когда они прощались, Доре Матвеевне показалось, что глаза Самсонова смотрят как-то невесело...

Когда на другой день она явилась по адресу, обозначенному на календарном листочке, ее приняли, как добрую знакомую, и даже посочувствовали, что добираться из дома до работы ей придется не меньше полутора часов.

На обратном пути она не чуяла ног под собой. И несмотря на то, что это было ей не по пути, завернула в Столешников и там, в кондитерском магазине, который любила больше других, купила коробочку грильяжа и, порывшись в сумке, еще и коробочку свежайшей — только здесь такая бывает — белорозовой пастилы. А потом, проходя по Пушкинской мимо филиала Большого театра, постояла перед сводной афишей, прикидывая, на какую оперу они с Бертой смогли бы пойти после первой получки.

— Что так рано?.. — удивилась Берта, когда она вошла. И, не дожидаясь ответа, швырнула на стол развернутую посредине «Правду». — Здесь фельетон... Такой гадости я еще не читала!.. — Но, увидев, что сестра достает из сумки грильяж и пастилу, она вытаращила когда-то красивые, карие, с поволокой, а теперь горячо блестевшие, словно воспаленные глаза. — Ты с ума спятила?..

— Немножко, — сказала Дора Матвеевна. — Кажется, меня принимают на работу...

Теперь она уходила из дома в начале восьмого и возвращалась к семи. Лаборатория, куда ее зачислили, была связана с геологоразведкой, здесь подвергали анализу образцы пород, привезенные со всех концов страны, добытый на большой глубине керн. Работа для Доры Матвеевны была знакомая, примерно тем же занималась она в Атбасаре, и мало что в этой работе напоминало те сложнейшие исследования, которыми она была поглощена до войны... Однако всему, чем доводилось ей сейчас заниматься, придавала она своего рода блеск и даже артистизм. Геологи поздравляли заведующую лабораторией с новым работником, а сама она вскоре стала доверять Доре Матвеевне то, что требовало особой добросовестности, опыта и мастерства...

Помимо всего, Дора Матвеевна обрела здесь, в лаборатории, новую привязанность. Под началом у нее оказалась молоденькая выпускница университета — тоненькая, изящная, с девическими косичками, которые она укладывала на затылке «корзиночкой», и красивым, бледным, всегда чуть-чуть не то удивленным, не то испуганным лицом. У Ирины (так ее звали) была маленькая девочка, грудничок, и она раз или два в день уходила ее кормить. Все в лаборатории сочувственно относились к Ирочке, тем более, что муж оставил ее и дочку, Дора же Матвеевна не только ей сочувствовала, но и выполняла положенную Ирочке работу, так что ее отлучки не отражались на делах лаборатории.

Несколько раз она побывала у Ирочки дома — привозила лекарства, когда девочка болела, и кое-что из съестного — из того же Столешникова. «Вы нас балуете, — говорила Ирочка, и ее красивое бледное лицо принимало еще более удивленное выражение. — А ну, скажи бабе Доре спасибо...» — наклонялась она к дочке. Но та, укутанная в розовое одеяльце, только выкатывала на Дору Матвеевну бледно-голубые глазенки и выдувала ртом пузыри.

По вечерам Дора Матвеевна, случалось, прямо после работы поджидала Берту перед входом в филиал Большого, или в Малый, или в зал Чайковского — теперь они могли позволить себе иногда такую роскошь...

Но блаженный этот период оказался недолгим. Однажды Лариса Павловна, заведующая лабораторией, вернула Доре Матвеевне результаты анализов:

— Слащев ожидает других данных...

Она предложила проверить полученные результаты, если понадобится — провести повторный анализ.

Лариса Павловна была миловидной пышнотелой блондинкой, крашеные волосы дымились над ее головой солнечным нимбом. Говорили, что ее муж служит в армии, что он то ли генерал, то ли нечто вроде этого, во всяком случае Лариса Павловна держала себя так, словно заведует лабораторией не столько по собственному желанию, сколько делая кому-то тягостное для нее самой одолжение, и все обязаны это понимать и ценить.

Дора Матвеевна провела повторный анализ, хотя в этом не было никакой необходимости.

— Это снова не то, что требуется,— поморщилась Лариса Павловна.

— Но...

— Вы можете делать анализы еще и еще, пока не добьетесь правильных результатов... От них зависит судьба всей экспедиции Слащева, это минимум триста человек, оборудование, средства... Мы не должны ставить им палки в колеса, поймите вы это!

— Но я не могу фальсифицировать данные, брать цифры с потолка...

— Выходит, я призываю вас фальсифицировать данные?.. Ну и ну!..

Негодование, бурлившее в голосе заведующей лабораторией, казалось, было искренним.

«Нет-нет, — думала Дора Матвеевна по дороге домой, — я не хотела ее обидеть,.. Но ведь это значит — пустить по ветру десятки, да что там десятки — сотни тысяч... Ведь каждая скважина, особенно при глубинном бурении, стоит огромных денег, она не может этого не понимать... Или я говорила с ней слишком резко?..»

— Дура! — сказала Берта, когда она поделилась с сестрой своими неприятностями. — Далось тебе их проклятое государство!.. Тебя взяли, держат — сиди и не рыпайся!.. Ты человек маленький, тебе приказали — ты исполнила, а там уж не твоя забота!..

Дора Матвеевна знала заранее, что скажет сестра. И Берта знала, что ей ответит Дора Матвеевна.

— Я не хочу быть жуликом, — сказала Дора Матвеевна. — Не хочу, Берта...

В ту ночь она почти не спала. В лаборатории, во время перерыва, улучив момент, когда они остались одни, она подошла к Ларисе Павловне, чтобы объясниться. Но Лариса Павловна не дала ей договорить:

— Ах, вы об этом... Ну, что вы, милая, какое это имеет значение... Я ничуть не обиделась... — Она так приветливо, так лучезарно улыбнулась Доре Матвеевне, что у той мигом камень свалился с души. — Тем более, — добавила словно невзначай Лариса Павловна, — что материалами Слащева я попросила заняться Алпатову, и вам не о чем беспокоиться... Кстати, что у вас такое происходит с Ириной? Последнее время ее совсем не видно на рабочем месте...

— У нее болен ребенок, и я разрешила ей...

— Дорогая Дора Матвеевна, уж вы позвольте мне самой — разрешать или не разрешать... Позволяете?.. Ну вот и отлично...

А через две недели в лаборатории состоялось профсоюзное собрание, посвященное укреплению производственной дисциплины. В прениях выступила заведующая лабораторией. На фоне успехов, сказала она, которых добился советский народ на трудовом фронте, совершенно нетерпимы любые проявления разгильдяйства и безответственности. И мы, сказала она, будем бороться с ними всеми средствами, вплоть до увольнения...

«Ты уже сделала все, что могла, чтобы накликать беду на свою глупую голову, — сказала Берта сестре. — Что бы там ни говорили, а ты себе держи язык за зубами. Не давай им нового повода...» И она была права. Дора Матвеевна чувствовала, что дело вовсе не в Ирочке, на которую затем обрушилась Лариса Павловна. Но Ирочка-то этого не понимала, ей это было, по молодости, невдомек. Она сидела рядом с Дорой Матвеевной, и лицо у нее было удивленное, а покруглевшие глаза полны слез. «Что же это... Что же это происходит, Дора Матвеевна...» — шептала она, не отрывая взгляда от Ларисы Павловны, чей голос звучал все более угрожающе.

«Уволить» было тем словом, которым Лариса Павловна завершила наконец свое выступление.

— Но ее нельзя уволить, — сказала Дора Матвеевна, даже не сказала, а просто подумала вслух. — Ее нельзя уволить, потому что она кормящая мать. — Голос Доры Матвеевны одиноко и слабо прозвучал в наступившей тишине, и сама она, хотя и поднялась, встала, скорее всего походила бы на девочку-недоростка, если бы не пробитые сединой волосы, не горбоносый птичий профиль.

Трудно наверняка определить, сколько тянулось молчание — несколько секунд, минуту или больше. «Генеральша», как за глаза называли в лаборатории Ларису Павловну, смотрела на Дору Матвеевну, Дора Матвеевна — на «генеральшу»...

— Для кормящей матери мы найдем подходящее место, но в лаборатории нам необходим полноценный работник, — проговорила твердым голосом Лариса Павловна и прищурилась:

— Вы что же, Дора Матвеевна, считаете, что вы одна здесь у нас такая сердобольная?.. Что все мы — кровожадные звери?..

— Ничего такого я не считаю, я просто сказала, что кормящую мать никто не вправе уволить...

— Вот как — вы «не считаете»!.. — передразнила Дору Матвеевну почему-то задетая этим словом Лариса Павловна. — Зато я счи-та-ю, что вы клевещете на весь наш коллектив! Коллектив, который, заметьте, в трудную минуту пришел вам на помощь! Вас приняли в лабораторию из жалости, из сочувствия... Ведь русский народ жалостлив, сердце у него отходчивое... Вот он и платит за зло — добром... А чем в ответ платите вы?..

На другой день Дора Матвеевна подала заявление об уходе «по собственному желанию». Лариса Павловна подписала его, не поднимая на Дору Матвеевну глаз.

— Слишком уж вы, Дора... Не знаю, как выразиться... Принципиальная, что ли... — сказала ей Алпатова, та самая, которой поручено было перепроверить анализы у Слащева. Они вместе вышли, вместе шли к автобусной остановке. Ледяной февральский ветер после комнатного тепла пронизывал до костей. От каменных громад, сплошной стеной выстроившихся вдоль улицы, веяло холодом, и каменным казалось тяжелое, плоское, нависшее над городом небо.

Дора Матвеевна ничего не ответила, только подняла воротник, чтобы спрятать от ветра нос и подбородок. На остановке, несмотря на холод, она пропустила два или три автобуса, которые шли в ее сторону. Ехать домой не хотелось.

О случившемся Дора Матвеевна рассказала сестре не сразу, бог знает отчего, но ей неловко и стыдно было рассказывать об этом...

Она и теперь в то же время, что и прежде, выходила из дома и в то же самое время возвращалась. Она по-прежнему останавливалась возле витрин «Мосгорсправки», переписывала в блокнот адреса, которые могли пригодиться, и по-прежнему слышала — от одних, что вакансия, к сожалению, уже заполнена, от других — что именно ее профиль им не подходит... Иногда Дора Матвеевна экономила на транспорте и вместо пустопорожних, как теперь ей представлялось, дальних поездок шла в библиотеку. Там, в тепле, она читала свежие газеты, журналы. Было множество высокопарно-торжественных статей, посвященных семидесятилетию Сталина, в газетах колонка за колонкой печатались приветствия вождю от партийных организаций, трудовых коллективов, от братских компартий. И в тех же номерах видное место занимали статьи, с яростью обличавшие антипатриотов и безродных космополитов, ядовитые фельетоны с не допускавшими сомнений фамилиями. Регулярно, из номера в номер повторялась рубрика «Выше революционную бдительность!» Дора Матвеевна все это прочитывала от строки до строки — с отвращением и в то же время с тайным удовлетворением: она не одинока...

Как-то ей пришло в голову позвонить Самсонову. Она долго не решалась, но когда решилась, в трубке послышался резкий и, как ей показалось, злорадный голос: «В нашей системе он больше не работает». Вот, значит, как... «Семь бед — один ответ», — вспомнилось ей. Какие беды он имел в виду?.. Она этого не знала, но подумала, что кому-кому, а Ларисе Павловне было известно, что Самсонова больше нет...

В долгих блужданиях по городу Дора Матвеевна не раз перебирала подробности того, что произошло в лаборатории.

Для нее не было сомнения, что доведись ей пережить все заново, она поступила бы точно так же. Но как-то особенно горько делалось Доре Матвеевне оттого, что Ирочка за все это время ни разу ей не позвонила... Горько и зябко. Тем более, что, знала она, Ирочка продолжала работать в той же лаборатории.

Зима стояла суровая, снег падал редко, по тронутым ледком тротуарам опасно было ходить, многие, поскользнувшись, ломали руки, расшибали головы. Иной раз, стоя перед «Мосгорсправкой», она не в силах бывала накарябать и двух строк — пальцы не гнулись и сама она, казалось, вот-вот превратится в сосульку. На остановках Дора Матвеевна подолгу дожидалась троллейбуса или автобуса, и когда они приходили, с промороженными, заиндевелыми окнами, в них все равно нельзя было согреться, напротив, какая-то мертвенная стылость пронизывала воздух, стекала со стекол, с железных бортов, с никелированных поручней.

Надежда все чаще покидала ее. Город, в котором прожила она почти всю свою жизнь, с каждым днем становился все более колючим, враждебным, чужим. А что, если Берта права?.. — думалось ей. Она все чаще начинала чувствовать себя эмигранткой в собственной стране. Правда, временами ей вспоминалась бескрайняя, жаркая казахская степь, высокое небо, налитое густой синевой, мираж, играющий где-то вблизи горизонта, неказистые домики геологоразведочной экспедиции, где ей всегда бывали рады... Но все это находилось за тысячи километров от Москвы...

Да и до лета было еще ох как далеко. Так далеко, что порой казалось — оно никогда не наступит, зима не кончится, автобус, которого она поджидает, никогда не придет... Но он приходил, и она взбиралась в него по скользким, слишком высоким для нее ступеням, и выскабливала в мохнатом инее ногтем прозрачный кругляшок, чтобы не пропустить нужную остановку...

Стоял холодный, дождливый август, длинные белые гребешки бежали по пасмурной, чернильного цвета Балтике. Сидя в сырой комнатке захудалого пансионата, где жила Хая Соломоновна, мы говорили о Крыме. Он был для нас меньше всего географическим понятием. Для Хаи Соломоновны он означал давнюю, сломанную войной жизнь, для меня и Бориса — детство: светлые полянки под высокими, раскидистыми кедрами, аллеи с пунцовыми огнями роз, слепящее, как бы растворенное в воздухе сияние Черного моря... Теперь Хая Соломоновна превратилась в старушку восьмидесяти лет, маленькую, ссохшуюся, но на удивление подвижную, с темными, энергично поблескивающими глазами. Борис, младший ее сын, был крупен телом, грузен, животаст, он служил на танкере-газовозе старшим механиком, и «Канарские острова», «Сингапур» или «Рио-де-Жанейро» звучали в его устах как названия станций подмосковной электрички. С ним приехал его внук Максим, красивый, избалованный мальчик восьми лет — столько было нам с Борисом, когда — в сорок первом — мы расстались... На столике, в сиротской пластмассовой тарелочке, высилась горка припасенных ею для нас румяных булочек — из ближнего кафетерия, и тут же, в такой же пластмассовой вазочке, стояли прекрасные, нежные, цвета бледной зари, розы на горделивых длинных ножках, купленные нами по пути сюда, на базарчике в Булдури, они испускали тонкий аромат, на точеных лепестках брызги дождя казались каплями свежей росы... Но разве могли они сравниться с розами, которые благоухали когда-то в Ливадии?.. Разговаривая о Крыме, мы согревались в этой сумрачной комнате с устойчивым запахом плесени и койками, строго заправленными серыми солдатскими одеялами. Воспоминания наши были грустными, но от них не легко было оторваться.

Надо сказать, в общем и целом память меня не подвела и когда вслед за очередным «а помнишь...» Хая Соломоновна затронула наших ялтинских приятелей Любарских, в ее передаче сохранился почти весь прочерченный мною контур.

— А помнишь, — сказала Хая Соломоновна и лицо ее посветлело, — помнишь, как Юлий Александрович целовал дамам ручку? Хотя в то время, перед войной, никто этого не делал... И я постоянно упрекала Якова Давыдовича. «Ты видишь, Яков, — говорила я ему, — а ты на это не способен!..»

И мы смеялись — и Хая Соломоновна, и Борис, и я, и моя жена. Людей, о которых мы говорили, она знала по моим рассказам, и этого было достаточно, чтобы они и для нее означали отнюдь не пустые имена.

Да, конечно, я хорошо его помнил — сухощавого, стройного Юлия Александровича, с ровным загаром на узком лице, в пенсне, в голубой футболке с белым шнурочком на груди, предупредительного, галантного, с белыми, ровными, один к одному, зубами, особенно заметными, когда он улыбался. Помню, как за столом он в шутку неизменно ухаживал за моей матерью, правда, манеры его в нашем обиходе казались несколько приторными... Помнил я и его жену, Любовь Михайловну, «жгучую брюнетку», как тогда говорили, со смуглыми, цвета спелого персика, щеками, с влажно блестевшими темно-вишневыми глазами... Она бывала весела, шумна и грубовата — рядом с ним.

— А помнишь, как они называли друг друга?.. Нет?.. (Я не помнил). «Пусик» и «Мусик»! Вот как — она его «Пусик», а он ее «Мусик»!..

И пока Хая Соломоновна смеялась дробным рассыпающимся смешочком, я досадовал на свою память: такая деталь, и я о ней забыл! «Пусик» и «Мусик»!

— А собачку их, пуделя, помнишь?.. Детей у них не было, зато пуделя своего они обожали! Маленький, беленький был такой пуделек, они его стригли, купали в тазу, а воду подсинивали чуть-чуть. И пудель у них был голубым!

Ах, память, память! Чего она стоит, если я мог упустить такое! «Пусик» и «Мусик» — на ялтинской набережной со сказочным голубым пудельком!..

За окнами то моросило, то прояснялось, капризные тучи набегали с моря, чтобы тут же рассеяться, растаять, пропустив лучи неяркого северного солнца к благодарной за хотя бы скупую ласку земле.

Мне было известно, что случилось потом, я имею в виду многих наших друзей и знакомых, в том числе и Любарских: они оставались в Ялте, надеясь, что немцев остановят на Перекопе, и в последний момент погрузились на уходящую в сторону Кавказа баржу. Немцы разбомбили ее в открытом море.

Я видел перед собой с абсолютной отчетливостью белый ялтинский мол с маячной башенкой на конце, видел резкую, как всегда, линию горизонта — и баржу, медленно кренящую смоляной борт... Откуда, с чьих слов так ясно представлялось мне это? Так, словно на моих глазах все это происходило, словно мои уши слышали последние крики обреченных, мечущихся по расколотой взрывами палубе...

Я спросил у Хаи Соломоновны, так ли все это было.

— Нет, нет, — произнесла она ломким, со старческой дребезжинкой, но звучным, решительным голосом, — баржа?.. Что ты, никакой баржи не было! Вернее, баржа была, но Любарских на ней не было, тут кто-то тебя запутал!.. Что они остались, не эвакуировались, когда еще можно было, — это правда. Но потом... Потом, когда немцы уже подступали к Ялте, они надумали уходить на Джанкой... Чтобы там по железнодорожной ветке добраться до Керчи и переправиться на материк... У Юлия Александровича, если помнишь, была открытая форма туберкулеза, в армию его не взяли... И вот здесь-то, возле Джанкоя, их и схватили немцы...

В Джанкое я не бывал, разве что поездом проезжал мимо, но слово было знакомым, и от него дохнуло на меня северным Крымом, степью, горьким запахом сорок первого года... Стояла осень, значит, в это самое время там, на Перекопе, уже был убит мой отец. И еще не был убит Яков Давыдович — его убьют в Севастополе несколько месяцев спустя, он служил на флоте...

В ту осень сорок первого Боря и его старший брат Лева, которому тогда было десять лет, вместе с матерью, Хаей Соломоновной, эвакуируясь из Крыма, попали под страшную бомбежку и уцелели только чудом, но когда впоследствии Лева, блестящий математик, вынужден был бросить университет по причине все нарастающих головных болей и нервных отклонений, врачи указывали на эту бомбежку... Вместо завидного будущего, которое ему пророчили, он стал почтальоном. Что же до Бориса, то он закончил мореходку и плавал на газовозе, до встречи с ним я и не подозревал, что существуют такие суда. Он показал мне фотографию своего красавца с высоченной, в трехэтажный дом, надстройкой на корме, где размещались каюты для экипажа, и коснулся пальцем окна своей — с кабинетом, спальней, кухней, душевой — верх комфорта, как и весь газовоз... Его строили в Германии... Слушая Бориса, я не придал значения его словам: «немцы строили», «немецкая работа»... Но теперь, когда Хая Соломоновна упомянула о Джанкое, мне подумалось, что газовоз этот, о котором так обстоятельно и любовно рассказывал Борис, был построен теми самыми немцами или детьми тех немцев, которые разбомбили их эшелон или по дороге в Джанкой перехватили Любарских... Но мысль эта, родившись, тут же оборвалась...

... «Пусик» и «Мусик» называли они друг друга, и был у них голубой пуделек, они купали его в тазу с подсиненной водой и водили гулять по людной ялтинской набережной, там бежал он между парусиновых штанин, между мужских туфель, форсисто начищенных зубным порошком, между женских «лодочек» на стройных, загорелых ногах, бежал, поматывая курчавой мордочкой и задевая хвостом короткие в последний предвоенный сезон, легкомысленно раздуваемые морским ветром юбки...

Взяли они его с собой в Джанкой? Вполне возможно, ведь у них не было детей, а разве в подобных обстоятельствах не взяли бы они с собой ребенка?..

Впрочем, не знаю, не знаю... Выходит, многого я не знал о них. Например, того, что Юлий Александрович по рождению был наполовину француз — наполовину поляк... Да и какое это имело значение?.. Оказалось — имело...

И едва припомнила об этом Хая Соломоновна, как сразу же приторноватая галантность Юлия Александровича сделалась понятной и даже необходимой, поскольку француз, да еще и поляк... А значит — и Версаль, и Елисейские поля, и шляхетские корни... Вот он и целовал дамам ручки, шершавые от стирки, от чистки кастрюль, и дамы расцветали, чувствуя себя в тот миг соперницами не то мадам Помпадур, не то пани Валевской...

— Кто не есть еврей?..

Или:

— Вер изт нихт юде?..

Так это было сказано — поблизости от Джанкоя, куда их всех согнали, чтобы расстрелять. Это же произошло бы, останься Любарские в Ялте, — с той лишь разницей, что тогда бы их привели на пустырь за винными складами Массандры; и там, на пустыре, прежде чем ударить из автоматов и заранее пристреленных пулеметов, тоже был задан тот же вопрос:

— Вер изт нихт юде?..

И не было человека — это известно в точности! — который, как было приказано, вышагнул бы из рядов, где стояли мужчины, женщины, дети... Не было никого!

Он вошел... Но прежде, чем войти, он застыл на несколько секунд в раме дверного проема, в торжественной позе, как на парадных полотнах Веласкеса или Гойи, — небольшого росточка, коренастый, гладко причесанный, волосок к волоску, в черном костюме, несмотря на уже нависавшую над городом жару, с тростью, на которую он опирался с небрежной легкостью и даже изяществом. При этом он улыбался, карие глаза его сияли, как бы говоря: «Ну, вот и я!.. Вы меня ждали — вот я и приехал!..»

Наконец он переступил порог... Он шел ко мне, широко раскинув руки с повисшей на локте тростью. Я поднялся ему навстречу. Мы обнялись. Мы хлопали друг друга по спине, терлись щекой о щеку, запах «Шипра» окутывал меня плотным облаком, словно я находился в мужской парикмахерской. Мы сели на украшавший нашу комнату старый клеенчатый диван эпохи сталинских пятилеток и ГУЛАГа, и Ковальчук достал из кармана портсигар с папиросами, которые он собственноручно начинял медовым «Золотым руном». Затянувшись, мы сидели, улыбаясь друг другу, как закадычные друзья, которым не нужны слова, но сердце у меня поёкивало, я ждал, что Ковальчук сейчас спросит о своем романе, который лежал у меня в шкафу, и мне отчетливо мерещилось некое подобие гильотины и голова Ковальчука, отсеченная гильотинным ножом и падающая в корзину...

Но Ковальчук не заикался о романе, возможно, заметив что-то в моем лице... Он только время от времени касался моего колена кончиками сложенных щепотью пальцев и приговаривал:

— Веришь-нет, до того я соскучился за всеми за вами... Дай, думаю, съезжу, понаведаюсь...

Но наступил момент, когда улыбка соскользнула с его губ. Он опасливо повел глазами в сторону стоявшего на моем столе телефона.

— Дело есть... — не отрывая взгляда от телефона, произнес он. — Давай выйдем...

В скверике рядом с редакцией мы отыскали скамеечку поуютней, в полукружье пышно разросшихся кустов сирени и бульдонейжей.

— Такое дело... — сказал Ковальчук, закуривая новую папиросу. — Такое, брат, дело... — Он и мне протянул портсигар, но меня уже слегка мутило от приторно-медового аромата, я отказался. — Звонят мне вчера... Сам понимаешь — откуда... — Он устремил многозначительный взгляд туда, где за купами каштанов, через площадь, высилось ампирно-величавое здание ЦК. — Звонят и говорят: «Приезжай, есть разговор...» «Какой разговор, о чем?..» — «Имеется мнение — направить в журнал тебя главным редактором...»

В животе у меня потянуло ледяным сквознячком. Федю?.. Главным редактором?.. Это конец!..

— Я, сам понимаешь, начал отказываться... На кой ляд это мне сдалось?.. Живу себе тихо-спокойно в своем Семиреченске... В гуще жизни, посреди трудового народа... Не то что иные-прочие, которые из своих кабинетов не вылазят... Рыбку полавливаю... Пописываю кое-что, между прочим... Друзья меня завсегда поддержат, руку помощи, если надо, протянут... Верно?.. — Зрачки его, сжавшись в точку, кольнули меня, как два остро заточенных шильца. — Я им — и то, и это — они ни в какую! «Приезжай, номер в гостинице забронирован, завтра в одиннадцать ноль-ноль явиться на прием...» Сам знаешь, к кому... Что делать?.. Вечером сел в поезд, утром приехал, побрился, перекусил и к вам, в журнал...

Он смотрел на меня, доверчиво распахнув глаза:

— Так что скажешь, что посоветуешь?..

— Надо подумать, Федя... — пробормотал я, едва ворочая пересохшим языком. Теперь уже не голова Ковальчука, а моя собственная катилась в корзину, срезанная гильотиной... И туда же падал, беспомощно распластав страницы, наш журнал...

— Думать-то надо, да времени нет... — Ковальчук взглянул на часы. — Туда не опаздывают... — Он тронул мое колено и приблизил свое лицо к моему. — И выходит, вроде бы я Старика вашего подсиживаю, это с одной стороны... А с другой — обстановочка, сам видишь, какая... Тут — Сахаров, Солженицын... Там — Ближний Восток, Америка... Нужно линию выправлять... — Ковальчук подмигнул, потрепал меня по колену.

— Вот начальство и всполошилось: давай, мол, Федя, выручай...

Ковальчук вздохнул. Его лицо сделалось печальным, глаза погасли:

— Что меня тревожит, это как ваши ребята к такому делу отнесутся.

— Верно, — согласился я, — с ребятами надо поговорить...

— Про то тебя и прошу, — кивнул Ковальчук. — А я на обратном пути к вам заверну...

Он поднялся. Он шел по аллейке, прихрамывая, поигрывая тростью. На фоне светлой, пронизанной солнцем листвы и пестро, по-летнему одетых людей черная его фигура выглядела зловеще. Я вспомнил, как несколько лет назад мы познакомились, живя в гостинице и дожидаясь решения издательства, куда мы привезли — он третий или четвертый, я — свой первый роман.

— Ты еще молодой, — говорил он, — пишешь про культ личности, про Сталина, репрессии... А я пташка стреляная... Чую — политика вот-вот переменится... Что тогда?..

Он желал мне добра. Он угощал меня коньяком в гостиничном буфете, куда я не заглядывал, довольствуясь купленными на углу пирожками. Он делился со мной опытом, как старший товарищ...

Рабочий день в редакции уже заканчивался, когда Иван Петрович, наш Главный, наш Старик, наш Живой Классик, как мы его называли, пригласил всех к себе в кабинет.

Он сидел за своим столом, насупленный, маленький, седенький, под портретом Горького, когда-то благословившего первый его роман. Грозные морские валы кипели у Горького за спиной, Буревестник реял над головой, едва не цепляя крылом широкополую шляпу.

— Должен сообщить вам, господа, пренеприятнейшее известие, — когда мы расселись, произнес Иван Петрович без малейшего намека на улыбку, опустив голову и упершись взглядом в усыпанную пеплом крышку стола. — Пятый номер идет под нож... Весь тираж... Все двадцать тысяч...

— Под нож?..

— Двадцать тысяч?..

— Вот не было печали, так подай!..

— Эт-то что-то новенькое...

Мы переглядывались, веря и не веря своим ушам.

— Да, — хрипло проговорил Главный и щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету, — под нож... Сейчас Адриан Викторович нам обо всем доложит... Слушаем вас, Адриан. — Пламя в его руке прыгало, сигарета не хотела зажигаться.

— Я только что оттуда, — сказал Адриан, ответсекретарь нашей редакции, на мгновение вскинув заледеневшие голубые глаза к потолку. — Там получили сигнальный экземпляр, учуяли крамолу — и началось... Кто разрешил, кто пропустил, с какой целью?.. Всех уволить! Разогнать всю редакцию!.. «Вам на «Би-би-си» работать, на «Голосе Америки», а не в советском журнале!..»

— Так прямо и сказали?..

— Так и сказали... В ЛИТО при мне звонили, главному цензору... Велели подавать заявление — тому, кто номер подписал, проявил политическую слепоту...

— Да в чем все-таки дело-то?..

— Как это — в чем?.. — пожал Адриан плечами. — Все то же самое — неуправляемый подтекст... На сей раз — «Стрела Махамбета»...

— Ах, вот оно что... — рассмеялся Валентин Ребров, заведующий отделом поэзии. — Докумекали-таки... — Он с торжествующим видом оглядел всех нас. Лицо его светилось, в разноцветных глазах — один зеленый, другой голубой — метались веселые бесовские огоньки.

— Они-то докумекали, — кивнул Адриан. — Теперь нам предстоит кумекать — что делать, как быть?..

На кабинет опустилась погребальная тишина.

Зазвонил телефон, один из трех, стоявших у Старика на столе, красный, «вертушка». Иван Петрович, не поворачивая головы, взялся за трубку.

— Да, в курсе, в курсе, — буркнул он сердито. — Да, сидим, думаем... — И кинул трубку на рычажок. — Это оттуда... — объяснил он, сумрачно сдвинув лохматые сивые брови.

Но мы и без объяснений знали — откуда... И, правду говоря, заранее были готовы ко многому...

Недавно к нам приезжал известный в ту пору московский поэт. Горы... Степи... Горячее, слепяще-синее небо... Домбра... Кумыс... Бешбармак... На прощание он написал у себя в гостинице стихи о легендарном батыре, поэте и воине, который погибает, сражаясь за свободу, но стрела, пущенная из его лука, летит и летит — сквозь пространство и время... Поэт пришел к нам в редакцию, принес несколько свеженаписанных стихотворений, в том числе и о батыре Махамбете, а в сейфе у Старика отыскалась бутылочка отличного дагестанского коньяка, и мы выпили — за поэта, за его стихи, за литературу, которая несмотря ни на что существует и умеет сказать правду, понятную другу-читателю... Выпили мы и за «Стрелу Махамбета», тут же коллективно придумав стихотворению это название и клятвенно пообещав поставить его в ближайший номер...

— Так что станем делать?.. — нетерпеливо спросил Главный, пробарабанив по столу «Турецкий марш» Моцарта, как это с ним случалось в минуты особого волнения.

— А ничего... — прервал томительное молчание глуховатый голос Реброва. — Ничего не надо делать...

— Что же, пускай разгоняют журнал?

— Все равно когда-нибудь этим кончится...

— Может быть, и не «когда-нибудь», а именно теперь, — сказал Адриан. — Больно уж повод удобный. Стрела летит, а в кого она метит?..

— В кого же?..

— То-то и есть — «в кого»... Думай, как хочешь... Это и называется «неуправляемый подтекст»...

Вероятно, не я один вспомнил в тот момент о «Новом мире», о Твардовском, изгнанном из своего журнала, о том, что теперь, после чешских событий, перетряхивают все редакции, наступает и наш черед...

— Какой же ты предлагаешь выход? — спросил Адриана Пыжов, наш редакционный критик. — Говори, не темни... — Плечистый крепыш, круглоголовый, плотно, по-крестьянски сложенный, он не терпел пустых разговоров.

— Давай, Адриан, выкладывай, не тяни, — поддержали его Иван Дроздов (проза) и Никитин (публицистика).

Все были уверены, что у Адриана, как обычно, уже выработан какой-то спасительный план, хотя он не торопится его раскрыть.

— Пожалуйста, Адриан, — сказал Иван Петрович. — Мы слушаем...

Адриан откашлялся, но не произнес ни слова.

— Так что же вы?.. — требовательным и вместе с тем заискивающим голосом проговорила Екатерина Владимировна, зам. главного, единственная женщина в нашей редакции. — Ведь вы наверняка что-то наметили... — У нее было немолодое, но все еще красивое лицо, черные волосы, густые брови, горячие карие глаза. Когда нашего Старика вызывали «на ковер», она шла вместо него, смущая наших «опекунов» — кого до дерзости прямым взглядом, кого лучезарной улыбкой. Она и сейчас улыбалась Адриану, но улыбка у нее получалась напряженной, натужной..

— Хорошо, я скажу, — выдержав долгую паузу, произнес Адриан, как бы преодолевая себя. — Все, что мы можем, это произвести выдерку.

— Выдерку?..

— Что это значит?..

— Это значит, — ровным, тихим голосом, как хирург, говорящий о предстоящей операции и не желающий вспугнуть пациента, объяснил Адриан, — это значит, что мы должны выдрать страницы со «Стрелой Махамбета» и вклеить вместо них другие.

— Что?.. Выдрать?.. Из двадцати тысяч экземпляров?.. — ахнул кто-то обескуражено.

— И всего за один день. — Тон у Адриана был неумолимый, безжалостный. — Мы должны только выдрать, вклейку сделают типографские.

— Может быть, существует еще какой-нибудь выход?..

— Другого выхода нет.

Первым вскочил со своего места Ребров:

— Ну, нет! Пускай они сами выдирают, если так им хочется!.. Без нас!..

— «Лучше гибель, но со славой, чем бесславных дней позор...» — пробормотал я.

— В самом деле, как-то странно выходит... — усмехнулся Пыжов, достав из кармана платок и протирая снятые с курносого носа очки. — Выходит, мы сами должны... Я сам должен... Своими руками... Взять и уничтожить великолепные, честные, гражданские стихи... Уничтожить... То есть стать палачом...

— Это в принципе невозможно, — сказал Алексей Никитин, закуривая, чего мы никогда не делали в редакторском кабинете.

— Давайте поищем другой вариант. — Он затянулся и, будучи самым высоким в редакции, выпустил поверх голов сидящих тонкую струю дыма из своего маленького, сухого, аристократического рта.

Все недовольно загудели, вскочили, задвигали стульями.

— Другого выхода я не вижу, — тем же ровным, тихим голосом произнес Адриан. — Завтра к восьми утра всем собраться в типографии. Редакция будет закрыта...

Вот как!..

Вот, значит, как!..

Ну, нет! Нет и нет!..

— Мы не рабы!.. — сказал Ребров, когда мы вышли из редакции.

— Рабы не мы!.. — отозвался я.

Помимо прочего, нас объединяло еще и то, что мы были самыми молодыми в редакции.

— Здравствуйте, Алик...

— Я не Алик, — буркнул Теплицкий, бросил трубку на рычажок и снова упал головой в подушку, благо тумбочка с телефоном стояла у самого изголовья.

Через минуту или две звонок повторился — долгий, упорный, почти требовательный.

— Это Алик?..

— Нет, — сказал Теплицкий сердито и по слогам произнес: — Я не — А—лик... Вам ясно?

— А кто же вы?..

— Я Миша, — прорычал он в трубку первое пришедшее на ум имя. Не совсем, впрочем, первое: Михайлович — таким было его отчество. Эдуард Михайлович Теплицкий. Хотя материалы в газете он подписывал короче: «Эд. Теплицкий».

Он вновь брякнул трубкой о рычажок и натянул одеяло на самую макушку. Весь день он мотался по стройплощадкам гигантского, возводимого в степи комбината, и завтра ему предстоял такой же хлопотный день.

— Миша, а где же Алик?..

— Я не знаю никакого Алика.

— Но ведь он жил в этом номере?..

— Может быть. Но сейчас тут живу я. И я хочу спать...

— Извините, что помешала...

Он почему-то помедлил, задержал трубку возле уха. Голос, пробившийся к нему сквозь мембрану, звучал обиженно. А ему вдруг представилось, что девичий голосок этот, мелодичный и нежный, чем-то похож на подснежник с повисшей на ниточнотонком стебельке головкой, такие попадались иногда между кучами строительного мусора и железного лома, на обочинах пробитых бульдозером дорог...

— А вы?.. — спросил он. — Вы сами-то почему не спите?..

— А я работаю.

— Работаете?..

— Да, я дежурю... В ночную смену... На телефонной станции...

— Вот как...

Он не знал, что сказать. Все понятно — телефонистка, по ночам скучно, звонков мало, почти что нет, отчего же не позвонить, не развлечься... У гостиницы, видел он, вечерами вьются стайками зазывающе-ярко разодетые девицы, громко хохочущие, с манящими, дерзкими взглядами...

— А вас как зовут?..

Он не нашелся, о чем бы спросить ее еще, а просто взять и оборвать разговор было слишком грубо.

— Как зовут?.. — Она ответила не сразу. — Джульетта...

— Как-как?..

— Джульетта.

— То есть — Юлия?.. Юля?.. Если по-нашему...

— Нет, — сказала она. — Меня зовут Джульетта.

— Джульетта?.. — С него смыло сон. Джульетта...

— Но если вы — Джульетта, у вас должен быть свой Ромео?.. — проговорил он, удивляясь собственной бездарности в потугах поддержать разговор.

— Никакого Ромео у меня нет.

Она произнесла это резко, отрывисто, но, показалось ему, при этом вздохнула, он уловил в трубке, плотно прижатой к уху, подавленный вздох.

— Но как же... — сказал он. — Как же... Джульетт без Ромео не бывает... — Он шутил, но что-то щемящее почудилось ему в этом вздохе.

— Значит, бывает, — уже спокойно и даже насмешливо проговорила она. — Спокойной ночи.

В трубке щелкнуло. Несколько минут назад как бы ожившая, теперь она вновь умерла...

Теплицкий не сразу разжал руку, не сразу вернул трубку на место, но и потом, засыпая, он чувствовал, что его ладонь, его пальцы, которыми он обхватывал трубку, хранят, ощущают ее форму, ее тепло...

С утра, перекусив, чем попало, в гостиничном буфете (гостиница, куда его поселили, была комбинатовской, ведомственной, следовательно — лучшей в городе, но в буфете ничего, кроме сваренных вкрутую яиц и бутербродов с селедкой, не было), Теплицкий с головой ушел в дела, связанные с редакционным заданием, по которому и приехал на стройку. Прокуренные прорабские в наспех сколоченных вагончиках сменялись кабинетами с неприязненно встречавшим его начальством, разговоры с рабочими, заглушаемые грохотом бетономешалок, — минутной передышкой где-нибудь на дне котлована, по краям которого медлительными, неуклюжими жуками ползли, выбираясь на поверхность, перегруженные самосвалы... Но все время где-то в душе у Теплицкого, в дальнем, отгороженном от всего прочего уголочке, мерцало воспоминание о ночном разговоре, таком нелепом, нечаянном, даже как будто не существовавшем...

Вечером, возвращаясь в гостиницу, он поймал себя на том, что внимательно вглядывается в лица осаждавших входную дверь молоденьких девчонок, стремившихся, миновав начальственно-сурового вахтера, пробраться внутрь, в маленький гостиничный бар или ресторан. Он пытался обнаружить между ними Джульетту... Хотя был уверен: ее здесь не было...

Теплицкий был среднего роста, коренаст, спортивного сложения (в юности он занимался боксом), с мягкими, лучистыми голубыми глазами. Женщины к нему так и льнули. Вот и теперь одна из топтавшихся перед входом, черненькая, в озорном красном сарафанчике, приподнятом выше соблазнительно-круглых коленок, преградила ему дорогу, словно невзначай коснувшись грудью и позволив скользнуть взглядом за корсаж, в глубокую ложбинку между двумя налитыми бугорками.

— Дяденька, возьми меня с собой...

Теплицкий отстранился и прошел мимо.

— Ты что, не видишь, что он импотент?.. — раздалось у него за спиной. Смех, взорвавшийся позади, накрыл его с головой, как густая пена.

Он не был ни импотентом, ни анахоретом. Смех отрезвил его. Моясь под душем, смывая с тела наросший за день слой грязи и пыли, местами превратившихся в плотную корку, он представлял себе черненькую, ее коленки, пухлые грудки с проснувшимися сосочками... Стоило привести ее в бар, заказать пару коктейлей, а потом подняться сюда, в номер... Была она там или нет — какое это имеет значение?. Джульетта... Одна из Джульетт, искательниц приключений... А может быть — не только приключений... Чего-то посущественней... Иначе — с чего бы это звонить по ночам, и раз, и два, и три, в номер к незнакомому, проживающему в гостинице мужчине, заигрывать, будто бы разыскивая какого-то Алика... Да еще и придумывать себе имя «покрасивше» — Джульетта... (Он забыл в тот момент, что и сам, называясь, придумал себе имя...). Интересно, сколько такая Джульетта берет за... сеанс?.. И — какая она: светленькая, темненькая, рыженькая?.. Темпераментная — или так, явится, добросовестно отработает свое и, уходя, пересчитает деньги, небольшой приварок к своей мизерной зарплате...

Так он говорил себе — недолго, впрочем: едва он успел обтереться и накинуть чистую, хотя и слегка помятую в чемодане рубашку, как в дверь постучали, в номер ввалилась бригада работяг с газобетонного, снабжавшего строительными плитами все участки, но с перебоями, Теплицкому хотелось разобраться в их причинах — и не со слов начальства, а со слов ничего не скрывающих рабочих главного (плитового) цеха, и когда они ушли, он с удовольствием перелистал свой разбухший от новых сведений блокнот, выправляя и дописывая в спешке разговора кое-как намеченные слова. Прослушав последние известия по радио и пожевав горбушку плохо пропеченного хлеба с кусочком глиноподобного сыра («Об этом тоже надо бы написать!..»), он разделся и лег, напоследок, прежде чем сомкнуть веки, подумав, что надо позвонить жене, сыну, сегодня у него не хватило времени забежать на переговорный за талончиком, но завтра... Завтра непременно... О том, что сделает и скажет он завтра, Теплицкий додумывал уже во сне.

— Это Миша?..

Он тряхнул головой, отрываясь от подушки, отгоняя сон.

— Джульетта?..

— Да, я... Я вас разбудила?.. У вас голос какой-то странный...

Он прокашлялся, пытаясь избавиться от выстилавшей горло сухости, из-за которой голос его звучал хрипло, натужно.

— Нет, — сказал Теплицкий, — я ждал вашего звонка.

— Откуда вы знали, что я позвоню?..

— Представьте, знал.

Это было правдой: он знал, что она позвонит. Вернее, он этого не знал, он хотел, чтобы она позвонила, он почувствовал бы себя лишенным чего-то, если бы она не позвонила, если бы в трубке не прозвучал ее негромкий, чистый, словно прозрачный голосок. В нем все ожило, затрепетало, едва он его услышал.

— Вы знали?.. Почему?..

— М-м-м... Ну, хотя бы потому, что в прошлый раз мы не договорили.

— На чем же мы остановились?..

— На Ромео, если не ошибаюсь.

— На Ромео?..

— На том, что каждой Джульетте положено иметь своего Ромео. Разве не так?..

— Каждой... — Она помолчала. Он вдруг подумал, что сейчас она оборвет разговор, положит трубку, как в прошлый раз, и стиснул пальцами черную пластмассовую шейку, как если бы это могло ее удержать. — Скажите честно, по-вашему, я проститутка?..

— Откуда вы взяли?.. — возмутился он с наигранным негодованием.

Она ощутила эту наигранность:

— Все мужчины одинаковы... — Он явственно расслышал ее вздох. — На каждую женщину или девушку смотрят и примеряют, какой она будет в постели... Вот вы, например?..

«Импотент!..» — вспомнилось ему.

— Думаю, вы ошибаетесь, — холодно произнес он. Из окна дуло ночным ветерком, доносившим, помимо запахов стройки — мазута, железа и развороченной глины — тонкий аромат весенней, нетронутой степи. Теплицкий натянул по самое горло распахнувшееся было одеяло, тело его продрала дрожь. — А ну ее к черту, — подумал он, взглянув на фосфоресцирующий циферблат часов, — наглая девка... Чего это я разнюнился?.. Уже третий, а в шесть за мной приедут... — Ему предстояло поехать на карьер, откуда на цемзавод возили песок и щебенку.

— А кто вы по профессии?.. — Тон у нее смягчился, она словно извинялась, хотела загладить сказанное.

— Кто я?.. Наблюдатель человеческих характеров. — Он чувствовал себя оскорбленным и каждую секунду готов был прекратить бессмысленный треп. Слова его прозвучали высокомерно, они как бы отталкивали, проводили между ним и девчонкой-телефонисткой резкую черту.

— Это Стендаль... — донеслось до него. — Да, Стендаль... — Она с явным удовольствием повторила два или три раза это имя, повторила протяжно, вслушиваясь в каждый звук.

— Откуда вы знаете?.. — удивился он и перевалился с бока на спину.

— А что ж тут такого?.. Я люблю Стендаля. «Пармскую обитель», «Красное и черное»...

Вот как... А впрочем — почему бы и нет?.. В нем вспыхнуло профессионально-хищное журналистское любопытство. Грандиозная стройка, котлованы, бараки, прокисшие щи в столовой, пустые продмаги (он еще напишет, напишет об этом!) — и на фоне этого — девушка, телефонистка, читающая Стендаля...

Материал так и просился на первую полосу.

— Вы много читаете?..

— Все, что можно достать в нашей библиотеке. Достоевского, Шекспира, Бальзака...

— Бальзака, — поправил он автоматически. Но она не обратила внимания на его поправку.

— Помните: «Ее глаза на звезды не похожи...»

— «Нельзя уста кораллами назвать...» — подхватил Теплицкий вросший в сознание со студенческих лет сонет.

— «Не белоснежна плеч открытых кожа...»

— «...И черной проволокой вьется прядь...»

Попеременно, строка за строкой, они дочитали весь сонет до конца.

— Послушайте, — сказал он, порядком ошарашенный, — как это вам удается?.. Столько читать, запоминать...

— Я отключусь, а через минуту-две снова подключусь: звонят... — В трубке щелкнуло и затихло. Он ждал — не одну-две минуты, а минут пятнадцать, а то и двадцать. За окнами гудела не прекращавшая жить и по ночам стройка, озаренная желто-бело-голубыми огнями, фыркающая моторами, скрежещущая железом. Теплицкому показалось, что она больше не позвонит, и он ощутил внезапно в душе какую-то досадную, тоскливую пустоту.

— Я вам не даю спать?.. Извините, что не могла раньше... Ведь я на работе...

Голос ее звучал виновато.

— Напротив, я очень рад вашему звонку.

— Даже очень?.. Почему же?..

— Не знаю. Должно быть, потому, что у вас приятный голос. И вы любите Стендаля. А я тоже его люблю...

— Вот видите... — Она тихонько рассмеялась, довольная — тем ли, что сказал он о ее голосе, тем ли, что он тоже любит Стендаля.

— А вы читали его «Трактат о любви»?..

— Нет, не приходилось.

— А вы почитайте... Вы ведь журналист и пишете на моральные темы?..

— Иногда...

— Вот видите... Я сразу догадалась, когда вы сказали про характеры...

— А вы в самом деле много читаете, если добрались даже до «Трактата»...

— А что делать-то?.. Пока другие на танцы бегают, я читаю...

— А вы почему не «бегаете»?..

— А что там хорошего?.. Вы ведь знаете, зачем туда ходят?..

— Зачем же?..

— Будто вам не известно...

— Нет, — вступил в игру Теплицкий. Или это была игра только с его стороны, игра, в которой обнажаются, тычутся мордочками, вылезая на поверхность, тщательно укрываемые в глубине устоявшихся приличий инстинкты.

— Вы что... У нас есть танцплощадка такая, на сопке, которую «Сопкой любви» прозвали... Так там под каждым кусточком эти вот самые резиновые баллончики, там их кучи...

— Презервативы?..

Ему почему-то остро захотелось ее смутить, пощекотать, никакой нужды в уточнении сказанного ею не было.

— Вот именно... Только я не люблю это слово... — Он с удовольствием представил, как брызнул румянец на ее щеки, так решителен, резок вдруг сделался ее голос. — И вообще — мужчины такие свиньи... Вы же знаете, что им нужно от женщины, девушки... Внутреннее содержание? Культура?.. Ничего подобного! Им нужно, чтобы бедра были широкие, грудь высокая, зад — чтобы, как они говорят, «было за что подержаться...» Для них что женщина, что кобыла — никакой разницы. «Женщина начинается с ног» — это кто сказал?.. Кажется, француз какой-то. «Солнышко, раздвинь ножки...» И раздвигают! А потом рожают, и ребеночек не нужен — ни ему, ни ей... Хорошо еще, если в мамаше чувство проснется, хоть и намается со своим детенком в общежитии, да любить его будет... А то ведь — слыхали, наверное, что эти гулены со своими детками делают?..

Теплицкий не ожидал от нее, от Джульетты, ничего подобного, вся его давешняя деликатность растаяла, стала смешной...

— Я не вас имею в виду, — сбавила она тон, видно настороженная его молчанием. — Не вас... Вы меня слышите, Миша?..

— Да, я вас слушаю...

— И не обижайтесь... Мы-то, женщины, ничуть не лучше... Угождаем кому ни попадя, предлагаем себя, как товар, еще и рекламируем — чтоб декольте было побольше, юбка покороче, трусики меньше листочка березового... Все — чтоб раздразнить, раззадорить... Зато потом все быстро кончается, он уходит, а она льет слезы горючие... Простите, у меня звонят.

У него возникла минутная передышка.

Он лежал, как ошпаренный. Не тем, что она сказала, тут для него не было ничего нового, а тем, что сказала ему все это она, Джульетта... Девчонка с телефонной станции...

Он впервые увидел себя чужими глазами. Глазами женщины. Увидел свое бугристое, разгоряченное, лишенное правильных пропорций тело, тяжело нависшее над нежной, плавно очерченной, мягко-податливой женской плотью... Увидел безумные, жадные, звериные глаза, которые, любуясь статуей Венеры Милосской или Жанной Самари, не упускали возможности ухватить в толпе экскурсантов чей-то округлый, плотно обтянутый задик или колеблемую при быстрой ходьбе невинно-откровенную мини-юбочку... Увидел он и смятенно-радостное лицо жены, потупленный ее взгляд: «Знаешь, у нас будет ребенок...» И бледные, чуть зардевшиеся щеки, как будто на них упал из окна луч ранней зари... Услышал свое твердое, несокрушимое «нет», из боязни, что вновь, как и после рождения сына, придется пожертвовать своим покоем, безмятежностью, маленькой, по сути ничтожной свободой, которую давала ему его работа... Потом было хождение под окнами абортного отделения, где резали, кромсали, дробили тельце его не родившегося ребенка, сшивали кетгутом кровоточащее, опустошенное, служащее ему для супружеских наслаждений лоно...

Боже, какими тусклыми, погасшими были ее глаза, когда она вернулась, когда ходила из комнаты в комнату, неслышно, как тень, и, казалось, все чего-то искала, искала — и не могла найти...

— Вы правы, Джульетта, милая... Наверное, вы правы... — проговорил он размягченным голосом, когда она возобновила разговор.

— Не знаю... Кажется, я слишком вам всякого наговорила... Вы не принимайте на свой счет...

— Почему же?.. В том, что вы сказали, так много горького и справедливого...

— Можно бы и больше...

— Но я хотел бы сказать вам тоже кое-что... — Теплицкий закурил, поставил пепельницу на пол, между тумбочкой и кроватью. — Все это так, я ничего не собираюсь опровергать... Но ведь они, эти самые парни и девчата, которые бывают на «Сопке любви», вы так ее красочно изобразили, — ведь они, они, а не кто другой, возведут комбинат, в котором нуждается вся страна, возведут домны, прокатный стан... Здесь будет город — парки, сады, прямые, широкие улицы, дома с отдельными, на каждую семью квартирами... Здесь будет все, что положено иметь крупному современному городу — магазины, спорткомплексы...

— А душа?.. — тихо, едва слышно произнесла она.

— Душа?..

— Да, душа... Душа — это главное... Если нет души — зачем все это?.. Все, про что вы говорили?..

— Зачем?.. Как зачем?.. — опешил Теплицкий.

Он был журналист, и неплохой. Для него всегда было важно — выполнить задание редакции, помочь многодетной матери получить квартиру, наказать негодяя, защитить честного человека... Но то, о чем говорила Джульетта...

— Ведь человек может быть сытым, — продолжала она, — может спать в чистой постели, носить сплошной импорт, жить в отдельной секции с балконом или лоджией — и оставаться... Да, оставаться скотиной. Хотя у каждого человека — нормального человека — есть душа... Но ее стараются не замечать... Или даже вытравить ее из человека...

— М-м-м... — Теплицкий почесал ногу об ногу. — Ну, а позвольте вас спросить: что это такое — душа?..

— Душа?.. — Она помолчала. Молчание, показалось ему, было долгим, и не ее дыхание слышал он в трубке, а трубка дышала в его руке. — Душа — это любовь... Понимаете?..

— М - м - м... Не совсем.

— Ну, это... Когда любят не за что-то, а просто — любят... Шекспир это понимал. «Ее глаза на звезды не похожи...», а он все равно любит... За душу. Ведь душа — это то, чем человек отличается от животного. Иначе он вел бы себя, как собаки или кошки, или куры и петухи... Понимаете?..

Уже потом, когда разговор прервался, он подумал о жене... После поликлиники, в которой она работала, после беготни по участкам, приема больных, очередей в магазинах, домашних дел и готовки, она, вконец измотанная, забиралась под душ, надевала рубашку из грубой материи и валилась в постель. Тут же, в той же комнате, на стоявшей в углу кроватке, спал — или притворялся?.. — их сын. Лежа на раздвижной, узковатой для двоих диван-кровати, он чувствовал тепло ее округлых ягодиц, гладкость ее бедер — под мягко скользившей по ним рукой. Он боялся оборвать ее сон, растревожить ее изнемогшее от усталости тело, он берег ее покой... И при каждом удобном случае изменял ей, не коря себя за это. Изменяла ли она ему?.. Порой ему даже хотелось, чтобы это произошло, чтобы она испытала с кем-то другим радость, восторг, самозабвение — и у нее возникло бы желание повторить это ощущение с ним... Но тела их, механически соединившись в минуты короткой ласки, тут же становились чужими друг другу... Была ли это любовь, о которой говорила Джульетта?..

— Душа... — пробормотал он, внезапно почувствовав неприязнь к телефонной девице, непрошено вторгающейся в его личную, потаенную для сторонних взглядов жизнь. — Душа... Этим пусть занимаются священники...

— А вы знаете, я иногда молюсь... — У нее была прежняя, наивно-доверительная интонация, она не заметила перемены в его голосе. — Молюсь богу... Вы скажете, что я дура или сумасшедшая, но это правда... Мне кажется, что-то такое на свете должно быть... Ведь для чего-то мы рождаемся, существуем... Зачем-то у нас есть не только тело, но и душа... И если Он в самом деле существует, скажите — почему Он одним дает все, а другим — ничего?.. Разве это справедливо?..

— Вероятно, у Господа Бога свои понятия о справедливости...

Он посмотрел на часы. Было около четырех. Сквозь не зашторенное окно он видел небо с крупными звездами, а в промежутках между ними — серебрящееся мелкой пылью.

— Извините, — послышалось в трубке, — я всю ночь морочу вам голову...

— Продолжайте, Джульетта... — Он с усилием подавил зевок. — Продолжайте.

— Вы смеетесь надо мной?..

— Что вы...

Ему показалось, из трубки донесся приглушенный всхлип... Он представил себе комнату, заставленную телефонной аппаратурой, холодно поблескивающие никелем стенды, штырьки, опутанные сетью проводов, мигание лампочек, зуммер... И среди всего этого — она, Джульетта, с ее мыслями о Боге, о душе... Одна, с дужкой наушников на голове, с теми же звездами за окном, той же звездной пылью...

— Вы плачете?..

— Нет - нет... Это что-то с телефоном...

Теперь он услышал — уже более отчетливо — как она всхлипывает.

Он вдруг увидел, словно со стороны, себя и ее — среди черной, пустой, тоскливой Вселенной, они кружили, подобно двойным звездам, вокруг единого центра, тяготея друг к другу и не сближаясь...

— Джульетта, — сказал он, — я хочу вас увидеть.

— Зачем?.. — В ее голосе прозвучала откровенная настороженность.

— Увидеть, поговорить...

— Но ведь мы и так разговариваем...

— Джульетта, я хочу вас видеть! — произнес он с напором, которому и сам удивился.

— Это ни к чему... Я ведь сказала: я не из таких...

— Поверьте, я и не думал ни о чем таком... Просто посидим... Хотите — в ресторане, хотите — у меня в номере... Попьем чайку, поболтаем... Познакомимся...

— А потом?..

— Потом?..

— Вот-вот, потом... Помните песенку: «То не ветер ветку гнет, то не ива клонится...» Ну, и дальше...

— Что — «и дальше»?..

— А вы не знаете?.. — Она рассмеялась, закатилась злым смешком. — «Он в постель ее зовет, хочет познакомиться...» Только там на самом деле другие слова... Как это вы не слышали...

— Джульетта, да я вас пальцем не трону...

— Так все говорят!..

Под утро, пока за ним приехал директорский «козлик», чтобы везти на объект, ему удалось проспать еще час-полтора. День был жарким, солнце — раскаленным, как металл, заливаемый из ковша в опоку. Теплицкий ходил по стройке, в голове шумело, как с похмелья, земля под ногами слегка покачивалась, глаза щипала цементная пыль, седым слоем оседавшая на брюках, на рубашке, на волосах. Он заносил в блокнот обрывки разговоров, отмечал про себя — этот материал годится для проблемной статьи, этот — для очерка, этот возьмут на радио... Но с кем он в этот день ни встречался, о чем ни беседовал, в какие запутанные истории ни вникал — на все, казалось ему, смотрит он с какой-то недоступной ни для кого высоты. Все предметы вокруг словно излучали какое-то нежное, только ему заметное сияние. Звон и грохот, несущиеся со всех сторон, рычание самосвалов, рев угодивших в колдобину грузовиков, самые разнообразные, какофонические звуки, рожденные стройкой, превращались в музыку, полную напряжения и мажора... Время, в котором он существовал, приобрело как бы два измерения: с одной стороны, оно мчалось, начиненное нескончаемой журналистской суетой, захлестывало напором все новых, перекрывающих друг друга впечатлений, с другой — тянулось томительно в ожидании вечера, ночи, минуты, когда раздастся телефонный звонок...

Так было все последние дни. Он давно не испытывал этого чувства тихого, непрестанного ожидания, которое все нарастало, переходя в нетерпение, потом тревогу, пока, наконец, как бы в ответ на эту тревогу, трубка не вздрагивала (так ему казалось), не обрывала ночное безмолвие зовущим, трепещущим звуком...

Но наступил день, когда Теплицкий сказал, что завтра уезжает.

— Правда?.. — вырвалось у нее. — Так скоро?..

— Моя командировка закончилась.

— А вы не могли бы задержаться?.. Хотя бы на пару дней?..

— Редакция требует... Нужно сдать материал в номер...

Он услышал — там, за трубкой — отчетливый, долгий вздох.

— Знаете, я к вам уже привыкла... К нашим ночным разговорам... Вы все-все понимаете... Это так редко случается, чтобы люди понимали один другого...

— Но ведь у вас, наверное, есть подруги?

— У меня их нет.

— Неужели?..

— Была одна, но она... Она меня предала...

— Как это?..

— Да очень просто, как это водится у женщин...

— Кто-то вам понравился, а она увела?.. Так?..

— Какой вы... Любите ставить точки над «и»...

— Я журналист, — отшутился он. — Не забывайте...

— Нет, это потом, это не главное... Вы ведь родились — не журналистом?.. А я — не телефонисткой...

— А кем же мы родились?..

— Вы мальчиком, я девочкой... Остальное — дело случая...

— Это в каком смысле?..

— Ну, в каком-каком... К примеру, вы по случаю стали журналистом, а не, скажем, нобелевским лауреатом по физике, а я — телефонисткой, а не... к примеру, королевой красоты в штате Массачусетс!.. Могло ведь и так случиться?.. Могло?..

Она смеялась, но ему почудилось, помимо всего, что был в ее нервном, звенящем голосе протест, она будто спорила с кем-то или с чем-то — с несправедливостью, судьбой, роком...

— Вы правы, — постарался попасть ей в тон Теплицкий, — так могло случиться... И мы могли бы встретиться, положим, где-то на Карибских островах... В отеле «Риц»... Там все отели так называются: «Риц», «Хилтон», «Палац»... Впрочем, я, возможно, что-то путаю. Но мы могли бы там встретиться, это наверняка...

— Очень даже!..

— Я бы увидел вас в вестибюле...

— На мне было бы белоснежное платье, оно так хорошо контрастирует с фиолетово-коричневым загаром, там ведь много солнца, не меньше, чем у нас...

— Да, и я подошел бы к вам, и мы бы познакомились, и я бы предложил вам отправиться в ресторан...

— Фу, как пошло!..

— Ну, прогуляться, по набережной....

— Пошло!.. Пошло!..

— Или пойти на пляж...

— Ой, какая убогая фантазия!.. Мужчине обязательно нужно видеть женщину голой!..

— Хорошо, я взял бы яхту, и мы поплыли бы в океан!.. Вас это устроит?..

— М - м - м... — Казалось, она всерьез размышляет над его словами. — Пожалуй... И что бы мы там делали?..

— Как - что?.. Ловили макрель.

— Макрель?..

— Да, это такая рыба, и очень вкусная!..

— Вы пробовали?..

— Нет, откуда же... Из нашей редакции в командировку на Карибские острова не посылают...

— Очень жаль... — вздохнула она.

— Но мы бы все равно встретились. Не на Карибах, так где-нибудь еще...

— Да, но белое платье и фиолетово-коричневая кожа лучше всего смотрятся на Карибах...

— Вы правы... И там я преподнес бы вам белые орхидеи... Вы любите орхидеи?..

— Я никогда их не видела...

— Я тоже... Но белые орхидеи, по-моему, идеально подошли бы к вашему платью...

— Белое на белом?..

— Ну, тогда розовые... Или черные... Вы бы сами выбирали... Главное, что мы бы встретились...

Оба замолчали.

Где-то в небе, словно напоминая о завтрашнем отъезде, прострекотал самолет.

— Джульетта, — проговорил он просительно, — мы должны встретиться хотя бы напоследок...

— Зачем?..

— Как — зачем?.. Просто встретиться — и все...

— Вам обязательно нужно меня видеть?

— Конечно!..

— Для чего?..

— Ну, хотя бы для того, чтобы убедиться, что я правильно вас представляю...

Ему показалось, у нее пресеклось дыхание — на минуту, может быть — на две...

— Какой же вы меня представляете?..

— Вы — Джульетта... Вы красивы, иначе Ромео бы в вас не влюбился... У вас черные волосы, голубые глаза... Из-за длинных ресниц они кажутся темнее, чем на самом деле... У вас высокая шея, покатые плечи, грациозные, легкие руки, быстрая походка... Когда вы разговариваете с незнакомыми мужчинами, вы откидываете голову назад... — Ему без труда удалось набросать ее портрет, состоявший из общих черт, каким он ему рисовался...

— Джульетта, я прошу, прошу вас...

Он и сам бы не объяснил толком, почему ему во что бы то ни стало нужно было ее увидеть. Просто — увидеть... Может быть, для того, чтобы убедиться, что она реально существует. И голос, который он привык слышать по ночам, принадлежит ей...

— Когда вы уезжаете?

— В 4.30 отходит мой автобус в аэропорт.

— Откуда?

— От Площади Космонавтов.

Она долго, долго молчала.

— Хорошо, я приду... На остановку...

Ему хотелось прийти туда, откуда отправлялся автобус, пораньше, подождать ее там, увидеть издали... Его задержали в Управлении, директор достал из сейфа бутылку армянского коньяка, секретарша принесла тарелочку с грильяжем и блюдечко с толсто нарезанными ломтиками лимона, подошли еще два-три человека — заместители директора, главбух... Выпили за своевременный пуск домны, за соблюдение установленных Москвой сроков строительства, за правдивое освещение проблем стройки в прессе... И уже сомнительными, почти фантастическими представлялись Теплицкому ночные разговоры о душе, о любви, о Карибах... И то, что на остановке, возможно, уже в нетерпении ходит она, горячий полынный ветер налетает из степи, лохматит ее аккуратно уложенные в парикмахерской волосы, крутит, плещет подолом платья у колен...

Он ушел, сославшись на то, что ему надо еще собраться. Он мчался, почти бежал к себе в гостиницу. Он сгреб, не разбирая, свой командировочный скарб в чемодан и, по пути к остановке, успел заглянуть на базарчик, располагавшийся на небольшом пустырьке. Теплицкому повезло — на остатки командировочных он купил букет белых, Бог знает откуда привезенных роз, правда, слегка подвявших.

Как он и думал, он увидел ее еще издали: она стояла на краешке сбитой из досок платформы и ветер играл ее волосами, то набрасывая их на лицо, то закидывая за спину. Она была среднего роста, с копной золотистых (нет, не черных!..) волос, тоненькой талией, перехваченной пояском с огромной пряжкой, в голубой юбке колоколом, в туфельках замысловатой, видимо заграничной породы, с ремешочками, оплетающими тонкие щиколотки, придающими воздушность всей ее фигуре.

Они не уславливались накануне, как, по каким приметам узнают друг друга... Он подошел к девушке с бьющимся сердцем, как на первое свидание в шестнадцать лет. В ответ на его взгляд, который он не отводил от нее, пока к ней приближался, в ответ на его сияющую улыбку, на букет белых роз, который он держал в правой, слегка вытянутой вперед руке (в левой был чемодан), она тоже улыбнулась, хотя в глазах ее, светлых, стального цвета, сквозило приветливое недоумение.

— Ну, вот, наконец... — проговорил Теплицкий немного задохнувшись. — Джульетта, это вам... Взамен белых орхидей...

— Джульетта?.. Какая еще я вам Джульетта?.. — Голос у нее был грубый, низкий, будто простуженный, не ее голос...

— А кто же вы?.. — пробормотал он растерянно.

— А вы-то кто сами?..

Она хотела вернуть ему букет, который он вручил ей сходу.

— Нет, нет, — отстранился он, — цветы ваши... Они вам очень идут...

— Ну, спасибочки... — рассмеялась она, облизнув ярко накрашенные губы. — Вот потеха...

Автобус — пропахший бензином, пышущий жаром — подрулил минута в минуту. Теплицкий уже изнутри, через мутное, припорошенное пылью стекло заметил девушку, сидевшую в уголке деревянной пристройки. Маленькая, толстоватая, с густыми, цвета пакли, коротко подстриженными волосами, с короткими ногами, которые она, поджав, прятала под скамейкой, словно стыдясь тяжелых, набухших икр... Только глаза он правильно угадал вчера — они были у нее, правда, не голубые, а синие-синие, до черноты, и в них, как хрусталинки хорошей, классической огранки, сверкали слезы...

Он все это заметил, увидел, понял — вдруг!.. И кинулся отворить окно, опустить стекло.

— Джульетта!.. — кричал он, оглушая маленький автобус.

— Джульетта!.. — И налегал всем телом на девушку с подаренными им розами, примостившуюся между ним и окном. Он давил на ее остренькое, перехваченное бретелькой лифчика плечо, он сминал розы, которые бережно, завернув в газету, спасая от палящего солнца, нес с базара, он махал руками, колотил в стекло, автобус, натужно фыркнув, уже отъезжал, и в рыжем, клубящемся шлейфе песка и пыли, поднятом задними колесами, таяла, пропадала Джульетта (если только это была она), хотя, показалось Теплицкому, она, прощаясь, помахала вдогонку ему рукой...

Случилось это в год 5740 от Сотворения мира или, что то же самое, в год 1980 от Рождества Христова. В этом году в школе № 66 был организован кружок мягкой игрушки.

Такая была у него привычка: спозаранок, в то время, когда весь наш дом еще спал и голуби только-только начинали погулькивать, расхаживая по балконным перилам, Александр Александрович являлся ко мне, чтобы потолковать о наших кооперативных делах. То есть он приходил, чтобы составить очередную цидулу в очередную инстанцию по поводу труб, вентилей и заглушек, в которых остро нуждается наш кооператив. Но инстанции отмалчивались. Полагая, что прочие возможности нами уже исчерпаны, я рекомендовал Александру Александровичу обратиться напрямую в Верховный Совет. Однако Александр Александрович не был склонен к моему молодому экстремизму. «По крайности, — говорил он, — мы и туда напишем... Но только по крайности». Он сидел в кресле, покачивая ногой, пристроив на костистом колене свою плоскую, блинчиком, кепочку и пристально рассматривая меня острыми, колючими глазками. Не знаю, о чем он при этом думал...

Утро, с моей точки зрения, было не самым лучшим временем для наших деловых встреч, но, во-первых, я с детства усвоил, что общественное (а в данном случае — наш кооператив «Первомайский») выше личного, а во-вторых — прежде, чем стать нашим председателем, Александр Александрович лет по меньшей мере тридцать шоферил, гонял грузовые машины по тысячекилометровому Бийскому тракту, и лицо у него было загрубелое, кирпичного цвета, словно обожженное сибирскими морозами. Выложи я ему все, что думаю о наших утренних свиданиях, он мог бы меня не понять и обидеться, поскольку в его представлении я — интеллигент, к тому же — литератор, да еще из тех самых, кого ругают в газетах...

Девушки?.. У нас в группе было их две: Берта Зак и Лиля Фишман. Берта Зак была толстой, неповоротливой, пышные плечи и груди у нее так и выпирали из платья, она казалась резиновой куклой огромных размеров, до отказа накачанной воздухом. К тому же она была смертельно глупа, но добродушна, и позволяла, не обижаясь, подсмеиваться, подшучивать над собой. Шутки эти, начиненные порой изрядным сарказмом, царапали мне душу. Что же до Лили Фишман, то не было занятия, чтобы она не тянула руку вверх, не старалась ответить, преданно устремив на преподавателя свои большие, выпуклые, в маслянистой поволоке глаза. К тому же чулки на ее тонких, спичкообразных ногах вечно съезжали, морщились и разукрашивались то дырками, то спущенными петлями, что вызывало у меня физически ощутимую тошноту... Неряшливость, отсутствие и намека на внешнее изящество, чрезмерная тоскливая рациональность, сквозившие в любом поступке, движении, взгляде, трусливая осторожность, боязнь быть самой собой — все это отталкивало, скажу даже — вызывало брезгливость... И это странно, поскольку свою мать, рано умершую, но каждой мелочью живущую в моей памяти, я боготворил, и бабушка моя, с материнской стороны, если судить по давним фотографиям, была, не преувеличиваю, писаной красавицей, с лицом, которое прельстило бы мастеров эпохи Возрождения...

Но то были другие женщины, не те, которые встречались вокруг...

Почему — розовый?..

Почему не черный, синий, зеленый?.. Ведь у антисемитизма такой богатый спектр...

Не знаю, не знаю... Но тот антисемитизм, который я имею в виду, представляется мне розовым, даже нежно-розовым... Оттого, возможно, что именно розовый цвет так мягко, незаметно, нечувствительно переходит в красный... Цвет крови...

Но, повторюсь, мягко, нечувствительно. В нем и помина нет о зловещем, коричневом, с его «юденфрай». Или о вульгарном, черном, с его «Бей жидов, спасай Россию!» Напротив, «розовый» полон сочувствия к страданиям, которые неотделимы от истории еврейства, и прежде, чем перейти к сути дела, непременно вспомнит о Холокосте и Бабьем Яре...

Первая встреча с ним случилась у меня много лет назад. Один московский писатель, с которым я находился в приятельских отношениях, дал мне прочесть (в рукописи) свой только что законченный роман. Его герой, еврей, переживает некую метаморфозу, в результате которой приходит к мысли, что единственным выходом из жизненного тупика, в котором оказался, является отказ от еврейства и принятие христианства. Что же, как говорится — вольному воля, спасенному рай... Но каковы аргументы?.. Вот они: главное зло в жизни — это евреи, в прошлом они содержали шинки и публичные дома, потом делали революцию, потом морили голодом Украину, а нынче сматывают удочки и улепетывают в свой Израиль, ни в чем, в отличие от героя романа, так и не покаявшись перед русским народом...

Я был ошеломлен. Роман писался в то самое время, когда в Алма-Ате, где я тогда жил, из университета изгоняли преподавателей-евреев, в Павлодаре шел суд — судили преподавателя-еврея за самиздат, «связь с Израилем». В газетах поносили сионистов, агентов американского империализма, главных врагов мира во всем мире... И вот — этот роман... Кстати, написанный евреем... Как его назвать — антисемитским, юдофобским?.. Так ведь автор не призывает к погромам, не цитирует «Майн кампф», и сам он — человек высокой порядочности, пострадавший за свои диссидентские убеждения... Да и роман создавался без всякой надежды на публикацию (его опубликовали потом, в годы «перестройки»), а значит — был абсолютно искренним, исповедальным...

Тут было отчего ошеломиться.

Моему приятелю важно было почему-то мое мнение. Не помню в точности нашего разговора, но с той поры встречаться мы стали все реже... Но дело в другом. В те годы мир для меня состоял из света и тьмы, они не смешивались, не имели тонов, полутонов. Антисемиты?.. Раньше это была «черная сотня», фашисты, погромщики, теперь — те мерзавцы, которые засели в ЦК, в обкомах, горкомах, КГБ, комитетах по печати, редакциях, издательствах... В ту пору я бы ни за что не поверил, что Андрей Белый, хрустальнейший символист, обитатель небесных сфер, мог писать в 1911 году (напомню, это год начала «дела Бейлиса»): «Бесспорна отзывчивость евреев к вопросам искусства. Но равно беспочвенные во всех областях национального арийского искусства (русского, французского, немецкого), евреи не могут быть тесно прикреплены к одной области. Естественно, что они равно интересуются всем, но интерес этот не может быть интересом подлинного понимания задач данной национальной культуры, а есть показатель инстинктивного стремления к переработке, к национализации (юдаизации) этих культур, а следовательно к духовному порабощению арийцев....» И далее «ариец» Андрей Белый сообщает: «Становится страшно за судьбы родного искусства... Еврей-издатель, с одной стороны, грозит голодом писателю, с другой стороны —^: еврейский критик грозит опозорить того, кто поднимет голос в защиту права русской литературы быть русской и только русской... Вы думаете, что только в русской литературе имеет место грустный факт торжества еврейского городового? В том-то и дело, что нет...» (Андрей Белый, «Штемпелеванная культура», «Весы», 1911 год. Цитируется по публикации в израильском журнале «Узы», номер 3, 1982 г.).

«В том-то и дело, что нет...» Тут уж не столь далеко — от «еврейского городового», угрожающего «не только русской литературе», до заговора угрожающих всему миру «сионских мудрецов»...

А Куприн, творец «Гамбринуса» и «Суламифи»?.. Он еще прямей, прямодушней: «Эх! Писали бы вы, паразиты, на своем говенном жаргоне и читали бы сами себе вслух свои вопли. И оставили бы совсем русскую литературу. А то они привязались к русской литературе как иногда к широкому, умному, щедрому русской душой, но чересчур мягкосердечному человеку привяжется старая истеричная припадочная блядь, найденная на улице, и держится около него воплями, угрозами скандалов, угрозой отравления клеветой... И самое верное средство — это дать ей однажды по заднице и выбросить за дверь в горизонтальном направлении». (ИРЛИ, фонд Батюшкова, С. 20, номер 15, 125).

Тут можно бы задаться вопросом: ну, «выбросили в горизонтальном направлении» Шолом-Алейхема, доживавшего последние годы в Нью-Йорке... «Выбросили» не так давно Бродского, Галича, Горенштейна, Коржавина — расцвела после этого русская литература? Помогло ей, когда высокие власти избавили ее от Мандельштама, от Бабеля? Когда не стало в ней ни Ильи Ильфа, ни Евгения Шварца, ни Василия Гроссмана?.. Справедливости ради замечу, что если Андрей Белый излагал свои взгляды на страницах журнала «Весы», то Куприн — всего лишь в частном письме... Правда, что толку, что в частном? Извлеченное из архива, письмо это было размножено «Памятью» и его можно было купить в проходах московского метро за какие-нибудь пять рублей...

Я потому говорю здесь об Андрее Белом и Куприне (а можно бы присоединить к ним и другие, не менее значительные имена), что теперь, после всего, что мы видели и пережили, полагаю, следует отказаться от самоутешительной сказочки, будто бы интеллигент (обычно говорят: «настоящий интеллигент») не может быть антисемитом или по крайней мере не может придерживаться антисемитских взглядов. Как же в таком случае быть?.. А никак. То есть попросту придерживаться английской пословицы: «Take things as they are» — «принимай вещи такими, как они есть». В конце концов дело не только в том, был ли, скажем, Достоевский антисемитом, а в том, что помимо этого качества он обладал еще и другими, сделавшими его гениальным писателем, открывшим глаза на многое в мире — всем, в том числе и нам, евреям... Так надо ли делать из него «даму, приятную во всех отношениях», как это случается у иных критиков и литературоведов? Ни Андрею Белому, ни Куприну, ни тем более Достоевскому это не нужно...

К тому же, думается мне, хоть и жили они во времена свирепых еврейских погромов, однако задолго до Холокоста, который, возможно, повлиял бы на кое-какие их взгляды... Мало того — заставил бы призадуматься над тем, что «В начале (т.е. до Освенцима и «циклона-20») было Слово»... К сожалению, Розенбергу, Геббельсу и прочим теоретикам-практикам борьбы с «еврейской угрозой» было кого цитировать... И тем, кого цитировали они, не снилось — в каком контексте зазвучат когда-нибудь их слова...

Кстати, о контексте. О том самом «контексте истории», на фоне которого (да только ли « на фоне»?..) прошла вся наша жизнь.

Бабий Яр, «дело врачей», гибель Еврейского антифашистского комитета, искоренение еврейской культуры, закрытие еврейского театра, 5 лет ГУЛАГа — за преподавание иврита, процентная норма — при приеме на работу, при поступлении в институт, высшие военные заведения, та же норма — да какая там «норма», просто отказ при попытке поступить на юрфак, в институт международных отношений, не говоря уже о разного рода «ящиках» и пр., и пр. Кому все это не известно?..

Однако есть такие, кому не известно. Хотя живут они не до, а после. И жизненного, и прочего опыта им, казалось бы, вполне хватило бы, чтобы усвоить и освоить приведенный выше «контекст». И в собственной их судьбе, а если не собственной, то уж наверняка в судьбе близких и знакомых он, этот «контекст», сыграл немалую роль. И сами они, публицисты, очеркисты, философы, являются заметными фигурами в русско-американской эмигрантской прессе. Но вот какого рода поразительные открытия ими подчас делаются — разумеется, после экскурсов в область Холокоста и блистающих эрудицией описаний средневековых гетто.

Оказывается, хотя государственный антисемитизм в СССР был, на самом деле его как бы и не было, поскольку, вспоминает автор одной из статей, сам он когда-то учился в Московском Физтехе вместе с Натаном Щаранским, а Натан Щаранский, как известно, еврей... И еще: среди евреев-эмигрантов имеются профессора, у которых прежде была и приличная квартира, и дача, и даже машина «Волга», так о каком же, помилуйте, государственном антисемитизме может идти речь?.. Мало того, выдумав «государственный антисемитизм», злокозненные эти профессора, побросав свои кафедры, дачи и «Волги», явились в Америку, чтобы, по изящному выражению автора, «сидеть на велфере»... Логика, надо сказать, убийственная, а что до аргументов, то им позавидовал бы памятный нам всем «Антисионистский комитет»...

Следуя такой логике, к имени Натана Щаранского (который впоследствии девять лет отсидел в лагере, не стану напоминать — за что) можно присовокупить еще несколько имен, и куда более громких — к примеру, Райкина, Ботвинника, Плисецкой... Можно прибавить к ним и «отца атомной бомбы» Харитона, о котором «широким слоям трудящихся» сделалось известно лишь в самые последние годы, раньше на виду было только имя Курчатова... Но в общем-то подобные доказательства вполне соответствуют далеко не новому анекдоту о Рабиновиче. Встретились два еврея, один радуется: настали хорошие времена, у всех есть работа, другой возражает: да, но Рабинович-то не работает!.. Проходит время, они встречаются вновь, один вздыхает: стало трудно жить, люди ищут и не находят работы... Второй возражает: да, но Рабинович-то работает!.. Всегда, при любой погоде сыщется такой Рабинович, он нужен любой власти, в него всегда можно ткнуть пальцем. Ну, а если уж такой талант, как Харитон... «Такие люди нам нужны!..»

Итак, не было государственного антисемитизма, а если и был, то не такой страшный, — утверждает автор вышеупомянутой статьи. Правда, имел место кое-какой «бытовой»...

Впрочем, если разобраться, то и «бытового» не было. Вот другой журналист беседует со скульптором-любителем семидесяти лет. И попутно задается вопросом, отчего это в произведениях скульптора преобладает еврейская тематика? (То-есть, добавим, отчего бы ему не лепить, к примеру, английских лордов или, скажем, сечевиков-запорожцев?..) Вас что, одолевают национальные чувства? — иронизирует он. И с пристрастием допрашивает: — Или вы верующий?.. Или в прошлом предпочитали общество евреев?.. Нет?.. Тогда в чем же дело?..

Видимо, журналист убежден, что герой его очерка, проживая в Киеве, и слыхом не слыхал о Бабьем Яре. И, отвоевав Отечественную, не испытывал боли и горечи, когда в годы «борьбы с космополитизмом» читал в газетах усердно публикуемые гнусные фельетоны. И жены его, врача, никак не коснулась кампания против «убийц в белых халатах»... Ничего подобного, по мнению журналиста, не было. А была сплошная «дружба народов», сплошное торжество интернациональной политики, а если какому-нибудь Рабиновичу (вот когда он пригодился, тот самый Рабинович!..) в трамвайной давке отдавливали ногу, то тут же извинялись: «Простите, дорогой товарищ Рабинович! Не подумайте чего плохого!..».

Итак, ничего такого уж страшного не было, все это сочинили, про антисемитизм — государственный, бытовой... Кто сочинил?.. Ясно — кто... И тут же, на газетных страницах, излагается историйка во вкусе черносотенно-патриотических изданий: один еврей, добиваясь в американском посольстве статуса беженца, объясняет на интервью, что антисемиты его преследуют, нападают на него, когда он, помолясь, возвращается из синагоги. Ту же байку сообщает консулу и второй, и третий «соискатель», но на вопрос, где находится эта синагога, звучит ответ: «Меня так били по голове, что отшибли память...»

Так складывается образ еврея — эдакого жучка, рвача, проходимца, паразита. Вернее, такой образ сложился давно, ему только придается более современная окраска. Не черная — розовая. С разного рода оговорками, экивоками, с реверансами — тоже в стиле времени! — в сторону трагедии, постигшей еврейский народ. С заверениями, что никакой потачки антисемитизму тут нет, наоборот!.. Но при всем том «первоисточник», подкрепляющий собственные рассуждения, иной раз даже не скрывается. Так, например, в одной и той же статье можно встретить описание не столько существовавших, сколько выдуманных автором льгот, которыми пользовались члены Союза писателей, и тут же — цитату из Куприна: «Каждый жид — прирожденный русский литератор». В подтверждение этого сообщается, что «московская писательская организация в 60-е—70-е годы более чем наполовину состояла из евреев».

Не знаю, какие спецотделы выдали автору эти данные, но мне этот сюжет напомнил, с одной стороны, об известном цедееловском скандале, учиненном Смирновым-Осташвили и его молодчиками в знак протеста против засилия «сионистов» в СП, а с другой — о поэме лауреата государственной премии Сергея Васильева, которую он прочел в Союзе писателей в памятном 1949 году, называлась она «Без кого на Руси жить хорошо».

В каком году — рассчитывай,

В какой земле — угадывай,

На столбовой дороженьке

Советской нашей критики

Сошлись и зазлословили

Двенадцать медных лбов...

Один бежит за водкою,

Другой мчит за селедкою,

А третий, как ужаленнный,

Бежит за чесноком...

Гуревич за Сутыриным,

Бернштейн за Финкелыптейном,

Черняк за Гоффеншефером,

В. Кедров за Селектором,

М. Гельфанд за Б. Руниным:

«Подай Луи Селина нам,

Подай нам Джойса, Киплинга,

Подай сюда Ахматову,

Подай Пастернака!..»

И т.д.

Забавно, что «властители дум» нашей эмигрантской прессы, доказывающие при каждом удобном случае, какие они непримиримые антикоммунисты и как им близок дух обретенной в Америке свободы, на деле оказываются защитниками и чуть ли не пропагандистами самых дремучих пороков ненавистной им системы...

Да что там СП, когда речь идет о судьбе России! Слушайте, слушайте!.. Вам известно, какую пагубную роль сыграл в ее истории Григорий Распутин?.. Так вот, у Распутина был секретарем еврей Симанович, а у того были друзья-евреи, и когда царю требовалось назначить нового министра, он звонил Распутину, а Распутин обращался к секретарю, а тот к своим друзьям, и таким образом подбирался кандидат, так что не царь, не кабинет министров, не Государственный совет, а Симанович и его еврейская компанийка правили Россией... Все это подается как серьезное историческое исследование, снабжается всеми положенными аксессуарами — ссылками, цитатами, комментариями... Хотя мне кажется, что кое-каких ссылок здесь явно недостает, например — ссылок на те же «Протоколы сионских мудрецов» и программу «Союза русского народа»...

Примеры того же ряда можно было бы множить, но мне хотелось лишь бегло очертить удивительное явление: после всего, испытанного нами в Союзе, встретить то же самое под другим небом, не другой земле. И где?.. В нашей же эмигрантской, еврейской среде!.. Впрочем, евреи-антисемиты, евреи-ренегаты — такая ли это редкость?.. Разве одним из авторов «Протоколов сионских мудрецов» не был еврей И. Манусевич-Мануйлов?.. Разве не Яков Брафман написал «Книгу Кагала», в которой говорилось, что еврейский кагал является тайной организацией, настраивающей еврейские массы против христиан и правительства?.. «Книга Кагала» в семидесятых годах прошлого века была издана на «казенные деньги» и разослана по всей империи, чтобы чиновники знали, как бороться с «внутренним врагом». Еврей Бикерман, бывший демократ-радикал, основав в 20-х гг. в Берлине «Отечественный союз русских евреев», обвинял, по словам историка Дубнова, «вождей русского еврейства в том, что они не выполнили своего патриотического долга, не соединились с «белыми» против большевиков, те. с теми белогвардейцами, которые во время гражданской войны оказались ярыми черносотенцами и погромщиками». «Бикерман и его друзья выдвинули идею об ответственности евреев за большевизм», — писал Дубнов, будучи сам непримиримым противником большевиков, и аттестовал позицию Биккермана как «автоантисемитизм» (С.М. Дубнов, «Книга жизни», т. 3, стр. 22, 55, Нью-Йорк 1957 г.).

Любопытно, что среди антисемитов в прошлом было немало крещеных евреев, или «выкрестов», как их называли. Такими «выкрестами» были, например, упомянутые выше И. Манусевич-Мануйлов, Я. Брафман. Покидая свой народ в тяжелые для него времена, эти люди обрекали себя на презрительное отношение двоякого рода: «свои» считали их дизертирами и предателями, что же до тех, к кому они надеялись примкнуть, то на сей счет бытовала русская пословица: «Вору прощеному, коню леченому и жиду крещеному — одна цена»...

Из этого, разумеется, не следует, что все принявшие христианство были антисемитами. Достаточно, не выходя за пределы России, назвать хотя бы Александра Меня, Пастернака, Мандельштама, Галича... Но тут разговор особый, выходящий за рамки этой статьи. Здесь хотелось бы сказать о другом.

Как известно, небольшой народ, живущий внутри другого, многочисленного народа, постепенно начинает смотреть на себя его глазами. То же самое в какой-то мере произошло и с нами. Случается, в еврейской среде культивируется отвратительный образ еврея, навязанный долгим проживанием в чужой и враждебной среде. Нередко можно услышать: «Ах, это Брайтон-бич...» или «Ах, это же Одесса...» — сквозь зубы или поверх оттопыренной губы. Или: «Ах, эта местечковость...» И это говорится так, словно все мы не вышли из местечка и в наших жилах течет не обыкновенная, красная, а «голубая» кровь... Не своего ли рода это «автоантисемитизм», отголосок того самого антисемитизма, которого мы вдоволь нахлебались в не столь отдаленном прошлом?..

Так что же, — саркастически вопрошают «розовые», — выходит, что можно сказать о других народах, то о евреях нельзя, сразу провозгласят антисемитом?..

Думаю, ни в том, ни в другом случае не стоит употреблять всуе слово народ. «Особа народа царственна», — писал Жаботинский. То, что можно адресовать отдельному человеку, нельзя относить к народу в целом. Если вам попалось гнилое яблоко, не следует винить яблоню. Любая ксенофобия, будь то русофобия, англофобия, германофобия, столь же омерзительна, как антисемитизм. Беда, когда за пороки и преступления частного человека мстят всему народу. Вполне возможно, что московские миллионеры и миллиардеры, «заработавшие» свои фантастические состояния за считанные годы, породят добавочную волну антисемитизма в России, и хлестнет она по честным, порядочным евреям — учителям, врачам, инженерам, как бывало не раз. Хлестнет, поскольку создан образ еврея в сознании многих, и он, этот образ сотворен стараниями антисемитов. Черных, коричневых... Розовые добавляют ему свой — нежный, современный оттенок... Нет, это не примитивная «черная сотня»... Они читают Джойса, они любят Ахматову, чтут Пастернака... Они говорят вполголоса о том, о чем другие орали и орут во весь голос. Они лишь намекают на то, что сказано в статьях и книгах, которые пахнут кровью и смертью...

Я мог бы назвать имена, издания, откуда почерпнул примеры, но мне хотелось обозначить явление в целом. Что же до господ «розовых», так они все равно себя узнают. И, возможно, даже обидятся — ведь они же не отрекаются... И сочувствуют... И вообще... Что же, это их дело. Я же скажу одно: «Take things as they are» — «принимай вещи такими, как они есть».

Наиболее серьезным препятствием, которое мешает нам объективно оценивать других людей, является приверженность стереотипам. В основе стереотипного мышления лежит вульгарное, расхожее суждение, воспринимаемое без всякой критики.

Rudolph F. Verderber, Kathleen S.

Verderber, «Inter-Act»

Уникальность еврейства — в многовековой диаспоре, в его разноязычии, в особенностях развития различных его частей. Но столь же очевидно, что для еврейства в целом характерны единые истоки, единая религия, являющаяся важнейшей частью национальной культуры, единые традиции, единая древняя история, единое — в любом месте — положение преследуемого народа-чужака. Все это вместе взятое формировало и продолжает формировать еврейское мировоззрение. Судьба еврейства действительно единственная в своем роде, для нее непригодны исторические конструкции, созданные Освальдом Шпенглером или Арнольдом Тойнби. Ахад-га-Ам полагал, что не государственность, а именно общая культура будет связывать евреев в единый народ.

Для нас же, выходцев из бывшего СССР, наряду с размышлениями о еврейской культуре кажутся исключительно важными и размышления о России и русской культуре, в которой все мы росли и в которой во многом продолжаем существовать. При этом одни стремятся изобличать ее в антисемитских тенденциях, другие пытаются защищать «нашего Пушкина», «нашего Гоголя», «нашего Достоевского»... Но, по большому счету, речь здесь идет не столько о литературе, сколько об отношении к жизни, к самому себе... Именно об этом, по-моему, и следует в первую очередь говорить.

Уже здесь, в Америке, я познакомился с женщиной, которая в Союзе была педагогом, искусствоведом, автором книг о живописи, театре. «Я русская!.. — говорила она. — Понимаете?.. Я русская, русская!..» Она была искренна, не вставала в позу. Будучи еврейкой, она жила русской культурой, русским искусством. Я понимал ее. Я тоже когда-то — нет, не говорил, но думал о себе: я русский.... Пока однажды мне не было сказано: нет, ты — еврей... И знай свое место!..

Как это было больно, как страшно!.. «Ты квартирант в нашем доме», — было сказано мне. А я всю жизнь полагал, что дом этот — наш общий...

Нет, я никогда не считал и не буду считать Россию чужой, но я — не русский, я еврей, и мне стыдно, что я по-настоящему осознал это лишь после того, как другие на это мне указали. Согласиться с ними, признать, что у себя, на своей родине я — не свой... Это было для меня чем-то вроде душевной катастрофы. И теперь, в Америке, мне хочется, чтобы моя дочь, мой внук, все мы чувствовали себя не только американцами, но и — евреями, не дожидаясь, пока кто-то на это укажет...

Не так давно мне случилось посмотреть документальную ленту о советских евреях, уезжающих в Израиль. Фильм был отснят в 1990 году, когда по всей стране, под эгидой «гласности» и «плюрализма», развернулась гнуснейшая антисемитская кампания, евреев обвиняли во всех мыслимых и немыслимых грехах. Но в фильме о том не было ни звука, равно как и о прошлом — травле «космополитов», «деле врачей» и т.д., получалось — вполне счастливые люди хотели стать еще счастливее и ради этого перебирались на свою «историческую родину»... В зале, порядком ошеломленном увиденным, находился кинематографист, чьими стараниями фильм был создан и теперь демонстрировался американской публике. Кинематографист этот сам был евреем и, без сомнения, сознавал, что верой и правдой служит Власти, которая холила и пестовала множество лет российский антисемитизм. Той, прежней власти уже нет, а фильм остался — как укор совести его творцам...

Я был знаком с женщиной, которая могла часами говорить о немецких миннезингерах, о русском романсе, о стихах Ахматовой и Цветаевой. Но в ее присутствии обронить хоть слово о еврействе, о его прошлом и настоящем... Где там!.. «Ах, вы снова про это?.. Но мне это надоело! Меня это не интересует!..» Она еврейка. Возможно, ей невдомек, что любимая ею Анна Ахматова переводила на русский еврейских поэтов, а еврейские поэты переводили ее на иврит. Говорят даже, что ее сын Лев Гумилев как-то поссорился с матерью из-за того, что в ее окружении было «слишком много» евреев и она им покровительствовала, помогала, как могла... Но дело в другом. Люди, которым «это надоело» и кого «это не интересует», удивительно податливы на самую злобную ложь, которую — увы, не только в России! — обрушивают антисемиты-профессионалы на еврейский народ, начиная с того, что никто иной, как евреи, погубили Россию, и никто иной, как Жаботинский, был «еврейским фашистом», и никто иной, как евреи, выдумали Холокост... Что может противопоставить этому человек, не желающий ничего знать о своем народе? Постепенно и сам он, презрительно кривясь на все «еврейское», начинает втихомолку подпевать антисемитам.

Однако случается и другое: существуют люди, которые в прежние времена держались тише воды, ниже травы. Когда кто-то протестовал или, в соответствии с условиями, хотя бы пытался протестовать против антисемитских акций, инспирируемых «верхом», они глубокомысленно изрекали: «А что это изменит?.. А какой в этом смысл?..» Зато теперь, в Америке, они страстно разоблачают российских антисемитов и гневаются по поводу событий полувековой давности... Одни делают это по убеждению — раньше не было возможности, накопилось и вот — рвется наружу. Другие... Попросту раньше им было выгодно молчать, а теперь выгодно говорить...

В связи с последним я и подумал, что на самом деле многое упирается в элементарное чувство собственного достоинства, точнее — в его утрату...

Но стоит ли удивляться?.. Когда-то (а по историческим меркам — не так давно): приниженное, презираемое существо, над которым начальник — любой полицейский, любой городовой. Черта оседлости. Процентная норма. «Бей жидов — спасай Россию!» Хочешь жить?.. Умей приспособиться. Хочешь жить хорошо?.. Тем более. Крестись! Ловчи! Обманывай! Деньги, деньги — взамен прав, дворянства, земельных наделов!.. До чувства ли собственного достоинства тут было?..

Я не говорю здесь о непримиримых, жаждавших новой жизни, готовых ради всеобщего счастья — под пули, на каторгу, на эшафот. Они боролись, жертвовали собой. Они создавали государство Израиль. Их было немало!.. Но были и другие...

В той стране, где мы жили, партия со второй половины сороковых годов была неприкрыто антисемитской, но она была «правящей» — и находились евреи, которые стремились в ее ряды... О евреях, раскрывая литературные и прочие псевдонимы, писали фельетоны, газеты наперебой поносили «еврейских буржуазных националистов», в «Крокодиле» рисовали носатых уродов в стиле геббельсовской пропаганды... Евреи, напрямую заявлявшие о своем еврействе, становились изгоями, «затаившимися врагами». Евреи, говорившие: «Да какой я еврей?.. Я же русский, русский!..» — заслуживали снисхождения. Не знать своего языка, своей истории, своей литературы считалось не дикостью, а доказательством благонадежности. «Да какой он еврей! — говорили о таком человеке, похлопывая его но плечу. — Он — как мы, только малость картавит...»

Мы привыкли к тому, что нас считали людьми второго, а то и третьего сорта. (Я прожил в Казахстане около 35 лет, первым сортом там считались казахи, вторым — русские, третьим — евреи). Были такие, в ком вспыхивал протест, — они рвались уехать. Были такие, кто не смирялся, оставаясь. Были такие, кто размазывал регулярно получаемые плевки по щекам. Они хотели быть «как все». Да, они любили — а кто из нас не любил? — русскую культуру: Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Кто из нас представлял свой духовный мир — без них?.. Но для иных «любить» одно значило «не любить» другое. В «другое» входило все «еврейское»: литература (ее не знали и не хотели знать), история (углубляться в нее было опасно), быт (удел бабушек и дедушек), местечко (из которого вышли не очень дальние наши предки), религия (о ней не стоит и упоминать). Это было «не выгодно», это могло компрометировать...

Чехов предлагал «по капле выдавливать из себя раба». Галич ему откликался: «По капле?.. Это на Капри!.. А нам подставляй ведро!..» Партия, государство, КГБ, пресса, научные и писательские организации — все было против нас. Но теперь, когда мы почитаем себя свободными людьми, живущими в свободном мире, не пора ли очнуться, протереть глаза?..

Сейчас много пишут и говорят об ассимиляции. Это сложный, многоплановый исторический процесс. Она может быть насильственной, может быть естественной. Она может быть предательской — по отношению к собственному народу. Мне было выгодно забыть, что я еврей... Мне было выгодно вспомнить об этом, когда требовалось подать документы на выезд (не думая при этом, каких страданий, какой крови стоило создание государства, предоставившего евреям всего мира такую возможность...). Но что же сейчас, уже не тогда и не там, понуждает кое-кого из нас заявлять: «Какой я еврей? Я американец!..» Или: «Какой я еврей? Я русский, русский!..» Или: «Какой я еврей? Я космополит!..» Все, что угодно, лишь бы не быть евреем. Стыдно? Опасно? Не престижно?.. Забудем о родителях. Забудем о предках. Забудем о своей истории. (Это русские аристократы интересовались своим родовым древом, это любой мальчуган или самый ветхий аксакал в глухом казахском ауле перечислит семь колен своих предков — без запинки!). Забудем, «кто мы, откуда, куда идем»... Забудем о чувстве собственного достоинства — это так легко, из нас вытравляли его столько веков!

Старая, привычная, рабская психология, вывезенная нами из прошлого, из страны, которая так много нам дала — и так много отняла...

Однако неблагодарность — тоже некий участок в богатом спектре рабских чувств. Будем благодарны этой стране за то, что она сумела нам дать. Для меня это прежде всего литература, ее дух, ее душа. Нет в мире абсолютного совершенства — у этой литературы имеются свои темные пятна, не станем, как в прошлом, закрывать на них глаза... Но — чужая ли для нас эта выстраданная не одним поколением литература? Она никогда не была замкнутой в себе, ее щедро обогащала мировая культура, литературы многих народов — французского, немецкого, английского, в XX веке — американского. Но не библейские ли псалмы перелагал в клокочущие праведным гневом строки Державин? Не библейские ли образы блистают в известнейших стихах Пушкина? Не горечь ли библейских пророков слышится в словах Лермонтова, обращенных к современникам? А Достоевский?.. Разве не в Книге Иова был впервые поставлен самый главный, самый мучительный для него вопрос: есть Бог или нет, а значит — существует в мире нравственное начало — или всем «все позволено»?..

Но я думаю еще и о другом. Русская литература всегда была жестко-критичной по отношению к собственному народу. Она не льстила, она возвещала малоприятные истины, поскольку истина, высшие устремления духа были ее сутью. Она не стремилась нравиться, развлекать, дразнить эротикой... У нее есть чему поучиться.

Пока мы жили в атмосфере то сгущенного, то разреженного антисемитизма, каждое слово, брошенное в упрек отдельному человеку, воспринималось как приговор всем: «Все они такие!» Но теперь?.. Приспособленчество, служение «золотому тельцу» (возникшее, кстати, не сегодня и не вчера, вспомните Книгу Исхода, пляски перед золотым идолом), мелочный прагматизм, презрение к бескорыстным духовным исканиям... Разве это не та скверна, которая нуждается в нравственном осуждении, внутреннем протесте? Только очищение от нее способно восстановить попранное, преданное забвению чувство собственного достоинства, едва ли не основное свойство действительно свободной личности. При этом, требуя уважения к себе, мы обязаны с равным уважением относиться к другим...

Чувство собственного достоинства... Мысль о его значении превосходно выражена Булатом Окуджавой — в строках, поставленных эпиграфом к этой статье...