Я начал помнить себя с пяти-шести лет. Когда и как мы попали в Бахмут, я не знаю. Городок этот находился в Екатеринославской губернии, вокруг было много шахт, в городе имелись мыловаренный завод, стекольный завод, а в самом центре — арестантская рота.
Мне запомнился одноэтажный домик, который мы снимали, в нем были маленькие уютные комнатки, позади находился небольшой дворик и в нем — другой домик, в котором жила хозяйка того дома, где мы жили.
Первое, что мне запомнилось, это строительство крепости... В таком возрасте мальчикам чаще всего хочется ломать, мне же хотелось строить. Для этого требовались коробки от спичек, мы накладывали в них глину, высушивали на солнце, вынимали получившиеся кирпичики — это был наш строительный материал. Я предпочитал играть с девчонками, они не дрались, бывали послушны, охотно повиновались. Скажешь: «Накладывай в коробочку!» — накладывают. Скажешь: «Сушить!» — сушат... Так мы строили во дворе крепости. Если получалось плохо, я брал лопату, срывал, расчищал место — и мы вновь начинали нашу работу.
Поблизости от нашего дома располагалась ярмарка. Туда пригоняли овец, лошадей, коров. Скот водили поить. Возле домов были колодцы, рядом стояли корыта, которые наполняли водой. Чтобы скотина не толпилась возле колодца, я поставил корыто в некотором отдалении, подвел к нему старую самоварную трубу и принялся качать из колодца воду и в эту трубу наливать. Вода в корыто поступала исправно. Когда скотину гнали на ярмарку, я стоял на улице и кричал: «Кому воды?..» Так я собирал копеек тридцать задень и в конце-концов у меня скопилось несколько рублей...
Хозяйка нашего дома часто зазывала меня к себе, называла Боренькой, целовала, не обходилось и без того, чтобы она не вручала мне какой-нибудь гостинчик. Сам я стеснялся заходить к ней, но ждал — вот она выйдет и возьмет меня. Однажды она спросила: «Ты меня любишь?..» Я сказал: «Да, а ты?..» И начал ее целовать, обнимать, да так крепко, что ей, наверное, было больно, но она только смеялась... Я так любил ее, что однажды, найдя спицу от корсета — ее корсета! — поцеловал ее и спрятал...
Улица, на которой мы жили, была узенькая, но чистенькая. По обе стороны стояли домики — все одноэтажные и очень похожие. Все выбеленные мелом, у каждого — лавочка. Я заметил, что напротив нашего дома, через дорогу, находится такой вот чистенький, выбеленный домик, из которого всегда выходят молоденькие, нарядные девушки в коротеньких платьицах, садятся вдвоем-втроем на лавочку, грызут семечки и смеются. Заметив, что я смотрю на них, они кричали мне:
— Что, хлопец, глядишь? Или в гости хочешь прийти? Приходи!..
Не знаю, что меня пугало в их голосах, но помню, что приглашения эти возбуждали во мне странную неловкость..
Я стал замечать, что в эти домики входят люди, а оттуда не выходят. И девушки — вместе с ними. Когда наставали сумерки, девушек вообще не было на скамейках. Случалось, приезжали какие-то пьяницы, они даже на извозчике не могли сидеть — их прямо втаскивали в дверь. И еще я заметил, что по вечерам у этих домиков зажигают красные фонари. Я спросил: «Почему они красные?» Мне ответили: «Так надо...»
У нашего дома была входная дверь, на которой был нарисован казак с плеткой, очень противный. Когда ты подходил к двери, казалось, не ты, а он идет тебе навстречу. Говорили, здесь жил когда-то раньше хозяин..
Получилось так, что однажды я пришел домой вместе с девочками, с которыми строил крепость. На нас не обратили внимания, здесь было несколько женщин, они продолжали разговор. Я навострил уши, когда услышал имя тети, которую так любил.
— Она была такой же девкой... (Я не понимал, что такое «девки
Не знаю почему, но после подслушанного разговора у меня пропало желание ходить к нашей хозяйке, исчезла любовь к ней, а казак с ногайкой вызывал у меня страх и отвращение...
Одна из моих сестер сказала, что нам нужно сменить квартиру — к ней приходил молодой человек, ему кричали из соседних домиков:
«Давай к нам! У нас веселей!..»
Я заметил, что некоторые наши знакомые, прячась от меня, тихонько проскальзывали в те дома.
Мы вскоре перебрались на другую квартиру.
Помню, в детстве мне все удавалось, за что бы я ни взялся.
Позади нашего дома, в который мы переехали, был большой двор, отделенный от других дворов забором, и я чувствовал себя здесь полным хозяином. Я подобрал на улице маленького щеночка и начал его кормить. Щенок рос не по дням, а по часам. И постепенно превратился в такого длинного псину на коротких лапах, какого я никогда в жизни больше не видывал. Я назвал собаку Разбоем. Была она злая, даже свирепая, но я ездил на ней, как на лошади.
Однажды вечером к нам в окна застучали, да так, что чуть стекла не выбили. У нас в то время, вместе с моими сестрами, работали девушки-белошвейки: шили наволочки, простыни и т.д. Все высыпали во двор, отворили калитку и я крикнул: «Разбой!..» Пес выскочил на улицу и остановился перед бочкой, которая стояла под окном и в которую прыгнул со страху тот, кто стучал. Разбой стоял перед бочкой, рычал и ждал моих приказаний...
Я начал играть в альчики, и бросал их так метко, так ловко, что всех обыгрывал, а у мальчишек с нашей улицы выигрывал даже две-три копейки в день. Как-то раз я выиграл десять копеек. Мне завидовали...
Неподалеку от нашего дома была будка, из которой все брали воду, полоскали ведра, выплескивали воду на землю — постепенно здесь образовывался настоящий каток для детей. Коньков у нас не было, мы их выстругивали из болванки, а катались на одной ноге. Было весело. Но как-то раз на меня накинулись, крича: «Жиденок! Пархатый!» — и здорово поколотили. Я узнал их — это были мальчишки, с которыми я играл и которых обыгрывал в альчики... После этого мне расхотелось ходить на наш «каток».
Вскоре мы переехали на третью квартиру. Это был особнячок, окруженный фруктовым садом. Больше всего здесь было вишен, и когда по весне вишни цвели, сад наш бывал похож на сказку... Но напротив нашего дома находилась арестантская рота. Ходили арестанты в брезентовых куртках и брюках, на спине у них был пришит бубновый туз. Г олова бывала выбрита и прикрыта круглой чеплашкой, разумеется — не бархатной, а простой. Арестантов выводили в город на работу, они мели улицы, чистили снег. Мы, дети, их боялись, но они никого не трогали. Взрослые говорили, что их часто наказывают розгами, начальник захочет — и накажет любого... В те времена я, конечно, и думать не думал, что когда-то и мне предстоит познакомиться с тюрьмой...
В городе существовали своего рода развлечения. Река Бахмутка делила его на две части. Каждое воскресенье здесь происходили кулачные драки. Мне было лет семь или восемь, когда я пришел на Бахмутку и своими глазами увидел, как «стенка идет на стенку»... Начинали всегда ребята— вперед посылали мальчиков лет по 14— 15, не старше. Когда одна из сторон дрейфила, на помощь ей откуда ни возьмись выходили старики-бородачи, шахтеры, и начинался такой бой, что иных приходилось откачивать водой, других калечили... Не было драки, чтоб она обходилась без крови...
Другим городским развлечением бывали слухи, передавались они по секрету. Так, например, я услышал, что один молодой человек по фамилии Зальцман ухаживал за девушками и потом бросал их, а работал он на мыловаренном заводе. Рабочие кинули его в котел, где варилось мыло.
— И его вытащили?
— Нет, только волосы собрали сверху, чтобы мыло не портилось...
Примерно в это время пришло письмо из Астрахани от одной из моих старших сестер. Она была замужем и просила мать приехать к ней в гости. Мать, вернувшись, рассказала, как богато ее дочка живет, чего у нее только нет, и вообще какой богатый город Астрахань... Но сама она привезла в качестве гостинца только десяток айвы. Мы видели айву впервые и не знали, что с нею следует делать. Она была очень ароматная, и мы положили ее в шкаф, среди белья—для запаха, и все, кто приходил к нам, нюхали воздух и говорили: «Какой хороший одеколон!..»
Потом к нам приехал один из моих старших братьев, звали его Ионя. Он был часовых дел мастер и любил читать стихи. Он читал их очень хорошо и, говорили, некоторые выдавал за свои собственные. Ионя был холост, а у нас, бывало, собиралось много девушек. Но он говорил, усмехаясь: «К ним ничего не прикладывается!..» Он уехал, погостив, обратно в Астрахань и вскоре известил нас письмом, что женился на дочери рыбопромышленника, который имеет свой дом и промысел. Дочери дали много приданного, даже бриллианты. А самое главное — пообещали ему тысячу рублей деньгами. Для нас это была невероятная сумма!.. Подробности сообщались в следующем письме. Родители невесты, а теперь жены, извинялись за то, что вовремя хупы не могли вручить ему этих денег, но Ионя сказал: «Не беспокойтесь, раз вы мне доверили свою дочь, я доверяю вам эти деньги!..»
С той поры у нас возникла тяга в Астрахань, она представлялась нам каким-то волшебным местом, где так легко разбогатеть!..
После того, как мы перебрались в Астрахань, я зашел к своей старшей сестре, у нее был сын-гимназист, но я и не мечтал о гимназии — дорогая форма и т.д. И сестра говорила: не всем же быть образованными, на это нужны деньги, средства... Однако брат Ионя посоветовал: «Пусть идет ко мне, я буду его учить часовому мастерству...»
Перво-наперво мне дали делать стрелки на стенные часы — из меди, потом из стали, этим я занимался чуть ли не полгода. «Нужно набить руку», — говорил Ионя. Полдня у меня уходило на стрелки, полдня — на качание в люльке наследника. Мальчик был беспокойный, качаешь его час, другой, а он все вертится, голосок подает... Не знаю, сколько бы продолжалась эта работа, но Ионя обанкротился. Два его конкурента покупали все из первых рук у фабриканта, а он у коммивояжеров, что обходилось гораздо дороже. И он вылетел в трубу. А с ним вылетел и я.
Решили отдать меня в переплетную мастерскую. Владелец переплетной брал еврейские книги, переплетал по 10 копеек за штуку, работали у него мастер, получавший 12 рублей в месяц, и я. Через месяц-другой я сказал дома, что я и сам тоже могу переплетать книги.
Но однажды хозяин дал мне 15 копеек, чтобы я купил стекло для лампы-молнии. «Зайди в первый магазин, тот, что самый близкий— там стекло стоит 13 копеек». Но я зашел в другой магазин — и у меня взяли не 13, а 15 копеек. Я принес его хозяину — все любовались, щелкали пальцем по стеклу, смотрели на свет.... Но не верили, что стоит оно 15 копеек. Тогда я повел хозяина в магазин, где покупал стекло, и он спросил: «Сколько у вас оно стоит?..» — «15 копеек». — «А рядом — 13!» — «Зато там вторые сорта, а у нас первые».
После того, как мы вернулись в переплетную, я взял принесенный из дома завтрак и сказал: «До свидания!»
Мой отец больше молился богу и в делах понимал мало, но его обидело, что хозяин так обошелся со мной. Он отвел меня в переплетную одесского мастера. Первые два года я должен был получать по 30 рублей в год, а последний, третий год — 40 рублей. Но только я пришел, как на следующий же день новый хозяин сказал: «Я буду тебя учить и переплету, и работе на машине — линовальном прессе».
Он подвел меня к машине. Я не доставал до рукоятки.
— Мойша, сделай ему подставку!
Мне сделали подставку, и я начал учиться работать на машине.
Кстати, машину сделал сам хозяин, и сделал очень удачно. Требовалось только следить за тем, как равномерно подаются чернила на перья, и наблюдать за всей машиной. Работа была довольно сложная, но я быстро ее освоил. Работать приходилось с 7 утра до 7 вечера. Иногда я запаздывал на несколько минут. Хозяин говорил: «О, пришел баран!..» вместо «барон». Когда ему говорили: «Не баран, а барон», он возражал: «А какая разница?..»
Так прошло два года.
Как-то утром я пришел в мастерскую — нет ни трех сыновей хозяина, ни дочки, мастера как-то не так работают, как раньше... Что случилось?.. Хозяин умер... Меня попросили, чтобы я переночевал возле покойника.
Прошел месяц, я обратился к хозяйке:
— Как будем работать дальше?
— Так ведь договорились...
— Но кто меня станет учить?..
Хозяйка не хотела меня отпускать и назначила мне 8 рублей в месяц, потом 12, потом, спустя три месяца — 18. По тем временам — немалые деньги, но в городе уже знали, что я хорошо работаю.
Однажды я услышал, как в дверь квартиры, которую мы снимали, что-то стукнуло, выхожу и вижу — перед дверью лежит пакет с орехами и конфетами. Смотрю — какие-то девчонки убегают. Я догнал их — веселые, бедовые, хохочут — заливаются... Можно проводить? — Можно... — Где живете?.. — На Криуше... (Криушей назывался самый хулиганистый район города). А сзади ребята: «Руки-ноги ему повывертываем. ..» Довел я девчонок до их дома и решил, что больше ни провожать их, ни знакомиться с ними не буду.
Но я ошибся, вскоре знакомство мое с одной девушкой, и совсем неожиданное, состоялось... Когда-то Канава(или Варвациев канал, названный так в память о купце-греке Варвации, проложившем в прошлом веке этот канал через весь город) была полноводной, особенно в период весеннего половодья. На ней было много лодочных станций, молодежь считала лучшим развлечением и отдыхом лодочные прогулки по Канаве. Обычно брали с собой гитару, пели весь вечер до глубокой ночи, под яркими летними звездами. Как-то раз я познакомился тут с одной очень милой девушкой. Она сказала: «Хотите почитать хорошие книжки?» И отвела меня к своей подруге — ссыльной, в те годы в Астрахани было немало политических ссыльных. У нас образовался кружок, подруга моей знакомой рассказывала, как живут рабочие за границей. «Мы тоже, — говорила она, — должны действовать сообща, в России есть партия, которая добивается освобождения рабочего класса». У этой партии есть программа-минимум и программа-максимум... Она объясняла, мы слушали, обсуждали, вели рискованные разговоры и сходились по вечерам тайком, так как за ссыльной следили. Я не хотел казаться трусом, но когда шел на очередное наше собрание, холодок пробегал у меня по спине... Один раз меня пригласили на Новый год. Я купил бутылку вина, но мне стыдно было достать ее из кармана — и я оставил ее там, когда разделся... Лишь когда на столе появилась кое-какая закуска, я осмелился вытащить ее.
С тех пор мы собирались под Новый год, а 1 мая всегда участвовали в маевках в Балдинском лесу. Брали напрокат лодки, расставляли патрули, пели революционные песни...
Как в ту пору жилось нашей семье?.. Отец не мог найти подходящую работу и поступил к мужу своей дочери — мальчиком на побегушках. Моя сестра Рахиль работала в магазине Ганчера. До сих пор я удивляюсь, как удавалось ей все подсчитывать, сидя в кассе, ведь она даже счетами не пользовалась, а все делала в уме. Сестра Муся училась на фельдшерских курсах... Что же до меня, то я не испытывал удовлетворения от своей жизни.
Дни в мастерской текли уныло, однообразно. Рабочие много пили (чем лучше мастер, заметил я, тем он больше пьет). Каждую субботу хозяин выдавал получку. Пожилые рабочие отправлялись в трактир, брали водку, закусывали воблой. Сначала им наливали водку, потом — водку, разбавленную водой. Бывало, они пропивали все деньги, на утро пили снова — уже пропивая все с себя, вплоть до кальсон. Трактирщик давал им старье, чтобы хоть как-то прикрыть стыд... Хозяин являлся за ними в понедельник. Приносил «жулик», покупал кумачовую рубаху, брюки. На ноги ничего не покупал, не хотел много тратить... Молодежь вела себя иначе. По субботам она отправлялась к женщинам за город, в публичные дома.
Там «торговля» шла бойко. Содержатели публичных домов платили налог с каждой проститутки, они стремились иметь их поменьше, а в случае нужды приглашали с улицы. Распространялась зараза. В понедельник или через два-три дня рабочий уже сомневался, здоров ли он, шел к бабке-знахарке, она брала деньги, лечила, болезнь же развивалась своим ходом... Рабочие сплошь и рядом бывали неграмотные, больные, пьяные... У нас в кружке возникла мысль—создать «общество трезвости».
Мы устраивали «трезвые» вечера, где члены этого общества читали лекции, проводили беседы на разные темы. Но жандармы следили за нами. Приходилось под предлогом танцев снимать дом и, по знаку стоящего у дверей, прерывать доклад и танцевать. Однако, следует признаться, большого влияния наше «общество трезвости» не имело...
В кружке мы получали первые знания о строении государства, о классах и классовой борьбе, мы читали книги, связанные с политикой, художественную литературу. Но мне хотелось больше знать, больше видеть... И я решил проехать по Волге до Нижнего Новгорода, скопив для этого 20 рублей. Когда наша руководительница узнала о моих намерениях, она предложила, чтобы я заехал к Максиму Горькому и попросил, чтобы он прислал нам библиотечку.
Горького не было тогда в Нижнем Новгороде — он был сослан в Арзамас. Я завернул туда. Маленький, чистенький городишко... Я спросил: где живет Горький? — Не знаю... — А Пешков? — А, Пешков... Вон, видите, дом одноэтажный?..
Я позвонил. Открыла женщина. Я объяснил, что хочу видеть Пешкова. Она сказала: «Проходите» — и впустила меня. Я вошел. Маленькая темная передняя. Налево — дверь. Я приоткрыл ее и оказался в зале. Мне сразу бросилось в глаза убогое убранство комнаты. Даже шкафа для книг в ней не было. Вместо него на стене висели несколько полок. В соседнюю комнату вел проход с полукруглой аркой, там, видимо, обедали, слышались голоса, стук ножей. Туда вошла впустившая меня женщина
— Вас спрашивают...
— Кто?
— Какой-то молодой человек,
— Сейчас выхожу.
Не прошло двух-трех минут, как он вышел ко мне. Сутуловатый, покашливающий. В руке он держал половину яблока с очищенной кожуркой.
— Чем я могу служить?
— Я занимаюсь в рабочем кружке... Наша руководительница просила, если это возможно, чтобы вы прислали нам библиотечку...
— А, библиотечку... Как только покончу с делами, обязательно пришлю.
Я поблагодарил и хотел уйти, но задержался и спросил:
— Как по-вашему, что такое талант?
Он задумался. Мне показалось, он думает не о том, что такое талант, а о том, как бы объяснить это попроще, простыми словами. Каждое слово, которое он произносил, он выговаривал протяжно, налегая на «о»:
— Талант — это уверенность в самом себе (пауза). А второе — это наблюдательность. Наблюдать надо за всем, за любой мелочью, встречающейся на пути вашем (пауза). И третье — надо учиться, чтобы знать, что писать и для чего...
Вскоре мы получили от Горького библиотечку, в которой помимо его собственных произведений было много другой литературы, в том числе и политической. Спустя некоторое время я ушел из переплетной в типографию, чтобы вести там агитацию. Дней пять я проработал, потом во время перерыва стал рассказывать, как за границей живут рабочие, у них 8-часовой рабочий день, нет царя и т.д. Слушали меня очень внимательно. Но на завтра меня вызвали в контору.
— Вы своими разговорами можете испортить рабочих...
Тут я узнал, что сам хозяин — либерал, и потому не сообщил обо мне в жандармерию.
Я поступил в другую типографию. Здесь я вел себя более сдержанно. Но рабочие относились к новичкам подозрительно. Завидовали: открутят от машины угольник и так завертят, что картон режет косо... И я ушел.
В третьей типографии — губернской — условия труда были лучше (40 рублей в месяц, 8-часовой рабочий день), через день — контрамарка в сад Аркадию... Но в типографии процветал махровый антисемитизм. И мне пришлось уйти и оттуда.
Наконец я поступил в типографию газеты «Листок». Делал конторские книги — для тройной бухгалтерии, по пуду весом каждая. Получал я 50 рублей в месяц. Мы делали под «рижский переплет», на что требовалось в четыре раза меньше времени.
Но теперь меня перестала удовлетворять агитационная работа. Мне хотелось поездить, посмотреть своими глазами, как живут на белом свете люди...
И вот однажды, не сказав никому ни слова (то есть сказав дома, что я еду в Саратов), я договорился обо всем со студентом, который хотел уехать в Бельгию. Там, в Бельгии, говорил он, я сумею влиться в колонию наших российских эмигрантов. Собрав 8 рублей, я поехал в Саратов. Там я остановился у одной из девушек нашего кружка. Здесь одобрили мои планы, но покачали головами: всего 8 рублей, да к тому же и паспорта нет... Наступил день отъезда. Я купил билет до Варшавы. Меня пошла проводить девушка, у которой я остановился. Она хотела дать мне пятирублевую золотую монету. Я не брал. Когда поезд тронулся, она положила ее на подножку — что делать, я взял ее и поднял над головой. Девушка благодарно кивнула...
Из Варшавы я взял билет до Торна, расположенного на самой границе. Там, я слышал, можно перейти границу пешком и без паспорта. Когда я приехал в Торн, по виду его жителей можно было заключить, что все они — или жандармы, или шпики, или контрабандисты. Ко мне подошел какой-то поляк: «Что, пане, нужно? Перейти границу?» Я отказался, но вскоре ко мне подошел еще один: «Бери чемодан, иди по улице, заверни во двор, а я тебя догоню». Вскоре он в самом деле догнал меня. «Сколько это будет стоить?» — «Пять рублей». — «Когда?» — «Вечером». Пока же мне было предложено идти в сарай, где меня спрятали в сене. Мне показалось, я просидел там несколько суток... Явился поляк. «Сегодня нельзя перейти, караул не наш». Близился вечер следующего дня, когда он пришел за мной:
— Идем...
Мы перешли по мостику маленькую речонку, саженей в пять шириной. И зашли в кабачок. Там за стойкой я увидел женщину таких размеров и такого вида, что мне стало страшно. «Ну, угощай его, — сказала она мне. — Перевел через границу...»
Я был так рад, что выгреб из кармана все до последней копейки. Мало того, я отдал им все мои вещи — черт с ним, с этим моим богатством!.. А утром вдруг узнал, что меня обманули, ни через какую границу не перевели...
Что было делать? Денег нет. А без них не двинешься ни вперед, ни назад. Решил найти работу. Иду и навстречу мне — какой-то немец в каске. Я объяснил — ищу работу. Он отвел меня к помещику. Начало смеркаться. Мне велели полить цветы перед домом. Я натаскал более 50 ведер воды. Утром дали мне 20 коров — пасти и смотреть, чтобы не перебегали границу. Когда я погнал их на пастбище, они поели, посмотрели на меня, выкатив глаза, с таким видом, словно хотели сказать: «Сейчас мы ему покажем!» — и разбежались во все стороны.
Я пришел к хозяину страшно огорченный. Мне дали другую работу. Надо было возить из леса на станцию шпалы. Дали нам лошадь и мы с другим работником поехали в лес. Наложили полный воз и везем. Пошел дождь. Шпалы были такие тяжелые, что кожа лезла с плеч. А немецкий жандарм в каске, завидев нас, приговаривал: «Смотри, как русские хорошо работают!» И так повторялось изо дня в день. Еда — ведро воды, литр молока, картошка, на второе — хлеб с повидло, кофе. Спал я в сарае. Вскоре я написал письмо студенту, с которым раньше мы обо всем договаривались: жду тебя, приезжай... И через месяц он приехал. Он хорошо знал немецкий и французский и обратился к хозяину: «Я заехал за своим товарищем». — «А работа?» В конце-концов хозяин отпустил меня, уплатив 5 марок ( 45 копеек ) за месяц.
Мой товарищ сказал: «У тебя нет паспорта, иди лесом — 18 верст, а я перееду границу. Ты иди, только не попадайся патрулю.»
На этот раз все обошлось благополучно. Россия была позади. Мы приехали в Бельгию, в город Льеж...
Мы остановились у невесты моего товарища, тоже астраханки. Несколько дней я провел вместе с ними. За это время я познакомился с колонией студентов-эмигрантов, просил их подыскать мне работу. Прошла неделя, но результаты оказались нулевые. Я начал в отчаянии спрашивать себя: что это значит на практике — поехать за границу и посмотреть, как там живут?..
Что делать? Ни работы, ни языка, ни денег. Или умирай с голода, или обращайся в эмигрантскую кассу, образованную за два года до моего приезда. Ее создали, когда один студент-эмигрант умер от голода. Эта касса выдавала денежные суммы и взаймы, и без возврата, а также имела одного студента на полном содержании. На каждое заявление деньги выдавались, так что я сумел найти себе мансарду за 3 франка в месяц / I франк — 37 копеек /. Здесь жил один торговец, на первом этаже, он предложил: «Места ты все равно не найдешь, я тебе дам на 50 франков колец, брошек и прочего, будешь иметь 2 франка в день». Мой товарищ сказал: торговец — жулик, но надо попробовать... В первый же день я добился некоторого успеха, но ведь я хотел не только заработать, а овладеть языком и ознакомиться с жизнью людей. Но знал я только «да» и «нет». Однако через несколько месяцев я знал уже порядочное количество слов. Торговля же мне смертельно надоела. В конце-концов я бросил это дело. У меня осталось на руках 3 франка. Я купил на эти деньги сахара, шоколада и оставил часть денег на хлеб. Я полагал, что продержусь на этом с месяц и за это время подыщу работу, но я не смог ничего найти. Я так измучился, что уже лежал у себя на кровати и ждал смерти, с каждым днем потуже затягивая ремень. И вот как-то утром приходит ко мне мой товарищ-студент и показывает газету: есть место! Мы поехали по указанному адресу. И договорились, что мой друг будет объясняться по-французски, я — поддакивать.
Около восьми часов мы были у ворот небольшой фабрики, где требовался рабочий, знающий переплетное дело. Ровно в 8 ворота открылись и мы вошли. Мой товарищ вступил в переговоры. «Приходите завтра, — сказали ему, — мы принимаем...»
На радостях мы зашли на обратном пути в ресторанчик, я взял у моего друга несколько франков, угостил его и поел сам.
Назавтра я приехал к своему месту работы, среди прочих цехов отыскал переплетный. Странным было мое первое впечатление: небольшая комната, в ней человек десять рабочих и среди них — хозяин и его брат, оба в фартуках и работают наравне с остальными. Потом я узнал, что в этом нет ничего исключительного: хозяева в Бельгии работали вместе с рабочими...
Мне указали место — большой верстак и около — масса листов бумаги. Я видел — за мной наблюдают. Я приступил к работе...
Переплетчиком я проработал несколько дней, потом меня вызвали в контору:
— У нас лучшие переплетчики получают в день 4 франка. Вы будете получать 3 франка...
Я лучшего и не ожидал.
Проработал в переплетной я более года. Время от времени посещал лекции по политике. Вступил в марксистский кружок, где дали мне для доклада тему: «Аграрный вопрос в России». Тема была сложной, вопрос о крестьянстве — щекотливым, но доклад мой прошел удачно. Одна девушка, участница кружка, даже подарила мне после доклада кинжал в серебряной оправе.
Я любил уходить по воскресеньям в расположенные поблизости Жарденнские горы. Там было очень красиво. Они в чем-то напоминали Жигули, но здесь имелись дорожки, площадки и т.д., горы казались произведением искусного художника.
За это время я подкопил столько денег, что мог бы, не работая, прожить на них целый год. Вокруг было много кафе, по утрам к каждому парадному подвозили на тележке продукты, можно было купить все, не выходя из дома.
Когда я работал, я замечал, что рабочие относятся к хозяину с угодливостью, никто из них даже не помышлял поднять против него голос. Имелось несколько политических партий, но редко кто из рабочих вступал в них. На мой вопрос: «В какой ты партии?»— бельгийский рабочий отвечал: «Рен де ту» — «Я никто». Так было, возможно, потому что фабричные рабочие получали домики с рассрочкой платежа на 25 лет. Оставаясь рабочими, они чувствовали себя одновременно и частными собственниками. В свою очередь, часть дома, приобретенного в рассрочку, они сдавали в аренду. Работу свою они все очень любили, были между собой вежливы, корректны. Свободное время проводили в кабаре, вместе со своими семьями, и сами декламировали, пели, танцевали на открытой сцене. Там они чувствовали себя как бы и в гостях, и дома...
Однако, хоть я и был вполне материально обеспечен, меня все больше тянуло в Швейцарию, где находились все вожаки революции. И я уехал в Женеву...
Там, в Швейцарии, у меня не было знакомых, я никого не знал. Я поехал в Женеву. Оказавшись на центральной улице, я обратился к молодому человеку, решив, что он россиянин:
— Не скажете ли, где здесь можно пообедать?
Я не ошибся. Он ответил мне на чистом русском языке:
— Здесь имеется эмигрантская столовая. — И объяснил, как ее найти.
Блюда в этой столовой были для всех одинаковы — первое, второе, белый хлеб. После обеда ко мне подошел один эмигрант и спросил:
— Как вам нравится наша столовая?
— Очень нравится. Сколько следует мне уплатить?
— Что вы, здесь едят без денег. Мы будем довольны, если вы будете нас посещать. У нас положено каждому — обед и ужин...
Вскоре я познакомился с некоторыми эмигрантами и узнал, что один инженер ведет кружок по изучению экономической теории Карла Маркса. Меня приняли в этот кружок. Но я не был им удовлетворен. Инженер сам плохо понимал «Капитал», не мог объяснить разницы между ценой и ценностью. Когда я говорил ему, что так нельзя изучать экономическую науку, он отвечал, что не нужно обращать внимание на всякие мелочи... Через месяц я вышел из кружка.
В это время в Женеву приехал из СПБ председатель забастовочного комитета Путиловского завода. Он был молод, лет двадцати с не-многим, и, делая доклад о восстании 1905 года в Москве, на Пресне, многое, казалось мне, прибавлял. Я с ним познакомился. Он был политически малограмотен, но умел хлестко, понятно для рабочих говорить и писать. Он был против возникновения фракций меньшевиков и большевиков, считая, что должна существовать единая социал-демократическая партия, раскол же на фракции произошел по вине руководителей, желавших захватить дирижерскую палочку. Я не был с ним согласен в этом. Я верил Ленину и Плеханову. Однако я был согласен с путиловцем: раскалывать партию на две части, считал я, не следовало. Рабочий класс еще плохо ориентировался в тонкостях внутрипартийной политики, фракционная борьба его мало интересовала. Из партийных вождей я встретился как-то раз, да и то случайно, с Плехановым. У меня скопилось множество вопросов, которые мне хотелось ему задать, и он пригласил меня зайти к нему на другой день, у него всегда находилось время для любого эмигранта... Но я постеснялся и не зашел к нему.
Пора было возвращаться в Россию. Я решил ехать в Россию через Париж, но раньше, чем побывать в Париже, мне хотелось ненадолго завернуть в Германию.
Осуществляя свой план, я приехал в Берлин, чтобы там пожить и поработать. Однако в Германии я не обнаружил для себя ничего интересного. Но, присматриваясь к рабочим, я замечал громадную разницу между бельгийскими рабочими и германскими. Немцы были здоровые, краснощекие, квартиры, в которых они жили, выглядели значительно лучше домов бельгийских рабочих: каждая квартира имела ванную, еда была вкуснее и разнообразней. Я увидел биржу труда, около нее толпились сотни людей, требовалось много рабочих. По моему ремеслу каждый день объявляли 10-15 мест, но я около трех месяцев ходил в безработных, сам не знаю почему... И вот по пути в Россию я оказался в Париже.
Париж ничем не поразил меня, он показался мне не красивее Петербурга, Но там, конечно, было немало интересного: Булонский лес, где собирались на отдых рабочие, Лувр, музей восковых фигур... Бульвары полны проституток, кокоток. Бульвары жили до утра, на первый взгляд — весело, шумно, всюду кабаре, публичные дома. Мы жили коммуной — пятеро. Приехали втроем, но двое из нас тут же нашли себе подружек, только я остался в одиночестве. Правда, я вскоре познакомился с одной русской курсисткой, она жила в гостинице. Как-то раз она вручила мне вечером толстую книгу, а сама улеглась, накрывшись платком с головой. Мне тогда не было понятно такое ее поведение. Тем более, что однажды она сказала мне:
— Если бы ты согласился прожить со мной хотя бы полгода!..
Но я собирался ехать в Россию... Мне сказали, что предполагается массовая манифестация против президента. Я решил подождать с отъездом, посмотреть, как это происходит во Франции. Рано утром я добрался до площади, на которой собирались манифестанты, но там уже толпилось множество народа, казалось, тут сошлись сотни тысяч... Часам к 10 — 11 утра начали раздаваться возгласы: «Долой! Долой!..» Я думал, этим все и кончится.
Но откуда ни возьмись, появились на площади полицейские, все как на подбор — крепкие, откормленные. Они врывались в гущу толпы и выхватывали всех подозрительных, пуская в дело кулаки и резиновые дубинки. Что же народ?.. Народ не оказывал им никакого противодействия. Меня возмутило отсутствие любого сопротивления. Ведь полицейских было сравнительно мало, их можно было передавить, как мух...
Мне стало понятно, что партия здесь бессильная, пронизанная духом покорности, дух у нее не пролетарский, а буржуазный. О чем же я буду рассказывать в России? О том, что здесь, во Франции, полицейские тоже орудуют палками?..
Ехать в Россию я должен был через уже знакомый мне Льеж. Здесь мне обещал дать свой паспорт один студент. Кроме того в Льеже мне дали явку в Саратове, но не сказали, к кому эта явка — к меньшевикам или к большевикам. Думаю, сделали это намеренно, ибо я был против фракционности: по моему мнению, нам бы следовало сосредоточиться на общих целях...
Первым долгом я, естественно, приехал в Астрахань, но жить там долго не мог. Я должен был явиться на военную службу, а мне хотелось работать среди рабочих. Я поехал в Саратов. Я не использовал явки, которую дали мне в Льеже, и встретился с товарищами, которых знал еще по Астрахани. Среди них был один поляк, зубной техник, у которого дома находилась своего рода штаб-квартира, здесь регулярно собиралось человек 10 молодых людей, хозяин же к их приходу обычно покупал колбасу и пеклеванный хлеб.
Здесь я встретил девушку, сестру той, с которой познакомился за границей. Девушка эта мне очень нравилась. Однажды я пришел к ней и начал объясняться в своих чувствах. В этот день у меня очень болели зубы, и она не могла разобрать, отчего я больше охаю и страдаю — от любви к ней или от зубной боли. Так или иначе, ответ ее был отрицательным:
— Я вас люблю... Но не так, как вы меня... Я вас очень уважаю...
Потом она спросила, что для меня важнее — моя личная жизнь или общественная?
Я ответил, что то и другое для меня неразделимо.
О нашем разговоре я рассказал своему товарищу-студенту.
— Она дура, — сказал он. — Кого же еще ей надо?..
Но я упомянул о вопросе, который она задала мне.
— Тогда все ясно, — сказал он. — Она не дура, а себе на уме. Ей требуется человек, который думал бы только о ней...
Между тем я отправился разыскивать явку. Мне были известны улица и дом, я пришел по адресу и произнес пароль. Паренек, меня встретивший, сказал, что на другой день вечером зайдет за мной. И на завтра, в 7 вечера, мы с ним отправились на конспиративную квартиру. Вел он меня по улицам и переулкам примерно так же, как заносят кошку, чтобы она не нашла обратной дороги домой. Наконец мы вошли в домик, где нас ожидало человек 10 рабочих. Все они были пожилые, серьезные, с худыми, строгими лицами, все очень внимательно слушали мой рассказ о том, как живут рабочие за границей. Затем один из них предложил мне такую работу: в 5 — 6 верстах от города имеется кружок, в который входят железнодорожники, с ними следует пройти программу-минимум.
Я согласился. На другой день я отправился по сообщенному мне адресу. Меня ждали человек 20. Я выполнил поручение. Рабочие меня благодарили. Через пару дней я пришел к ним второй раз.
Когда я опять появился на явочной квартире, мне предложили еще одно задание.
Две недели спустя в городе должен был состояться митинг на площади. На этом митинге будут выступать с агитационными речами наши товарищи. Если я тоже хочу выступить — очень хорошо, только об этом надо заранее предупредить. Вероятно, тут не обойдется без жандармов, нужно быть готовым ко всему, но меня в любом случае сумеют спрятать...
Наступил назначенный день, я ждал, что за мной придут, как мы заранее договаривались, но никто не пришел. Что случилось?.. Мне припомнился разговор, который возник в связи с вопросом, заданным мне одним рабочим:
— На какой платформе вы стоите?
Я сказал напрямик, что «платформы» мне надоели еще за границей, нужно делать дело, а не заниматься словопрениями.,. Видно, мой ответ не понравился и я не пришелся ко двору: за мной никто не явился...
Однажды была устроена вечеринка, в ней участвовали все «наши». На этой вечеринке я познакомился с учительницей, работавшей в сельской школе. Она представилась как женщина, разошедшаяся с мужем, и пригласила меня приехать к себе. Я объяснил, что не имею паспорта.
— Я все устрою...
И в самом деле — ее брат согласился дать мне свой паспорт на время. Новая моя знакомая предупредила меня, что в круг ее гостей входят батюшка, пристав, урядник, фельдшерица и кое-кто еще. По обыкновению, когда их приглашают, все крестятся. Она и меня научила этому, поскольку я должен был числиться ее братом.
В моменты духовного кризиса иной раз случаются такие состояния, которые можно назвать просветлением... Я заметил, что женщины умеют показать то, что у них красиво. Если красивые руки — они будут обнажены, красивая шея — ее подчеркнет выемка, красивые плечи — их приоткроют разрезы. Я знал женщин, у которых были красивые ноги — и только, но они умели владеть ими, как хороший рабочий — руками... Что было у моей знакомой, кроме фигурки, которую она перед всеми демонстрировала, и стремления всегда казаться веселой, обладая звонким, звучным голосом?. Смеялась она часто без всякой причины. Просто владела улыбкой, голосом — как иные женщины ногами... Но незаметно для себя я ею увлекся...
Среди тех, с кем я общался, были брат и сестра. Брат — ссыльный, лет 45, сестра — девушка лет 20. Они просили меня обучить их переплетному делу. У них была большая библиотека, но помимо того, им хотелось переплетать подпольную литературу, в частности «Искру», в отдельные книги. Я приходил к ним часто, иногда с ночевкой. У них была квартира из двух комнат и собачка по имени «Бомба».
Я поехал в село к учительнице, не зная толком — зачем. Да, она была красива, особенно глаза. Вроде бы обычные, но удлиненные, миндалевидные, и когда она пристально смотрела на вас, глаза ее широко раскрывались и приобретали удивительную выразительность.
Я всегда любил смотреть в окно в поезде. А тут я ехал, смотрел на покрытую снегом землю и думал: зачем я еду?.. Она встретила меня на платформе:
— Здравствуй, как хорошо, что ты приехал, я уже перестала надеяться...
Мы прошли через вокзал и сели в сани. На мне было легкое летнее пальто, я порядком замерз, пока мы подкатили к ее одноэтажному дому. Я увидел огромную печь, у печи — корыто, перед ним поросята. В доме было много икон. Сильно пахло кизяком. Хозяйка провела меня к себе в комнату. Книги... Чистота... Узкая железная кровать...
— У меня все готово — щи, пироги... Но надо часок подождать — все соберутся...
Мы ждали часа два — никто не появлялся. Поели сами. Я осмотрелся — где же спать? Спать вроде мне не на чем...
— Ложись на кровать, — говорит она.
— А ты?
— А если я лягу с тобой — разве нам будет тесно?
Ночь прошла «в любви». Несмотря на это, чувствовалась чистота ее души, свет и ясность, от нее исходившие... Назавтра она ушла в школу, на уроки. Так промелькнули три дня. Нам было хорошо вдвоем, но ее расстраивало — почему никто не приходит... Однако на третий день к вечеру к дому подъехали сани, кучер передал ей письмо — ее с братом, то есть со мной, приглашали в гости к знакомой помещице.
Я впервые оказался на таком вечере. Гостей было много, среди них было двое артистов — они пели, декламировали, всячески развлекали приглашенных. У всех на виду из русской печки вынули на противнях несколько пирогов и расположили посреди стола, один к одному, получилось что-то вроде шоссейной дороги.
Так прошло время до самого утра, только тогда стали разъезжаться. Миновал еще день. К нам по-прежнему никто не приходил. Моей хозяйке тайком шепнули, что ее «брата» хотят арестовать, просто немного выжидают... Было ей также сказано, якобы «брат» привез из-за границы десять тысяч революционных брошюр, их надеялись обнаружить... Теперь все прояснилось...
Стало ясно: надо уезжать. Но если меня арестуют, каково придется ей? А ее брату, который дал мне свой паспорт?.. Мне было жаль их обоих — что до меня, тут все понятно, для ареста требовался лишь предлог, но они-то?..
— Завтра утром, перед всенощной, тебе нужно уезжать...
Мне хотелось утешить, приласкать ее. «Нет, нет, — отстранилась она, — в субботу это делать нельзя, грех...» Но подумала-подумала и сказала: «С тобой... С тобой никакого греха нет...»
Надо было как-то существовать, я поступил в переплетную мастерскую. Я удивил всех искусством делать переплеты, мне положили 50 рублей в месяц. Но через месяц я объявил, что должен ехать за паспортом в Астрахань, паспорт хозяин требует... И с переплетной было покончено.
Я уже упоминал о брате и сестре, которым хотелось научиться переплетать книги, газету «Искра». Они были славные люди, он очень хорошо пел, особенно «Рябину», она пела тоже... Как-то раз я остался у них ночевать, мы засиделись допоздна, потом легли, я заснул. Вдруг слышу — громкий стук. Просыпаюсь, а они оба, брат и сестра, уже на ногах. В комнате — семь-восемь жандармов. Говорят — соскучились, решили посмотреть, как живете, разрешите у вас обыск сделать.
Начался обыск. Сестра вспомнила и говорит:
— Принеси «Бомбу»...
Жандармы переглянулись, всполошились...
Потом обратились ко мне:
— А вас, молодой человек, мы заберем с собой... Вы где живете?
— У бабушки.
— Ведите нас к ней.
И я повел. Водил-водил по всем улицам...
— Забыл адрес, — говорю.
— Забыл?.. Всыпать ему хорошенько — вспомнит!
— Можно и всыпать, — говорю. — Только ведь вы благодаря таким, как я, и живете, жалование получаете...
Меня отвели в участок. Там я увидел курсисток, студентов и, помимо них, множество всякого сброда. Мы дождались утра — в городе был повальный обыск — и нас отправили под конвоем в тюрьму.
Раньше я думал, что в тюрьме связь с внешним миром обрывается и время здесь течет томительно-однообразно. Я ошибался. На самом деле все обстояло иначе. Связь между тюрьмой и жизнью за ее стенами существовала самая прямая. И однообразия не было — не только часы, порой и минуты отличались друг от друга. Нас было человек 20—25, новичков. По двое — по трое нас разместили по камерам, то есть не то чтобы «разместили», а попросту втолкнули, так как камеры были маленькие, а в каждой сидело до сорока человек.
Внутренний порядок был таков. В семь утра — туалет. Открывают дверь камеры и кричат: «Выходи!» Все с нетерпением ждут этой минуты — и выбегают. В коридоре чище воздух, есть возможность пробежать саженей 50 до туалета — немножко размяться. Уборная сделана так, что одно очко приходится на 10 человек. То же самое — соски умывальников: один сосок на десятерых. При этом для утреннего туалета сразу выпускают не из одной камеры, а из двух — не сорок человек, а восемьдесят. И на все дается 10 минут... Те, кто сидит подолгу в тюрьме, наживали катар, они не могли управиться быстро, как другие, уборная для них бывала мукой...
Существуют обезьяны, которые не способны находиться больше одного дня в неволе, они разбивают голову о прутья клетки. Другое дело — человек, он приспосабливается... Однако за неделю до того, как меня сюда привели, двое заключенных проскочили в ламповое отделение, облили себя керосином и подожгли. Они сказали товарищам, что дальше так жить не могут и что их смерть — именно такая смерть — будет звать людей к борьбе. Начальство стремилось этот случай скрыть, но в городе о нем все-таки узнали.
Когда меня затолкали в камеру, вонища от мочи в воздухе была страшная. Заключенные требовал и, чтобы в камеру поставили парашу. Что такое параша? Это бочка ведер на 20, сверху доска, снизу скамейка. Перед парашей обычно стояла длинная очередь, а запах в камере был такой, что у новичка с непривычки слезы выступали на глазах.
Наступило время завтрака, в камеру внесли ушат с кипятком, это называлось «чаем». Черпали воду кружками, у кого-то имелись кусок хлеба, конфета — те ели, пили вприкуску. Спустя два часа после «чая» всех вели на прогулку, продолжалась она 15 минут. Мы шагали вокруг двора, на расстоянии метров двух друг от друга. Охрана покрикивала: «Держать интервал! Не разговаривать!»
Сколько было в тюрьме политических? Человек 600...
Часа через полтора после прогулки в камеру вносили ушат с вонючим мясом или с не менее вонючей рыбой, ставили на стол и все принимались за еду. Я заметил, что те, кто сидит давно, едят умело: загоняют ложку в самую гущу и ведут ею по дну, а потом осторожно вынимают. Но если они зачерпывают при этом несколько кусочков — им не сдобровать.
Вечером — ужин и прогулка, снова на 15 минут. На ночь выносили парашу, опорожняли. Появлялся надзиратель с дежурным, начинали перекличку. Чтобы досадить им, заключенные перебегали с места на место. За это нам обещали карцер. Карцер давали от двух до семи дней, без похлебки. Иногда наказывали всю камеру. Если на один день — не давали пищи в тот день вообще.
Когда в камеру поступал новенький, все радовались: мы узнавали новости, там, вне тюрьмы, жизнь шла своим чередом — это придавало ним бодрости. Бывали случаи, когда кого-нибудь уводили на допрос.
Но политические знали — для них допросы закончены, их ждет суд. Когда вызывали на допрос, на самом деле вызывали на суд. Обычно тот, кого уводили таким образом, в камеру не возвращался. Суд был тесно связан с администрацией тюрьмы, ее предупреждали заранее, что такого-то должны повесить.
Из нашей камеры нельзя было увидеть многого, но как увозили заключенных — это мы видели. На окнах у нас были решетки, потом их обнесли навесами. Кроме того объявили: в тех, кто подходит к окну, стрелять без предупреждения... Однажды часовой, желая выслужиться, действительно выстрелил в наше окно, правда, пуля никого не задела. Но мы начали колотить в двери, вызывать начальника тюрьмы. Он явился.
— Вы стреляете по людям!
— Есть приказ — не подходить к окнам!
— Но если бы кто-то подходил — его бы ранили!
Потребовали убрать часового. И его убрали.
Передачи получали не все. Но на деньги, переданные в контору, каждый имел право выписывать кое-какие продукты — колбасу, сахар и т.д. Одни пользовались только тюремным пайком, другие передачами и деньгами. Я тоже имел 10 рублей, на которые покупал продукты. Но я предложил всей камере жить по-товарищески, все передачи, а также паек (за свои деньги) делить между всеми поровну. Все согласились, староста распоряжался всеми продуктами. Но прошло полтора месяца и возникло недовольство. В особенности со стороны двух капитанов волжской флотилии: «Мы сидеть должны долго, а другие — нет». К тому времени мои деньги тоже иссякли, многие предлагали мне свою еду, но я отказывался ее брать. Приходилось туговато. Но я получил передачу от брата и сестры. Я этого не ожидал: ведь они были для меня просто знакомые... Потом я был вызван на свидание с девушкой, которая принесла мне передачу. Свидания происходили в тяжелых условиях: две решетки на расстоянии метра, множество народа, полно шпиков — и с нашей, и стой стороны. Какой мог быть разговор в подобных условиях? Стремились посмотреть, увидеть друг друга и только. Я просил славную эту девушку не приходить ко мне больше...
Еще одно свидание было с матерью. Я понял, что она страшно убита моим арестом. Но я убедил ее, что сижу не среди воров.
В наши камеры забрасывали шпионов. Но шпики своим поведением выдавали себя. Через пару дней мы вызывали тюремное начальство: «Уберите своих людей!» И их убирали... Забрасывали провокаторов, их определить было труднее, они хорошо знали нашу жизнь. Но помогала воля — записками, вложенными в передачи: «Берегитесь такого-то!» Во время прогулок провокаторов били...
Между тем готовили этап к отправке на каторжные работы. Ежедневно человек
— Теперь я получил свою одежду...
И все мы, находившиеся в камере, почувствовали к нему особое уважение. Ведь кандалы говорили о тех делах, которыми он занимался на воле...
— Кандалы — это наша победа, — говорили нам. — Раз они заковали нас в кандалы, выходит, они боятся нас. Выходит, есть за что нас бояться. И победят не те, кто заковал, а те, кого заковали...
Даже тюремщик, дежурный по коридору, который кричал на всех, не орал кандальникам «Бегом, бегом!..» — они шли шагом в уборную и из уборной. У охраны, как ни странно, возникало какое-то уважение к ним, как к поборникам свободы...
Итак, я не знал, что меня ждет, ибо сроки давали отнюдь не всегда за то, что было на самом деле. Однажды вечером открылась дверь и мне приказали:
— Собирайся!
Во дворе строилась партия. Я был последним, ставшим в строй. Ко мне подвели заключенного с наручниками на правой руке, такое же кольцо надели на руку мне, связав наши руки цепочкой. Потом левую руку заключенного таким же манером соединили с правой рукой соседа. При свете факелов мы двинулись на вокзал.
Там нас посадили в тюремные вагоны — грязные, тесные, зарешетченные. И мы двинулись в путь. Утром остановились на какой-то станции. К нам подходили люди, хотели передать махорку, хлеб, но часовые их отгоняли. Так мы ехали двое суток. На третьи нас выгрузили в Тамбове и погнали в пересыльную тюрьму. Когда нас ввели внутрь, я даже не поверил своим глазам. Вдоль коридора была установлена железная решетка, за нею, как звери, сидели каторжане — те, кого гнали на каторгу в Сибирь. Там, за решеткой, не было ни коек, ни скамеек. Нас привели в комнату с каменным полом. Один заключенный все жался ко мне, пытался спрятать свое лицо.
— Ты что?..
— Да я один раз бежал из этой тюрьмы, а собака-надзиратель все тот же — может меня узнать...
И в самом деле — пришел надзиратель с фонарем и узнал его:
— А, старый друг... А ну-ка пойдем со мной...
В саратовской тюрьме я просидел 8 месяцев. Моя принадлежность к партии так и осталась недоказанной.
Из Тамбовской пересылки меня отправили в Воронеж к воинскому начальнику. Он послал меня в Брестский полк, расположенный в Севастополе. Там я получил назначение в 10 роту, 4 взвод. Унтер взялся обучать меня словесности. Через четыре дня он доложил начальству:
— Все на свете знает!
Это значило, что мне известно, как полагается именовать государи-императора.
Летние лагеря, в которых мы до того располагались, сменились зимними квартирами. Режим был тяжелый. Где легче — в тюрьме или и армии?.. В 5 — подъем, туалет. Воронили пряжки, промазывали свечным воском, чистили наждаком, потом драили сапоги. Пили чай, хотя зачастую на чай не оставалось времени... 8 часов — начало занятий... Тем не менее меня ставили другим солдатам в пример. Утром, когда подходило время, дневальный по роте кричал: «Поднимайсь!» — и это слово было мне до того противно, что я обычно вскакивал на несколько минут раньше, чтобы только его не слышать. Это мое вставание расценивалось взводным как примерная служба...
Увольнительные записки получали те солдаты, которые уже приняли присягу. А присяга принималась после шести месяцев службы. Я же оказался исключением. Во-первых потому, что был поздноприбывшим, а во-вторых потому, что командир роты узнал, что я могу переплетать книги, и попросил меня переплести его библиотеку. Он дал мне 2 рубля и увольнительную записку для покупки переплетного материала. Вышел я один со двора (двор был обнесен высоким каменным забором и упирался в бухту) и повернул на узкую дорожку, которая спускалась вниз. По этой дорожке шли моряки. Они окликнули меня:
— Эй, каша!..
— Каша?.. Почему — каша?..
— Ну, не каша, так кашеед! Понял?
— Не понял.
— Спроси своего взводного, он тебе расскажет...
Я добрался до города, закупил все, что требовалось, вернулся обратно. Когда же я обратился к унтеру по поводу «каши», он оборвал меня:
— Об этом помалкивай, а то тебе такое будет...
Кончался год 1906. Фельдфебеля, унтеры говорили между собой:
— А он что — вернется? Будет дослуживать?..
Близилась демобилизация...
Однажды, когда вся казарма уже спала, я оказался, не помню почему, в канцелярии, там сидел взводный.
— Сокольский, что есть «внутренняя служба»?..
Сам унтер плохо понимал устав, плохо в нем разбирался. Что же до меня, то я воспользовался случаем, чтобы поговорить.
Отвечая на мои вопросы, он рассказал:
— В 1905 году здесь был крейсер «Потемкин»... Потом «Очаков»... Лейтенант Шмидт — об нем слыхал?.. Его расстреляли... А многих сослали в Сибирь, многих из нашего полка отправили в дисциплинарный батальон... Их-то мы и дожидаемся назад, хорошие парни...
— А почему все-таки «каша»?..
— Мы тогда растянулись вдоль берега, не давали никому с крейсера слезать... Вот за это нас моряки и прозвали кашеедами... За то, что продали революцию... Только это неправда. И нам тоже досталось... Полк построили во дворе, с правого фланга отсчитали каждого десятого — и два шага вперед... В дисциплинарный батальон... Это наш ротный никого не тронул... А во многих ротах каждого десятого расстреляли... Какие уж там «кашееды»...
Но столкновения между пехотой и моряками не были редкостью. От нас и от них назначались патрули. Случались кровавые драки, особенно возле публичных домов. Через несколько месяцев службы и я попал в патруль. Мы должны были не только следить за порядком, а и заходить в публичные дома, смотреть, чтобы там не было драк. Полиция же вообще боялась появляться на этой улице, освещенной красными фонарями... Бывал и я на Корабельной стороне, патрулем. Здесь стояли маленькие домики, в каждом по 5 — 6 девушек, плата — 30 копеек. Моряки сюда редко заглядывали — другое дело пехота, гражданские... Вот в центре города был полный комфорт — в каждом доме 20 — 25 девушек, пианино, за вход пятьдесят копеек или рубль. Но пускали туда в основном офицеров, моряков тоже — их побаивались... Один из этих домов пользовался особым вниманием: сюда попала цирковая наездница, повредившая себе ногу. После двухмесячного лечения в больнице ей ничего не оставалось, как идти на Корабельную... В каждом доме были девушки всех возрастов, многие имели настоящих любовников, принимали их бесплатно и ждали конца службы, чтобы уехать и жить вместе, завести семью...
Я любил патрулировать. Мне нравилось, что здесь все было ясно, понятно, каждый знал, зачем он пришел, знал, что должен заплатить полтинник, за это ему отдавалась женщина. В отличие от прочей жизни, здесь царила правда, пусть скверная, но правда, ничем не прикрашенная...
Прошло восемь месяцев службы. В это время стали набирать музыкальную команду. Староста музыкальной команды стремился зачислять в нее как можно больше евреев, считая их более способными к музыке. Когда я пришел к нему, он даже не спросил, играю ли я на чем-нибудь, он задал только один вопрос:
— Еврей?
— Еврей.
— Хорошо!
Слуха у меня никакого не было, тем не менее я выбрал флейту. Долго мне пришлось дуть в нее, чтобы выдуть хоть что-нибудь похожее на музыкальный звук. За два года я так и не стал настоящим музыкантом, но марши играл, и этого было довольно...
Отслужив армию, я приехал в Астрахань и поступил в типографию. Там я проработал год, когда брат предложил мне вместе с ним отравиться в море: принимать у ловцов рыбу, солить и, привезя в город, сдавать на промыслы. Вскоре я освоил рыбное дело. Между прочим, для этого требовалась изрядная смелость. Как-то раз осенью, когда уже все рыбницы были на приколе, я ушел в море. Шло «сало», то есть вода была покрыта кусками тонкого льда, как случается обычно перед ледоставом. Это меня не смутило... Но мы, набрав рыбу, стали вмерзать в лед. В подобных случаях в море возникают горы льда, состоящие из больших льдин, которые волны громоздят друг на друга. Иногда рыбницы, в общем-то легкие, беззащитные суденышки, подплывали к такой горе, чтобы она в какой-то мере защитила их от «сала», которое может, врезаясь в борта, продырявить их и потопить судно. Впрочем, ледяная глыба тоже опасна — она может развалиться, перевернуться, раздавить рыбницу. Поэтому рыбаки остерегаются стоять возле. Но нам ничего не оставалось, как рискнуть... Прошло два дня, на третий мимо проходил ледокол, он захватил нашу рыбницу.
В другой раз наше суденышко попало в шторм. Огромные валы так швыряли его из стороны в сторону, захлестывали водой с носа до кормы, что казалось — вот-вот — и нам капут. Была ранняя осень — пора жестоких бурь на Каспии... У шаланд вырывало рули, переворачивало не только лодки, но и баржи. Наш капитан, бывалый, знающий моряк — умылся, переоделся. «Надо готовиться...» — сказал он. Однако нам повезло: рыбницу нашу сорвало с якоря, принесло к берегу...
Я был в море, когда началась война...
Меня призвали. Мы были вместе с еще одним астраханцем. Нас отправили в Оренбург. Там построили в две шеренги — одну против другой.
— У кого сапоги — два шага вперед!
Потом выяснилось: из тех, кто в сапогах, формируют маршевые роты, а остальных, то есть нас, — в Бугуруслан. Мы провели там три месяца — ждали, пока сибирский корпус двинется на фронт, его должны были пополнить нами.
В это время пришло письмо из дома: мой приятель (он был в сапогах) уже в плену. Нас же направили в пополнение мортирному дивизиону.
Фронт. Мне запомнилось, как в первый же вечер, когда мы оказались на передовой, дивизионный приказал взводному послать людей захватить орудие, находившееся между нами и неприятелем. Ему, видно, хотелось получить медаль... Но приказ мы выполнили.
В течение года мы больше отступали, чем наступали.
Трудней всего были переходы по 40 — 50 верст. Сараи или какие-нибудь халупы для ночлега казались пределом комфорта. Что же до бани... В первый год все, вплоть до офицеров, обовшивели. На биваке в лесу разводили костер и дневальные жгли вшей на нашей одежде. слышалось щелканье — и огонь темнел, его словно чем-то черным застилало — столько их падало в костер.
Между нами и пехотой существовала разница: мы грузили напередок шинели, прочее снаряжение, порой сами садились — пехота нам, артиллеристам, завидовала. Но частенько зарядные ящики волокли мы на своих плечах, лошадей вытаскивали из грязи. Рубили лес, чтобы выстлать топкую дорогу...
Наш дивизионный был человеком не только жестоким, но и довольно невежественным в военном деле. Он плохо разбирался в карте и мы зачастую блудили, плутали, он не умел правильно выбрать маршрут. Даже когда можно было сделать привал, отдохнуть, он не давал на это больше часа. Помню, как-то раз мы отступали, все позади было в огне, там, в огне, оказались и тысячи коров — их неистовый рев был ужасен, он до сих пор звучит у меня в ушах...
А однажды при отступлении дивизионный, все перепутав, повел нас вперед, прямо в лапы к немцу. Хорошо еще, что с нами был казачий заслон:
— Куда, сукин сын, ведешь? В плен что ли?..
Только тогда мы повернули...
Помимо немцев для нас главным врагом были вши.
Когда мы располагались на отдых (иногда он длился до трех месяцев) и к нам с фронта подвозили раненых, по краям бинтов, как лента в палец шириной, ползали вши — незаметные, белые, как бинты.
Через два года наш корпус перебросили на австрийский фронт. Как раз в ту ночь, когда мы сюда прибыли, началось наступление. В топи болот полегло много пехоты. Часто можно было видеть утонувших, торчащих вверх ногами из трясины... Но наш артдивизион остался невредимым.
Как-то я стоял на посту возле денежного ящика. Солдат, охранявший его вместе со мной, попросил меня поменяться сменами. Я согласился. И вот с немецкого самолета бросили бомбу, она взорвалась и солдата ранило в ногу. Его взяли в госпиталь, находившийся в Варшаве. Я не мог себе этого простить: госпиталь — это счастье... Спустя месяц мы получили от раненого письмо, в нем говорилось, что там не жизнь, а благодать божья... А еще через месяц стало известно, что немецкая эскадрилья этот госпиталь разбомбила и сожгла...
Наступил четвертый год войны. И тут произошли события, пере
вернувшие жизнь каждого из нас, жизнь всей России...
В начале марта семнадцатого года стало известно, что Николай Второй отрекся от престола.
Армия отнеслась к этому известию с радостью.
У нас объявили общее построение. Была выстроена масса войск, подразделенная на войсковые части.
Выступили офицеры, разъясняя политическое положение. Речь шла о Временном правительстве, о Керенском и т.д.
Было предложено совершенно невероятное:
— Кто из солдат желает — может высказаться!..
Мне хотелось выступить, но мной владело такое чувство, что меня за это расстреляют...
И все-таки я выступил.
О чем я говорил?.. О том, как живется рабочему классу, каково приходится крестьянству, говорил о царизме, ненавистном народу... Говорил, что до настоящего времени офицеры в армии занимаются мордобоем...
Меня начали качать...
Когда мы вернулись в свою часть, меня выбрали в комитет, ведающий улучшением положения солдат — начиная от обмундирования и пищи до контроля над офицерами, над тем, как они относятся к солдатам...
Меньшевик?.. Скептик?.. Философ?..
Просто человек?..
Дядя Боря дожил до весьма преклонного возраста...
Я думаю, выступление на митинге после свержения царизма оказалось для него наивысшим взлетом. Потом были Октябрь, Астрахань, 11 -я армия, смерть от сыпняка любимой девушки («Я чувствовал, что только в ее присутствии я живу»), сумятица гражданской войны... Чем же или кем же стал он впоследствии — еврей, с отроческих лет — рабочий, кружковец-марксист, свидетель социал-демократического движения в Европе, заключенный, чудом избежавший каторги, замененной солдатчиной, — чем или кем стал он при новой власти?.. Комиссаром?.. Чекистом?.. Партаппаратчиком?.. Начальником, служившим власти, как говорится, верой и правдой и, соответственно, занимавшим крупный пост?..
Нет, и в новых условиях он оставался тем же, кем был прежде, — переплетчиком. Работал в типографии, под конец жизни — в маленькой артели...
Мне запомнилась его стариковская семенящая походка, серебряный, коротко подстриженный ежик на голове, голубые, пронзительные, как бы покрытые тонким ледочком глаза и неизменно приветливая и вместе с тем скептическая, порой насмешливая улыбка, никогда, казалось, не покидавшая тонких губ его маленького, изящно очерченного рта.
Моя мать иронически называла его: «скептик», «философ»... Он не верил ни газетам, ни официальной пропаганде, ни Сталину, ни политике, исходившей из партийно-правительственного центра. У него на все имелась особая, собственная точка зрения. Любой предмет он видел с разных сторон, что в те времена выглядело тревожно, даже опасно.
Я назвал эту главу «Меньшевик». Может быть, не очень удачно: человеческая личность, со всеми ее атрибутами, не укладывается в четко разграфленные геометрические фигуры. Но мне всегда казалось, да и теперь кажется, что он был близок в чем-то Плеханову, во всяком случае во взгляде на Россию, отсюда его слова о «зонтике», которые он любил повторять, особенно в последние годы, когда наше общество понемногу начало избавляться от владевшего им паралича... Его рассуждения тех лет напоминали мысли, высказанные Плехановым после свержения Временного правительства: «Не потому огорчают меня события последних дней, что я не хотел торжества рабочего класса в России, а именно потому, что я призываю его всеми силами души. Но для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват власти, когда он к этому еще не готов. Несвоевременно захватив политическую власть, русский пролетариат не совершит социальной революции, а только вызовет гражданскую войну, которая в конце концов заставит его отступить далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года».
Дядя Боря был переплетчиком, он знал — другим нужны его руки, голову он оставлял себе... У французского психолога Сержа Московичи мне встретилась цитата из Солона: «Один отдельно взятый афинянин — это хитрая лисица, но когда афиняне собираются на народные собрания, уже имеешь дело со стадом баранов». И еще уже из Мопассана: «Сколько раз я говорил, что разум облагораживается и возвышается, когда мы существуем в одиночку, и что он угнетается и принижается, когда мы перемешиваемся с другими людьми».
Дядя Боря не был «бараном», он никогда не кричал «Ура!» или «Расстрелять!», как это делали многие. Он, употребляя выражение Сержа Московичи, не был «человеком толпы», он смотрел на нее, на толпу, и на все вокруг с усмешкой, скепсисом, порой переходившим в сарказм.. Он достаточно перевидел, пережил, перечувствовал, чтобы, оберегая свою независимость, не поддаваться ни суете тщеславных притязаний, ни общему гипнозу. Он был философ. «Доморощенный философ», как называла его моя мать, раздраженная его скептицизмом. «Еврейский философ», как сказал бы я...
Но однажды я присутствовал при его споре с человеком, принадлежавшем к поколению, находившемуся между нашими — дядибориным и моим. Речь зашла о «керосинщиках», тех, кто сжигал себя в знак протеста в саратовской тюрьме. И вообще — о тех, кто отдавал свою жизнь за мечту, за надежду на счастливое будущее для всех... Оппонент дяди Бори с рассудительно доказывал, до чего нелепы были стремления этих людей, приносивших свои жизни в жертву другим... Единственный раз видел я дядю Борю таким разгоряченным, голубые огни растопили всегдашний ледок в его глазах:
— Это было нужно... Нужно... Мы думали... И готовы были пожертвовать всем... Человек живет не только для себя... Иначе он бы не был человеком...
— И какой, скажите, во всем этом был смысл?..
Дядя Боря не ответил, только махнул рукой...
У него была семья — жена, сын... Его искусство переплетания книг славилось в Астрахани... Когда мне исполнилось 15 лет, бабушка и тетя Муся, у которой мы жили, подарили мне «Дон-Кихота», дядя Боря переплел его — первый перевод на русский язык — в зеленый, с вида напоминающий бархат, переплет. Он был очень красив, и мне — по многим причинам — так жаль было спустя почти пятьдесят лет с этой книгой расставаться...
Нет, дядя Боря не был Дон-Кихотом, человеком действия. Он был человеком мысли, что являлось необычным и почти крамольным в те годы, когда «думать» надо было «как все», точнее — как велено сверху...
Их было четверо — братьев и сестер: самый старший Илья, затем Раиса, Вера и Михаил — мой отец. Еще трое детей умерли от туберкулеза. От той же болезни умер и мой дед Готтиль (или Готт) Гердт — так писалась в ту пору наша фамилия — он родился в 1868 и умер в 1911 году, сорока трех лет. Он служил приказчиком в магазине готового платья, принадлежавшем его брату. Готтиль очень любил свою жену Тэму (Тамару) и говорил, сватаясь: «Если мне ее не дадут, я повешусь!»
Дед Готтиля был кантонистом, затем николаевским солдатом, участником обороны Севастополя. Звали его Гиллель.
Тэма, жена Готтиля, происходила из семьи лудильщика Гиллеля Бермана. По семейному преданию, мать ее Софья (Зося) была подкидышем, ее подбросили к еврейской семье с запиской: «Девочка финка, зовут Соня». Это случилось в Гельсинфорсе, так называли тогда Хельсинки. Соня считала себя еврейкой. В 14 лет ее выдали замуж за Гиллеля Бермана, в приданое она взяла куклу. У Сони были голубые глаза и золотые волосы, дети ее были тоже голубоглазы и светловолосы. Тэму в семье называли Бисмарком — она была добрая, умная, но крайне вспыльчивая. Она никогда нигде не училась, но перечитала всю русскую классическую литературу. Она умерла в 1922 году, ей было от роду 48 лет.
Отец Гиллеля Бермана, Хаим, тоже был кантонистом, николаевским солдатом, участником Севастопольской обороны. И ему так же, как Гиллелю Гердту, по существовавшим правилам разрешалось жить вне черты оседлости. Так они оказались в Астрахани...
По тем же правилам дети (внуки) николаевских солдат не платили за правоучение (обучение в Мариинской гимназии — женской—стоило 60 рублей в год, обучение в мужской гимназии — 50 рублей). Вера училась в Мариинке, Илья — в мужской гимназии. Он был порядочный хулиган, его дважды исключали из гимназии, матери пришлось даже поехать в Казань, к попечителю учебного округа — хлопотать о его восстановлении...
...Все, что связано было со старшим братом отца, дядей Ильей, для меня — да и не только для меня — окружалось непроницаемым облаком тайны. Я знал по рассказам отца, немногословным и потому особенно возбуждающим фантазию, что в гражданскую дядя Илья ушел на фронт, воевал, плавал комиссаром военной флотилии на Каспии, его наградили — одного из первых — орденом Красного Знамени и именным оружием. И еще: он пробрался в Бухару, во дворец эмира, и выведал какую-то военную тайну, выдав себя за главаря басмачей, это помогло Красной Армии победить эмира Бухарского... При мысли о дяде Илье детскому моему воображению неизменно рисовалась огромная, полукольцом уходящая в барханную даль желто-серая стена, многолюдный лагерь — красные — по одну сторону этой стены, а по другую — люди в белых тюрбанах, с кривыми, кинжаловидными носами, и все кишмя-кишит вокруг огромного шатра, посреди которого, в шароварах, подвернув под себя ноги в узких туфлях с загнутыми концами, тоже в белом тюрбане, сидит, покачиваясь, эмир Бухарский и слушает дядю Илью, а он в долгополом халате, с малиновыми кистями на поясе, и только в одном месте, из-под задравшейся полы халата, выглядывает краешек красноармейских галифе... Этого не замечает ни дядя Илья, ни — пока! — эмир Бухарский, но каждую секунду оплошность могут обнаружить, и тогда... Ему отрубят голову и нацепят на высоченный кол перед эмирским шатром!..
Когда, кто рассказывал мне об этом? Не знаю. Воображение же неизменно возвращает меня к Астрахани, к просторному, в метлахских плитках балкону с узорчатыми чугунными перилами, с акацией, раскинувшей над ним свою пышную крону... Душными ночами наша семья ложилась спать на балконе, яркая луна заливала его густым, масляноструящимся светом, сквозь листву блестели застывшие в черных берегах воды канала, над которым стоял дом, в котором мы жили... И вот тут-то, в шепоте долго не засыпающих взрослых, слышались мне отрывочные, сквозь сон улавливаемые слова об эмире Бухарском, басмачах и — загранице...
Дело в том, объясняли мне, что теперь дядя Илья за границей служит атташе при каком-то нашем посольстве. Он и сейчас, улавливал я по разговорам, находится большей частью не у себя в Москве, а где-то там, далеко-далеко, и уже долгое время...
Слово «атташе» звучало для меня загадочно, в нем слышались мне шорох, шепот, тайна, и еще — оно походило на фиолетовую, сладко шуршащую бумагу, в которую были обернуты плитки шоколада, однажды присланные дядей Ильей — прямо, казалось мне, из-за границы. То были плитки, разбитые на маленькие квадратики, — шоколад не только в нашем доме был редкостью в те времена, а этот — к тому же — «заграничный»... Все эти три слова: атташе — шоколад — заграница — были одинаково завораживающи, фиолетовы на цвет, и потому облако тайны, в которое был окутан дядя Илья, тоже казалось мне фиолетовым, плотным и слабошуршащим...
Однажды, оказавшись в Москве проездом, на пару дней, мы с отцом побывали у него, в доме на улице Кирова, в огромной, так мне представилось, квартире, не подстать тем, к которым я привык, но не это поразило меня. У дяди Ильи был сын Андрей, старше меня лет на пять, пухлощекий, светлоглазый, аккуратно одетый мальчик, в гольфах, застегнутых под коленом. Он показал мне железную дорогу, бегающие по рельсам вагончики — я не мог от них оторваться... Дядя Илья, крупный, плечистый, с коротенькой щеточкой черных усиков над верхней губой, производил впечатление силы, уверенности, отец мой рядом с ним выглядел маленьким, хрупким, застенчиво-смущенным всем увиденным. Дядя Илья, расположась возле столика с поднимающейся крышкой, движением фокусника закладывал внутрь пластинку с изображением собаки, слушающей граммофон, после чего крышка закрывалась, а изнутри озорно неслось:
И это было тоже удивительно... Самым же удивительным был самокат, на котором катался Андрей — с большими колесами, на толстых шинах и, главное, с педалькой, на нее надо было нажимать ногой и самокат катился сам собой... Я был счастлив, получив в подарок тоже самокат — правда, поменьше и без педальки, но — настоящий, о каком я и мечтать не мог. В Ливадии, где мы жили, на нем катался весь наш двор...
В июле 1987 года я получил письмо от незнакомого мне человека — в ответ на мое, посланное наобум, теперь уже не помню в точности, по какому поводу. Впрочем, повод был единственный: судьба Ильи Герта...
С тех пор, т.е. около пятнадцати лет, мы с Гришей Карпиловым ведем регулярную переписку, хотя свидеться нам не довелось за это время ни разу...
Под таким заголовком в газете «Комсомолец Каспия» 19 марта 1988 года была опубликована статья кандидата исторических наук Олега Полетаева. Вот ее текст:
«Несколько лет назад, просматривая подшивки газеты «Красная звезда» за 1924 год, я встретил упоминание о том, что в числе первых награжденных боевыми орденами молодой советской республики был некто Илья Гидеонович Герт. Причем он удостоен двух орденов: Красного Знамени РСФСР и Красной Звезды 1-й степени Бухарской НСР.
Эта фамилия мне ни о чем не говорила, и я решил разыскать в архивах документы о награждении Герта. Один документ был найден в Центральном государственном архиве Советской Армии, а в поисках второго пришлось запрашивать Центральный государственный архив Узбекской ССР. К счастью, он также был обнаружен.
Велики же были мои удивление и радость, когда впоследствии мне удалось отыскать родную сестру Ильи Гидеоновича — Веру Григорьевну Недовесову, проживающую в Караганде. Вера Григорьевна сообщила, что готова поделиться воспоминаниями о брате.
Илья Гидеонович Герт родился 3 марта 1895 года в Астрахани в семье портного(Так в газете. — Ю.Г.). Думается, его юность проходила в гуще революционных событий, потому что в самое напряженное для молодой Советской республики время — в 1918 году — он вступает в партию большевиков. (Замечу попутно, что двоюродная сестра И.Г.Герта — Мария Берман, медицинская сестра — была профессиональной революционеркой, меньшевичкой, а ее брат Исай, токарь по металлу, был эсером. — Ю.Г.). До этого Илья Герт был участником первой мировой войны, служил в царской армии в качестве вольнопределяющегося.
Гражданская зрелость приходила к людям его поколения рано. Но надо было обладать мужеством, организаторскими способностями и пользоваться доверием в солдатской среде, чтобы иметь право вести за собой. Илья Герт имел эти качества. В 1919 году боевого и энергичного юношу назначают комиссаром по охране г. Астрахани. Затем перед ним встают более сложные задачи, которые он решает как комиссар дивизиона судов Каспийской военной флотилии, помощник комиссара и комиссар Морской экспедиционной дивизии 11-й армии, комиссар 28-й стрелковой дивизии. В июне 1921 года И.Герт стал слушателем Военной академии РККА, а в июне 1923 года был назначен комиссаром штаба Бухарской Красной Армии.
И.Г.Герту выпало сражаться в составе десантных отрядов на Каспии, бить белую армию на Кавказе, воевать с басмачами в Средней Азии.
Вот строки из наградных документов, которые удалось разыскать в архивах:
«Награждается орденом Красного Знамени бывший военный комиссар 28-й стрелковой дивизии т. Герт Илья Гидеонович за активную работу по ликвидации бандитизма в Ленкоранском уезде и за боевые отличия, проявленные им с риском для собственной жизни, в боях на границе во время нападения заграничных банд под начальством Наджав Кулихана». (Приказ Реввоенсовета Республики по личному составу армии номер 124 от 18 мая 1922 г.).
«Военный комиссар штаба Бухарской Красной армии И.Г.Герт за отличия в должности комиссара сводного отряда при ликвидации банды басмачей в 1923 году награжден орденом Красной Звезды 1-й степени Бухарской НСР». (Постановление Президиума ЦИК БНСР от 11 октября 1923 г.).
«Добровольно приняв участие в походе против басмачей, проходившем в трудных условиях безводных и голодных степей Восточной Бухары в 1923 г., — писала газета «Красная звезда» 4 июля 1924 г. в рубрике «Страна должна знать своих героев», — И.Г.Г ерт, назначенный комиссаром сводного красноармейского отряда, проявил личную храбрость и мужество. В одном из боев он лично захватил в плен предводителя крупной басмаческой банды и находившуюся при нем переписку, содержавшую ценные сведения о противнике».
После гражданской войны наступило время новых неожиданных испытаний. Вот что вспоминает о нем сестра И.Г.Герта — В.Г.Недовесова: «В 1924 году брат окончил Военную академию и был послан на работу в Персию (Иран). Позднее работал в Турции секретарем посольства. С 1930 года пришел на работу в отдел закордонных работников Наркомата внутренних дел. Работал в разных странах Европы и Азии.
В июле 1938 года был срочно вызван на доклад к наркому... Больше его никто никогда не видел и не имел о нем никаких сведений».
по обвинению ГЕРТ Ильи Гидеоновича в преступлении, предусмотренном ст. 58 — 1-а УК РСФСР
1. Опись документов.
2. Постановление об аресте и заведении следственного дела.
Гор. Москва, 1938 года, февраля «11» дня.
Я, старший следователь следственной части НКВД СССР — лейтенант Государственной Безопасности ТИХОНОВ, рассмотрев агентурно-следственные материалы на гр-на ГЕРТ Илью Гидеоновича, 1895 г. р., ур. г. Астрахани, еврея, гр-на СССР, с высшим образованием, до ареста члена ВКП(б) с 1918 г., сотрудника 5-го отдела ГУРБ НКВД — капитана государственной безопасности,
НАШЕЛ:
Будучи послан в долгосрочную командировку на один из ответственных участков в качестве нелегального работника, ГЕРТ разбазарил большую сумму денег в валюте (до 100 000 амер. долларов). Вел широкий образ жизни, раздавал деньги весьма подозрительным по шпионажу иностранцам и белогвардейцам.
По данным резидентуры, имел связь с тремя подозрительными по принадлежности к иноразведкам лицам, знавшим его как сотрудника НКВД.
Все это ГЕРТ скрывал от органов НКВД.
На основании изложенного, руководствуясь ст. 110, 145 и 158 УПК РСФСР,
ПОСТАНОВИЛ:
Возбудить уголовное преследование в отношении гр-на ГЕРТ Ильи Г идеоновича, привлечь его в качестве обвиняемого по ст. 58 п. 1-а УК
РСФСР, мерой пресечения способов уклонения от следствия и суда избрать содержание под стражей.
Старший следователь след-части НКВД СССР лейтенант государственной безопасности
(Тихонов)
Согласен: пом. нач. следчасти НКВД СССР мл. лейт. гос. безопасности
(Мальцев)
Сов. секретно
ГЕРТ Илья Гидеонович, 1895 г. р., ур. г. Астрахани, соц. происхождение — из мещан, соц. положение — служащий, член ВКП(б) с1918 г., еврей, образование высшее, в органах НКВД с 1927 г.
С 1927 — 29 г. г. уполн. закордонной части ИНО ОГПУ.
С 1929 — 31 г. г. в долгосрочной командировке по линии ИНО ОГПУ.
С 1931 — 33 г. г. пом. нач. отделения ИНО ОГПУ.
С 1933 г. по настоящее время — долгосрочная командировка по линии 5-го отдела 1 Управления.
По данным резидентуры, ГЕРТ поддерживал контакт с тремя подозрительными по принадлежности к иноразведкам лицами, знавшими его как сотрудника НКВД. Эти лица шантажировали ГЕРТА и он от них откупался за счет наших денег.
Все это ГЕРТ как от нашей резидентуры, так и от нас скрыл. Прошу санкционировать арест.
НАЧ. 5 ОТДЕЛА УПРАВЛЕНИЯ НКВД СТ. МАЙОР ГОС. БЕЗОПАСНОСТИ
15.8.1938 г.
(Пассов)
Протокол обыска (адрес: Бол. Комсомольский пер., д. 3-а, кв.1).
Присутствовали: дворник дома Шаров и гр-ка Герт Вера Тихоновна.
Взято:
1. Паспорт серия МС за номером 502244.
2. Профбилет за номером 18384.
3. Орден Красного Знамени за номером 2589.
4. Орден Бухарского красного полумесяца за номером 9632.
5. Чекистский значок ХУ годовщины за номером 1091, к нему грамота и статуэтка.
6. Удостоверения шанхайские за номером 7532 и номером 347.
7. Личных служебных дел — 1 папка.
8. Писем на иностранных языках — 5 шт.
9. Фотокарточек разных — 3 шт.
10. Открыток заграничных — 23 шт.
11. Шашка с пометками «Н.М.»
12. Денег иностранных 3 доллара и одна китайская бумажка.
13. Монет бел. металла иностранных — 20 шт.
14. Машинка писчая «Ундервуд» за номером Ф840995.
15. Бумажник с монограммами желтого металла.
Обыск производили сотрудники Митюшин и Благушин.
Подпись лица, у которого произведен обыск.
И. Герт
16. Квитанция номер 3380 о приеме вещей, взятых во время обыска.
17. Квитанция номер 3379 о приеме от ГЕРТА И.Г. денег в сумме 116 р. 00 к.
18. Квитанция номер 3381 о приеме шашки в ножнах.
19. Анкета арестованного. Заполнена 17 июля 1938 года.
(Специальность — востоковед-чекист)
Подпись арестованного
И.Герт
«...состоял агентом польской и японской разведки, вел по их заданию предательскую и провокационно-шпионскую деятельность».
28 ноября 1938 г.
Подпись обвиняемого
И. Герт
27-го июля 1938 г. я, опер. уполномоченный У отдела 1 Управления НКВД СССР лейтенант госбезопасности КОСУХИН, рассмотрев следственное дело номер 20141 по обвинению ГЕРТ Ильи Гидеоновича в шпионской деятельности в пользу Японии —
НАШЕЛ:
ГЕРТ И.Г., будучи на ответственной работе за границей, установил контакт с подозрительными по принадлежности к японской разведке лицами — генералом Глебовым, Рейзинг, Фильц, Понин и др., что от нас скрыл.
ПОСТАНОВИЛ:
Дело номер 20141 по обвинению ГЕРТА И.Г.вместе с арестованным ГЕРТ И.Г.передать в 111 отдел 1 Управления НКВД для ведения следствия.
Опер, уполномоченный 1 Управления лейтенант ГБ
(Косухин)
Пом. нач. У отдела 1 Управления НКВД капитан ГБ
(Ненахов)
Нач. У отдела 1 Управления НКВД СССР ст. майор ГБ
(Пассов)
Вопрос: Немедленно приступайте к показаниям о вашей преступной деятельности.
Ответ: Да, я преступник и готов отвечать за совершенные мною преступления против родины и Коммунистической партии, членом которой я являюсь.
Показания о моем предательстве я буду давать, но мне очень тяжело морально переживать свое падение.
Вопрос: Что вы, Герт, болтаете о каких-то моральных переживаниях, о родине, о партии? Ничего общего с родиной, с Коммунистической партией у вас давно уже нет. Вы давно уже превратились в матерого профессионального шпиона. Отвечайте конкретно: с какого времени вы стали агентом иностранной разведки?
Ответ: В состав агентуры польской разведки я был завербован в 1934 году, во время моего пребывания на нелегальной работе в Париже, по поручению ИНО ОГПУ.
Вопрос: Агентом каких иностранных разведок вы состояли, кроме польской?
Ответ: Я состоял еще агентом японской разведки с 1937 года.
Вопрос: Расскажите, как вас завербовали поляки?
Ответ: По заданию польской разведки занимался дезинформацией партии, советского правительства.
Вопрос: Ваше поведение на следствии говорит за то, что вы далеко еще не все говорите. Так, вы явно не желаете назвать ваших сообщников по шпионской работе. Предупреждаем, что из этого у вас ничего не выйдет. По этим вопросам, а также о вашей шпионской работе для японской разведки в Китае мы будем вас допрашивать.
Допрос прерывается.
Записано с моих слов верно и мной прочитано.
И. Герт
Допросили: Зам. нач. 3 отдела 1 УПР. НКВД Майор Госбезопасности
(Листенбург)
Пом. нач. 2 отд. 3 отдела 1 УПР. НКВД Лейт. Госбезопасности
(Чайковский)
18 июля 1938 года по подозрению в шпионаже в пользу Польши и Японии был арестован ГЕРТ Илья Гидеонович, допрошенный 8 раз. ГЕРТ сознался, что он является агентом польской и японской разведки, занимался предательством, дает подробные показания о своей шпионской деятельности.
Принимая во внимание, что получены дополнительные материалы, по которым необходимо провести дополнительные допросы ГЕРТ Ильи Гидеоновича, ходатайствуем перед прокурором СССР о продлении срока следствия и содержания под стражей ГЕРТ И.Г. с 29 декабря по 29 января 1939 года.
Справка: ГЕРТ Илья Г идеонович арестован и содержится под стражей с 18 июля 1938 года во Внутренней тюрьме НКВД СССР.
Следователь
(ТИХОНОВ).
Судебное производство по делу ГЕРТ И.Г.
956597
Начато «20» 11 1939 года
Окончено «21» 11 1939 года на 8 листах
I. Обвинительное заключение/по следственному делу номер 20141/
По обвинению ГЕРТ Ильи Гидеоновича в преступлениях, предусмотренных ст. 58 п. 1-а УК РСФСР,
17588 и 11 УК(дописано ручкой — Г.К.).
В 1934 г. ГЕРТ Илья Гидеонович, будучи в Париже в качестве нелегального резидента ИНО ОГПУ, установил связь с агентом польской разведки ЧУЛИКОВЫМ ИБРАГИМОМ, введенным в резидентуру ИНО ОГПУ.
Работая на польскую разведку, ГЕРТ И.Г.передал известные ему сведения о работе ИНО ОГПУ в Тегеране, Стамбуле, Японии и Китае. Изложил структуру ИНО ОГПУ, наименование отделений, их функции.
На основании изложенного:
ГЕРТ Илья Гидеонович, 1895 г. р., ур. г. Астрахани, еврей, гр-н СССР, до ареста член ВКП/б/ с 1918 г., сотрудник 5 Отдела ГУГБНКВД СССР, капитан государственной безопасности, обвиняется в том, что:
1. В 1934 году был завербован польской разведкой в Париже, передал ей все имеющиеся сведения о деятельности ИНО ОГПУ по за-кордону и структуре ИНО и содействовал польской разведке в организации бандитско-террористических и повстанческих банд (дописано ручкой и не фигурировало в материалах дела и следствия. — Г.К.).
2. В 1936 году (в материалах следствия 1937 год. — Г.К.) был перевербован японской разведкой в Шанхае, передав ей всю агентуру, находившуюся у него на связи, местонахождение радиостанций, способы переотправки донесений, т.е. совершил преступление, предусмотренное ст. 58 п. 1-а УК РСФСР, 58 — 8 через17 и 5 8 — 11 УК РСФСР (дописано ручкой. — Г.К.). Справка: Обвиняемый ГЕРТ И. Г.с 18 июля 1938 года содержится под стражей в Бутырской тюрьме.
11 февраля 1939 года.
(АЛЕКСЕЕВ)
21 февраля 1939 г. Город Москва
Председательствующий Бригвоенюрист АЛЕКСЕЕВ
Члены: Бригвоенюрист ДМИТРИЕВ и Воен. юрист 1 ранга КЛИМИН
Секретарь воен. юрист 2 ранга КОЗЛОВ
Председательствующий объявил, что подлежит рассмотрению дело по обвинению
ГЕРТ Ильи Гидеоновича
в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1-а, 17-58-8 и 11 УК РСФСР.
Секретарь доложил, что подсудимый в суд доставлен и что свидетели по делу не вызывались.
Председательствующий удостоверился в самоличности подсудимого и спрашивает его, вручена ли ему копия обвинительного заключения, на что подсудимый ответил, что получил. Подсудимому разъяснены его права на суде и объявлен состав суда.
Подсудимый никаких ходатайств, а также отвода составу суда не заявил.
По предложению председательствующего секретарем оглашается обвинительное заключение.
Председательствующий разъяснил подсудимому сущность предъявленного ему обвинения и спросил его, признает ли он себя виновным, на что подсудимый ответил, что виновным себя не признает. От своих показаний на предварительном следствии отказался, т.к. дал их ложно. Следствие вел майор Листенгурт, с которым у него были личные счеты.
Оглашены показания подсудимого от 3.Х.38 г. о его работе в пользу польской разведки.
Подсудимый заявил, что эти показания были написаны Листенгуртом, а он переписал эти показания. Листенгурт требовал от него признаний в том, что он был шпионом шести стран.
На вопросы председательствующего подсудимый заявил, что с самого начала революции он работал честно и был неоднократно на фронтах. Он имеет два ордена и знак чекиста. Он все время работал честно, а сейчас его сделали врагом и предателем.
Больше дополнить судебное следствие ничем не имеет.
Председательствующий объявил судебное следствие законченным и предоставил подсудимому последнее слово, в котором он заявил, что никогда не был троцкистом и предателем.
Суд удалился на совещание.
По возвращении суда с совещания Председательствующий огласил приговор.
... Признавая ГЕРТ виновным в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 58-1 а, 17-58-8 и 58-11 УК РСФСР, Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила:
ГЕРТ Илью Гидеоновича лишить специального звания капитана госбезопасности и подвергнуть высшей мере наказания — расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества.
Приговор окончательный и на основании закона от 1. XII.1934 года подлежит немедленному исполнению.
/Подписи судей/
Секретно
Приговор о расстреле ГЕРТ Ильи Гидеоновича приведен в исполнение в гор. Москве «21» февраля 1939 года. Акт о приведении приговора в исполнение хранится в Особом архиве 1-го спецотдела НКВД СССР том номер 17, лист номер 60.
Кремирован в МК (Донское кладбище).
Начальник 12 отделения 1 Спецотдела НКВД
СССР, лейтенант госбезопасности
(ШЕВЕЛЕВ)
У меня перед глазами на полке, расположенной над компьютером, стоит маленькая, размером в палец, отлитая из стекла полая фигурка-пузырек: мальчуган в большой коричневой кепке, с голубым, обмотанным вокруг шеи шарфом со свисающими на грудь концами, с книгой под мышкой. Коричневая кепка свинчивается — и под нею видно маленькое круглое отверстие — из него струится слабый, но вполне различимый запах духов... Этого малыша я называю «маленьким парижанином» — его подарил когда-то моей матери дядя Илья. «Парижанин» стоит рядом с ее фотокарточкой в пластмассовой рамочке.
Когда я свинчиваю кепку пробочку и вдыхаю сладкий, льющийся из бутылочки аромат, мне кажется — это не духи, это время, заключено в стеклянную прозрачную оболочку. Время, которое не уходит, не проходит, не исчезает, которое всегда с нами... Со мной...
Почему он, дядя Илья, Илья Гидеонович Герт, — вернулся?.. Ведь он вполне мог бы и не возвращаться... Таких людей называли тогда «невозвращенцами». Среди них был, к примеру, Федор Раскольников революционер, герой гражданской войны, дипломат, писатель... Илья Герт подолгу жил за границей, ему доступна была самая разнообразная информация о происходящем в СССР, он приезжал в Союз — и многое видел сам. Ему, несомненно, было известно то, о чем писал Раскольников в своем знаменитом письме Сталину — писал, кстати, в том самом 1939 году:
«Ваш «социализм», — обращался он к Сталину, — при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далек от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата...
...Вы сделали все, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы идти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Вы открыли новый этап, который пойдет в историю нашей революции под именем «эпохи террора».
Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста.
Никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза — все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.
Где старая гвардия? Ее нет в живых.
Вы расстреляли ее, Сталин.»
Федор Раскольников написал свое письмо 17 августа 1939 года. Меньше чем через месяц Раскольникова не стало — о его смерти в Ницце до сих пор далеко не все известно...
Почему же Илья Герт вернулся?..
Мне кажется, даже зная, что происходит в Союзе, он считал себя честным человеком, которого ни в чем нельзя обвинить...
На карте мира не было, пожалуй, государства, в пользу которого не шпионили бы «враги народа». Комкора А.И.Тодорского, например, обвиняли в шпионаже в пользу Ватикана, причем следователи откровенно объясняли ему, что английских, немецких и польских шпионов у них уже и так достаточно, а вот ватиканского еще нет, а поскольку Тодорский был в свое время в служебной командировке в Италии, то уж наверняка разведкой Ватикана был завербован. Били Тодорского страшно, и, когда, не выдержав, он закричал: «Сволочи, где же Конституция?», ему отвечали, усмехаясь: «В Париже!» И это была истинная правда — в это время в советском павильоне Парижской всемирной выставки демонстрировался гигантский фолиант, содержанием которого был текст недавно принятой новой Конституции СССР.
Среди погибших были люди с незаурядными биографиями. Например, комиссар ГБ 3-го ранга Николай Михайлович Быстрых, дважды награжденный за подвиги в гражданской войне. Полковник Александр Георгиевич Лунев, тоже дважды краснознаменец, бывший в 1917 году председателем судового комитета броненосца «Борец за свободу» носившего ранее название «Князь Потемкин Таврический». Из награжденных почетным революционным оружием — шашкой с прикрепленным к ее эфесу орденом Красного Знамени (всего им было награждено 20 человек)— 11 были расстреляны. Среди них — Тухачевский, Уборевич, Корк, Егоров и другие. Из чекистов — Вольдемар Рудольфович Розе, комбриг Главного управления пограничной и внутренней охраны.
По официальным данным, обнародованным в газете «Правда» 2 сентября 1988 года, общее количество расстрелянных сотрудников НКВД — двадцать с лишним тысяч...»
(Г. Карпилов. «Как были репрессированы Ягода, Берия, Ежов»).
СССР Руденко Р.А.
Сначала расстрелять, потом — реабилитировать...
Сначала сжечь, кремировать (хотя кто знает, как они там кремировали...), превратить в горсточку пепла — и потом реабилитировать...
А что же те, кто пытал, вымучивал фальшивые признания? Кто нажимал на спусковой крючок? Кто подавал команду «Огонь!» или «Пли!» — не знаю, как это там, у них, на Донском кладбище, т.е. на кладбище Донского монастыря, было принято...
Не знаю...
Не знаю...
Знаю только одно единственное, бессмысленное, лицемерное слово, в котором — вслушайтесь! — можно как бы издали уловить звук переламываемых костей... Реабилитация...
Но как все начиналось, с чего?..
О, конечно же, конечно путь у каждого был свой, с другими не схожий. Кто-то рвался в лидеры, в фюреры, в вожди... Я о тех, кто шел в революцию по иным причинам.
Трудно представить, можно только нафантазировать. Дядя Илья, которого, как уже говорилось, я видел всего лишь один раз... Его дважды исключали из гимназии — вероятно, был он склонен к непослушанию, бунту, рискованным авантюрам... Сердце в нем преобладало над разумом, чувство — над расчетом. Он был добр, ему хотелось, чтобы и вокруг были счастливые, радостные, улыбающиеся люди, лица. Он подарил отцу радиолу, маленькую, сочетавшую радиоприемник и пластиночный проигрыватель, по тем временам — редкость. Он подарил моей матери, тяжело больной туберкулезом, красную, расшитую цветами китайскую пижаму, от нее бледные, пепельные, с заострившимися скулами щеки словно розовели, покрывались живым румянцем... Пижаму и «Маленького парижанина»...
Что же было раньше — в мятежной юношеской голове?.. Я думаю, мечта о счастье. Об огромном, всемирном счастье. О том великом счастье, когда человек — наконец-то! — свободен. И нет над ним ни жандарма, ни хозяина, ни даже Господа Бога. И человек сам себе хозяин — хозяин своей жизни, своей земли, завода — хозяин своей судьбы. И не будет ни богатых, ни бедных, награбленное раздадут неимущим, бездомных поселят в теплые квартиры, а из золота, за которое пролито столько крови, столько людей погублено, в уборных наделают стульчаки...
Что для этого нужно?
Освободить человека!
Освободить, поскольку «Человек — венец творенья, краса всего живущего!» Так говорил Шекспир... И — «Человек — это звучит гордо!» Так говорил Горький...
А тех, кто против... С теми — борьба не на живот, а на смерть. Ведь умереть, погибнуть за всеобщее счастье — это и есть величайшее счастье на земле!..
И он, дядя Илья, и такие, как он, шли — не в кабинеты, не к высокооплачиваемым должностям, не к «роскошной жизни» (тогда это называлось мещанством), — шли в бои, под пули, а потом — на страшный, смертельный риск, в разведку, каждый миг опасаясь быть изобличенным, узнанным, уничтоженным...
Тогда казалось, этот путь ведет к всеобщему счастью, не к Лубянке, не к Донскому кладбищу...
Так они думали, этого хотели... Возможно, им были не известны слова Бисмарка: «Революции замышляют идеалисты, осуществляют фанатики, плодами их пользуются мерзавцы...»
Впрочем, знай они эти слова, они все равно им не поверили бы...
—
Вернувшись в декабре 1936 года с Чрезвычайного съезда Советов, на котором была принята новая Конституция СССР, первый секретарь астраханского горкома партии собрал у себя дома несколько человек, и нас с мужем1 в том числе. За столом хозяин дома много и интересно рассказывал о съезде. Вдруг я услышала чьи-то слова: «Ну, теперь начнутся массовые аресты».
Жизнь между тем текла как будто спокойно, размеренно. Я работала над диссертацией, занималась со студентами. Муж также трудился. Встретили 1937 год. Я списалась с заведующим кафедрой патанатомии Саратовского мединститута и повезла ему свою работу на рецензию. И вдруг в Саратове к своему ужасу узнаю, что профессор арестован.
С начала 1937 года и в Астрахани начали «исчезать» некоторые партийцы и беспартийные тоже.
Из нашего мединститута первым пострадал заведующий кафедрой гистологии. Говорили, что он обвиняется в национализме (он — белорус). Вторым репрессировали заведующего кафедрой общей гигиены. Я помнила, как на одном из заседаний кружка по изучению марксизма он горячо доказывал, что проституция — тоже форма труда, для проститутки даже тяжелого. Говорили, это послужило одной из причин его ареста.
Несколько позже арестовали швейцара института. По слухам, он сознался, что много лет был шпионом каких-то государств.
С мая муж отметил, что к нему значительно ухудшилось отношение в партийных кругах, и однажды, придя с заседания партийного актива, объявил, что его исключили из партии. Через несколько дней сняли с заведования облздравом. При исключении из партии объявили, что под его руководством новый родильный дом построен вредительски, пользовать его нельзя. Однако, побывав в Астрахани в 1972 году, я убедилась, что этот самый роддом благополучно функционирует с полной нагрузкой.
Муж еще работал в мединституте. Время было каникулярное, и мы с ним и с дочкой уехали в Ленинград. Здесь мы занимались в библиотеке им. Салтыкова-Щедрина. Я видела, как мучительно трудно мужу писать в анкете — «беспартийный». Он сын рабочих — и по матери, и по отцу. Вырос в бедноте. Партии был предан беспредельно.
В партию был принят 16-ти лет, когда работал в селе избачом. И он — «беспартийный»...
В начале августа мы приехали в Москву к моей сестре и на другой день муж выехал в Астрахань.
Одиннадцатого августа я получила телеграмму за подписью мужа: «Немедленно возвращайся домой». Оставив дочь в Москве, я выехала в Астрахань. На вокзале меня встретил тесть моего брата и рассказал, что одиннадцатого августа моего мужа арестовали и дома у нас только няня. Жили мы с ним в одном доме, но ехать вместе со мной он отказался из-за боязни за себя и свою семью. Взяла я извозчика и поехала одна. Путь мой лежал мимо квартиры двоюродной сестры, очень близкой мне. Заехала я к сестре. Увидев меня, Рая явно испугалась, дальше передней не пустила и, не дожидаясь моих вопросов, заявила, что ничего-ничего не знает о моем доме, слышала только, что муж мой арестован. Не поинтересовалась, где моя дочь, и быстро выпроводила. Извозчик меня ждал. Приехала я домой. Нянечка встретила меня сердечно, плача, рассказала, что мужа арестовали одиннадцатого августа, разрешили послать мне телеграмму, проверенную следователем, затем отдали ее няне и велели утром отправить. На следующий день после моего приезда позвонил из НКВД следователь, назвал свою фамилию — Трушин, объяснил, что ведет дело мужа, и поинтересовался, привезла ли я дочь. Узнав, что я вернулась без дочери, одобрил.На вопрос, возможны ли передачи и какие, ответил, что разрешается передавать белье, деньги же и продукты не следует посылать, так как у них есть все, вплоть до фруктов. Разрешается передавать и газеты. И я ровно год передавала белье и четыре месяца газеты, пока не узнала, что никогда ни одна газета не была передана. Чистое белье передавали, а грязное не возвращали.
В сентябре 1939 года началось мое полное одиночество. Дочка была в Москве. Со мной жила ее нянечка, прекрасной души человек. Больше ни с кем общения не было. В октябре 1937 года меня уволили из мединститута, где я была ассистентом на кафедре терапии, с оригинальной формулировкой: «по собственному желанию и политическому недоверию». В институте я проработала около 15 лет. К этому времени ряды партийных работников в Астрахани заметно поредели. Застрелился председатель горисполкома, повесился заведующий коммунальным отделом.
В инфекционной больнице, где мне удалось устроиться, имелось и детское отделение. В Астрахани в 1937 году создали детский дом для детей «спецконтингента», как обозначали репрессированных родителей. Оттуда к нам в различные отделения поступали заболевшие дети. Очень запомнились мне брат и сестра лет двенадцати. Отец у них работал торгпредом в какой-то стране. Репрессировали и его, и жену. Дети были присланы в Астрахань из Москвы. Оба ребенка поступили к нам с брюшным тифом. Трогательную картину представлял нежный, внимательный уход брата за сестренкой. Я их приняла и направила в одну палату. Когда детей переодевали в больничное, из карманов одежды мальчика посыпались бумажки. Оказалось, это почтовые квитанции. Дети писали Сталину, Ворошилову, Молотову, что их родители честные коммунисты и что их надо немедленно освободить...
Во время одного из моих ночных дежурств по больнице, обратилась ко мне старушка-эстонка, плохо говорящая по-русски, с просьбой проверить, нет ли в больнице ее внука. У нее единственная дочь, которую вместе с мужем арестовали, и забрали куда-то маленького их сына, внука этой старушки. Долго она искала внука. Наконец ей дали справку, что мальчик помещен в дом малютки в Москве. Там сообщили, что ребенок направлен в Астрахань в детдом спецконтингента. Бабушка приехала в Астрахань, но в детдоме выяснилось, что ребенка отдали на патронаж: гражданам, их фамилию и адрес указали. Но они с ней и разговаривать не захотели, сказали только, что мальчик заболел, его сдали в инфекционную больницу. Сначала она искала ребенка по фамилии его родителей, не нашла, стала искать по фамилии «воспитателей». Нашла. Ребенок поступил с корью, с очень тяжелой формой, и в больнице умер. Никто за телом не пришел, его похоронили в общей могиле, как беспризорного.
Через год в Темлаге меня разыскала мать этого ребенка. К тому времени просочились сведения, что в Астрахани есть детдом, где содержатся дети репрессированным москвичей. Узнав, что я врач из Астрахани, она обратилась ко мне — не знаю ли я что-нибудь о ее мальчике... Пришла она ко мне с вышивкой в руках. Вышивала для сынишки тюбетейку. Посмотрела я на эту тюбетеечку и поняла, как она надеется на встречу. Мальчик, похороненный в общей могиле, и был ее сыном. И не хватило у меня силы сказать ей правду. Ответила, что за время моей работы в инфекционной больнице этот ребенок не поступал — пусть живет надеждой, время ей поможет...
Был у меня любимчик в больнице. Очень я привязалась к этому мальчику. Однажды из того же детдома привезли мальчика четырех лет — Федю Иноземцева (он говорил — «Аноземцев»). Поступил он с корью. Коревое отделение ремонтировалось. По приказу главного врача его положили в ординаторскую моего отделения, где кроме меня никто не бывал. Одежды для него не было. По моей просьбе сшили ему пижаму из пестрой фланели. Пижама заменяла ему дневную одежду, но он и ложась спать не хотел ее снимать. Пришлось мне дома (с помощью нашей нянечки) сшить ему вторую пижаму, тоже пеструю. Тогда он соглашался переодеваться для сна. Мальчик хорошо, грамотно говорил. Ко мне привык быстро. Рассказывал, что у него есть папа и мама, но они куда-то уехали, и он теперь живет в доме, где много деток и не все детки хорошие... Как-то он увидел через окно легковую машину и сказал, что и у папы есть такая машина. Каждое утро он выходил к воротам больницы встречать меня. Он очень волновался, если я задерживалась. И я старалась приходить пораньше. Когда Феде дали ложку для второго, он сказал, что он мясо ест вилочкой. Принесла я ему вилочку, с которой он прекрасно справлялся. Как-то целый день он был задумчив, плохо ел. Оказалось, что он хочет красную конфету, как ему бабушка приносила. Я много доставляла ему конфет красного цвета, но все это было не то. Однажды я увидела и купила конфеты — малинки, крупные, довольно грубые, без оберток. Это оказалось то, что было его мечтой. Он долго смотрел на малинки, гладил их и все, видимо, не решался есть.
Мы с Федей очень привязались друг к другу. Жаль было расставаться с ним. Выдержала я его до полного выздоровления. Рассказывала ему сказки, учила стихам. К моему огорчению, с ним пришлось расстаться, и больше я о нем ничего не знаю, а очень жаль. Надеюсь, что мать его нашла, если выжила...
Я ни у кого не бывала и ко мне никто не приходил и не звонил по телефону. Не только знакомые, но и родные боялись общаться со мною. И вот однажды возвращаюсь с работы, а дома всюду стоят в вазах цветы. По словам няни, приходило много молодых людей и девушек, принесли цветы, сказали, что придут вечером. Действительно, вечером явилось восемь моих бывших студентов, ныне врачей. Все они из разных городов приехали в отпуск. Узнали о моих бедах, решили навестить. Пришли с конфетами, тортом.
Прежде всего я спросила, не боятся ли они контакта со мной, как наши астраханские знакомые. Они не боялись!
Мы провели чудесный вечер. Я попросила каждого рассказать о его первом дне работы. Было много забавного, курьезного, но и первых огорчений хватало. И парни, и девушки уверяли, что скоро все несчастья кончатся и у нас опять будет счастливая семья. Спасибо им великое за этот вечер!
К годовщине со дня ареста мужа я начала подумывать, что меня не арестуют, и выписала дочку домой. Дочь приехала незадолго до начала учебного года. Пошла в школу 1 сентября и вернулась в слезах. Оказывается, с нею никто не хотел сидеть за одной партой, так как у нее отец — враг народа. Я вынуждена была обратиться к директору, завучу школы и, наконец, к классному руководителю. Та специально ходила к одной из матерей, и она разрешила дочке сидеть с Тамарой.
Но недолго Тамара пользовалась правом сидеть за одной партой с девочкой. В середине сентября 1938 года меня вызвали в НКВД, предупредив, что долго не задержат и я смогу вернуться на дежурство. Я поставила в известность главного врача. Он пообещал, что если я через два часа не вернусь, заменит меня сам.
Следователь, очень вежливый, задал мне несколько ничего не значащих вопросов и дал подписать протокол.
В нем было записано, что я вышла замуж, а затем уже познакомилась со своим мужем. Я внесла поправку, что все-таки сначала познакомилась, а потом вышла замуж.
Поправку следователь внес и меня отпустил. На следующий день я рассказала об этом вызове моему соседу — старому юристу. Ом мне объяснил, что это сделано для возможности меня судить. «Ждите ареста».
Однажды паша няня пошла платить деньги за квартиру, и вернулась очень хмурая. Вечером плакала, но ничего не говорила. Только на следующий день рассказала, что на улице к мой подошла хорошо одетая женщина и сказала, что если она живет у Недовесовой, то должна знать, что Недовесову скоро арестуют, поэтому лучше Марии Васильевне (няне) заранее перейти от ее хозяйки на работу к ней. Няня горько заплакала и ушла, покачав отрицательно головой. Тогда я поняла, что напрасно выписала дочь, напрасно подвергла ее таким переживаниям и что арест неизбежен. Я даже купила себе сатиновых дешевых, очень скромных платьев специально для тюрьмы. Позже и в тюрьме, и в лагере они пригодились.
Работала я в полную силу, хотя четыре месяца страдала жестокой бессонницей. Потом начала спать, но стала падать. Падала я на асфальтированных гладких тротуарах. Падала, вставала и шла дальше. Начала быстро седеть, и скоро появилась справа на голове седая прядь.
Одинокая жизнь продолжалась, но скрашивала ее дочка. Она дружила много лет с Ирочкой Бочковской, которая была старше Тамары на два года. Родители Иры не возражали против их дружбы и отпускали Ирочку к нам. Я много читала им вслух. Помню, как я читала Гете «Страдания молодого Вертера», понимая, что сами они эту книгу не будут читать. Вертер нередко горько плакал из-за своих сердечных страданий, и девчонки громко смеялись над бедным Вертером. В вечер ареста я тоже что-то им читала, Ирочка ушла от нас уже при следователе. Это случилось 26 октября 1938 года, через 14 месяцев после ареста мужа. За мной пришли человек в штатском и представитель домкома. Велели собираться в дальнюю дорогу. Тамара, уже изучившая Конституцию СССР, спросила, имеется ли ордер на арест. Человек в штатском ответил, что все у него есть, а она, чем разговаривать, лучше пусть поможет матери собраться. Он назвал свою фамилию, по я, к стыду своему, не могу ее вспомнить. Если он жив (он был моложе меня), пусть будет всегда здоров и благополучен. Он очень помог мне в моей лагерной жизни!
Он заявил, что сам будет диктовать, что мне взять с собой. Называл, какие вещи и сколько их нужно. Я уложила четыре смены постельного и нательного белья, шерстяное одеяло, подушку, даже думку, зимнее пальто, обувь, два шерстяных платья, четыре летних. Я спросила, зачем летние платья — дело-то идет к зиме. Он ответил: «за зимой наступают весна и лето». Тогда только я поняла, что ухожу из дома на годы. Он спросил, найдется ли у меня 500 рублей в купюрах по 100 рублей. Деньги были, но более мелкие. Послала няню разменять. Он долго их мял свернул каждую бумажку в трубочку, отдал няне и по просил зашить в разных местах мехового воротника зимнего пальто. Два чемодана с вещами поставил в передней. Велел уложить с собой какую-нибудь домашнюю еду. Это объяснил он, для моих будущих соседок по камере, они будут довольны. Няня упаковала домашние котлеты, пирог и печенье. Он вел меня пешком, «чтобы не пугать соседе тюремной машиной». Перед уходом я написала текст телеграммы сестре с просьбой приехать за Тамарой. По дороге я спросила, надолго ли я ухожу? Он ответил: «точно не знаю, но, думаю, что лет на пять». Прощаясь со мной, пожелал мне крепкого здоровья и посоветовал помнить, что и плохому бывает конец.
Это была временная, дополнительная тюрьма из-за переполнения основной. Располагалась она в обычном двух-этажном доме в тихом районе города. Сколько здесь был камер, не знаю. Видела я только одну большую комнату — камеру, куда меня поместили, и еще медпункт.
Встретила меня в тюрьме Валентина Николаевна старшая медсестра терапевтической клиники, где я работала на протяжении пятнадцати лет. Здесь она совмещала ночные дежурства.
Валентина Николаевна заплакала, увидев меня. Никто меня не обыскивал, а Валентина Николаевна снабдила ватой и бинтами и обещала помогать всем чем сможет. Она рассказывала, что недавно сюда привезли жен знамениты военных преступников — Тухачевскую, Уборевич, Якира, Гамарник, Путну и других. Через несколько дней их увезли неизвестно куда. Позже я встретилась с ними в Темлаге (Темниковские лагеря) . Помню, что вскоре после того, как этих военных объявили изменниками родины, семьи привезли в Астрахань. Городское начальство встретило их даже с некоторым почетом. Поселили в благоустроенных квартирах. Детей определили в школы. Все они были старшеклассниками. Через некоторое время детей обвинили в организации подпольных контрреволюционных кружком. Их арестовали одновременно с матерями, но отправили в разные места.
Поступила я в камеру — большую комнату с обычными окнами, правда, зарешеченными, и со множеством кроватей. Когда надзорная, приведшая меня, сказала, что новенькую зовут Недовесова, то со всех сторон закричали:
— «Вас уже два месяца каждый день вызывают на проверке. Где вы прятались?» — «Дома и на работе», — ответила я к общему удивлению.
Нашлись знакомые — жена профессора-венеролога, партийца с большим стажем, кажется, с 1905 года. Она была очень пожилой женщиной, но еще бодрой. Встретила я здесь и мать одноклассника моей Тамары. Женщины давно перестали плакать. Много беседовали друг с другом. Мне предстояло рассказать о событиях последнего времени.
Мой наставник был прав — домашний харч с удовольствием съели. Съели и предупредили, что не надо повторять их ошибки. Тюремную пищу надо есть с первого дня, т.к. передач от родных нет, есть все равно придется, так что уж лучше начинать сразу.
Эта тюрьма не была отгорожена от обычных домов, из открытых окон к нам доносилась музыка. Тогда были очень модны пластинки «Утомленное солнце нежно с морем прощалось» и «Все хорошо, прекрасная маркиза». Мы слушали их много раз ежедневно.
Передачи и свидания не разрешались. Два дня я представляла собою информбюро. На третий день нас повезли в баню, в основную тюрьму. Выдали каждой по маленькому куску мыла, мочалкой служили носовые платки. Вместо тазов стояли деревянные шайки, очень тяжелые. Вода горячая была без ограничений. Домой нас везли мимо моей квартиры. На окнах висели те же занавески, внешне сохранился прежний вид. Я тогда не знала, что на другой день после моего ареста там произвели тщательный обыск, изъяли мой гимназический дневник, который я вела в возрасте 14—15 лет. Дочке разрешили отобрать пять медицинских книг по ее усмотрению. Я очень потом сожалела, что в их число не попали сочинения Гиппократа. Все мое имущество вывезли как бесхозное. Еще при мне в городе был открыт магазин, где продавалось очень многое из подобного «бесхозного» имущества. В городе этот магазин называли магазином чужих слез. Продавалось там все очень дешево.
Через несколько дней после бани нас, тридцать пять астраханок, повезли в этап. Ехали поездом в Саратов. В Саратове нас выстроили на вокзале в шеренгу и под охраной с собаками повели пешком в тюрьму. Поместили в большой камере, на втором этаже, где отбывали бытовички, в основном воровки. Деньги у нас отобрали, потом выдавали на покупки в ларьке. Кровати пришлось сдвинуть по две, чтобы спать втроем.
Получилось так, что в камере на одной стороне жили чесеировки (члены семей репрессированных), а на другой — бытовички.
Среди бытовичек была девушка лет 14, приговоренная к десятилетнему заключению в тюрьме, без прогулок, без права перевода в лагерь, где жизнь легче, чем в тюрьме. Все бытовички, как одна, ухаживали за девочкой. Они делали ей замысловатые прически, красили щеки красными бумажками от конфет. Ей оставляли, что повкусней. Мыли в бане. У нас просили покупать в ларьке для нее конфеты, варенье, булочки. Не учили только ничему полезному. Наша сторона камеры начала учить ее вязать. Мы собрали для нее чулки, рубашки, носовые платки. Девочка была детдомовкой. Какой-то мальчишка подговорил ее порвать портрет Сталина. Она изорвала портрет в клочки да еще потоптала ногами, И получила такую ужасную меру наказания, несмотря на несовершеннолетие. Девочка была всегда заторможенная. У меня создалось впечатление, что ее надо бы показать психиатру, но добиться этого мы не могли.
В тюрьме не полагалось иметь ничего режущего, колющего, даже шпилек для волос. Однажды через окно с третьего этажа к нам в консервной банке спустили записку — камеру предупреждали о том, что будет обыск.
Записку прислала известная на всю тюрьму заключенная. Она была дочерью очень сурового прокурора, много лет работавшего в Саратове. Студентка стала «законной» воровкой. Участвовала в грабительских налетах, побегах из тюрьмы. В общем, папе своему доставляла одну только «радость»... По слухам, прокурор вынужден был уехать из Саратова. Дочь его была сущим наказанием для администрации тюрьмы. У нее с нашими «вожаками» была прочная связь. Узнав, что в нашей камере есть врач, она обращалась ко мне за медицинскими советами. Получив письменный ответ, всегда благодарила запиской. Записки ее были грамотны. Про нее рассказывали, что она красива.
Лично меня обыск мог лишить только шпилек, несколько штук еще сохранилось. Обыск проводился превентивно — надвигалось 7 ноября. Как только раздались шаги, приближающиеся к нашей камере, «главная» отобрала у меня шпильки. Едва «гости» вошли, она с удивительной ловкостью опустила шпильки одному из них в карман, так же ловко вынула их при его уходе из камеры и подала мне, сказав при этом: «Вот так!»
Однажды староста нашей комнаты, кассир по профессии, осужденная за растрату, услышав за дверью шаги, тихо постучала в дверь и что-то в глазок сказала. Тут же к ней подбежала «главная» камеры и начала ее бить. Староста только закрывала руками лицо, не кричала. Кричать и стучать стали мы, чесеировки. Пришла «надзорка», старосту увели. И пригрозили всем штрафизолятором. Старосту по тюремным правилам избирала камера. Мы молчали. Бытовички совещались довольно долго и предложили старостой стать мне. Я очень удивилась и категорически отказалась. Спросили — почему? «Так ведь вы парашу выносить не будете, полы мыть не станете, слушаться меня вас не заставишь».— «Так и будет, слушаться не станем».— «Ну, а я старостой не стану». На том дело и кончилось.
Я все думала — почему выбор пал на меня? По их словам, они меня «зауважали», так как я не боялась с ними якшаться. Оказывала медицинскую помощь, быстро купировала истерический припадок одной из них. Много рассказывала о медицине. Старосту выбрали из них.
7-8 ноября отношение к нам резко изменилось. Бытовички не стеснялись называть нас врагами народа, кричали, что советским людям (им) противно жить с нами в одной камере и т.п. Наслушались мы немало в эти дни.
Из Саратова нас везли поездом в Мордовию, в Темниковские исправительные трудовые лагеря (Темлаг). Доехали мы до крупной станции Потьма (в Мордовии). Дальше следовали по лагерной узкоколейке. Помню станцию, на стене которой красовалась надпись ЯВАС. Мы задумались — кто кого? За что? Оказалось, просто мордовское название станции. Проехали станцию «Перековка».
Наконец добрались до станции «Амор». Здесь нас высадили.
Встретили нас торжественно — конвой, собаки и одна телега с лошадью для перевоза багажа. Построили парами и повели пешком по тропе через лес. Среди нас были две пожилые женщины, причем одна из них страдала болезнью Паркинсона. Успеть за нами они никак не могли и все время отставали от шеренги. Я подошла к старшему конвоя и попросила посадить этих двух женщин на телегу. Он закричал: «Может быть, и тебя посадить? Устала?» Потом поинтересовался, кто я. Узнав, что врач, спросил, почему одна женщина еле передвигает ноги, я сказала, что это такая болезнь. Конвоир распорядился посадить женщин на телегу.
Шли мы около двух часов и наконец подошли к высокому бревенчатому забору с воротами, сторожевой вышкой и часовым на вышке. Над воротами висел написанный на кумаче плакат-приветствие «добро пожаловать». Вся колонна замерла. Каждый думал: за что такое издевательство? Я спросила старшего: это приветствие предназначено для нас? Он смутился и ответил, что так в начале ноября встречали сотрудников, праздновали годовщину Октября в пустом новом бараке, который теперь предназначался нам.
Нас ввели во двор, впустили в барак, появилась пожилая женщина, отрекомендовалась старостой барака. Предупредила, что сейчас будет обыск. Если есть деньги, надо их отдать, так как в лагере все будут выдавать по талонам. За деньги здесь ничего не купишь. Мои деньги я еще в тюрьме переложила в подушку. Делавшего у меня обыск предупредила, что в подушке у меня лежат пять бумажек по сто рублей, он их нашел, отдал мне, предупредив, что придет кассир и под расписку примет у всех деньги.
Как только охрана ушла, пришли какие-то военные, называли каждую по фамилии, объясняли, что осуждены , мы особым совещанием НКВД как члены семей изменников Родины сроком... Сроки были разные — мало кто получил по 3 года, больше — по 5 лет (как и я), а основная масса — по 8 лет. Таким образом, только по прибытии в Темлаг мы узнали, за что и на сколько мы приговорены.
Барак, предназначенных для жилья, был только что отстроен, в нем еще пахло деревом. По обе стены громоздились двухэтажные нары. Каждая на четыре человека.
Поперек они делились подголовниками на две нары. Мне досталось место на втором этаже рядом с учительницей Якиманской. Ноги упирались в оконную раму. Зимой по утрам в ногах постели лежал снег. Жило в бараке около трехсот женщин. Барак заселялся постепенно.
Последними привезли около тридцати грузинок из Тбилисской тюрьмы. У всех волосы были сбриты. Содержались они в тюрьме больше года, без передач. В большинстве это были молодые, очень голодные женщины. Свою пайку хлеба они тут же съедали и весь следующий день голодали. Некоторые астраханки отдавали им хлеб, так как еще не испытывали голода. Грузинки каждый вечер подходили к нам, и мы делились с ними.
На другой день нашей жизни в лагере я вышла во двор и была поражена открывшимся зрелищем. День стоял ясный, морозный. Во дворе было много женщин — и как диковинно выглядела их одежда! Одни гуляли в каракулевых и котиковых манто и в тюремных буцах на ногах. Другие расхаживали в вечерних туфлях на высоких каблуках и в лагерных телогрейках. Многие были в приличных пальто и тюремных байковых ушанках. Все это на фоне ясного дня казалось до того фантастичным, что походило на какую-то странную киносъемку или отделение психиатрической больницы.
Окружал Темлаг со всех сторон густой лес. Даже вышек других отделений не было видно. Когда мы приехали в Темлаг, кроме бараков и кухни, здесь не было еще ничего выстроено. Кухню обслуживали наши женщины. Уже при нас построили, баню и прачечную, этим комплексом заведовала Ядвига Пауль, жена бывшего начальника личной охраны Сталина. Она много рассказывала о Сталине и о том, как Сталин застрелил свою жену Надежду Аллилуеву.
Книг, газет у нас не было, и вдруг однажды их принесли целую груду. Староста объявила, что газеты теперь будут доставлять ежедневно. И действительно, мы получали все газеты, выходящие в СССР на русском, армянском, еврейском и других языках. Книги в основном были политические, устаревшие. Жены некоторых авторов этих книг сидели вместе с нами. Сколько было слез, когда подавали жене книгу ее репрессированного мужа. Объявились добровольцы, читавшие ежевечерне центральные газеты вслух. Большинство читало вслух плохо, как-то я попробовала — и с того вечера стала «штатным» чтецом, должно быть, сказалась привычка читать лекции студентам. Одновременно с этим разрешили петь в бараках. Предложили даже организовать хор. Никто не хотел записываться. Пришел уговаривать сам уполномоченный (высшее над нами начальство), Сказал, что из формуляров известно — среди нас есть профессиональные певицы и драматические актрисы. В чем дело? Ему объяснили, что недавно за пение даже вполголоса угрожали штрафизолятором. Он объяснил, что концерты разрешены свыше. Первый настоящий концерт остался надолго в памяти всех женщин. Один из бараков превратили в зрительный зал. Кто-то из ВОХР одолжил аккордеон, так что пели под аккомпанемент. Выступали: колоратурное сопрано миланской школы, прима московской оперетты и драматические актрисы Московского Художественного и Ленинградского Большого драматического. Ленинградка прочитала сцену прихода Анны Карениной к сыну Сереже. Зал потихоньку плакал. Артистка театра Вахтангова читала Михалкова «Мамы всякие нужны». Артистка Малого театра — отрывок из «Без вины виноватые». С того времени концерты устраивались регулярно.
Через некоторое время я получила посылку от сестры. Она работала врачом, ее вызывали к следователю НКВД. В те дни был арестован наш брат, вызванный из-за рубежа. Сестра полагала, что и она, как брат, от следователя не вернется. Но следователь продержал ее несколько минут и отпустил. На ее вопрос, можно ли послать мне в лагерь посылку, он ответил положительно. Сестра послала конфеты, сухари, сыр и два гребешка — редкий и частый, должно быть, боялась наличия паразитов. На бумажках от конфет с внутренней стороны сестра написала, что дочь моя в Москве, здорова, учится в школе, и что об Илье, нашем брате, ничего не известно. Он был репрессирован в июле 1938 года. Его вызвали из-за рубежа, где он работал, якобы для доклада наркому. Приехал в Москву. Доложил о прибытии. Вызвали, указав время, к назначенному часу явился «на доклад», парадно одетый, при всех своих регалиях. Больше его не видели. (В 1955 году появилась возможность запрашивать о судьбе репрессированных. Посылала в Москву запрос из Караганды, где проживала. Довольно быстро получила ответ, что мой брат умер от воспаления легких в местах заключения Карагандинской области. Многие наши женщины получали извещения, что их мужья умерли там, откуда шел запрос).
Вскоре разрешили писать письма детям, находившимся в детских домах. Но, во-первых, женщины в большинстве не знали, где их дети, а во-вторых, писать было нечем и не на чем. Буквально вымаливали в ларьке кусочек хотя бы оберточной бумаги, некоторым удавалось найти листочки из тетрадей, оставленных вохровцами «по рассеянности» в бараках. Письма писали очень коротко, но подробно — адрес предполагаемого нахождения детей и сверху крупно — детский дом. Письма складывали треугольником, отправляли без марки — где ее было купить. И все-таки, как правило, письма доходили.
Моя приятельница по бараку Елена Самойловна Затонская получила первую посылку из Киева от дочери. В посылке были сухари и шпиг, очень прочесноченный. Так даже из других бараков приходили понюхать сало, потому что оно «пахло колбасой».
Елена Самойловна была замечательным человеком, образованная, по профессии врач. Она страдала туберкулезом позвоночника. Ее муж был наркомом просвещения и членом Политбюро Украины. Дочь-студентка была невестой военнослужащего. При начавшихся арестах в Киеве этот молодой человек добился назначения в какой-то отдаленный район, спешно женился на дочери Затонских и, возможно, этим спас себя и свою жену.
О сыне Елена Самойловна говорила как о серьезном литературоведе, хотя ему еще не было 16 лет. Она уверяла, что ее Дима обязательно будет литературоведом, т.к. и сейчас у него обширные познания по русской и советской литературе и его суждения по отдельным произведениям всегда подтверждаются крупными знатоками. Действительно, ныне Дмитрий Затонский один из крупных литературоведов и критиков Украины. В 1974 году летом, во время моего пребывания в Клеве, мне очень хотелось узнать о судьбе Е. С. Затонской, и я собиралась позвонить ее сыну. Моя хорошая знакомая, так называемая «однополчанка» по лагерю, рассказала, что она говорила на эту тему с Затонским, зная его с детства. Он отвечал весьма сухо и сдержанно — мать вернулась из лагеря с явно нарушенной психикой и дожила свой век в психиатрической больнице. Как громом поразило это меня. Более уравновешенного, мудрого, доброго человека я не встречала. Я знала, что душевных заболеваний в ее семье не было. Была Елена Самойловна великолепным рассказчиком. Много рассказывала об А. С. Макаренко которому ее муж как нарком просвещения помогал в работе.
Очень забавно она рассказывала о Столярском, ученики которого на одном из международных конкурсов стали лауреатами — это были Ойстрах, Гилельс и кто-то еще. Столярский — еврей, по-русски говорил плохо. Рассказывая, как его школу хвалили за границей, где проходил конкурс он сказал: «Это был террор». Все засмеялись. «Нет, был настоящий фураж». Хохот стал общим. Наконец он заявил: «Это был настоящий фурор школы имени меня». Школа действительно называлась именем Столярского. Елена Самойловна очень красочно это рассказывала.
Астраханки жили в общем бараке. Среди нас была очень пожилая женщина, фельдшерица по образованию, жена профессора-венеролога Астраханского медицинского института. Фельдшерицы старой школы были образованными людьми. Она много лет работала самостоятельно, заменяя врача, в разных местах Сибири и Урала, среди уральских казаков. Эта Анастасия Яковлевна была на нашем участке признанным толкователем снов. Каждое утро у ее нар собиралась кучка женщин, просящих разъяснить значение сна. Приходили женщины и необразованные, и весьма эрудированные. Все были в постоянной тревоге и нуждались в успокоении. Она не спеша, подумав, давала благоприятное объяснение любому сну, и женщины уходили от нее успокоенными. Мне Анастасия Яковлевна много рассказывала о своих наблюдениях над родом человеческим.
Один рассказ был очень интересен. Около ста лет назад уральские казаки при первых родах жены «рожали» вместе с женами. Муж корчился, стонал, только не кричал, и наконец объявлял: «все, родили». В это время входила одна из близких ему женщин и сообщала, что жена его разродилась. Она сама несколько раз наблюдала подобные «роды» мужей. Об этом обычае уральских казаков я нигде не читала и не слыхала.
Среди женщин нередко вспыхивали ссоры. Очевидно, для того, чтобы их усмирить, начальство дало работу. На носилках из зоны по графику женщины носили землю и сваливали ее за забором. Работали часа два в день. Через несколько дней выяснилось, что носили мы одну и ту же землю туда и сюда. Женщины сообразили, что они фактически «решетом воду носят», и сказали об этом охране. «Земляные работы» прекратились.
В январе 1939 года уполномоченный нашего участка вызвал меня. Расспросил о моем врачебном стаже, моей бывшей работе и предложил проводить ежедневные занятия с врачами нашего участка (их было 42 на 1000 женщин) на медицинские темы. Сообщил, что, по его сведениям, есть врачи более квалифицированные и опытные, нежели я, но они не работают уже около двух лет и кое-что позабыли, а у меня все еще свежо в памяти. Я поинтересовалась — где можно достать литературу. Он улыбнулся и ответил, что все книги, нужные мне, должны быть у меня в голове. В этот же день старосты всех бараков объявили об обязательной явке врачей завтра в шесть часов вечера в пятый барак. Собрались врачи почти всех специальностей, но преобладали терапевты.
На первом занятии разбирали различные пневмонии, их течение, осложнения и лечение. Семинар длился десять дней. Высказывались многие врачи. Дополняли мое сообщение, выступали со своими наблюдениями. Семинаров по болезням сердца провели несколько. На занятия приходили охотно и выступали также охотно. Было ясно, что занятия имеют успех. А у меня появились заботы и немалые — готовиться к занятиям, вспоминать все известное, систематизировать и стараться поинтереснее изложить.
Почти одновременно с нашими семинарами во всех женских отделениях открыли пошивочно-вышивальный комбинат по пошиву мужских верхних рубашек с украинской вышивкой, женских крепдешиновых сорочек с вышивкой рококо и платьев из маркизета. Четыре отделения занимались вышивкой, одно из пяти отделений шило из полуфабрикатов вещи.
Нашему девятому участку рисунки для мужских рубашек присылали из пятого участка. Для работы был специально построен новый барак, большой, очень светлый. Когда барак выстроили, врачей пригласили его осмотреть. Все в один голос сказали, что это госпиталь. Впоследствии, во время Отечественной войны он действительно был использован под госпиталь.
Бригадиры на нашем участке были строгие, норму давали немалую, но женщины так истомились от безделья, что стали значительно перевыполнять ее. Некоторые давали четыреста процентов, и быстро наступила расплата — зрение у многих начало портиться.
Вышивали мужские, рубашки из льняного полотна в мелкую клетку без канвы. Очень любили вышивальщицы бригадира по вышивке рококо — Веру Валентиновну. Напутает что-то в вышивке мастерица, бежит к бригадиру. Плачет: «Все распускать?». Вера Валентиновна всегда успокаивала, говорила: «Надо помнить, что утюг многое решает», брала вышитую вещь, сама разглаживала, и все приходило в норму в большинстве случаев, только как исключение приходилось распарывать испорченное место. Бригадиром по украинской вышивке была женщина суровая, вышивальщицы ее очень боялись.
Состав наших женщин был разнообразен — и жены элиты того времени, и жены машинистов паровозов, и т.п. На нашем участке жили жены Тухачевского, Уборевича, Гейлита и других полководцев, жены наркомов, членов ЦК партии, дипломатов, торг- и полпредов. Особенно меня поразило присутствие в нашем лагере жены и дочери героя «Железного потока» Серафимовича — Ковтюха, жены писателя Киршона. Я дружила с двумя Мариями — Марией Николаевной и Марией Ивановной. Обе были из Уральского городка Кыштыма, где их мужья работали железнодорожными машинистами. Они очень скучали по своим семьям, но и гордились вниманием, которое им уделило НКВД. «Подумай, Григорьевна,— говорили они мне,— провезли нас по всей России бесплатно. Мы дома тоже имели право на бесплатный проезд, но никогда им не пользовались, дальше своего городка никуда не ездили. Кормят опять же бесплатно. Спим на белых простынях, на подушках белые наволочки, а дома-то кроме пестрого ситца никогда ни наволочек, ни простыней не имели. Сколько народу здесь повидали — и француженок, и жидовок, даже япошку видели. Вот еще бы «троцкистку» поглядеть — тогда и помирать можно». На нашем участке проживала старушка Седова, родственница Троцкого. Как-то я показала ее моим Мариям. Теперь, по их словам, и умирать можно, все повидали.
Среди женщин многие лично знали Марию Ильиничну Ульянову и знали, что в 1937 года она находилась под домашним арестом. Много горевали и плакали, узнав о гибели В. П. Чкалова. На нашем участке находилась Мария Эразмовна Малецкая, родная сестра жены Чкалова Ольги Эразмовны, мы с ней поддерживали, дружеские отношения. Она рассказывала мне, что незадолго до ареста мужа, видного работника Ленсовета, она, ожидая возможного ареста, поехала в Москву к Чкаловым с просьбой взять их сына к себе. Мальчику было около десяти лет, он учился в Ленинграде в музыкальной школе для одаренных детей. С какой же горечью она говорила, что король воздуха, знаменитый Чкалов не нашел возможности приютить у себя ребенка. После разрешения переписки Мария Эразмовна узнала, что ее сын находится в детском доме.
О дальнейшей судьбе ребенка я не знаю.
Даже в те суровые времена не все действовали подобно знаменитому Чкалову — Серго Орджоникидзе взял к себе детей арестованного Пятакова, не побоялся!
Сплошные стенания, рыдания, вопли неслись с грузинской стороны барака, когда из газет мы узнали о назначении Берии наркомом внутренних дел, о переводе его в Москву. Грузинки кричали, что теперь половина московских женщин испытают их, грузинок, долю, что нет на свете человека более жестокого, чем Берия.
Как-то среди нас появилась Наталия Сац — руководитель Московского детского музыкального театра. Ее тоже постигла наша участь, но она была в каком-то другом легере. Должно быть, в Мариинских лагерях. Нам было известно, что существуют лагеря чесеир в Мордовии (Темлаг), Казахстане (Акмолинск), где-то в Сибири. Пробыла Н. Сац очень недолго на нашем участке, буквально несколько дней, и исчезла. В свое время, еще в бытность мою на воле, я сама в газетах читала, что руководитель Московского детского театра Наталия Сац на протяжении многих лет вела вражескую работу в детском театре.
В один из летних дней 1939 года была объявлена тревога: начался большой пожар в лесу вокруг нашего участка. Всем надлежало бросить работу и помочь в тушении. Ворота зоны раскрыли, и женщины не пошли, а побежали — подумать только! — в лес без конвоя. Меня и заведующую больницей отправили с необходимыми медикаментами на оказание срочной помощи задохнувшимся работникам пасеки. Сопровождал нас вохровец. Мы шли через горящий лес. Лес был в основном хвойный, деревья горели, как свечи. Горели кустарники, горела трава под ногами.
На пасеке тяжело пострадавших не оказалось. Пасечники все вольнонаемные, они быстро пришли в себя и решили отблагодарить врачей — своих спасителей (а спасать никого и не надо было). Сначала угостили нас сотовым медом, потом налили по большой кружке меда. Я не только никогда не пила, но и не видела мед, который пьют. Пить его оказалось очень приятно, легко. Мы и вторую порцию одолели. При прощании пасечники предложили нас проводить. Мы отказались. Они все-таки вывели нас на прямую дорогу в лагерь, сказали, что теперь мы не заблудимся, и отпустили, вручив по большому куску сотового меда. Шли мы почему-то обнявшись, хотя особые нежности нам не были свойственны. Вдруг я услышала, что мы обе поем. Я, я — пела! Я всегда говорила, что если запою, то Волга потечет вспять, так как никакого слуха у меня нет. Шли мы покачиваясь и пытались рассуждать о возможности побега. Зона открыта, на вышке часового нет. Бежать можно — а куда? А документы? А деньги? Вещи? Куда мы побежим? Мы ведь не знаем, где находимся. С этими рассуждениями «медовая» храбрость, веселье пропало, и к лагерю мы подошли абсолютно трезвыми. Мед раздали в бараке. Досталось всем понемногу.
Через несколько дней после пожара на наш участок приехал из Москвы прокурор. Он ходил по баракам и спрашивал — у кого какие жалобы и претензии? Жаловались на скудное питание, на отсутствие бумаги, конвертов, марок. Более крупных жалоб не поступало. Вдруг наша Матильда, артистка балета Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова, выскочила вперед, упала на колени перед прокурором, сложила молитвенно руки и стала умолять немедленно ее освободить. На всех нас это произвело тягостное впечатление. На Матильду кричали, чтобы не унижалась, не разыгрывала комедию, оттеснили ее от прокурора, а тот только качал головой и говорил, что он не бог, что если бы его воля, всех бы нас отпустил домой.
На другой день появился новый слух, что к нам ехал совсем другой прокурор, вез всем освобождение и паспорта в чемодане. Чемодан у него украли и теперь надо ждать, когда все приготовят снова. И верили, верили, что так оно и есть!
В августе 1939 года меня в числе трех врачей направили в этап в неизвестном направлении. Перед этим нас вызвал уполномоченный и объявил, что через два часа мы должны быть готовы к отъезду со всеми вещами. Успели уложиться и проститься с друзьями. Наш отъезд для всех был полной неожиданностью.
Привезли наш этап на станцию Потьма, откуда начиналась ширококолейная железная дорога. Вохровец сказал, что ехать нам далеко — то ли в какую-то Соху, то ли в Сожу. Мы не знали подобных географических точек, оказалось, везут нас в Карелию, в город Сегежу, недалеко от Медвежьей горы. Так началось наше путешествие в сторону Ленинграда.
В Москве нас высадили, перевели на другой вокзал. К вагонам подвели с задней стороны и приказали стать на колени. Казалось, прошла целая вечность, а мы все стояли на коленях, окруженные конвоем. Такой была профилактика против побега. Наконец нас погрузили в ленинградский поезд. В Ленинграде отправили в арсенальную женскую тюрьму. Здесь мы пробыли около недели, и нас повезли в Сегежлаг. Ехали мы втроем в четырехместном купе, которое отличалось от обычного решетчатой стальной дверью, так что мы все время находились под наблюдением. Решетка запиралась снаружи.
Мимо нас водили мужчин-заключенных в туалет. Здесь мы впервые увидели людей в кандалах. Хорошо помню одну пару — юношу и седого высокого мужчину в кандалах. Их всегда водили вместе.
В Сегеже нас вывели на большой пустырь, ярко освещенный прожекторами. Посредине стояла группа военных, недалеко от них — вооруженная охрана с собаками. Выводили всех по очереди, сразу окружили охраной. Нас поставили отдельно. Моих спутниц тут же увели в зону. Ко мне подошел военный, спросил, не я ли врач с клиническим стажем и, получив утвердительный ответ, попросил поехать с ним проконсультировать его больную жену.
Сегежлаг входил в состав Беломорско-Балтийского комбината и совсем недавно выделился в самостоятельный лагерь, который участвовал в строительстве большого бумажно-целлюлозного комбината. Заключенные здесь были разных статей — и политические, и бытовые, и убийцы, и воры, и растратчики, и прочие. Лагерь отстоял от города на несколько километров. Отдельно, значительно дальше от города, находился штрафизолятор — большое кирпичное здание, где содержались преступники, упорные отказчики от работы, нарушители лагерного режима. Отказчики от работы говорили начальству: «Гражданин начальник, карельский лес садил не я, я и рубить его не буду».
Пока мы добирались до Сегежи, прошло больше трех недель. За это время в Сегежу успели привезти несколько сотен наших женщин из Темлага. Встречал их по приезде сам начальник лагеря Бычин, прежде много лет работавший в Москве в институте Маркса — Энгельса — Ленина. Он сообщил, что жен репрессированных обвиняли только в том, что они не заявили в органы о вражеской деятельности своих мужей. Так как сами жены никаких преступлений не совершали, строители комбината рассчитывают, что они будут работать на комбинате честно и добросовестно. Пояснил, что поселяют их в штрафизоляторе, чтобы охранять от возможных притязаний со стороны мужской зоны общего лагеря.
Все это мы узнали на другой день после приезда, когда увидели колонну своих знакомых из Темлага. Их водили на работу на комбинат под конвоем, с собаками. Нас, троих женщин-медиков, также поселили в зоне штрафизолятора, выделив комнату во флигеле, где помещалась аптека. Одну назначили заведовать туберкулезным отделением, другую — мужским терапевтическим, а меня — женским терапевтическим. Каждое отделение помещалось в отдельном корпусе, одноэтажном, состоящем из двух больших, на 20 кроватей, палат. Здесь мы, как и остальные чесеировки, прожили около года.
Мы были расконвоированы и по утрам сами шагали в лазарет. Наши женщины работали на комбинате в управлении — чертежницами, копировальщицами, счетными работниками. Но основная масса выполняла тяжелую работу — набор баланов. Баланы — короткие бревна 70—80 сантиметров длиной. Их сплавляли по каналу к комбинату. Работа состояла в том, чтобы вылавливать их особыми крючьями и складывать в штабеля. Из них изготовляли бумагу особого сорта, очень прочную, для мешков под цемент. Эти мешки с цементом для пробы сбрасывали с высоты 15-20 метров — не рвались.
Персонал, обслуживающий лазарет, состоял из заключенных. Вольнонаемным был только главный врач и начальница санотдела — малоопытная, легкомысленная, хорошенькая фельдшерица, фаворитка замначальника лагеря. Медсестры (многие из них были из Ленинграда) работали хорошо, но их не хватало, и я решила подготовить кое-кого из больных к работе медсестрами.
Первой прошла выучку Ксана Б., в прошлом преподаватель Московского института Маркса — Энгельса — Ленина. Муж ее работал там же. Муж и жена принимали участие в работе над «Кратким курсом истории ВКП(б)». Вскоре после выхода книги в свет их арестовали.
В лазарет Ксана поступила по поводу крупозной пневмонии. Я задержала ее в стационаре до полного выздоровления, и мы обучили ее работе медсестры.
В отделении лежали в основном чесеир. Женщины очень ценили доброе, внимательное к ним отношение. Нам, врачам, писали стихи, рисовали открытки, вышивали всякие сувениры, закладки для книг, саше для носовых платков» мне подарили даже сумочку для фонендоскопа. Сохранилась у меня с тех времен и театральная сумочка с высокохудожественной вышивкой. После годичной работы в женском корпусе главный врач поменял нас ме стами с Клавдией Ивановной. Она перешла в женское отделение, а я — в мужское.
Вместе со мной перешла в мужское отделение и Ксана. Мужское отделение было точной копией женского. Главным лицом в отделении был старший санитар Павел Третьяков. Отбывал срок он по 58-й. До ареста работал маляром. Всегда много читал. Очень любил картины, его хозяйственная кабинка была завешана фотографиями, репродукциями с хороших картин. Очень гордился, что он — однофамилец Павла Третьякова — основателя Третьяковской галереи. У него в хозяйстве всегда был запас всякого добра, в том числе и красок, поэтому все, что красилось в белый цвет, никогда не мылось, а вновь красилось.
По приезде в Сегежу мы стали лечащими врачами партактива города. В городе медицинское обслуживание сосредоточилось в руках очень молодых врачей. Не доверяя им, больные обращались в САНО лагеря. Наша начальница Анна Сергеевна охотно нас направляла к ним. Выезжали в город почти ежедневно. Транспорт за нами присылали.
Весной, в первой половине мая, я не уставала любоваться белыми ночами. Здесь они были особенно хороши. Действительно «одна заря сменить другую, спешит, дав ночи полчаса». Шофер иногда говорил мне, что только мы с ним и имеем возможность любоваться этой красотой, остальные-то спят.
Хотя Сегежлаг являлся самостоятельным лагерем, он состоял подшефным Беломорско-Балтийского комбината. У нас распространился слух, что из Медвежьей горы (центр ББК) приедут врачи с целью устроить нам экзамен. Слух подтвердился. Приехавшие врачи, бывшие заключенные, очевидно представляли собою опытных специалистов. Интересовали их в основном вопросы лечения некоторых заболеваний, различные их осложнения и купация этих осложнений. Оценку «отлично» получила я одна (выручил пятнадцатилетний опыт клинической работы). Экзаменаторы поздравили меняли пообещали в награду забрать с собою в Медвежью гору. Начальница САНО тут же заявила, что даром меня не отдаст, а потребует взамен трубку к рентгеновскому аппарату и по восемь килограммов пирамидона и стрептоцида. Тут я потеряла всякое соображение и, очень волнуясь, произнесла горячую речь о том, что если в девятнадцатом веке крепостных девок меняли на собак, то, безусловно, заключенного можно выменять на рентгеновскую трубку, забыв, что врач — человек, что у него есть здесь друзья, что на новом месте все надо начинать сначала. Мою речь прервали и спросили, действительно ли я не хочу уезжать из Сегежи. Получив утвердительный ответ, разрешили остаться и даже обещали присылать французский медицинский журнал, который я дома выписывала. Правда, прислали всего два номера журнала, но и за то спасибо.
Тогда я поняла, что иногда и подневольному человеку можно поднять голову.
С заключенными уголовными в Сегеже я довольно хорошо познакомилась. Из бесед с ними я узнала кое-что об их быте. Официально сожительство с мужчиной запрещалось, но не преследовалось. Пары считали себя мужем и женой. При наличии «мужа» женщина обязательно носила особо повязанный головной платок. Если женщина не носила на голове платка или завязывала его обычно, это значило, что она свободна. Женщина, имеющая «мужа», не имела права ни на какое общение с другим мужчиной. За измену неверную «жену» карали жестоко. Одна из мер наказания состояла в принудительном предоставлении женщины всем приятелям ее возлюбленного для «использования», после чего она оставалась презираема всеми.
Колоритное зрелище представляли бандиты, убийцы-рецидивисты. В разговорах с нами они очень нежно вспоминали своих детей. Довелось мне наблюдать такой случай. В хирургическом отделении лежал бандит, вырезавший девять семей, что было доказано на суде. В числе его жертв были и дети. У него на тумбочке стояла фотография его собственных детей. При уборке палаты (это происходило при мне) няня уронила карточку. Он бросился на санитарку и начал ее душить с диким криком. Соседи по палате с трудом спасли перепуганную женщину. Как-то я спросила у него, как можно при такой горячей любви к своим детям убивать чужих? Совесть его не мучала? Нет, совесть его никогда не беспокоила. Он убивал, зная, что этим обеспечивает собственных детей.
Однажды ко мне обратилась за помощью молодая женщина-воровка. Работала она в конторе и за какую-то провинность попала в штрафизолятор. Ей объявили, что ближайшим этапом ее отправят в другой лагерь. У нее был лагерный муж, к которому она была очень привязана. Она просила помочь изобразить какую-то болезнь, которой поверят и в этап не отправят. Я ей помогла, и ее оставили в Сегеже. Она принесла мне в подарок книгу Л.Гроссмана «Записки виконта д’Аршиака», очевидно, украденную у кого-то, хотя клялась, что книга не ворованная.
Вспоминаю, что в одном этапе с нами ехала заключенная. Воровка. Очень красивая молодая девушка, хорошо, грамотно говорившая, без жаргонных словечек. Много читала. В лагере была на общих работах. Иногда прихварывала. Прибегала лечиться в амбулаторию. Я пользовалась у нее доверием. Как-то она рассказала «притчу» (как она назвала), ходящую среди них: «Время сейчас такое, что живем без надежды».— «Как это?» — «А вот так. Умер Ленин, но осталась жива Надежда. Жив Сталин, но Надежда умерла». К сожалению, эта девушка очень печально закончила свое существование. Однажды, уже во время войны, в лагере проводили митинг. Вдруг кто-то крикнул: «Стрела, иди к нам». Поднялся переполох. Оказалось, что Стрела была та красивая молодая девушка, рассказывавшая «притчу». За ней числилось несколько преступлений, несколько побегов, ее приговорили к расстрелу. В Сегежлаге у нее была очередная вымышленная фамилия, фальшивые документы. Ее расстреляли. Жалела я ее, способная, умная погибла девушка.
Пуск первой очереди целлюлозно-бумажного комбината праздновался широко. Из Москвы прибыла специальная приемная комиссия. Приехали представители ЦК партии, присутствовало начальство и петрозаводское и местное. После торжественного заседания был дан большой концерт силами наших чесеировок. Одна из артисток балетной группы во время своего выступления увидела среди зрителей своего родного брата, члена ЦК партии. Выдержки у нее не хватило, за сценой устроила истерику со слезами, криком. Ее с трудом привели в себя. Брат балерины был выведен из ЦК.
В тот же день, провожая гостей, начальство обнаружило пропажу кожаного пальто у одного из членов приемной комиссии. Заключенные уголовники не присутствовали. Тем не менее замначальника лагеря поехал в ШИЗО1 и пообещал ведро водки, если пальто вернут немедленно. Потребовалось двух человек выпустить под честное слово, и через 30-40 минут гость получил свое пальто, а «мальчики» — ведро водки.
1ШИЗО
В 1940 году вышел Указ о предании суду за опоздание на работу и прогулы. К нам прислали около тысячи молодых мужчин со сроком от года до полутора лет за опоздания. Все они были из Ленинграда. Арестовали их летом, в летней одежде, в лагерь доставили осенью. В Сегеже осень прохладная. Передачи не разрешали. Поставили их на дорожные работы. Быстро появились острые легочные заболевания, в том числе и пневмония. По распоряжению главного врача нам выделили еще один барак, куда мы их и помещали, да и в палате мужского корпуса сдвигали две кровати и клали по трое. Жаль было этих «опоздавших» до слез. Когда они попадали ко мне в лазарет, я их держала в стационаре как можно дольше. Я замечала, что медсестры приписывают им температуру, но притворялась, что этого не замечаю. Как-то появилась начальница САНО с целью проверки историй болезни, не держу ли я больных дольше необходимого. Начальница не очень-то разбиралась в медицине. А я по давней клинической привычке тщательно оформляла истории болезни, и она признала лечение правильным.
В Сегежлаге я прожила немногим меньше двух лет. Первый год, как и все чесеировки, врачи жили в зоне штрафизолятора. Через год в общей зоне построили несколько бараков, куда переселили из ШИЗО всех наших женщин. Нам, трем врачам, Нине Михайловне, Клавдии Ивановне и мне, в одном из бараков выделили угловую комнату. С разрешения начальника участка мы поселили с собой мою приятельницу Веру Валентиновну Макарову, работавшую в амбулатории зубным техником.
Жили мы в комнате дружно. Ссор и конфликтов у нас не случалось. Настоящими друзьями мы стали с Верой Валентиновной, женой писателя Ивана Макарова, художницей школы Юона.
Утром 22 июня 1941 года из речи В. М. Молотова мы узнали о начале войны. Через два дня по приказу начальства все радиоточки в лагере были сняты, и мы стали узнавать о вестях с фронта только от вольнонаемных. Мимо нас проходили длинные составы с платформами, закрытыми брезентом. Вероятно, везли орудия. Ночью я просыпалась от шума поездов. Как-то под утро сильный и необычный шум разбудил всех в нашей комнате. Это было почти мистическое зрелище — несметное количество птиц с криком летело обратно на север. Небо на всем видимом пространстве заполнили птицы. Стало темно и даже жутко.
Сразу после начала войны мы, врачи, подали начальству заявление с просьбой отправить нас на фронт. Начальник категорически отказал, сказав, что, работая в лагере, мы также сможем помогать фронту.
Вскоре начались бесконечные комиссовки. Осматривали в комиссиях по 100 человек в день молодых заключенных с нетяжелыми статьями и при подходящем здоровье отправляли на фронт. Как-то во время осмотра заключенный положил передо мной записку. За другим столом сидел председатель комиссии — замначальника лагеря. Записку он, несомненно, видел. Я передала ее председателю. Оказалось, заключенный, молодой человек, болен туберкулезом легких, но просит его не браковать, а дать возможность попасть на фронт. Его направили в туберкулезный корпус и заверили, что после лечения направят на фронт.
С началом войны жизнь стала тревожной. В первых числах июля фашисты начали с воздуха бомбить город Сегежу. Лагерь не бомбили, очевидно, полагали, что заключенные их друзья. Бомбили часто. Два раза бомбы падали на городскую больницу. Здание было сильно повреждено. Убило двоих больных.
В зоне около каждого барака отрыли щели, куда заключенные должны были при тревоге немедленно спускаться. Не спускались только врачи. Тревогу объявляли заводским гудком, очень мощным. Гудок длился семь минут. За это время мы обязаны были добежать до лазарета. Дорога к лазарету лежала через большой пустырь. Мы часто видели над собой фашистские самолеты с черными крестами.
Вскоре всему медицинскому персоналу было приказано переселиться в лазарет. Часть заключенных эвакуировали в какой-то лагерь на Урале, но большинство еще оставалось в Сегеже.
Наконец дошел черед и до нас. Нас отправляли в Карлаг. Меня назначили начальником санчасти этапа и приказали готовиться, привлекая к этому всех медицинских работников.
Поезд состоял из теплушек. Только у охраны был пассажирский вагон. Лазарет занимал пять теплушек. В каждой было от 16 до 20 человек.
Незадолго до начала войны начали строительство железной дороги от Сегежа до порта Сороки (Беломорска). К началу нашего этапа дорога вчерне считалась готовой. Наш поезд шел по этой дороге первым. Шпалы утопали в воде, при движении вагонов «плясали». Скорость была всего четыре километра в час.
После долгого пути мы прибыли наконец в Каргопольлаг. Администрация наша отправилась к начальству лагеря. Они долго отсутствовали и вернулись весьма смущенные. Оказывается, Каргопольлаг так и именуется в ГУЛАГе, а Карлаг обозначает Карагандинский лагерь. Северное начальство удивлялось безграмотности сегежского и посоветовало быстрее поворачивать на Центральный Казахстан.
По пути в Каргополь в совершенно как будто безлюдных местах мы видели много заключенных, работавших, очевидно, на строительстве дорог. В основном это были прибалты — эстонцы и латыши, давно не стриженные, обросшие многодневной щетиной, одетые в рванье. Они просили у нас курева и еды. Всеми правдами и неправдами мы раздобыли немного хлеба и махорки у наших снабженцев. Окна вагонов, где размещался лазарет, оставались без решеток, и мы воспользовались этим. Наша охрана «ничего не видела», хотя передачи шли несколько дней подряд.
И снова мы ехали на восток, то здесь, то там встречая вышки для охраны заключенных. Везли нас мимо Вологды, Вятки, Ярославля, Перми, Свердловска, Кургана и дальше по Уралу к Казахстану, и мы шутили, что ГУЛАГ крупнейший помещик в мире — куда ни посмотри — везде его символы — вышки.
Не помню точно, но где-то недалеко от Свердловска нам пришлось высадить одну грузинку, которая собралась рожать. В нашем походном лазарете никак нельзя было принять роды — подходящие условия создать было невозможно. Много позже, уже в Карлаге, я узнала от грузинок, что родители этой женщины приехали к ней в лагерь и увезли ребенка с собою в Грузию.
В лазарете мы старались поддерживать чистоту. Состав по нашему требованию рано утром останавливался. Женщины выходили из вагонов под охраной и приводили себя в порядок. Параш в лазарете не было. Две женщины становились за несколько шагов от вагонов, держали одеяло-занавеску, и за нею, торопясь, делали все необходимое.
Охрана ежедневно обходила вагоны и доставляла к нам новых больных. Осматривать больных мы ходили с другим врачом — Анной Михайловной. Шли в белых халатах. После Вятки пути были забиты дожидающимися отправки эшелонами. На запад ехали военные, на восток — беженцы.
Однажды мы несли больную на руках. Приходилось пролезать с носилками под вагоном — свободных проходов не было. На пути стояли военные (сибиряки отправлялись на фронт). Увидев, что мы лезем под вагон, два офицера подхватили носилки с больной и понесли к далекому проходу. Сопровождавшие нас вохровцы стали кричать, что мы — заключенные, что нам нельзя помогать. Тогда военные «выдали» нашей охране. Они посоветовали ей поехать на фронт и чего только не наговорили. Наши охранники молчали, потом один пошел за носилками, другой — за нами. Мы тоже расхрабрились и не полезли под вагон, а двинулись в обход.
Когда офицеры прощались с нами, мы их поблагодарили за помощь, а они, показав на наш длинный состав, поинтересовались, за какие преступления осуждено столько женщин. И очень удивились, услышав, что есть статья «член семьи изменника родины». «Это сколько же у нас изменников родины?» — спрашивали они, узнав, что мы в большинстве судимы были в 1937 году. Мы объяснили, что таких, как мы, много, осужденные по этой статье есть и в других лагерях.
Около Свердловска на всех путях стояли эшелоны с беженцами с Украины. Беженки спрашивали: кто вы? Наши отвечали кратко: мы жены. Те недоумевали: и мы тоже жены, наши мужья на фронте, но вам почему-то почета больше, вас уже отправляют, а мы стоим столько дней. Очевидно, мы являлись грузом особой ценности, скоропортящимся, так как нас отовсюду быстро отправляли. Женщины-беженки удивлялись — почему мы едем без детей? Где дети? Вопросы иссякли только тогда, когда мы объяснили значение крестообразных решеток на окнах.
После 16-17 дней пути прибыли в Караганду, откуда по узкоколейке нас перевезли на станцию Карабас близ Карлага. Через эту базу обязательно проходили все прибывающие-убывающие.
В Карабасе скопилось много заключенных, так как сюда приходили этапы и из других лагерей. Многие, потерявшие друг друга с 1937 года, неожиданно встречались здесь. Сколько было пролито слез, когда встречались сестры, родственники, оказавшиеся в разных лагерях.
В Карабасе нас проверяли дважды в день, и мы поняли, что режим предстоит более строгий, нежели в Сегеже. Там медиков вообще не проверяли, а остальных один раз в день.
В Сегеже номера наших личных дел от нас были строго засекречены. Здесь нам сразу объявили наши номера и сказали, что мы обязаны их помнить во сне и наяву. Мой номер оказался 204294. И я действительно запомнила его на всю жизнь. В Карлаге рассказывали, что иногда бежавшего при розыске удавалось найти так: подходили к спящему подозреваемому, шепотом спрашивали «личный номер» и он — также шепотом — называл его.
Постепенно женщин развозили по отделениям Карлага. Настала и моя очередь: меня направили в Сарепту (20 км от Долинки — центра). Начальник санчасти внушал мне, что, прибыв в отделение, надо стремиться попасть на работу в амбулаторию. К амбулаторным врачам больные чаще обращаются, чем в стационар, поэтому их помнят и благодарят, что в лагере очень важно. А я по старой клинической привычке все метила на работу в стационар.
Сарепта от станции Карабас отстоит примерно на 40-45 км. Поход предстоял пешеходный. Шли около трех дней. В пути питались традиционным сухим пайком — селедка, сахар, хлеб. Сопровождали нас два солдата — без собак. Ночевали в каких-то пустых домах. Запомнился последний ночлег. В отделении Дель-Дель (недалеко от Сарепты) привели нас к какому-то крошечному флигельку. Было уже темно. Спичек, свечей ни у кого не было. Устали все очень, повалились на пол и заснули. Зато какой ужас охватил нас при пробуждении — оказывается, мы спали на полу, сплошь загаженном курами. Очевидно, попали в курятник. Мы заявили охране, что никуда не тронемся, пока нас не отправят в баню и не выдадут наши вещи, чтобы можно было переодеться. Устроили баню, подвезли вещи, и уже чистыми мы вступили в Сарепту.
Этап закончился.
Сарепта — так называлось одно из крупных отделений Карлага, включающее центральный поселок и много небольших участков, отстоящих от центрального на десятки километров. Здесь находились сахарный и ремонтно-механический заводы (во время войны на нем делали мины), фабрика по выделке овчины и тулупов. Отделения выращивали великолепные дыни-колхозницы, картофель, даже цветную капусту. Занимались и животноводством, в основном овцеводством. В каждом поселке чесеировки работали наряду с заключенными по другим статьям.
По прибытии в Сарепту меня провели в общежитие медиков и сдали старосте. Общежитие размещалось в домике из двух комнат, в которых жил медперсонал Сарепты: четверо врачей и несколько медсестер. Спали на деревянных топчанах. Вскоре нас перевели во вновь отстроенный флигель, где помещалась аптека. Дом этот находился напротив лазарета, в двух минутах хода. Лазаретом заведовала врач Т. Ю. Винналь. В амбулатории работала врач Суржикова — пожилая, беззащитная, очень тихая. Оказалось, я приехала на замену Суржиковой, которую куда-то отправляли. Мне было ее очень жаль.
В Сегеже ежедневной проверки для нас, врачей, не было, как не было и «превентивных» (перед большими праздниками) обысков. В Карлaгe мы ежедневно выходили на вечернюю проверку. Перед Новым годом, ноябрьскими и майскими праздниками нас довольно тщательно обыскивали (просматривали все вещи, особенно письма — не проскочило ли письмо мимо цензуры).
Правда, в Темлаге ночами по баракам ходили с проверкой. В каждом бараке было два выхода и несколько раз в ночь двое вохровцев обязательно шествовали через весь барак. Но будили только плачущих во сне, приказывая замолчать.
В Карлаге и Сегеже такого не было, потому что жили не в больших бараках, а в маленьких домиках (Карлаг), двери на ночь запирались.
В общем, жизнь в Карлаге оказалась значительно тяжелей. Собираться женщинам было негде. Позднее соорудили клуб, в котором шли киносеансы и пьесы силами находившихся в заключении артисток.
В Карлаге к артисткам из Сегежи присоединились профессиональные актрисы из разных городов, отбывавшие заключение в лагере для членов семей изменников родины в Акмолинске. К началу войны они были уже сосредоточены в отделениях Карлага.
По приезде в Сарепту меня назначили заведовать амбулаторией. Весь персонал — я и санитарка. Никакой регистратуры не было. Больные (разные, хирургические тоже) ждали в «предбаннике» и по очереди заходили в кабинет. Но оставалось время для работы с книгой. В Сарепте я подружилась с Ириной Ивановной Страховской — инженером по образованию. До войны она с маленькой дочкой ушла от мужа. Он, мстя ей за уход, написал на нее донос, и ее арестовали, дали десять лет срока по статье 58. Дочь осталась с матерью Ирины Ивановны в Одессе. Муж приехал в Одессу, по суду отнял Нику у бабушки и увез ее. Вскоре началась война, его мобилизовали, а девочка осталась в детдоме. Там и жила она до освобождения матери. Кем только не пришлось Ирине Ивановне работать в лагере — общие земляные работы, землеустроитель, бригадир по строительству дороги. Я в Ирине нашла хорошего друга, и мы сохранили нашу дружбу, дружим вот уже сорок лет. Дочь Ирины ныне инженер, кандидат наук, имеет взрослого сына, живет в Москве.
КАЗАХСТАН
Подруги
В сентябре 1943 года меня освободили, но без права выезда за пределы Карлага. Мою приятельницу в октябре того же года вызвали в УРЧ (учетно-распределительная часть), долго расспрашивали о самочувствии и, наконец, дали прочитать документ о досрочном освобождении. Таким образом, вместо десяти лет она пробыла в заключении «всего» шесть лет.
Вскоре ей разрешили выписать из детдома Нику. Приехала она к матери вся в каких-то фурункулах, болячках. Глубокие рубцы от них, особенно на ногах, у нее остались навсегда. Лечили ее, оказывается, соляркой. Девочка смотрела на всех исподлобья, была хмурая, нелюдимая, но понемногу оттаяла.
В 1944 году меня перевели в Долинку.
В те годы и еще до войны в Карлаге была высокая заболеваемость малярией и бруцеллезом. Лазарет был переполнен. С помощью врачей, поступивших в лагерь в качестве заключенных, началась планомерная борьба с малярией. Прежде всего занялись осушением болот, сточных водоемов, разводили летучих мышей, которые уничтожают комаров. Начали систематическое лечение больных малярией. У нас было достаточно акрихина. Три стационара лечили даже солянокислым хинином в инъекциях. С малярией врачи справлялись успешно, и она перестала быть бичом заключенных.
Было очень много больных бруцеллезом — и тяжелых.
Незадолго до войны лагерь закупил в Дании коров, поверив без анализов, что животные здоровы. Коровы почти все оказались бруцеллезными, и пошел бруцеллез гулять среди заключенных. У многих болезнь протекала очень тяжело. У некоторых не оставалось, кажется, ни одного органа, не захваченного бруцеллезом, включая и центральную нервную систему.
К сожалению, это заболевание продолжается много лет, не оставляя в покое больного. Бороться с ним сложно. А у нас к тому же не было соответствующих вакцин и других медикаментов. Многие болезни лечили тогда в наших стационарах, так что гепатит могли получить и в нашем лазарете в обмен, например, на малярию. Но от болезни Боткина даже с тяжелым течением мы не потеряли ни одного больного.
В Сарепте мне довелось актировать многих чесеировок. Были среди них действительно больные, старые женщины. Я их лично и актировала, то есть составляла и отправляла на них акты с заключением о нетрудоспособности. Из Долинки акты уходили в ГУЛАГ и через некоторое время, обычно через несколько месяцев, приходил ответ: досрочное освобождение. Таким образом удалось досрочно освободить человек двадцать. Риск был немалый, но, будь я верующей, я бы сказала, что за это после смерти мне, безусловно, уготовано место в раю... Правда, ни одна из женщин никогда не написала мне после своего освобождения. Но все они знали, что их освобождение — дело моих рук.
Зимы в Карлаге были холодные. Нередко случались бураны. До Карлага я никогда не видела настоящего бурана. Зрелище страшное. Флигель, где мы жили, отстоял от лазарета метров на сто, не больше, но от нашего дома к лазарету были протянуты две веревки. Ходили, держась за них обеими руками. Сестра-хозяйка лазарета пренебрегла этим правилом, и ее тело, объеденное волками, нашли весной далеко за Сарептой.
Был и такой случай. В сильный буран на санях, запряженных лошадьми, приехали четверо или пятеро освобожденных из лагеря. Их отправили для окончательного оформления на станцию Карабас, за восемь километров от Самарки, где они находились. Когда они выехали, бурана не было. Сопровождало их два вохровца с винтовками. Кучером сидел паренек лет девятнадцати-двадцати, тоже только что освободившийся. От Самарки они ехали два дня в сплошной снежной круговерти. Разжать парнишке-кучеру пальцы и вынуть вожжи не удалось — пальцы отмерзли. Бедняге ампутировали кисти рук и стопы ног. Получилось, освобождали здорового парнишку, а уехал он из лагеря полным инвалидом-обрубком. Солдаты не пострадали. Пассажиры отморозили стопы. Но на юношу без слез нельзя было смотреть.
Как-то в ясную морозную ночь мы увидели северное сияние. Правда, не очень яркое, на небе долго держалась широкая красная полоса с зеленой узкой каемкой. Об этом писали в местной газете. С тех пор прошло около сорока лет, но северного сияния в Караганде больше мне наблюдать не довелось.
Кто из заключенных Сарепты запомнился? Во-первых, Владимир Яковлевич Метелица. Будучи уже освобожденным, он работал главным бухгалтером ГУЛАГа. Это был умный, образованный человек. Имел жену и сына, кандидата философских наук. После ареста отца сын через прессу отказался от него и проклял его память, так же как мой однокурсник по Московскому университету Жорж Левин. Тогда это было «модно». Не завидовала я этим сыновьям после реабилитации отцов! Отец Левина не дождался реабилитации, умер. А сыну Метелицы предстояло встретиться с отцом. Из писем Владимира Яковлевича знаю, что отношения с сыном после возвращения в Москву так и не наладились.
Дружила я и с Наташей Дуровой. Однажды я была послана принимать этап прибывших на участок «Куянда». Вот там-то я нашла Наташу — очень высокую, грязную, всю в фурункулах, истощенную девушку лет двадцати, с явными признаками дистрофии. Я забрала ее к себе в лазарет. Наташа была студенткой московского мединститута, второго или третьего курса. Арестовали ее за то, что на улице она подняла листовку с изображением Гитлера в русской вышитой рубахе с поясом и надписью — «Широка страна моя». Она принесла листовку домой, показала соседям, а так как незадолго до этого арестовали ее мать, а свет, как известно, не без «добрых людей», то на следующий день Наташа была арестована «за контрреволюционную пропаганду». Срок у нее был пять лет. В лазарете мы легко обучили ее обязанностям медсестры. После выписки Наташу оставили в Сарепте, и на протяжении ряда лет она работала медсестрой, а позднее фармацевтом.
Запомнилась и Галя Наумова. Она трудилась по землеустройству. Галю арестовали в 1937 году как чесеир. Муж Гали занимал ответственную должность в Улан-Удэ. Она вышла замуж в 1935 году, работала секретарем-машинисткой у него в управлении. В 1936 родила дочку. И одного года от роду оставила ее на попечении родственников. Галл не была очень красива, когда я с ней познакомилась в 1941 году вскоре по приезде в Сарепту. После тюрьмы в Улан-Уде ее доставили в Акмолинск (Целиноград) в отделение для чесеир. Срок ей дали пять лет. В Акмолинске ее поставили водоносом. Это очень тяжелая работа — вытягивать воду из колодца и разносить по различным точкам. В одном из отделений Карлага она была трактористкой, попала ногой под трактор, который перервал ей сухожилие. Лечила ногу она долго, для чего ее отправили в Сарепту. Здесь она работала на землеустройстве. В 1942 году Галина закончила свой срок, но выезд из Карлага ей запретили, и до конца 1945 Года она жила в Куянде, в том же бараке. В начале 1946 года ей разрешили выехать в Караганду. Здесь она устроилась машинисткой в сельхозбанке. Дочку Гали между тем отвезли на Украину к родственникам.
В 1946 году двоюродный брат Гали демобилизовался из армии и повез племянницу к матери в Карлаг. Там сказали, что Наумова выбыла в Караганду. Они отправились в Караганду, стали искать, не нашли и уехали в Улан-Удэ. Случайно один знакомый увидел Галину Александровну и поинтересовался — не о ней ли спрашивал какой-то фронтовик с девочкой. Галя бросилась их искать — поздно! Она была в отчаянии. Пока списывались с Улан-Удэ, прошло около года. И только в 1947 году тетка Гали привезла девочку к матери. Иришке исполнилось к тому времени девять лет.
Вот так отозвался культ личности в жизни Галины Александровны, в ее судьбе.
Долинка был довольно большой поселок. В нем несколько улиц. Правда, без названия, а под номерами (совсем как в США). Поселок чистый, ухоженный. В центре — одно на весь поселок двухэтажное здание — Управление Карлага. Напротив — поликлиника, где принимали вольнонаемные, врачи. В правом его конце — больничный комплекс: терапевтический корпус, глазное отделение, отделение ЛОР, родильное и гинекологическое. И дальше — больница для вольнонаемного состава. К Долинке примыкал парк, посаженный и выращенный заключенными еще до 1937 года. Каждое дерево стоило немало слез и пота — воду носили издалека ведрами.
Терапевтический корпус, в котором я начала работать, был расположен в кирпичном здании с палатами по одну сторону. Палаты большие — на шесть-восемь человек. И коридор, и палаты, несмотря на большие окна, были мрачные, темные.
Незадолго до приезда в Долинку меня командировали в отделение Акмолинска, где еще оставалась часть чесеировок. Там я увидела, с какой любовью обставлены больницы, ясли, поликлиника. Все без всяких специальных затрат. Я попросила одну занавеску, обязавшись вернуть. Мне ее подарили. Она была из простой марли с очень красивой сложной мережкой. Мы сделали у себя такие. И вообще в своей больнице переняли у них все лучшее.
К терапевтическому корпусу примыкал озелененный двор, больные выходили туда погулять и, если хотели посидеть в тени деревьев, то несли с собою табуретки. Я заказала шезлонги. Начальник стройчасти лечебно-санитарного отдела изготовил их для нас, несколько грубоватые, но удобные и прочные, и нашему примеру последовала больница для вольнонаемных. Только туда кресла сделали значительно изящнее.
Появились у нас в корпусе цветы, за которыми ухаживали больные. В ординаторской висели портреты Павлова и Боткина, вырезанные из медицинских журналов и обрамленные стройчастью. Разрешили нам и радиоточку.
В Долинке было много врачей разных специальностей, с большим опытом, знающих. В ежемесячных конференциях участвовали все врачи. Проходили они организованно, оживленно, с многочисленными выступлениями, особенно после войны, когда появилась возможность получать медицинскую периодику.
Кроме этих конференций санотдел два-три раза в год собирал врачей-заключенных из всех отделений с отчетами о проделанной работе. Эти совещания проходили в большом зале управления Карлага под председательством начальника лагеря.
В 1944 году летом в лагере возникло острое пищевое отравление, охватившее более семисот человек. Погибло сорок три человека, т.е. шесть процентов. Смертность была очень высокая для подобных заболеваний. Я попросила направить меня на лечение пострадавших. Начальник САНО назначил меня ведущим врачом. Помимо меня был выделен еще один врач. Возглавляла работу начальник санчасти Надежда Николаевна. Это была довольно любопытная личность. Вольнонаемная, после окончания медин ститута она никогда не взяла в руки ни одной медицинской книги. Я как-то была у нее дома, там не было вообще никаких книг. Она приходила утром к нам и кричала: «Недовесова, я пришла, говори, что надо — побегу доставать». Позднее она кричала: «Недовесова, помни, работает камера паровая, жировая, тащи все на дезинфекцию». Но хорошо было уже то, что она не мешала работать.
У нас в Долинке была отличная клинико-бактериологическая лаборатория, которой заведовал биохимик Ф. Ф. Диковский. Организовал ее будущий академик, а тогда заключенный Зуродовский, сначала работавший сторожем, затем допущенный к работе лаборанта. Он-то и стал заведующим и подлинным создателем большой, хорошо оснащенной лаборатории.
Во время эпидемии в этой лаборатории была высеяна палочка вульгарного протея. Как будто и палочка-то не очень вирулентная, а мы потеряли сорок три человека.
Пища, приготовленная в жаркое время года, в течение нескольких часов при полной своей доброкачественности приводит к появлению в ней палочек протея и других микробов, оставаясь по внешнему виду и на вкус неизменной. В подобной пище развиваются токсины, которые могут привести к массовым отравлениям и даже со смертельным исходом, что и имело место у нас в лагере.
Санотдел освободил несколько бараков и создал стационар. Прикрепили большое количество медсестер и санитаров, взятых из больничных отделений. Специфического лечения не было. Лечили промываниями желудка и кишечника, введением большого количества физиологического раствора, сердечно-сосудистыми средствами. Заболевали почти все через несколько часов после принятия пищи. Болезнь протекала бурно, со рвотой, поносом, иногда повышением температуры. У некоторых больных появились кровоизлияния на коже. У многих — отеки ног и рук. У одного больного еще при жизни снялась целиком кожа на руках, как случается у утопленников (кожа хранится в музее патанатомии в Долинке).
Смерть наступала при явлениях сердечной недостаточности на 5, 8 или 10 день. Умершим делали вскрытия и бактериологические посевы кишечного и желудочного содержимого.
Поскольку случай был уникальный: число болевших и погибших очень велико, я подготовила статью для печати. Но данные по лагерю опубликовать было нельзя. Статья моя не была напечатана.
После окончания вспышки управление лагеря издало приказ с благодарностью всем медицинским работникам, участвовавшим в лечении больных, и я снова вернулась в терапевтический корпус.
В лагере я не помню случая, чтобы кто-то из больных грубо разговаривал с медработниками. А позднее, работая в Караганде, мы часто встречались с больными, бывшими заключенными, которые не только ругали врачей и медсестер, но и угрожали ножом. В таких случаях изо всех отделений посылали за мной. Я как-то умела беседовать, уговаривала сдать финку мне лично на хранение. При выписке никто никогда не просил вернуть ему нож.
Люди остаются людьми даже в лагере. Как-то меня послали на обследование санчасти одного отделения. Мне приходилось бывать там раньше, и всегда принимали меня приветливо. Но на сей раз и начальник санчасти, и врачи лазарета явно были смущены моим приездом. В комнате, где располагался начальник, я заметила ящик, в котором лежали какие-то свертки. Время от времени входили женщины, не медики (медиков я всех знала), что-то приносили, клали в ящик и уходили. Я не могла понять, что происходит. Попросила объяснить. Оказалось, у докторши, работавшей в лагпункте, нелегально живут две дочери — одной двенадцать лет, другой шестнадцать. Младшая «служит в няньках» у начальника снабжения отделения. Она учится в школе и воспитывается вместе с детьми этого начальника. Старшая работает бонификатором малярийной станции и платит за угол у какой-то старушки, а свободное время проводит с матерью, которая готовит ее к экзаменам за среднюю школу. Задания дают учителя школы отделения.
Приехала я в то время, когда врачи собирались «обследовать» работу этой докторши, а на самом деле отвезти ей продукты, так как в лагпункте ничего не купишь. Еду несли и вольнонаемные, и заключенные. Чего только там не было — и яйца, и жареное мясо, цыплята, булки и пироги домашние, даже конфеты. Матери до конца срока оставалось несколько месяцев. Освободившись, она вместе с дочками уехала в Караганду, дочери поступили в школу. И такие случаи, когда вольнонаемные помогали заключенным, не были в лагерных отделениях редкостью.
Врачам в лагере жилось значительно легче, чем другим, да и помогать больным людям — не в этом ли суть клятвы Гиппократа?
Помимо медиков имелась в Долинке еще одна привилегированная группа — артисты. Они были освобождены от общих работ, их использовали, по лагерному выражению, «придурками», то есть в конторе — счетоводами, делопроизводителями и т.д. Среди мужчин профессиональных актеров не было, зато иные обладали настоящим сценическим талантом. Таким оказался, например, Юрий Александрович Силантьев, инженер-машиностроитель по профессии. В пьесе Шваркина «Чужой ребенок» Сенечка Перчаткин в его исполнении был куда лучше, чем в Московском театре Сатиры, где я видела этот спектакль через несколько лет.
Не помню, в 1944 или 1945 году, во всяком случае, еще шла война, явился в нам в Долинку какой-то незнакомец, отрекомендовавшийся фотокорреспондентом московской газеты. Сказал, что он астраханец, учился в гимназии вместе с моим братом Ильей и приехал на свидание к племяннику Аркадию Белинкову, недавнему студенту литинститута. Но приехать-то приехал, а разрешения на свидание не имеет, вот и просит помочь. Пришлось идти к начальнику лагеря, рассказать ему обо всем и просить разрешения на свидание.
Свидание было разрешено на одни сутки. Оказалось, что племянник Белинкова содержится в 19 отделении, то есть в пределах Долинки. Аркадий в это время лежал в лазарете из-за очередной атаки ревматизма. Дядюшка переночевал в доме заезжего. На следующий день он зашел в нам проститься. Так мне и не удалось узнать, по каким каналам было определено мое местонахождение. Больше этого фотокорреспондента я никогда не видела.
Через несколько дней Аркадия перевели ко мне в терапевтический корпус. Это был молодой человек лет двадцати двух с большой черной бородкой, очень слабого здоровья, с комбинированным митральным пороком сердца с резко выраженной декомпенсацией, и частыми легочными кровотечениями.
В стационаре мы его подлечили и, как только ему стало немного лучше, использовали на работе медбратом. Оказалось, что он подготовлен к этому, в литинституте, где он учился до ареста, существовали ускоренные курсы средних медработников, и там некоторое время он работал по оказанию скорой помощи.
Так как у меня установились хорошие отношения с начальником санчасти 19 ДКО во время массового пищевого отравления, я обратилась к доктору Павловой с просьбой использовать Белинкова на работе в медпункте, поскольку его все равно нельзя было посылать на общие работы. Она согласилась. Военизированная охрана относилась к Аркадию с подозрением: во-первых, он носил бороду (где это видано, чтобы заключенный и с бородой), во-вторых, носит странный полувоенный френч, присланный из дому, хотя к войне никакого отношения не имеет, на ногах — какие-то немыслимые краги, таких здесь не видывали, и, наконец, ему присылают с воли много книг. Так что безусловно — тип подозрительный.
Помимо всего, Аркадий был очень неспокойный человек, постоянно спорил с вохровцами, такое поведение не стяжало ему симпатий лагерного начальства. А самое главное — по вечерам он что-то подолгу писал.
Как-то начальник оперчекистского отдела сказал мне, что он почти всю ночь беседовал с Белинковым, до такой степени тот заинтересовал его. Судя по всему, этот парень образованный, умный, но с большой путаницей в голове.
В формуляре у Аркадия значилась характеристика: «Склонен к побегу». В силу чего и был он однажды отправлен в отделение Карлага, расположенное подальше от железной дороги, за восемьдесят километров от Долинки, и провел там около года. А через некоторое время дали ему второй срок и снова отправили подальше. Это случилось уже после моего выхода из лагеря.
В начале 1946 или в конце 1945 года приехала к нам мать Белинкова.
Свидание с Аркадием мы организовали ей прямо в лазарете, где он в то время лечился. Однажды, я уже жила в Караганде, приехал отец Аркадия. Разрешения на свидание у него не было. Но в лагере в Спасске начальником САНО и рентгенологом работали муж и жена — бывшие мои студенты по мединституту в Астрахани. Белинков нанял такси, и мы отправились в Спасск. Начальник САНО и его жена радушно меня приняли, вняли моей просьбе и дали отцу свидание с сыном на 3-4 часа. К вечеру мы выехали из лагеря. На выходе с вахты стоял Аркадий, смотрел, как мы усаживаемся, и даже помахал нам на прощание. Подойти ко мне, очевидно, побоялся, так как рядом со мной, стояли начальник САНО и его жена. Больше Аркадия до 1956 года я не видела.
В 1956 году, уже после моей реабилитации, в августе, часов около десяти вечера зазвенел звонок в дверях. Открываю — стоят четверо, женщина и трое мужчин. Посмотрела внимательно — и в одном, бородатом, узнала Аркадия. Он объяснил, что все они освобождены, приехали в Караганду, в гостинице мест нет, знакомых нет. Нельзя ли получить приют хотя бы на ночь?.. Моя дочь с зятем и детьми в это время уехали в отпуск, в квартире оставались мы с Ириной Ивановной, так что места хватило. Во время ужина я заметила, с какой жадностью женщина поглядывает на пианино. Валентина оказалась пианисткой, не видевшей инструмента около десяти лет. Один из мужчин был художник из Ленинграда, отбывавший восьмилетний срок, второй — лагерный муж Валентины (позднее они зарегистрировались).
Мы с Ириной Ивановной с жалостью смотрели на одежду женщины. Платье — из лагерной бязевой рубашки, на босых ногах грубые сандалии. Белье тоже из бязи, лагерное. На воле у нее не осталось никого, кто бы ей помог. После ужина Валя села за пианино. Играла долго. Чувствовалось, что это настоящая пианистка и что она давно не прикасалась к клавишам.
На другой день ленинградец уехал, Аркадий с мужем Вали куда-то отлучились, и мы принялись за ее экипировку. Из моих вещей оказались впору ей только босоножки. От Ирины Ивановны Вале перешло белье, из вещей моей дочери — юбка, блузка.
Муж и жена прожили у нас два дня, Аркадий неделю. У него была с собой выписка из истории болезни. С нею я направила его на ВТЭК, где ему дали вторую группу инвалидности, с этим он уехал в Москву к родителям. Благодаря заключению ВТЭК его сразу прописали в Москве.
Освобожден Аркадий был досрочно в связи с массовым пересмотром дел политических заключенных, реабилитацию он получил через год. Его сразу же допустили к государственным экзаменам за Литинститут, он сдал их, сдал в том же году кандидатский минимум и засел за работу. Им была написана монография о Тынянове. Спустя несколько лет он закончил книгу о Юрии Олеше, она трудно пробивалась в печать, отдельные главы появились в журнале «Байкал» и, несмотря на прекрасное предисловие Корнея Ивановича Чуковского, подверглись ужасающему разгрому. Книгу об Анне Ахматовой возвратило издательство. Белинкова пригласили в Югославию с докладом о творчестве Юрия Олеши. Он поехал туда вместе с женой и не вернулся. Поселились они в США, где Аркадий заведовал кафедрой славистики в одном из университетов, а через два года умер от сердечной декомпенсации.
В один из моих приездов в Москву, вскоре после смерти Аркадия, мать показала мне полученные ею телеграммы. Все до одного университеты США выразили ей соболезнование, то же сделали многие университеты Франции, Англии, Швеции, Норвегии. В телеграммах говорилось, что Аркадий Белинков был замечательным ученым, большим писателем. Я сама их держала в руках, эти телеграммы, которых было более сотни.
В Долинке я познакомилась с Александром Леонидовичем Чижевским. Это был очень своеобразный человек. Безусловно, он был необычайно талантлив и обладал гигантской памятью. Пушкина он знал особенно хорошо. Стоило процитировать при нем две-три строки из любого пушкинского стихотворения, и он тут же мог его продолжить. Он прекрасно знал физику, химию, астрономию. За старый патент на краску для покрытия автомобилей после освобождения из лагеря некоторые предприятия ему переводили какие-то небольшие денежные суммы. Его учение об ионизации известно во всем мире. Многие считали и продолжают считать его гением. После смерти его научные идеи получили широкое признание.
В лагере он познакомился с Ниной Вадимовной Перешкольник, она стала его женой. Перешкольник — урожденная Энгельгардт, дочь харьковского губернатора, известного черносотенца, была хорошо воспитана и прекрасно образована. В общей сложности просидела в тюрьме и лагерях около двадцати лет. Ее арестовывали трижды. Последний раз — в связи с арестом мужа-коммуниста, еврея. Несмотря на все тяготы жизни, она отличалась общительностью, мягким характером, была веселая, остроумная, отлично исполняла цыганские романсы. Не согнула ее жизнь. В оперетте, созданной в Долинке, Нина Вадимовна талантливо исполняла роли комических старух. После окончания срока играла в труппе Карагандинской оперетты, затем, после освобождения Чижевского, работала машинисткой: она отлично печатала. Мы были довольно близко знакомы, но после отъезда Чижевских в Москву не встречались, только изредка обменивались открытками.
Летом 1945 года замначальника САНО и я поехали с обследованием в Джезказган. Джезказган считался лагерем каторжным. У заключенных были сроки — 20 и 25 лет. Среди них было немало изменников родины в военное время. Поехали мы сначала в женский барак. В нем, кроме дневальных, никого не было. Всех увезли в баню. Через несколько минут пришла грузовая машина, полная женщин. Все сидели на полу кузова и только одна пожилая, очень грузная, с приятным добрым лицом восседала на табуретке. Женщины спрыгнули на землю, подняли ее на руки и внесли в барак. Григорий Андреевич (замначальника САНО) обратился к этой женщине: «А вы за что сюда попали?» И мы к полной нашей неожиданности услышали, что она здесь находится за то, что выдала шестнадцать партизан — сволочей и жалеет об одном — что не могла выдать больше. Это было сказано с такой злобой, что стало страшно и противно. Григорий Андреевич спросил, не снятся ли ей выданные ею. «Что ты, я считаю, что господь бог меня за это в рай пошлет»,— ответила она.
Следующая встреча там же, в Джезказгане, была с молодым заключенным, бывшим студентом четвертого курса Ленинградского политехнического института, участвовавшим в поджоге Бадаевских складов. Он подавал немцам сигналы из окна квартиры при затемнении, на фронте сдался в плен и теперь отбывал срок. В содеянном нисколько не раскаивался. Позднее мы были в тюрьме. Видели женщин, привезенных из Германии. Тяжелое впечатление оставила та командировка и потом, много позднее, когда стало известно, что бывших полицаев, любовниц немецких офицеров и прочую дрянь освобождают из заключения и даже реабилитируют, это возмущало, рождало негодование. Вот уж кого следовало, по-моему, наказать по всей строгости, поскольку никакого раскаяния у них не было.
С 1948 года бывших чесеировок стали выпускать из лагеря, где они уже несколько лет работали вольнонаемными. Выдавали паспорта с учетом статьи 39 положения о паспортах, т.е. с запрещением селиться в крупных городах. Большинство москвичек уезжали в город Александров Владимирской области. Меня давно приглашали на работу в Карагандинский облздрав — заведовать отделением областной больницы.
Морально жизнь до самого 1956 года, то есть до реабилитации, была очень непростой. В лагере приходилось легче — там все мы были одинаковы. Здесь, на фоне вольнонаемных («арийцев», как их называли), относившихся к нам снисходительно или с откровенной враждой, надо было работать — лечить, выхаживать, возвращать людям здоровье — и это оказалось нелегко.
Начался 1949 год. В Караганде готовили к выездной сессии Академии наук доклады и наших медиков. Мне также предложили сделать доклад. Работа у меня была готова — «Течение очаговой пневмонии в Карагандинской области».
Сессия началась. Почти все врачи больницы получили пригласительные билеты. Я не получила. Обратилась к главврачу. «А зачем вам билет? Придете ко времени вашего доклада, скажете дежурному, он проверит и вас пропустят!». Я отказалась от выступления. Заместитель заведующего облздравотделом, узнав об этом, промолвил: «Подумаешь, бывшая заключенная, а туда же — мнит о себе».
В 1950 году в Караганде открыли медицинский институт в составе двух курсов. Я и думать не смела о работе в нем. На следующий год появился третий курс, на котором преподавалась пропедевтика внутренних болезней. Приехала из Алма-Аты кандидат медицинских наук А. И. Иванова — моя ученица по Астраханскому мединституту. Знакомство со мной она восстановила вопросом: «Зачем вашему мужу надо было лезть во враги народа?» Затем сказала, что предмет третьего курса я знаю лучше, чем она, так как преподавала его 15 лет, поэтому она просит меня посещать ее лекции и указывать на все ошибки и промахи. Год я делала это. После реабилитации меня пригласили к ней на кафедру ассистентом. Требовали с меня значительно больше, чем с других, поощряли гораздо реже. Но я любила работу со студентами и честно работала.
В начале 1953 года, еще при жизни Сталина, прогремело на весь мир дело о «врачах-убийцах». Лучшие советские профессора были обвинены в преднамеренном неправильном лечении больных, приводящем пациентов к смерти. Известно, чем кончилась эта широко задуманная провокация. Но в те страшные месяцы работалось тяжело. Некоторые пациенты по секрету рассказывали мне, какую агитацию ведут против меня некоторые врачи и больные, советуя не верить моим назначениям и проверять их у других врачей. Помню, как школьницы старших классов, проходя мимо меня, кричали: «Врач-убийца!..»
Вскоре наступил 1956 год, год массовых реабилитаций, то есть возвращения к жизни тысяч и тысяч людей.
Никогда не забуду день, когда нам на общем собрании зачитывали постановление XX съезда о культе личности. Как после собрания многие подходили ко мне, поздравляли и говорили, что никогда не думали обо мне и моем муже как об изменниках родины.
Если мне суждено еще долго жить, то всегда буду помнить, что возвращением в жизнь все мы обязаны Н. С. Хрущеву, и никогда этого не забудем.
А не верил, что мой муж — изменник родины, только один человек: заведующий облздравом доктор Тулегенов. Когда он приехал в Караганду, то вызвал меня в кабинет главврача, попросил оставить нас вдвоем, закрыл дверь на ключ и сказал, что твердо верит: мой муж Василий Иванович Сусаров не мог быть врагом народа. И рассказал, как много он сделал, будучи проректором Астраханского мединститута, для «нищего, бедного казашонка», каким он, Тулегенов, был в студенческие годы.
После реабилитации стало значительно легче жить. Мне очень быстро дали командировку в Москву, в институт терапии к профессору Мясникову.
И только иногда еще встречаются «отрыжки прошлого». Например, после торжественного заседания Совета ветеранов здравоохранения, в день моего 75-летия, два врача подошли к председателю и спросили: «Это что, только для бывших заключенных устраивают такие юбилеи или для всех врачей?». Ответ был такой, какого этот вопрос заслуживал.
На этом «Записки» Веры Григорьевны Недовесовой кончаются. Вряд ли они нуждаются в комментариях. Добавлю только, что, завершив «Записки», прожила она еще несколько лет и похоронена в Караганде, в тяжелой и горькой земле, с которой оказалась — не по своей воле — связана вся вторая половина ее жизни. Девочка, писавшая «товарищу Вышинскому», пошла по стопам своей матери, стала врачом и, закончив мединститут в Москве, приехала в Караганду и жила с матерью — до самой ее смерти. У Тамары родилось двое детей, старшая дочь, Алена, продолжила семейную профессию и тоже приобрела специальность врача, сын Илья стал моряком — подводником...
Аркадий Белинков обрисован в «Записках врача» в основном внешне, в соответствии со стилем самих «Записок». В соответствующем месте будут напечатаны его письма, углубляющие духовный облик этого замечательного человека, который и жизнью, и своим творчеством выразил трагизм эпохи, в которой довелось ему жить.
Примечание к уже изложенному:
Я родился в 1931 году. Мои родители — Михаил Гидеонович Герт и Сарра Александровна Верцайзер.
Об отце, о его семье, брате и сестрах — Илье, Вере и Рае — уже было рассказано, о семье же моей матери не говорилось почти ничего. Но и ее история (хотя бы даже только в том, что сохранила моя память) содержит немало интересного. Как, впрочем, история каждой семьи...
Моего дедушку со стороны матери звали Александр.
Александр Семенович Верцайзер.
Александр — греческое имя, с давних пор вошедшее в обиход в еврейской среде.
Существует предание, согласно которому Александр Македонский, одержав победу над персами, владевшими помимо прочих стран Иудеей, благоволил к евреям и оказывал им всякого рода покровительство. Подвластные Александру народы помещали его статуи у себя в храмах, но евреям это запрещалось религией. И вот в честь великого македонца они решили — все мальчики, родившиеся в течение одного года, будут названы его именем —Александр...
Между моим дедушкой и Александром Македонским не было ничего общего кроме имени. Александр Верцайзер не значился ни полководцем, ни банкиром, ни торговцем, ни ученым человеком, одолевшим высокую мудрость Торы и Талмуда. Не знаю, откуда взялась его загадочная фамилия — Верцайзер, знаю только, что происходил он из семьи николаевского солдата, рано осиротел, жил в Темирхан-Шуре, откуда и приехал в Астрахань. Он был тихим, скромным, застенчи вым человеком, всю жизнь работавшим на рыбных промыслах, как и многие астраханские евреи, которые служили засольщиками, уборщиками рыбы у владевших промыслами купцов и проводили в год по семь-восемь месяцев в море. У него были светлые, голубовато-зеленые глаза цвета каспийской волны, маленькие, аккуратно подстриженные кавказские усики, он носил узенький ремешок, стягивавший в талии косоворотку с белыми пуговками на груди и вороте, а когда горячился в споре с моей матерью, что порою случалось, колотил себя кулаком по костистым ребрам и кричал: «Сарра, у меня кавказская кровь!..»
Может быть, он был из горских евреев, поселившихся на Кавказе в досюльние времена, в эпоху вавилонского пленения и начала еврейской диаспоры, а может быть — из обитавших на территории нынешнего Дагестана хазар... Тут благодарная почва для самых разнообразных предположений и фантазий.
Мою бабушку звали Рахиль. Гордое, звучное библейское имя... Она была из семьи Сокольских, дядя Боря, который диктовал мне, разбитый параличом, свои воспоминания, был ее младшим братом.
У меня сохранилось много фотографий, запечатлевших ее в молодости, высокую, стройную, с венцом тяжелых, тугих кос, лежавших на маленькой, слегка откинутой назад головке...
Вероятно, под влиянием брата она принимала участие в рискованных по тогдашним временам акциях. Смеясь, рассказывала она, как вместе с Мусей и Гисей, ее сестрами, разбрасывала революционные листовки... Случалось это в летнем театре, в саду, который назывался «Аркадией» и впоследствии был переименован в сад имени Карла Маркса. Когда в зале гасили свет, поднимался занавес и на сцене появлялась Кармен с «Хабанерой», или Риголетто, или вызывавшая восторг и горькие слезы Наталка-Полтавка (Астрахань была музыкальным городом, в нее часто наезжали гастролеры, в их числе и Шаляпин), — вот тут-то с верхнего яруса, с галерки, выпархивали белые, рассыпающиеся в полете листочки... В зал врывались полицейские, звенящие шпорами жандармы, занимали все входы и выходы, но бабушка, подхватив под руки сестер, с насмешливой улыбкой, независимо поцокивая каблучками, проходила мимо них...
Что влекло ее — опасность?.. Затаенное в душе непокорство?.. Желание выйти за пределы замкнутой, душноватой атмосферы еврейской жизни — выбраться на широкий, манящий, неведомый простор?..
Как-то в разговоре с приятелем коснулись мы особенностей психологии еврейских женщин, их рациональности, умения подавлять свои чувства, их всецелому погружению в семейные, материнские заботы... Не этим ли объясняется почти полное отсутствие любовных коллизий в описаниях еврейского быта, вообще — еврейской жизни?.. Ранняя женитьба, выбор, определяемый родителями, едва ли не первое знакомство уже под хупой — все это, несомненно, подавляло, сковывало душу, пригнетало к земле сердечные порывы, рвущиеся куда-то в запределье... Любовь?.. Ода, в «Песне песней» царя Соломона...
И снова мне вспомнилась бабушка Рахиль... И странная, туманная история, волновавшая меня в детстве своей недосказанностью, тревожном, ускользающим смыслом...
В годы, казавшиеся мне невообразимо далекими, в Астрахань ссылали «политических», среди них был молодой петербургский студент Мендельсон. Прошло много лет, но бабушка и в старости хранила его фотографию — судя по ней, он был высок, худощав, на бледном лице отрешенно и упрямо горели большие, сдвинутые к переносью глаза ... Они познакомились. Когда? Где? Каким образом?.. «На вечеринке», — говорила бабушка. Мне казалось удивительным, что и в те времена бывали «вечеринки», на них веселились, танцевали — кто?.. Революционеры?.. Мне они рисовались иначе — баррикады, штыки, знамена, распахнутые на груди студенческие тужурки с блестящими пуговицами... Но тут я представлял себе другое: после «вечеринки» Мендельсон провожает ее домой: полная луна, мостовая, белый, будто мелом натертый булыжник, пахнет акацией, и сама бабушка — стройная, тоненькая, похожая на веточку акации, — такой, в белой кофточке, я видел ее на давней фотографии, наклеенной на толстый, прочный картон, с надписью на обороте: «Фотография Климашевской в Астрахани у Полицейского моста, собственный дом»... Мендельсон рассказывает о митингах, забастовках, борьбе с царизмом — бабушка слушала и кивала...
Он отбыл в ссылке положенный срок и уехал, она должна была уехать вместе с ним. Но этого не случилось. Я слышал, что ее не отпустили: отец, мать, родня. Не отпустили, боясь, что она попадет в тюрьму, на каторгу...«Хватит с нас и одного революционера!..» — говорили они, имея в виду сына Борю.
И она осталась. Вскоре ее выдали за дедушку и они уехали на рыбный промысел.
Спустя несколько лет она узнала, что Мендельсон умер в Саратовской тюрьме. В той самой тюрьме, где находился прежде дядя Боря и
где впоследствии, по пути в Темлаг, окажется тетя Вера...
Что произошло бы с бабушкой, не послушайся она родительского запрета?.. Что случилось бы с ней, не вмешайся революция в ее жизнь?.. Была бы она счастлива?.. Не знаю, не знаю. Знаю только, что прожили они с дедушкой долгую жизнь во взаимной любви и согласии, обычную жизнь — со своими радостями и печалями, но память о той, давней любви сберегла она в душе навсегда... И не будь этого немеркнущего света, льющегося из молодости, вся ее жизнь оказалась бы куда более серой и тусклой...
По паспорту была она Мариам, но звали ее все — Муся, тетя Муся, Муся Абрамовна. Она одна-единственная в семье получила образование — закончила фельдшерские курсы, ее сестры и брат — моя бабушка Рахиль, тетя Гися и дядя Боря — были самоучки, они много читали, много знали, но все это — без школы, учителей, учебников... Что ими руководило? Врожденная, генетическая еврейская страсть к знанию?.. Но так или иначе, тетя Муся была единственной в своем роде, она больше пятидесяти лет проработала на одном месте, в одном и том же отделении астраханской 1-ой клинической больницы, замещая порою врача...
Но речь о другом. Речь здесь пойдет о прекрасном австрийском сервизе с перламутровым отливом, нежно расписанном розами, с блюдцами в форме окантованного зубчиками лепестка и чашками изысканной формы, просвечивающими насквозь, если приблизить их к огню или электрической лампе... Хотя самая-то суть не в нем, не в этом сервизе...
А суть в том, что тетя Муся, будучи молоденькой фельдшерицей, влюбилась... И в кого?.. В гоя... Ужас охватил всю семью, то было время еврейских погромов, прямых угроз «Союза русского народа», преддверие «дела Бейлиса», у родни, у знакомых, у родителей имелись все основания, чтобы возмущаться, протестовать, запрещать...
Не знаю, что и как происходило. Где-то я читал, что еврейские мужчины бывают заботливы, нежны, чадолюбивы, но у них большей частью отсутствует рыцарственное, столь пленительное для женского сердца начало. А тут... Стройный молодой красавец с открытым ясным лбом, веселыми глазами, тоненькой франтовской тросточкой в руке... К тому же — позади Санкт-Петербургский университет, юридический факультет... А вдобавок — на более поздней фотографии, времен первой мировой войны, — золотое шитье на погонах, на боку — сабля с кистями, прицепленными к эфесу... И за всем этим, возможно, бесшабашные кутежи, шампанское, цыгане, а может быть, черт побери, даже дуэли...
Звали его Виктор Александрович Ханжин. Был он из дворян, правда,не потомственных,а личных, но — все равно из дворян... И для его семьи, для отца в особенности, был совершеннейший нонсенс, что сын его вдруг влюбляется в еврейку, а говоря более популярным языком — в жидовку!.. Да, прелестную, юную, с огромными глазами... В атласных туфельках (так на фотографии), в муслиновом, легком, воздушном платье... Но — жидовку, жидовку!..
Что же тянуло ее к нему? Наперекор тысячелетним традициям? У всех на виду, вызывая дружное и яростное осуждение — и тех и этих?.. Ей нравилось, как он целует ручки, дарит цветы, в морозную лунную ночь мчит по Волге в санях, запряженных тройкой?.. Подобного не было ни у кого — из тех, кто ждал, затаясь, ее позднего возвращения домой, ждал в душной, глухой, завистливой тишине...
Как бы там ни было, к ним на свадьбу не пришел никто... Кроме старшей сестры Рахили, моей бабушки. Она пришла с мужем и принесла свадебный подарок — чайный австрийский сервиз... И сервиз этот шестьдесят лет простоял у тети Муси в буфете, украшая нежным своим сиянием открытую всем взорам буфетную нишу... Шестьдесят лет — столько прожили они вместе, тетя Муся и Виктор Александрович Ханжин, «мой Ханжин», как она его называла... Жизнь у них отнюдь не была безмятежно-счастливой жизнью Филемона и Бавкиды, случалось в ней всякое, что вроде бы и позволяло признать правоту тех, кто противился этому браку, нескрепленному, кстати, ни венчанием, ни регистрацией в ЗАГСе, но любовь давала ей силы все прощать, все терпеть... Разве не в этом заключено свойство истинной любви?..
Что такое — любовь?.. Радость или муки, трагедия, сокрушающая жизнь, или крылья, поднимающие в полный солнца простор?.. И то, и другое, все вместе...
Любовь, похожая на радугу своим многоцветьем, или спокойное, размеренное, лишенное красок существование... Каждый выбирает себе сам.
Что же до сервиза, пережившего за свою теперь уже столетнюю жизнь немало приключений, то он по-прежнему продолжает притягивать взоры, особенно когда становится известной его история — история маленького, но многозначительного бунта, торжества свободы и подлинной любви...
Мои родители познакомились, будучи студентами...
Вот стихотворение, неведомо как сохранившееся с тех далеких времен. Пожелтевший листок, судя по формату и вертикальным, разграфившим его линиям, вырванный из какой-то конторской книги:
Не знаю, чьи это стихи. Но «пленительны глазки студенток порой...» Среди них были, возможно, и глаза моей матери, светлые, как у ее отца, зеленовато-голубые, с жемчужным отливом... Судя по фотографиям, она была редкостно красива — какой-то хрупкой, легкой, летящей над землей красотой, и туберкулез, который впоследствии пожирал ее, делал эту красоту еще более острой, яркой, надземной. У нее был сильный, серебристый, словно порхающий где-то там, в солнечной вышине, голос, мне особенно запомнилось, как она пела: «Между небом и землей жаворонок вьется...»
Что же до отца, то вряд ли он был так уж «бесстрастен, дев юных герой...» Так это начиналось. И не удивительно: когда они поженились в 1927 году, моему отцу было 23, моей матери 22. Закончив институт, они поехали врачами в Марфино, большое село на берегу Волги, в нескольких десятках километров от Астрахани. У меня сохранилась несколько фотографий той поры, на одной из них — мать рядом с лошадью, черные, расплескавшиеся по плечам и спине волосы сливаются с конской гривой, на другой — мать сидит на телеге, держа в руках вожжи, лицо у нее серьезное, напряженное — видно, ее снял отец, когда она отправлялась на вызов...
Но беспечная молодая жизнь оказалась недолгой — проклятая «еврейская болезнь» — туберкулез — надвинулась на мать. Среди нашей родни едва ли не половина погибла из-за продырявленных палочкой Коха легких, теперь очередь дошла до нее...
Она была уже на самом краю, я рождался, судя по рассказам, в муках и безнадежности... Единственной панацеей тогда считали перемену климата, Крым... И мои родители уехали туда, в поисках спасения от бурно развивавшегося процесса. Вскоре привезли к ним и меня.
Мы жили в сказочно прекрасном, выбранном в прошлом царем месте — Ливадии, поблизости от Ялты. Здесь находился беломраморный дворец, выплывающий белым кораблем среди зелени, не теряющей листвы во все времена года. То был дворец Николая II, в нем впоследствии проводилась знаменитая Ялтинская конференция... Ореанда, верхняя и нижняя, огромный свитский корпус, увитый плющом дворец Александра III... Все это были названия, ставшие привычными детства, лишенными всякой экзотики. Мы жили на Черном дворе, где раньше размещалась низшая дворцовая обслуга, отец работал санинспектором, мать — врачом в санатории «Наркомзем». Все дворцы в Ливадии отведены были под санатории, в них лечились и отдыхали колхозники и рабочие, с небольшой примесью интеллигенции. Для них были палаты в царских дворцах, полы, выложенные черным паркетом, плывущие в лиловой дымке горы, тающие в солнечном сиянии и блеске моря... Для меня же все заслоняла темноватая комнатка, в которой лежала мать, с лицом серым, как зимнее крымское небо, в шах моих стоял ее надрывный, задыхающийся кашель, перед глазами неотрывно маячила стеклянная плевательница с мокротой, в которой плавали лохматые сгустки крови... Отец, приходя с работы, ни на минуту не отходил от ее постели... Но наступала весна, в парковых аллеях распускались розы, головокружительно пахла магнолия, украшенная огромными, нежным, белыми, как свежевыпавший снег, цветами, и на бледных щеках матери начинал играть легкий румянец, в тусклых глазах загорался живой огонек. По утрам, в простеньком, но на ней казавшемся нарядным, почти праздничном платье она уходила на работу, в конце двора подняв над головой маленькую сумочку и помахав ею на прощанье мне, следившему за нею с балкона...
Спустя сорок с лишним лет я получил письмо от Хаи Соломоновны Хаймовской, которую хорошо помнил по тем ливадийским временам, она писала:
«... В моей памяти, Юрочка, ты сохранился как хороший, очень добрый мальчик, смуглый, круглолицый, кудрявый, улыбчивый. В моей памяти я храню светлый образ твоих родителей — Михаила Гидеоновича и Сарры Александровны, с которыми мы с мужем были очень дружны. Я работала с твоим отцом в Ливадийской санинспекции (филиале Ялтинской санэпидстанции). Муж мой Яков Давыдович работал с твоей матерью в санатории Наркомзем. Ты дружил с моими мальчишками Левой и Борей.
Помню твоего отца как прекрасного друга, человека со светлым умом, врача с большим кругозором, он обладал замечательным чувством юмора... Помню твою маму Сарру Александровну, отличного врача, очаровательную женщину с зеленовато-серыми глазами. Помню твою бабушку Рахиль Абрамовну, это была очень энергичная, умная женщина, и твоего дедушку Александра Семеновича, очень доброго. Они запомнились мне, когда гостили у вас в Ливадии... Мне часто вспоминается та счастливая жизнь в Крыму...»
Так она писала, Хая Соломоновна...
Что же было потом?..
Потом была война...
—
Мы с отцом слушали выступление Молотова по радио, стоя в безмолвной толпе возле парикмахерской, расположенной в самом центре Ливадии. Казалось, из раструба громкоговорителя, укрепленного на верхушке столба, вырывается клубами черный дым и оседает, сеется над людьми, заволакивает раскидистые платаны, лазурное небо...
—
СВОДКА
Главного Командования Красной Армии за 22. VI —1941 года
С рассветом 22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные части на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Со второй половины дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только в Гродненском и Криcтынопольском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кавальрия, Стоянув и Цехановец, первые два в 15 км. и последнее в 10 км. от границы.
Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встречала решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов противника.
«Известия» за 23 июня 1941 г.
«...Первый день войны я помню во всех подробностях, — писала Хая Соломоновна. — В ночь с 22/VI на 23/V I твой отец и мой муж Яков Давыдович получили мобилизационные повестки. Ночью я принимала дела у Михаила Гидеоновича, а наутро мы проводили их обоих в Ялту на сборный пункт. Весь день мы пробыли с ними, твоя мама и я, а вечером их отправили в армию, на фронт. Отец твой приезжал в Ливадию незадолго до эвакуации вашей семьи, мы с ним встречались в Ливадии. Моего мужа я больше не видела. Он был врачом 2-го ранга, начальником санитарной службы крейсера «Фрунзе», крейсер оборонял Севастополь. Погиб Яков Давыдович 7 ноября 1941 года...»
Память подвела Хаю Соломоновну в одной детали: мобилизационные повестки отцу и ее мужу принесли днем позже... Но ее ошибка вполне простительна, когда она писала мне, ей было уже 75 лет... Что же до меня, то мне запомнился такой почти невероятный по тем временам факт. Накануне войны мы были в курзале на лекции по международному положению — и странно звучала эта лекция... На обратном пути мы разговаривали об услышанном, переспрашивали друг друга, уточняли отдельные фразы. Мать повторяла: «Но как же?.. Ведь заявление ТАСС... В нем ясно сказано...» Она была подавлена, раздражена. Отец едко усмехался в ответ: «Ты думаешь, зря немцы подмяли под себя всю Европу?.. И мы сумеем заткнуть им пасть нашей пшеницей, мясом, маслом?.» Мать сердилась, ожидая утешений. А он не утешал. Тогда вмешался я и сказал, что, мол, все равно, пускай только сунутся — мы их «малой кровью, могучим ударом...»
— Помолчи! — прикрикнула на меня мать. — На войне убивают. Знаешь, кто первым пойдет на фронт? Твой отец...
Мне стало стыдно: ведь сам-то я еще маленький, чтобы идти на войну... Однако я снова возразил — и опять в том же роде, что «все равно» и «могучим ударом». Я надеялся, что отец меня поддержит. Но он ничего не сказал, только рассеянно погладил по голове...
23-го утром его вызвали в Ялту, в управление санинспекции. Он пробыл там целый день, вернулся к вечеру, озабоченный, с противогазом через плечо. Холщевая сумка грязно-зеленого цвета неуклюже болталась на нем, когда он шел по двору, но мне приятно было, что мой отец — такой невоенный по всему своему виду, идет через двор, на глазах у всех, с противогазом, хотя бы с противогазом...
Все ждали — и мать, и я, и бабушка с дедушкой, гостившие у нас в то лето, — что он скажет. Но, сидя за столом, отец был неразговорчив, упомянул только, что получены инструкции, санинспекция переходит на положение военного времени.
Эти слова — об инструкциях, об инспекции — дали нам почувствовать, что на него теперь возложена какая-то особая ответственность. И мать, сидевшая с ним рядом, спросила, неотрывно глядя в его лицо:
— Может быть, пока тебя не возьмут?..
Надежда, мерцавшая в ее робком вопросе, похоже, стыдилась самой себя.
Ведь мы уже слышали утром военную сводку, знали о боях вдоль границы, о бомбежках, и сами в тот день, как и вся Ливадия, резали газеты на узенькие полоски, налепляя их на окна сваренным бабушкой мучным клейстером. И вчерашние отдыхающие — те самые, может быть, с которыми мы стояли у громкоговорителя, слушая речь Молотова, — сегодня уже брали в осаду рычащие автобусы на симферопольском шоссе, заталкивая в них свои чемоданы и сундучки с навесными замочками, свои расписные шкатулки из морских ракушек и тонкие щегольские трости, купленные на ялтинской набережной...
Но она спросила: «может быть, пока тебя не возьмут?..»
Уже позже, много позже, возвращаясь к этому моменту, я понял то, чего не мог понять тогда: перед нею сидел ее муж, мой отец, она видела его короткие волосатые пальцы, видела его устало-сосредоточенные, непривычно суровые карие глаза, видела его лоб, смуглый, открытый, с внезапно прорезавшимися жесткими морщинами... Он был ее первый, ее последний и единственный в жизни, она страшилась его потерять...
А на утро, точнее — под утро, еще не рассвело — ему принесли повестку из военкомата. В то утро, третье утро войны, многие у нас во дворе получили такие же повестки... И вот пришла минута, когда чемоданчик отца — небольшой, с оббитыми уголками, в него укладывали мои вещи во время наших путешествий в Астрахань — стоял на полу собранный, запертый на маленький, ненадежный ключ. Слез не было, я их, во всяком случае, не помню. Помню лишь, как отец, складывая в чемодан то немногое, что намеревался взять с собой, выбросил из него все ненужное, какую-то ерунду, чуть ли не запонки с галстуком, вложенные матерью, — и тут она разрыдалась, внезапно потеряв над собой власть... Но бабушка оборвала ее, сурово сказав: «Не накликай беды!» И мать напряглась, затихла.
Отец, обняв, подвел нас к высокому, висящему на стене зеркалу. Мы отразились в нем, все пятеро, как на фотографии в семейном альбоме. Была короткая минута, когда мы стояли молча, неподвижно, я прижался виском к отцовскому подбородку и заметил вдруг, что глаза его порозовели, кровяные прожилки меленькой сеточкой проступили на остро блеснувших белках. Две слезинки, жидким стеклом вспыхнувшие на его веках, так и не выкатились, они тут же словно погасли, высохли, ушли внутрь, но я их заметил...
«На войне убивают...» Я стоял ни жив ни мертв, оглушенный, смотрел в зеркало — там, за нашими спинами, ветер надувал ходившую полной занавеску, но мне казалось, я вижу танки, солдат с паучками свастики на рукавах, распластанные в небе черные бомбовозы — и моего отца на невысоком, открытом со всех сторон холме. Все штыки, нее снаряды и бомбы метили в него... Мне представилось, что я вижу его в последний раз.
Мы проводили его до автобуса, тесного, маленького, пропахшего бензином, того самого, который недавно еще увозил нас в Ялту, и мы гуляли по набережной, пили ситро и в кондитерской, рядом с гостиницей «Интурист», ели мороженое из стеклянных вазочек на высоких ножках...
Мать уехала с отцом в военкомат. Вместе с ними уехали Яков Давыдович и Хая Соломоновна.
Сообщение Советского Информбюро
В течение 24-го июня противник продолжал развивать наступление на Шауляйском, Каунасском, Гродненско-Волковысском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлениях, встречая упорное сопротивление войск Красной Армии.
На Гродненско-Волковысском и Брест-Пинском направлениях идут ожесточенные бои за Гродно, Кобрин, Вильно, Каунас.
На Бродском направлении продолжаются упорные бои крупных-танковых соединений, в ходе которых противнику нанесено тяжелое поражение.
В ответ на двукратный налет немецких бомбардировщиков на Киев, Минск, Либаву и Ригу советские бомбардировщики трижды бомбардировали Данциг, Кенигсберг, Люблин, Варшаву и произвели большие разрушения военных объектов.
За 22-е, 23-е и 24-е июня советская авиация потеряла 374 самолета, подбитых главным образом на аэродромах. За тот же период советская авиация в боях в воздухе сбила 161 немецкий самолет.
(Пройдет еще много лет прежде чем станет известно, что в первый же день войны немцы уничтожили прямо на аэродромах не 374, а 1200 наших самолетов, и это не говоря о других потерях...)
Отец приезжал к нам еще раз или два. К тому времени все в Ливадии переменилось. Редкие отдыхающие бесприютно бродили по пустынному парку. Вечерами все погружалось во мрак — ввели затемнение, и Большой дворец под луной походил на мертвый, выброшенный на берег корабль. Мать по ночам дежурила в «Наркомземе». Она не хотела разлучаться со мной, я шел с нею в санаторий, спал на жестком, обитом клеенкой топчане в ее кабинете. Иногда она будила меня среди ночи, мы выходили из погруженного в тревожный сон здания, слушали в темноте, как рокочут где-то над головой самолеты. Говорили, это немцы летят бомбить Севастополь.
Приехал отец и сказал, что мы должны поспешить с отъездом из Крыма.
Он был в военной форме: стянутая широким ремнем гимнастерка, сапоги, на бедре — кобура с наганом, Под подбородком, в петличках, малиновыми огоньками вспыхивали капитанские шпалы. Сидя у отца на коленях, я внюхивался в непривычные запахи — пота, пыли, кожаных ремней, сапог, портянок, табака... Запахи были чужими, не отцовскими, и сам он казался мне чужим, особенно когда, скинув гимнастерку, оказался в голубой майке — вместо привычной сетки. И когда, пройдя к умывальнику, мылся долго и шумно, фыркая, со странным, голодным наслаждением — от воды, от медного крана, оттого, что все мы, толпой, на него смотрим, и мама, улыбаясь и поминутно утирая глаза, стоит сбоку от раковины, раскинув на руках белое, твердое от крахмала вафельное полотенце.
Его лицо, шея, руки — все было обожжено красным загаром, не тем, который медленно впитывается кожей на пляже — мягким, смугловатым, золотистым. И ел он тоже весело, шумно, как мылся. Ел жадно, посмеиваясь, говорил, что взял бы бабушку ротным поваром.
И бабушка, отметая шутки, строгим голосом отвечала: «А что?.. Мы, старики, еще могли бы пригодиться!» — и подбавляла отцу в тарелку. Он то и дело перекладывал вилку, чтобы свободной рукой потрепать мои полосы, погладить мать... Но о чем бы ни говорил он в тот вечер думал, казалось, он совсем о другом, — не о нас, но и о нас тоже. И там был — с нами, пил чай из своего стакана с подстаканником, который мы с мамой подарили ему ко дню рождения, помешивал сахар круглой ложечкой с витой ручкой, но какая-то его часть неуловимо отсутствовала, была далеко. Что-то стояло между нами, это что-то было — Война.
Он рассказывал — пока еще с чьих-то слов — о немцах. Как они идут и атаку — сытые, откормленные, уверенно, ровно шагая по нашей земле, в рубашках с закатанными по локоть рукавами, с автоматами на груди, поливая все впереди свинцом. Идут, как на прогулку, без вещмешков за спиной, без шинелей, без скаток — все это везет за ними обоз, чтобы они могли быстрее и легче наступать. Штыки висят в чехлах у них на поясе, штыки-кинжалы. Это опытные солдаты, прошедшие выучку на полях Франции, Польши, Югославии. Но Россия не Франция, не Польша, не Югославия...
Нам нужно выиграть время — подбросить из тыла свежие дивизии, восстановить фронт, где он прорван. Война может затянуться. Насколько?.. Трудно сказать, но может, например, на полгода... («На полгода?!»)Да, и надо понять, привыкнуть к мысли, что это самая тяжелая, самая страшная война — из тех, которые когда-нибудь приходилось вести нашей стране...
Отец сказал, что мы должны уехать в Астрахань, для него будет спокойнее — там, на фронте, — когда мы окажемся в глубоком тылу...
Если сюда придут немцы... Вы ведь знаете, как они обходятся с евреями, да еще с такими, у кого кто-то служит в Красной Армии...
Неужели они придут в Крым?
Он не ответил, только погладил меня по голове.
— И тянуть с отъездом не следует... Может случиться, что потом будет поздно, — вырвалось у него.
Мне вспомнился фильм «Профессор Мамлок», мы видели его несколько лет назад...
— Па, — спросил я, — почему они ненавидят евреев?
— Они ненавидят всех честных людей.
— Почему?
— Потому что они фашисты...
Он знал, что отъезд из Крыма для матери равносилен смерти, к тому времени у нее открылся еще и туберкулез горла, — но уверял, что в Астрахани осень бывает хорошая, сухая, а зима — отличная, морозная, снежная, ну а весной... Уж к весне-то мы вернемся... Непременно вернемся...
Ему надо было рано вставать, чтобы вовремя поспеть в часть. Мать ушла, надо было выстирать отцу белье, портянки. Бабушка убирала со стола. Отец разделся, лег, наган сунул под подушку. «Зачем?» — спросил я озадаченно. «Так положено, на всякий случай», — ответил он.
Все это было так странно... Я долго не спал, слушал, как шептались родители, то громче, то тише, чтобы не разбудить меня. Дед всю ночь ворочался, поднимался покурить и, чиркая спичками, смотрел на часы. Бабушка встала еще затемно и принялась гладить, сушить утюгом отцовское белье, опасаясь, что к утру оно не просохнет.
Утром, до отъезда, отцу зачем-то нужно было заглянуть в санинспекцию, я пошел с ним. После почти бессонной ночи в голове у меня было как-то по-особому прозрачно, предметы вокруг лишились плотности, жестких, устойчивых контуров — казались размытыми, сдвинутыми. Впрочем, бессонная ночь была тут ни при чем. В это голубое, нежное утро, когда так громко, взахлеб отовсюду звенели птичьи голоса, когда листва на кустах и деревьях была так пышна и прохладна, и воздух так прозрачен, и сосны так солнечны, — в это утро мы шли мимо знакомых зданий, где каждое окно, как бельмом, затянуто было бумажными лентами на случай бомбежки. Большой дворец покрывали бурые, ржавые, зеленые пятна в целях маскировки. Прямо напротив инспекции на толстом, в три мои обхвата, ливанском кедре был наклеен грозно взывавший плакат: «Все — для фронта, все — для победы над врагом!»
Тишина, разлитая в тот ранний час над Ливадией, казалась неестественной, готовой в любую секунду лопнуть от хриплого воя сирен воздушной тревоги.
Отец шел со мною — в пилотке, в тугих ремнях, похудевший, подтянутый, он сделался моложе, мужественней, что ли, и, пока мы шли, говорил мало, сосредоточенный на чем-то своем. А мне так хотелось, чтобы он заговорил со мной, но не как прежде, а как должен отец, офицер, говорить со своим сыном, уже не маленьким, уже почти взрослым, который обязан теперь заботиться о больной матери и вообще быть мужчиной, главой... Я даже слова придумал — те, с которыми обязан был обратиться ко мне отец, а я — запомнить их, пронести в сердце до самого конца войны, чтобы, когда мы все сызнова встретимся, сказать ему: «Я сделал все, как ты мне велел».
Я ждал этих слов, очень важных, мужских слов, но, видно, отец приберег их напоследок. И правильно, думал я. Он скажет их в самом конце... Но гравий сухо скрипел у него под сапогами, он бережно нес мою руку в своей и ему казалось, должно быть, что слишком еще детская, мальчишеская, несерьезная эта рука... Во всяком случае никами с нетерпением ожидаемых слов от него я не услышал.
Он не сказал их мне — за него я сказал их себе сам, сказал и запомнил...
От Советского Информбюро
Утреннее сообщение 12 июля
В течение ночи на 12 июля существенных изменений в положении поиск на фронтах не произошло.
Наша авиация в ночь на 12 июля продолжала наносить сокрушительные удары по танковым и моторизованным частям противника, совершала налеты на его аэродромы и бомбардировала нефтяные базы в Плоешти. За 11 июля наша авиация сбила 65 немецких самолетов, потеряв 19 своих.
От Советского Информбюро
Вечернее сообщение 12 июля
В течение 12 июля происходили упорные бои наших войск с войсками противника на Псковском, Витебском и Новоград-Волынском направлениях.
В результате боев каких-либо существенных изменений на фронте но произошло.
К этому времени немцы захватили Каунас и Вильнюс, Ригу и Львов, Минск и Псков, подошли к Смоленску. Были оккупированы Литва,
Латвия, часть Эстонии, почти вся Белоруссия, значительная часть Украины и Молдавии.
Слухи о немецких злодеяниях по отношению к евреям распространялись помимо газет и официальных сообщений, которые предпочитали об этом умалчивать.
Вместе с передовыми частями немецкой армии, продвигавшейся вглубь СССР, продвигались и оперативные группы СС. Применяемый эйнзацгруппами СС метод массовых убийств состоял в следующем: евреев выводили из жилищ, подвозили к заранее приготовленным вблизи от города ямам и противотанковым рвам. Затем их расставляли группами вдоль ям и расстреливали, а ямы присыпали землей. В Восточной Украине, Восточной Белоруссии и других оккупированных районах применялись выхлопные газы машин — душегубки.
На всех оккупированных территориях с частями СС активно сотрудничали многочисленные их пособники из местного населения. Первая волна погромов прошла еще до массового и организованного истребления евреев оперативными группами СС. Так в Каунасе 25-26 июня 1941 года литовские фашисты убили 1500 евреев, еще 2300 евреев было убито в течение нескольких следующих дней. Во Львове украинские фашисты убили между 30 июня и 3 июля 1941 года 4000 евреев. Такие же погромы в первые дни оккупации прокатились по Риге и другим городам Латвии, Литвы и Украины.
На листовках, сбрасываемых с немецких самолетов, изображался Сталин — тиран и угнетатель, еврей — ростовщик и кровопийца, русский колхозник — жертва и солдат, проливающий кровь за Сталина и евреев. Глядя на эти листовки, слушая рассказы красноармейцев, бежавших из плена, евреи узнавали, что ждет их в немецком плену. Они еще не знали о существовании приказов, согласно которым евреи и комиссары, попавшие в плен, расстреливались на месте.
Многое из сказанного было, видимо, уже известно моему отцу, и он торопил нас с отъездом. В конце июля бабушка, дедушка и я уехали в Астрахань, мать оставалась в Крыму — так мы решили — до последней возможности, последнего поезда, последнего эшелона...
Мы ехали через Харьков, Лиски, Ртищево, каждая пересадка давалась нам с трудом. Поблизости от Запорожья над полями в ночи стояло яркое зарево — горели хлеба. На станциях вагоны осаждали беженцы с узлами и чемоданами, матери с младенцами на руках рвались на подножки, лица у них были одновременно и жестокие, и молящие...
Астрахань оглушила меня своей тишиной. Здесь не было затемнения, по вечерам окна домов светились ярким довоенным светом, стекла не были оклеены бумажными полосками...
Через две или три недели приехала мать, едва успев проскочить Перекопский перешеек, немцы грозили вот-вот захлопнуть Крым с севера... Она с многими пересадками добралась до Саратова и оттуда в Астрахань плыла на перегруженной людьми барже. По приезде у нее началось тяжелое обострение, она слегла. На тумбочке возле ее кровати стоял Маленький Парижанин — подарок исчезнувшего после ареста дяди Ильи, что с ним, где он—этого мы не знали. Как не знали, куда из Сегежи перевезли тетю Веру. В доме, где жили дедушка с бабушкой, на первом этаже находилась ее квартира, здесь их арестовали — сначала мужа тети Веры, Василия Ивановича Сусарова, потом ее саму... Тамара, дочь тети Веры, эвакуировалась с отцом на Урал, об этом сообщила нам сестра отца тетя Рая, мобилизованная, как и он, в первые дни войны.
Но главное, самое главное было — фронт, что там, на фронте... Каждое утро мы ждали сводок совинформбюро, ждали, когда начнут гнать немцев... И ждали, ждали, ждали писем от отца...
От Советского Информбюро
Утреннее сообщение 5 августа
В течение ночи на 5 августа наши войска вели бои с противником на Смоленском, Коростеньском и Белоцерковском направлениях.
Наша авиация продолжала наносить удары по мотомехчастям и пехоте противника и бомбардировала его авиацию на аэродромах.
В августе мы не получили от отца ни одного письма, только тетя Рая переслала нам пришедшую от него открытку с обратным адресом: «450 полевая почта, 530 стрелковый полк, санчасть военврачу Герт М.». (Замечу, что все приводимые здесь тексты — подлинные, сохранившиеся у меня с тех лет. К сожалению, письма отца почти не сохранились...).
Он писал:
Открытка была помечена 22-м августа. Под «новым местожительством» тети Веры подразумевалось место, куда переведут лагерь, в котором она отбывала свой срок.
«Когда встретимся, будет возможность многим поделиться...» К тому времени, когда писалась и блуждала по почте эта открытка, уже был захвачен Киев, немцы подступили к Одессе, их полчища угрожали Ленинграду...
В начале сентября к нам приехали — точнее сказать, добрались до нас, Хая Соломоновна с Левкой и Борькой. По пути к нам их эшелон попадал несколько раз под бомбежку, они выскакивали из теплушки, бежали за насыпь — Хая Соломоновна держала Борьку за руку, Левка следовал за ними с портфелем, в котором находились документы...
Я водил братьев по Астрахани, показывал старинный кремль, Братский сад с памятником жертвам гражданской войны в центре, над братской могилой, Канаву — тихую, с затянутыми ряской берегами, снующими туда-сюда плотичками... Но ни Левку, ни Борьку не удавалось мне расшевелить, глаза у них были какими-то тусклыми, отсутствующими, оба словно через силу шли за мной...
Вскоре они, все трое, уехали в село Красный Яр, поблизости от города, там Хае Соломоновне предложили работу.
По вечерам у нас бывали гости — дядя Боря с женой, тетя Муся с Виктором Александровичем.
Дядя Боря обычно рассматривал карту, висевшую над кроватью, на которой лежала мать, и говорил:
— Ну-ну... Значит, «чужой земли мы не хотим, но и своей не отдадим ни пяди»... — При этом он поглаживал свой коротенько подстриженный ежик и косая усмешка прорезала его тонкие, плотно сомкнутые губы.
— Это Россия... — возражал ему Виктор Александрович густым, переливающимся в бас баритоном — рослый, грузный, с породистым, скульптурно вылепленным лицом. — Россия, русский медведь... Пока он проснется да вылезет из берлоги, да выломает себе подходящую дубину в лесной чащобе — пройдет время... Зато потом он начнет крушить направо и налево, и перед ним никто не устоит... Вспомните, Корне, 1812 год...
— Но в двенадцатом году французы-таки взяли Москву... — возражал дядя Боря. — Вы думаете, немцы тоже ее возьмут?..
— Как вы можете так говорить!.. — взрывалась мать, приподнявшись с подушки. — Как вы можете!..
— Ни в коем случае! — говорил Виктор Александрович. — Москвы им не видать, как своих ушей...
— Допустим... Но может быть вы объясните, зачем надо было перед войной снабжать Германию продуктами, везти туда целые поезда с хлебом, мясом, маслом и еще кое-чем... Зачем?
— Сталин хотел оттянуть войну, как вы не понимаете, дядя Боря! — вскипала мать. — И разве наша вина, что немцы подло нарушили договор...
— Как и о чем было можно договариваться с фашистами...
Загорался спор. За глаза мать называла дядю Борю «наш домашний философ», «наш стратег» и в минуты спора ненавидела его за неизменный скептицизм. Я был, разумеется, на ее стороне, слушая, о чем говорят взрослые.
По утрам я шел в школу, стараясь выйти из дома пораньше, чтобы в половине восьмого — уроки начинались в восемь — оказаться на Советской, пролегавшей через центр города. Одним концом улица утыкалась в кремль, или крепость, как его называли, в самые ворота под высоченной, в несколько ярусов, колокольней, видной отовсюду. Ровно в половине восьмого ворота открывались, из крепости выходили колонны красноармейцев, лихо отбивающих шаг, с тугими скатками через плечо и рядами устремленных в небо, посверкивающих на утреннем солнце штыков. Над колоннами реяло:
Как я завидовал им, тем, что были в строю! Как мне хотелось оказаться между ними, чтобы так же бить каблуками в булыжную мостовую и сжимать рукой приклад винтовки, намертво приросшей к плечу... И не на учения идти, а прямиком — на запад, на запад, на запад!..
Но я учился в четвертом классе, мне было десять лет...
В сентябре мы получили письмо от отца, он писал:
11/IХ/41
В том же месяце, через неделю после прихода немцев в Киев, 27-28 сентября на стенах домов появилось объявление:
«Жиды г. Киева и окрестностей! В понедельник 29 сентября к 7 часам утра вам надлежит явиться с вещами, деньгами, документами, ценностями и теплой одеждой на Дорогожицкую улицу, возле еврейского кладбища. За неявку — смертная казнь. За укрывательство жидов — смертная казнь....»
Бабий Яр...
За 29-30 сентября здесь был убит 33771 еврей и в последующие дни еще несколько десятков тысяч. Подробные сообщения об этом появились много лет спустя...
От Советского Информбюро
Утреннее сообщение 5 октября
В течение ночи на 5 октября наши войска вели бои с противником на всем фронте.
На подступах к Одессе отряды моряков нанесли противнику большой урон. Немцы потеряли убитыми более 1000 солдат и офицеров.
От Советского Информбюро
Вечернее сообщение 14 октября
В течение 14 октября наши войска вели бои с противником на всем фронте и особенно ожесточенные на Вяземском, Брянском и Калининском направлениях. После ожесточенных боев наши войска оставили г. Мариуполь.
В течение 14 октября под Москвой сбито 8 немецких самолетов.
Приветствия английских и американских ученых
«Люди науки особенно заинтересованы в том, чтобы дать отпор фашизму во всех его формах. При нацистском режиме наука неуклонно искажалась, пока полностью не перестала существовать как наука в подлинном смысле и стала слепым орудием в руках шайки, находящейся у власти...»
«Освобождение мира от ига гитлеризма является общей задачей человечества. Есть еще такие американцы, которые не хотят этого признать. Но их число уменьшается, когда они видят, каковы цели нацистов, когда они убеждаются, насколько эффективным становится союз между СССР, Англией и Америкой.»
«Мы желаем выразить свою солидарность со всеми, кто борется против нацизма»
«Известия» от 15 октября
(Из резолюции коллектива завода им. Фрунзе)
В грозный час, когда остервенелый враг, захлебываясь в потоках крови своих солдат, отчаянно рвется к Москве, нам, москвичам, выпадает великая честь защищать нашу родную Москву... Мы полны уверенности, что население Москвы, подобно героическим защитникам Ленинграда, чья боевая слава гремит по всей стране, готово встретить врага грудью, будет драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови...
Ленинград. 20 октября. (По телеф. от соб. корр.)
«Советская страна, родина, наша столица — в опасности. Мобилизуем всю волю, все силы для разгрома врага! Ленинградцы, больше оружия и боеприпасов фронту!» Эти лозунги вывешены в цехе, который, как и весь завод, продолжает неутомимо работать, выпуская новые и новые боевые машины для фронта... В цехе Н-ского завода даже и в часы артиллерийского обстрела города никто не покидает своих рабочих мест.»
«Известия» от 21 октября
Грозной и суровой стала Москва. Москва энергично готовится к обороне. По улицам столицы проходят воины Красной Армии, вооруженные батальоны трудящихся. Лица московских рабочих суровы и напряжены. Москвичи подтянуты по-военному... Враг рвется к Москве...
«Известия» от 23 октября
Под Орлом идут ожесточенные бои с наступающими немецкими войсками. Наши части оказывают противнику упорное сопротивление. Сотни и тысячи трупов солдат и офицеров оставляют фашисты на полях сражений. Каждый день боев стоит им огромных потерь. После каждого сражения они недосчитываются многих танков, бронемашин, автомобилей, пушек. В отдельные дни немцы предпринимают по шестъ-семь атак. Наши танкисты и пехотинцы мужественно отражают противника...
«Известия» за 14 октября
Дорогие мои!
...Было время, когда отец купил в Ялте огромную карту Европы и никак не решался повесить ее на стене, боясь рассердить маму, которая считала, что тогда весь вид у нашей квартиры будет нарушен, испортится весь интерьер. Теперь она лежала под этой картой, на кровати, укрытая двумя одеялами, в огромной, с высоченными потолками, выстывшей комнате, и на расстоянии вытянутой руки от нее был Париж, захваченный немцами, и чуть дальше — Лондон, где Черчилль выступает с речами, обещая вот-вот открыть второй фронт, и помеченная красной звездочкой Москва, на подступах к которой, как писали газеты, «идут ожесточенные бои»... А фашистами уже захвачена Одесса, взят Харьков...
Она лежала, свернувшись в маленький, затвердевший калачик, лицом к стене... Я уходил — она лежала, я возвращался — она лежала... И думала, думала... Казалось мне, думала о том, о чем все думали в те дни, и
Я уходил, а она оставалась наедине со своими мыслями.
— Ты бы сходил на улицу, поиграл, — говорила она, — подышал свежим воздухом...
Но как я мог куда-то идти, играть, дышать свежим воздухом... Который был так нужен ей... Который — так мне казалось — я отбираю от нее...
Иногда ей делалось лучше. Она оживала, на бледных щеках ее проступали красные пятна, которые можно было принять за румянец.
Погасшие зрачки вспыхивали горячим, сухим огнем.
— На фронте нужны врачи, — говорила она, присев и опершись о подушку спиной. — Ты останешься с бабушкой и дедушкой, а я... Меня возьмут. Возьмут... Пускай не на фронт, пускай хотя бы в госпиталь... Но я буду проситься. И если... Я скажу: там, на фронте, мой муж. И вы не имеете права!... Я так и скажу: вы не имеете права!..
Она говорила это так, будто ждала возражений и заранее знала их наперечет — все наши возражения, такие жалкие, такие не имевшие в ее глазах никакой цены, такие постыдные — когда там (жест истончавшей, с восковым отливом руки в сторону карты) люди тоже умирают, но с пользой!..
— Мама!.. Ты ничего не понимаешь, мама!.. — обрывала она бабушку. — Не понимаешь, что я больше так не могу! Не могу! Не могу!.. — И она откидывалась на подушку, захлебываясь кашлем, слезами, кровавой мокротой...
В такие минуты она не слушала бабушку, не слушала деда, который, пытаясь ее успокоить, пытаясь унять дрожь в своем осипшем внезапно голосе, бормотал что-то малосвязное, младенческое... Я был единственным, кого она слушала. Я сидел с нею рядом и гладил ее по плечу, худому, почти неощутимому сквозь ватное одеяло... И она мало-помалу стихала, успокаивалась. И говорила вдруг, скользнув по моей руке испуганным взглядом:
— Дай-ка зеркало... Я стала совсем старухой, да?.. Вот вернется папа — он меня не узнает...
Но в ее интонации был вопрос, касавшийся не того, узнает или не узнает, а того, вернется он или не вернется... И я перехватывал эту интонацию, этот вопрос...
— Вернется!.. — говорил я. — Он вернется!..
Я это говорил в совершенном убеждении, что да, он вернется, иначе и не может быть. Я прочно был уверен — вернется. И все, все вернется, займет привычные, раз и навсегда определенные в этом мире места. Отец вернется к нам, и мы вернемся в Ливадию, и наши знакомые, наши друзья — вернутся, вернутся... Даже те, кто погиб, как мы узнавали по слухам и письмам, даже они каким-то образом вернутся...
Я так думал, так чувствовал, хотя письма от отца приходили все реже, и как-то странно — не поодиночке, а пачками, по пять, по шесть сразу — казалось, это Крым неровно, толчками дышит сквозь туго стиснутое на перешейке горло. Но между собой мы не говорили об этом. И старались не замечать, что даты на открытках и письмах старые, давностью в полтора-два месяца, и за это время... Но мы старались этого не замечать. Война... — твердили мы. — И нечего, нечего требовать от почты... Война!
Я повторял:
— Вот увидишь — он вернется! — убежденный, что большие, непоправимые несчастья могут случаться с кем угодно, только не с нами. Я говорил: «Вернется!..» — и матери передавалась моя убежденность. Она светлела, как светлеет затянутое морозом окно, когда его тронет снаружи солнечный луч. На ее шелушащихся, как бы обветренных губах зарождалась улыбка — уже забытая нами, невероятная, как цветок среди зимы, в заснеженном поле, и я бывал горд тем, что не дед и не бабушка, а я вырастил этот цветок, заставил его раскрыться...
8 ноября немцы вошли в Ялту.
5 декабря евреи были переселены в гетто, расположенное на окраине города и обнесенное колючей проволокой.
Утром 18 декабря всех евреев, женщин с детьми, глубоких стариков погрузили в машины. Запретили брать с собой вещи. Люди совали в карман кусочек хлеба, яблоко. Возле обрыва машины остановились. Обреченных раздевали и штыками гнали к обрыву. Детей отбирали у матерей и кидали вниз. Расстреливали из пулеметов.
Был яркий солнечный день. В двадцати метрах плескалось море. Рабочие Массандры и Магарыча работали на виноградниках, они видели все.
«Черная книга».
«...Немецкие захватчики в период ноября — декабря 1941 года путем массовых расстрелов уничтожили все еврейское население Ялты».
(Из акта Ялтинской городской комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов).
Мы старались, очень старались писать бодрые письма. Но вести с фронта приходили неутешительные. Мы с матерью часто говорили о Крыме, о Ялте, о нашей Ливадии... Там все, все было не немецким, не фрицевским, а нашим, нашим... Мы говорили — и оба, казалось, видели ясно, как в страшном сне, колонны марширующих фашистов перед Большим дворцом, наш Черный двор, опутанный колючей проволокой, часовых со свастикой на рукаве у входа в санаторий «Наркомзем»... И когда на оконных стеклах за ночь нарастала наледь в палец толщиной, когда наше дыхание, вырываясь изо рта, превращалось в стылом комнатном воздухе в клубочки пара, мы не роптали, ведь им, фашистам, приходилось в зимние морозы гораздо хуже, а значит можно было и потерпеть...
Мы спали, навалив поверх одеял груду разного тряпья, и по утрам сущей мукой было вылезать наружу из уютного, теплого логова. Но мы выбирались, выползали, чтобы тут же накинуть на себя пролежавшие в сундуке множество лет спорки со старых пальто, начиненные серым, торчащим из швов и прорех ватином. Они были без рукавов и нам с мамой доходили до пят. Мне казалось, примерно так выглядел Робинзон, облаченный в звериные шкуры. Мы пили чай, обнимая стаканы обеими руками, жалея упускать в пустое пространство источаемое кипятком тепло.
Согревался я по дороге в школу. То ли солнце успевало к тому времени налиться теплой желтизной, то ли снег, еще не примятый на обочине, веселил сердце своим сочным хрустеньем, то ли почти весь путь в школу, довольно длинный, через весь город (ближние школы были заняты под госпитали), проделывал я бегом или вприпрыжку, но чем ближе к школе, тем жарче мне становилось, а в самой школе, с ее разогретой озорством и шалостями атмосферой, вообще забывалось о холоде, особенно на переменах.
Тем не менее на уроках мы сидели в пальто, и учителя снимали с рук варежки или перчатки, лишь когда требовалось что-нибудь написать на доске или выставить отметку в журнале.
В ПОСЛЕДНИЙ ЧАС
ПОРАЖЕНИЕ НЕМЕЦКИХ ВОЙСК НА ПОДСТУПАХ К МОСКВЕ
С 16 ноября 1941 года германские войска, развернув против Западного фронта 13 танковых, 33 пехотных и 5 мотопехотных дивизий, начали второе генеральное наступление на Москву.
До 6 декабря наши войска вели ожесточенные оборонительные бои, сдерживая наступление ударных фланговых группировок противника и отражая его вспомогательные удары на Истринском, Звенигородском и Нарофоминском направлениях.
6 декабря 1941 г. войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери.
«Известия»
13 /XII
10/ХII
ВЫСТУПЛЕНИЕ РУЗВЕЛЬТА ПО РАДИО
Нью-Йорк. 10 декабря.(ТАСС).
Вчера вечером Рузвельт выступил по радио с речью к американскому народу. В своей речи он сказал:
Внезапное нападение, преступно совершенное японцами в Тихом океане, является апогеем десятилетия господства аморальности в международных отношениях. Сильные и предприимчивые гангстеры объединились в одну шайку для того, чтобы вести войну против всего человечества. Теперь они бросили вызов Соединенным Штатам Америки. Их действия привели к гибели многих американских солдат и матросов. Потоплены американские суда, уничтожены американские самолеты.
Наша политика основана на той коренной истине, что оборона каждой страны, сопротивляющейся Гитлеру или Японии, является в конечном счете обороной нашей страны.
В мире, который управляется на основе принципов бандитизма, не существует безопасности ни для одной страны и ни для одного человека.
Декабрь выдался на редкость студеным. Замерзали — промерзали, как лужица, до самого донышка — мы в очередях. Долгих, унылых, червем растянувшихся вдоль улицы. Между серых, по самые брови повязанных старушечьих платков. Между стариков с багрово-сизыми лицами, в рогожных рукавицах и огромных, как пароходные трубы, валенках с калошами. Хорошо, если удавалось притулиться где-нибудь у стенки, в укрытом от ледяного ветра затишке. Но и тут ноги вскоре начинали коченеть, холод заползал в рукава, сводил пальцы и постепенно, как широким плотным бинтом, все туже охватывал тело. А заветные двери, заветный прилавок, заветные гремучие, разбитые гирями жестяные чашки весов еще так далеки, а очередь едва ползет, больше топчется на месте, больше стоит, вмороженная в улицу, в стену, в снег, и можно бы сбегать домой погреться, да вдруг взбредет кому-нибудь проверять номера, затеять перекличку... Вылетишь, как миленький!.. Так что уж лучше не отлучаться, не покидать своего места, лучше поколотить ногой об ногу, похлопать ладошкой о ладошку...
Но чем все это было в сравнении с бедой, которая жила с нами рядом, за стенкой... Туда, к старикам-родителям, из блокадного Ленинграда приехала дочь, молодая женщина, с сыном. Их вывезли и осажденного города по льду Ладоги, трещавшему под колесами грузовиков. Мне нравилось, несмотря на разницу в возрасте, играть с малышом, светленьким, плотненьким, веселым. Зато его мать... Я не слышал от нее за всю зиму ни одного слова. Ни я, никто из нас. Мы видели, как она иногда выходила на холодную, с выбитыми стеклами террасу, тянувшуюся вдоль всего второго этажа, — как она появлялась там в распоротых сверху до низа валенках, в которые не вмещались ее разбухшие ноги, и лицо ее, в тяжелых серых оплывах, с еле видными из-под набрякших век глазами, не было ни молодым, ни старым, ни красивым(говорили, прежде она была красавицей), ни уродливым, оно было безжизненным и потому особенно страшным. И когда я видел ее на террасе, куда она выходила «подышать», т.е. сделать пять или шесть шагов по скрипучим, промороженным доскам, всего меня пробивало ознобом и я готов был бежать куда угодно, сам не ведая, от кого, от чего...
Она была здесь, рядом, и мне казалось — здесь, рядом был Ленинград...
МАССОВЫЙ ЕВРЕЙСКИЙ МИТИНГ В НЬЮ-ЙОРКЕ
Нью-Йорк, 23 декабря. (ТАСС),
В Нью-Йорке состоялся массовый митинг, организованный комитетом еврейских писателей и артистов. На митинге присутствовало
12 тысяч человек. В ответ на обращение антифашистского еврейского митинга в Москве было принято следующее обращение: «Мы особенно рады откликнуться на призыв вашего митинга сегодня, когда героическая Красная Армия наносит удары нашему общему противнику. Мы объединены общим чувством ненависти к врагам человечества и общей борьбой, в которой наша родина — Соединенные Штаты выступает как союзник вашей великой страны. Во время войны мы будем помогать друг другу всеми нашими силами... Мы будем вместе с вами в борьбе за мир, который окончательно уничтожит возможность международного бандитизма, за мир, который установит свободу, равенство и братство среди всех народов мира и обеспечит для еврейского и других народов свободное и счастливое будущее».
После разгрома немецкого наступления на Москву Верховный Главнокомандующий, не считаясь с мнением Генштаба, приказал начать общее наступление по всему фронту.
«В это время войска Калининского и Западного фронтов из-за больших потерь утратили свое относительно небольшое превосходство над противником. Подавляющая часть дивизий обладала малочисленным составом, а поступавшее пополнение, плохо подготовленное, зачастую не могло использовать выданного ему оружия, не зная, как с ним обращаться. Артиллерия при остром недостатке боеприпасов резко снизила свои возможности по огневому подавлению вражеской оборины, авиация лишилась господства в воздухе, а личный состав войск, свыше двух месяцев ведя непрерывное наступление, был предельно измотан... Однако Верховный Главнокомандующий не желал считаться с этими обстоятельствами. Он по-прежнему был настроен весьма оптимистично...»
Однако события на фронте развивались таким образом, что «Станин был вынужден принять предложение Жукова о прекращении наступления...»
«На полях Подмосковья в единоборстве сошлись главные силы воющих сторон. Начали ее 3179 тыс. человек... А чтобы пожар не угасал, в сражения были брошены еще 3856 тыс. человек. В общей сложности в сражении участвовало 7035 тыс. человек, более 53 тыс. орудий и минометов, почти 6,5 тыс. танков и более 3 тыс. самолетов.
Битва под Москвой — одна из страшных человеческих трагедий. Общие потери советских войск составили 1 805 923 человека, из них безвозвратно — 926 244 человека...»
Пройдет много времени прежде чем эти данные будут опубликованы в книге «Великая Отечественная война», Москва, «Наука», 1998, книга 1, стр. 301-303.
10/I-42
12/I-42
И вот пришло утро — оно было ясное, солнечное, морозное, — когда к нам постучался почтальон. Когда он, если быть точным, не постучался, что было бы неслышным, поскольку наша входная дверь отделялась от комнаты, где мы жили, длинной и узкой прихожей, и не позвонил — звонка у нас не было, а подергал за проволочную ручку, которая сообщила это подергивание какому-то, уж не помню какому, но достаточно громкому устройству, оно встрепенулось и зазвякало в прихожей, зазвякало отрывисто, резко, и стало ясно, что это Костя и что он принес письмо...
Костя, наш почтальон, запомнился мне своей маленькой, скособоченной фигуркой, с плечом, оттянутым вниз тяжеленной кожаной сумкой. Бабушка, она всегда это делала, отправилась отворить Косте, чтобы затем ввести его в комнату и, чуть не силком усадив у стола, вложить в сведенные морозом пальцы стакан с горячим чаем.
И они появились — Костя с голубым, застывшим от январской стужи лицом, и бабушка — с порозовевшими от нежданной радости щеками: в руках она, совершенно растерявшись, держала толстую пачку писем и открыток, и это — после долгого, бесконечного молчанья, после бесконечных предположений, догадок, взаимных обнадеживаний — всего, что бывало, когда от отца не приходило писем, даже напророченных бабушкиными пасьянсами... Мы все готовы были обнять Костю, как родного, расцеловать поросшее сивой щетиной лицо, и особенности мама. Она, присев на своей постели, казалось, вся так и устремилась к нему навстречу, так и летела, вытянув перед собой обе руки:
— Костя, миленький... — лепетала она.
Но я был ближе, я первым взял пачку писем, которая сразу же поразила меня странной толщиной. И тем, что письма и открытки были в ней прошиты и туго скреплены шпагатом. И тем еще, что к верхнему концерту, в левом уголке, подклеен был маленький белый ярлычок.
На нем неразборчивой скорописью было набросано несколько слов, припечатанных круглой печатью с проступавшими вдоль ободка слонами, единственно четкими на ярлычке: «Полевая почта». И дата. Кроме них, кроме этих слов, я в первый момент ничего не понял. Как не понял и того, что письма, которые я держал в руке, написаны не отцом, а нами... То есть мамой, бабушкой, дедом и мной, но в большинстве, конечно, мамой, она писала их ежедневно, иногда дважды в день, утром и вечером, и на каждом проставляла номер, чтобы на тот случай, если некоторые пропадут, отец знал, сколько пропало. Мы запечатывали письма в конверты, которые сами же и делали, склеивали горчицей, бумага для них годилась любая, лишь бы чистая с одно стороны...
И вот эти-то конверты с нашими письмами держал я в руках ровным счетом ничего не понимая, не желая, не решаясь понять...
— Ну, давай же! — сказала мама, в нетерпении потянувшись к мне.
— Тут какая-то путаница, — пробормотал я, слегка отстраняясь, — Тут что-то, наверное, напутали... Вот наши письма, их отправили не по тому адресу... Мало ли что случается... Почта... Война...
Что-то такое я бормотал, что-то пытался сообразить, за что-то ухватиться, думая в тот момент не о себе, не об отце даже, а о ней, о ней...
В тот момент, в ту минуту, в кратчайший тот миг я ощутил себя взрослым, а ее, свою мать, — девочкой, малым ребенком у меня на руках... Беззащитным, как одуванчик... Я словно пытался отгородить готовые облететь пушинки от вихря, который, я чувствовал, уже ворвался к нам в комнату, — отгородить, уберечь, отсрочить еще на секунду...
— Ну, что же ты?..
Я не мог поднять глаз, не мог взглянуть ей в лицо. И продолжал, продолжал бормотать какую-то ерунду. Пока она — почти силой — не выдернула у меня из пальцев пачку писем и не прочла, не осознала про себя те два слова... Она больше не слышала меня, моего бормотанья. Она сидела и смотрела огромными черными зрачками — такими огромными и черными на побелевшем, без кровинки лице — прямо перед собой, в пустоту. Не замечая ни меня, ни Кости, ни растерянных, недоумевающих бабушку и деда.
— Все равно, он жив, — наконец проговорила она. — Я уверена, что он жив. — Она достала из-под подушки платочек, прижала его к губам и снова спрятала под подушку. Глаза ее были сухи. — Уверена, — повторила она и погладила меня по голове.
И я подхватил:
— Конечно, — сказал я, — он жив!.. А почта... Мало ли что!..
— Они тут пишут, — объяснила мама не сводившим с нее глаз бабушке и деду, — пишут, что он... А он жив. — У нее в лице по-прежнему не было ни кровинки.
— И очень просто, — сказал Костя.— Давеча я тут рядом извещенье доставил, похоронку, стало быть... А вчерашний день письмецо пришло, из госпиталя... Такое дело... — И бочком-бочком он подался из комнаты. Никто из нас не тронулся с места его проводить. Было слышно, как за ним хлопнула входная дверь.
— Что-то я ничего не пойму, — сердито проговорила бабушка, второпях разыскав очки и разглядывая подклеенный к письмам ярлычок, — Не пойму, с какой стати Костя вспоминал про какую-то похоронку... Или я, старая дура, выжила из ума и разучилась читать, или здесь написано совсем другое...
— «Адресат выбыл», — подсказал я.
— Правильно, — подхватила бабушка. — И больше ничего здесь не написано. Ты слышишь?.. — обратилась она к маме. — И забудь, что наболтал этот Костя, садовая голова, чтоб ему пусто было...
Мать молчала, рука ее тихонько поглаживала меня по волосам и когда касалась в легком движении моего лба, я до озноба в спине чувствовал, какие ледяные у нее пальцы.
— Ляг и укройся, — сказал я, видя, как дрожит она, сидя в тоненькой ночной рубашке. Но сама она, казалось, не замечала этого.
Она покорно легла, укрылась, я подоткнул край одеяла ей под самым подбородок.
— Мама права, — сказал дед (он всегда и во всем считал, что бабушка права). — Побойся Бога, дочка! Я вижу, о чем ты думаешь... Побойся Бога!.. — Против обыкновения, голос его прозвучал сурово, почти грозно. Я не слышал, чтобы он — тихий, смиренный — раньше так говорил. И чтобы глаза его сверкали так строго под взбухшими козыречком бровями.
— Я не думаю... — проговорила мама чуть слышно.
— Она не думает, — сказал я. Мне хотелось защитить ее от деда — такую маленькую, сжавшуюся в калачик и как бы растаявшую между складками ватного одеяла.
И мы стали пытаться понять, что это значит: «адресат выбыл»? Это могло, например, означать окружение: ведь Крым, исключая Севастополь, к тому времени был захвачен. Окружение — или плен, или партизанский отряд — в Крымских горах, писали газеты, скрываются партизаны. Все это и могло означать — «адресат выбыл»: выбыл из части... Временно выбыл из части, и не больше того... Мы твердили друг другу, что любой из этих вариантов — совсем не то, что похоронка... Или плен...
Выше напечатаны письма, возвращенные фронтовой почтой. Последнее помечено датой: 17 января 1942 г. Моя мать умерла спустя год — 13 января 1943 г., для ровного счета не хватило четырех дней...
Что же до отца, то я обратился в Центральный архив Министерства обороны СССР в городе Подольске и получил оттуда следующий ответ:
В конце лета 1942 года немцы подступили к самому Сталинграду и находились в шестидесяти километрах от Астрахани. Была полная вероятность, что они захватят наш город. А мы хорошо знали происходившее в Киеве: «За несколько дней немецкие бандиты убили и растерзали 52 тысячи мужчин, женщин, стариков и детей... На еврейском кладбище было собрано большое количество евреев всех возрастов, перед расстрелом всех раздели догола, первую отобранную для расстрела группу заставили лечь на дно рва, вниз лицом, и расстреливали из автоматов, затем расстрелянных немцы слегка засыпали землей, на их место вторым ярусом укладывали следующую партию, затем следующую... Из «Ноты Народного Комиссара Иностранных Дел тов. В. М. Молотова о повсеместных грабежах, разорении населения и чудовищных зверствах германских властей на захваченных ими советских территориях»,
«Известия» за 7 января 1942 г.
Эвакуационный эшелон шел 27 суток, пока мы добрались до узбекского города Коканда. Все наше «путешествие» мать лежала на тесных, заставленных вещами нарах, она кашляла, тайком сплевывая мокроту в баночку, и почти ничего не ела — каждый глоток царапал больное, воспаленное горло, отдаваясь судорогой во всем ее день ото дня слабевшем, уменьшавшемся в размерах теле,
В Коканде мы жили в маленькой комнатенке с земляным полом, по стенам ползла темно-зеленая, бархатистая плесень, в углах поквакивали лягушата, бесстрашно взирая на нас выпуклыми глазками-бусинками... Вскоре мать увезли в Ташкент, в тубинститут, я помню ее последнее прикосновение, последний поцелуй — в голову, в заросли густых тогда волос, она, боясь заразить, никогда не целовала меня в лицо. Был ранний рассвет, серый сумрак наполнял комнату, я еще спал, только почувствовал, как прижались на миг к моей голове ее губы, но так и не поднял, не оторвал головы от подушки...
Прошел месяц... Месяц или два... Не помню. Но помню, как я вбежал со двора в дом... Со двора, где играл после школы, где светило яркое даже в январе кокандское солнышко, дотаивал утренний снежок, блестели лужи, а в комнатке у нас было так темно, что я остановился на пороге, давая глазам привыкнуть. И в рассеивающейся полутьме увидел вдруг два бледных пятна, два лица — деда и бабушки, которая ездила к маме, в Ташкент, и вот — вернулась... Оба сидели за столом, друг против друга, дед, как всегда, в стеганой кацавеечке («куцавейке», так он ее называл), бабушка же почему-то не раздеваясь, в своем старом, излишне тяжелом для этих мест пальто с облезлым воротником. Она сидела, не расстегнув даже верхней пуговицы, и около ее ног стоял весь потертый, покарябанный дорожный чемоданчик.
Они не заметили меня, ни тот, ни другой не повернули ко мне головы, не шевельнулись. Оба продолжали сидеть молча, глядя прямо перед собой, как слепые. И тут сердце у меня подпрыгнуло к самому горлу, камнем упало вниз и взлетело снова. Стены качнулись, накренились и стали валиться на меня. И я закричал — закричал так, словно одним этим криком пытался раздвинуть, удержать их над своей головой, не дать обрушиться...
— Мама! — закричал я и сам вздрогнул — до того страшным, нечеловеческим был рванувшийся из меня крик.
Но в этом крике, в этом вопле, от которого вместе со мной содрогнулся пол, содрогнулся дом, содрогнулась вся земля, — в этом вопле была еще затаенная надежда, был вопрос... И тут я услышал — сквозь глухоту, накрывшую меня, такую плотную, что сквозь нее не мог пробиться ни единый звук, — сквозь эту глухоту я расслышал:
— Мамы больше нет.
Это был чужой, не бабушкин голос. Он был какой-то скрипучий ржавый. Как будто две металлические пластины, сросшись, двинулись вдруг, уступая чьему-то напору, в противоположные стороны режущим душу скрежетом.
Так она через силу, но вместе с тем достаточно твердо и ясно, чтобы не заронить никаких сомнений, выговорила-выдавила из себя эти слова:
— Мамы больше нет.
Наверное, она твердила их множество раз еще там, в Ташкенте, думая, как вернется домой и скажет... Сыну, то есть мне, что умерла его мать... Деду — что умерла его дочь... А может быть, она и не думала о нас с дедом, а думала: почему дочь?.. Почему дочь, а не она сама?.. Или ей вообще было не до того, чтобы думать о чем-то — раздавленной горем, одинокой старухе — в огромном, чужом, ожесточенном войной городе... Откуда мне знать...
Помню только, что я не хотел их слышать, не хотел понимать эти слова. Хотел заглушить их своим криком. Хотел развеять, как дым, звуки, из которых они состояли. Я кричал, в сотый, в тысячный раз повторяя «мама, мама», и впервые в жизни чувствовал, что случилось такое, в чем никто не может мне помочь. Бабушка молча прижимала мою голову к своей груди, пытаясь унять мой крик, дед с кружкой в руке стоял рядом, но я отталкивал кружку, расплескивал воду. Оба ничего не говорили мне, не пытаясь успокоить, утешить...
Но когда я выкричался, наорался до дурноты, на меня снизошло странное отупение. Мы с дедом слушали бабушку, но ее рассказ как бы не имел ко мне отношения. Все скользило, не задевая, не причиняя боли. Рассказывала ли она о том, какой похудевшей, ссохшейся застала маму, как мамина рука, сжатая в кулак, свободно проходила сквозь подаренный когда-то дядей Ильей браслет, с которым она никогда не расставалась и который прежде был тесноват ей в запястье. Или о том, что говорила она перед смертью, временами приходя в себя... Или о том, как уже после... после... она, бабушка, собирала какие-то бумаги, искала кладбище, занимала очередь — длинную, длиной в несколько суток — сначала за гробом, потом за могилой, и как незнакомые люди помогли ей раздобыть билет, усадили в поезд... И она приехала и привезла — вот этот листок, где записано, какие, чьи могилы вокруг... Чтобы потом найти, отыскать... Если фанерка с именем пропадет...
Все это было о ней, о маме, и я это понимал... Но в то же время все, что я слышал, никак не проникало в мою душу, только билось, только стучало, как частый град, снаружи по стеклу. Не достигая, не касаясь ни меня, ни ее... Такую красивую, легконогую, в голубом платье, которое я особенно любил, спешащую на работу, к себе в санаторий, но никогда не забывавшую перед тем, как — тук-тук-тук — процокать каблучками через утренний двор и скрыться за домами, обернуться и, улыбаясь, помахать мне рукой... Это не касалось ее — задыхающейся от кашля, с часто и тяжело ходившей грудью... И счастливой, светящейся — рядом с отцом... Бабушкин рассказ не имел ко всему этому никакого отношения, и я слушал ее и не слышал, и смотрел, и видел перед собой, на столе, на испятнанной чернилами клеенке листочек с коротеньким, в столбик, списком чьих-то могил и рядом — такой знакомый мне браслет с голубыми, вправленными в металл продолговатыми камешками... Видел и не видел...
Война убивает... Но не только пулями, не только штыками, не только вонзившимися в тело осколками снарядов и бомб...
Утром хозяйка, у которой мы жили, сказала:
— Вставай, тебя бабка зовет.
Я спал на террасе — по ночам тут было не так душно. Я оделся и пошел в комнату. Здесь уже собрались соседи и еще какие-то люди, я их не знал. Они расступились, и я увидел кровать, покрытую свежей белой простыней.
Последний месяц дед был болен голодной водянкой, так называли это врачи. Тощее, усохшее тело его вдруг раздуло, как резиновый баллон, а тут, если бы не голова и ступни ног, упертые в железные прутья кровати, могло показаться, что под простыней пусто.
В изголовье, на стуле, в черном платочке сидела бабушка. Она поднялась мне навстречу и сказала, глядя куда-то ниже моего подбородка:
— Дедушка наш умер.
Я это понял сам.
В таких случаях — я знал, слышал или читал об этом — люди плачут, заламывают руки и целуют покойника в лоб. Все смотрели на меня, ожидая, как мне казалось, того же самого. А я стоял не шевелясь и только видел перед собой белую, свежую простыню, еще в жестких складках от глажки.
Последнее время я не любил деда, почти ненавидел.
За обедом, разливая жидкий суп, заправленный мукой («затируху»), бабушка наливала ему полную тарелку, а себе — на донышко. Меня это бесило. Я отливал ей от себя — так, чтобы у нас было поровну. Дед же все съедал сам, не отрывая сосредоточенных глаз от тарелки. Получив хлеб по карточкам, я честно приносил его домой, не тронув ни крошки, но дед, повертев горбушку в руках, говорил: «А какой он сегодня?..» — и съедал ее всю, чмокая своим редкозубым ртом. И ночью, поднимаясь помочиться, на обратном пути он потихоньку крался к шкафчику, где в банке хранился сахар, наш общий сахар, наш месячный, положенный по карточкам паек, и я начинал громко ворочаться, чтобы его вспугнуть, но он все равно крался, и я слышал, как поддетый его пальцами кусочек шаркал по стеклу, там, у горлышка.
И вот теперь я смотрел на белую простыню и думал, что мы с бабушкой станем все делить поровну, справедливо.
Не знаю, чем со стороны казались мое молчание и неподвижность, но бабушка подошла ко мне, мягко погладила по затылку и, сказав: «А ты поплачь, поплачь, легче будет», — отвела в сторонку.
Мне было стыдно ее красных глаз, ее набрякших век, ее скорбного черного платочка в белых горошках, но я не мог выжать ни единой слезинки.
Я обрадовался, когда меня послали за врачихой, лечившей деда: для похорон требовалась справка о том, что дед мой действительно умер.
На улице было еще прохладно, и воздух казался особенно прозрачным и чистым после комнаты с затворенными окнами и тяжелым, сладким запахом смерти. В арыке весело ворковала вода, над низкими заборами вскипала густая жирная листва, в которой просвечивали янтарно-желтые урючины, на каждом углу, примостясь на корточках, женщины в пестрых халатах торговали рисом, курагой и кислым молоком с коричневой пенкой.
Я быстро нашел нужный дом, но сопровождать врачиху мне не пришлось, она просто выписала справку на особом бланке, таких бланков у нее была заготовлена целая стопка, и я ушел.
Я возвращался не торопясь, довольный, что так хорошо выполнил поручение и тоже в чем-то помог в хлопотах с дедом. Об этом я как раз и думал, когда заметил впереди старую раскидистую чинару и сообразил, что надо было, не доходя до нее, свернуть в боковой переулок. Но теперь сворачивать было поздно, там, под чинарой, уже заметили меня.
Каждый день по дороге в школу я проходил мимо этой чинары, и всякий раз мне хотелось повернуть в боковой переулок, но я не сворачивал, а шел мимо чинары, даже убавлял шаг, чтобы там, под чинарой, не подумали, что я струсил.
Я не мог позволить, чтобы там так решили в этот день, особенно в этот день.
Они все уже собрались, все сидели там — и Косой, и Дылда, и остальные — все они были в сборе и среди них, конечно, был и тот, На-Костылях, — так я называл их про себя.
— Эй, Абрамчик! — крикнули мне, и я пошел медленней, не поворачивая головы. Я знал, что это их особенно злило, но головы не поворачивал и бежать никуда не бежал.
— Эй, Абраша, подь сюда!
Я пошел еще медленней, по-прежнему притворяясь, что я ничего не слышу.
Тогда они поднялись и двинулись мне наперерез.
Я остановился, стиснув справку о смерти деда в потном кулаке.
— Чего вам? — сказал я.
Теперь они стояли против меня полукругом, цепко, настороженно глядя за каждым моим движением. Тот, На-Костылях, протолкался вперед, и я видел прямо перед своим его лицо, маленькое, бледное до голубизны на висках, с прищуренными, горящими от злобы глазами.
— Абраша, где твой папаша? — крикнул он, картавя и кривляясь.
Остальные загоготали, как гоготали всегда, хотя всегда повторялось одно и то же. И так же, как всегда, мне хотелось ответить: «Мой отец погиб на фронте, а твой — где?» — ответить и посмотреть, что он на это скажет.
Но я молчал, смутно чувствуя унизительность такого ответа.
— Жид, — сказал он, — жид пархатый! — и придвинулся ко мне.
Теперь мы стояли с ним грудь в грудь.
Он был ниже меня, и на костылях, я бы мог сшибить его одним толчком, одним ударом. Но этого именно я и боялся. Мне теперь особенно ярко представилось вдруг, как я тем самым кулаком, в котором справка о смерти деда, бью его в ненавистное бледное лицо, в узкий подбородок, и он падает назад, раскорячив костыли, падает — и разбивает череп о булыжник, и потом лежит на кровати, под белой простыней, как мой дед.
— Отойди, — сказал я, — мне ведь некогда. И я не жид, я еврей, понял?
— Жид, — сказал он. — Все евреи — жиды, в чемоданах золото прячут!..
— Дурак, — сказал я.
Мне уже не терпелось, чтобы он скорее ударил меня, и он ударил — острым своим, жестким, знакомым кулаком в круглых бородавках.
Он попал мне куда-то пониже ребер, и на секунду я лишился дыхания. Потом дыхание снова вернулось ко мне, но я не тронулся, даже не попытался убежать. Отец мой был офицер, и я не мог бежать от маленького, ниже меня, калеки на костылях. Но и ответить ударом на удар я не мог. И не мог отвернуться, когда он опять ударил меня, на этот раз в лицо, — я не хотел, чтобы подумали, что я боюсь, когда бьют в лицо, — боюсь боли. Я только смотрел ему в посветлевшие, почти белые от злости глаза.
Поблизости от дома я спустился в арык, смыл кровь и сполоснул пятно на рубашке.
В нашем дворике, в тени забора и на террасе сидели и стояли чужие люди, старики в черных жарких пиджаках что-то бормотали друг другу, сбиваясь на крик, им вторили женщины, азартно мешая русские слова с еврейскими, которых я не понимал, и весь наш двор, наполненный голосами, странно напоминал базар, на котором ничего не продают и ничего не покупают.
Ко мне оборачивались, меня горестно разглядывали, меня гладили по голове, по плечу, но мне были неприятны эти чужие, жалостливые прикосновения, и я торопливо протискивался к входной двери. Там стояла наша хозяйка, она схватила меня за руку и повела к себе за перегородку, отделявшую часть террасы. Здесь на столе горкой лежали огурцы, помидоры, в широкой чашке было налито молоко.
— Поешь, — сказала она в ответ на мои слова о справке, — отдашь еще, успеешь... Тут евреи приходили, которые молятся и все делают, что надо, так они ничего делать не стали, потому что то не ваши евреи, а бухарские... Пошли других искать.
— А какая разница, тетя Нюра? — спросил я.
— Не знаю. — Она пододвинула ко мне чашку, но пить молоко я не стал. Я почувствовал, что есть и пить сейчас было бы изменой, предательством, и пошел в дом.
После яркого полдня здесь казалось темно, горели свечи, их живые огни освещали остроносое лицо деда, во впадинах щек и на подбородке чуть заметно шевелились тени. Он лежал на столе, но стол был короток, под ноги ему поставили чемоданы, один на другой. Чемоданы с золотом, — подумал я.
Бабушка сидела у изголовья — она была крупная, рослая, а тут показалась мне не похожей на себя — маленькой, сгорбленной старушкой, будто что-то у нее внутри сжалось, ссохлось. Я подошел к пей, протянул справку. Она взяла ее каким-то мягким, безвольным движением и опустила руку на колено, не посмотрев на меня.
- Ты иди, — сказала она тихо, — Нюра тебя покормит... Иди...
Тогда я заплакал.
То есть я только потом понял, что плачу, а тогда я просто подумал и вспомнил — о чем?.. О том, На-Костылях, который ежедневно избивал меня под гогот других мальчишек и которого я никогда не смогу ударить, и так будет долго, всегда, и о своем отце — как он приезжал к нам в последний раз, молодой, похудевший, и давал мне подержать, погладить свой наган, который, показалось мне тогда, он сам держал не очень уверенно, и подумал о своей матери, о том, что она была — и ее больше нет, нет... Я подумал о зловещих бухарских евреях, которые пришли и ушли, потому что мы — «не наши», и снова — о чемоданах с золотом, и о том, как я ерзал и ворочался в постели, пытаясь вспугнуть деда, крадущегося к сахару, я подумал о том, как он когда-то приносил мне «гостинчик» — петуха на палочке или свисток, и сажал на свои острые колени, и от него так уютно и крепко пахло табаком. Я подумал о том, какой я жестокий, злой, нехороший человек, и как я пришел сюда утром и не плакал, почти радовался, что дед мой умер. Я просто думал обо всем этом, а потом заметил, что стою у бабушки меж колен, вжимаясь лицом в ее плечо, и пытаюсь зажать себе рот, и не могу, не могу, и она гладит меня по голове, и вокруг — люди, какие-то совсем чужие, ненужные нам люди, и дед на столе, и все, как я слышал и читал где-то, и бабушка гладит меня по голове, как маленького, и тихонько приговаривает:
— Поплачь, поплачь...
Война продолжалась... Но даже здесь, в глубоком тылу, не было мира... Ни в душах людей, ни в том, что было вокруг...
Оставив две могилы в узбекской земле, мы с бабушкой вскоре вернулись в Астрахань. Старый дом на Канаве нас обоих страшил, мы никогда к нему не подходили даже близко. Тетя Муся, по безграничной своей доброте, предложила жить у нее, и мы с облегчением согласились.
И вот наступил день, которого ждали все...
Утром — было еще раным-рано — кто-то застучал, заколотил в дверь, и она задергалась, зазвякала железным крюком, на который ее запирали на ночь.
— Кто там?.. Что случилось?.. — донесся до меня сквозь сон бабушкин голос.
— Отпирайте, люди добрые!.. Война кончилась!.. — кричала, смеялась, барабанила в дверь наша соседка. — Победа-а-а!...
Она и всегда-то была неуемно шумной, голосистой, веселой, наша Анна Матвеевна (так же, как тетя Муся, она с давних лет работала в больнице, заведуя не то прачечной, не то душевой), но тут... Крюк в бабушкиных руках запрыгал, заскрежетал в петле, брякнулся о косяк — и они не вошли, а скорее ввалились, вкатились в комнату, обнявшись и целуя друг друга...
— Ах ты ж Муся ты моя Абрамовна!... — бросилась Анна Матвеевна к выходящей из своей комнаты тете Мусе. — Кончилась, проклятущая!... — Она так стиснула, что чуть не задушила худенькую, субтильную тетю Мусю. — Бог даст, Машутка моя скоро вернется!..
Дочь у нее была на фронте, и она сама всю войну растила внука.
— Ты сама, сама слышала?.. — говорила тетя Муся, смеясь и ловя рукой соскальзывающее с носа пенсне.
— Да господи! Да там и сейчас передают!..
У нас, как назло, испортился репродуктор, и тетя Муся ушла к соседям — «собственными ушами» убедиться, что войны больше нет, наступила победа...
Бабушка, притворив за нею дверь, вернулась, постояла посреди комнаты, потом вдруг охнула и опустилась на табуретку возле стола. Она сидела спиной ко мне, я видел только ее узкие, сутулые, мелкой дрожью дрожащие плечи.
— Р-р-ахиль... — нерешительно произнес Виктор Александрович, войдя в нашу комнату-кухню. Он был, против обыкновения, в подтяжках, из-под распахнутой на груди рубашки белой пеной пузырились курчавые седые волосы.
Р-р-рахиль... — повторил он, заикаясь больше, чем всегда, и глядя не ка бабушку, а куда-то в пол, себе под ноги. — Ведь не т-только у вас одной, Р-рахиль... Не только у вас од-дной...
Мы все так ждали этот день... Мы верили — в этот день все возможно, любое чудо... И никто бы, наверное, не удивился, если бы сегодня слепые — прозрели, глухие — услышали, хромые и безногие пустились в пляс... И мертвые — воскресли...
И мертвые — воскресли...
Это было бы так справедливо...
Было 9 мая 1945 года.
День Победы.
День, которого ждали все...
О временах Отечественной войны и — в дальнейшем — «оттепели» написаны Монбланы, нет — Эвересты книг. Другое дело — годы, лежащие в промежутке между двумя этими эпохами: о них не сказано почти ничего.
Но именно этот период в жизни страны содержит концы прошлого и начала будущего, туго переплетенные между собой. И то, что впоследствии множеством людей считалось чуть ли не вторым рождением — XX съезд, знаменитый «секретный» доклад Хрущева — психологически —да и не только психологически! — имело истоком те годы...
Так же, как ледяные глыбы, давящие на нижние слои, растапливают их своей тяжестью, заставляют сочиться влагой, таять, покрывая землю тонкой водяной пленкой, ледяные глыбы сталинизма своим давлением рождали где-то внизу еле заметный для глаза живой поток...
Наиболее чутко реагировала на это давление молодежь.
За спиной у нее существовали два горных пика, две вершины: Революция и Отечественная война. С этих высот окружающая жизнь представлялась убогой, искаженной, вывернутой наизнанку. Обновить ее, очистить, поднять до сияющих вершин, озаренных идеалами Томаса Мора, Сен-Симона, Фурье, превращенных гением Маркса и Ленина из романтических мечтаний в реальность — так мы считали! — вот что было нашей целью, нашей потребностью и задачей. Как и почему получалось, что цели эти приходили в жестокое столкновение с порядками, несокрушимо охраняемыми Партией, Государством, Карательными органами? Как и почему идеалы Коммунизма, во имя которого совершалась Революция, создавалось государство, чьим основанием были справедливость, равенство, человечность и всеобщее братство, — как и почему те самые идеалы объявлялись всякого рода «анти» — антипартийными, антисоветскими, антинародными и т.д.?..
Те годы по сей день остаются вне сферы исследований историков, литераторов, публицистов... Между тем ломка судеб и жизней, начало разочарований, духовных кризисов и катастроф, а затем — новые поиски, новые, слепящие глаза и разум надежды... Все, все возникало здесь.
У меня сохранился (можно сказать — чудом) дневник, из которого я выбрал ту часть, которая относится к 1947 — 1948 гг. Она публикуется без каких-либо изменений, без подделки под более позднюю «современность». В последней части дневника — значительный пропуск: предполагалось, что возможны новые обыски, а МТБ после каждого допроса требовало дать подписку о «неразглашении»... Поэтому самое главное, самое существенное место в дневнике приходится восполнить максимально приближенными к «документу» воспоминаниями... И не только собственными...
Но об этом — потом, потом...
7 августа. Бесконечно приятно сидеть и писать. Сейчас двенадцать. У наших соседей Ямновых так гремит радио, что звуки его долетают ко мне. Мне кажется, всякий предмете мире является великим воплощением красоты. Я мог бы написать о блестящей на солнце керосинке, о кошке, о черном клубке котят, посапывающих и причмокивающих но сне...
Сейчас мне хорошо. Но — счастья нет душе моей. Счастье — это мгновение тупости.
9 августа. Читаю «Бурю» Эренбурга. Местами очень сильно. Хорошо — нет сентиментальности. Только очень глупо — нет ни одного храброго немца! Удивительно, что это 20 000000 трусов дошли до Москвы, до Сталинграда и почти добрались до Баку...
Неужели Тамара, моя дорогая сестричка, так ничего и не напишет о Вике Турумовой? Ведь Тамара сейчас в Долинке, под Карагандой, гостит у своей мамы и видит Вику ежедневно... Как бы мне самому хотелось встретиться с ней, поговорить, узнать о реакции на мое письмо! Оно было ответом на фотокарточку, которую она прислала мне — я разорвал фотокарточку (о чем теперь жалею: ведь так и не рассмотрел ее подробно...) и написал, что меня интересуют не ее косы и не цвет глаз, а мысли, которые имеются у нее в голове!..
Эти стихи мне запомнились, она прислала их мне в самом начале нашей переписки. Познакомила нас(письменно)тетя Вера, они с Викиной мамой подружились в лагере и вместе отбыли почти весь срок. Несколько лет назад Вике разрешили приехать к матери, до того она жила в детском доме...
10 августа.
11 августа. Читаю Марселя Пруста. Фразы такой длины, что когда добираешься до конца, не помнишь начала и не понимаешь сути. Но некоторые места я перечитывал 2-3 раза. Это о том, что в пожилом возрасте человек выделяет из прожитого осадок в виде понятий и принципов, к исполнению которых стремится в дальнейшем. Или о том, что половое раздражение в юности облекается в формы чистого и бескорыстного любования красотой, при этом может родиться обыкновенная плотская любовь — без всякого на то желания, непроизвольно. Красоты этих мест я не могу передать, а выписывать пришлось бы целые страницы. Пруст смакует детали, его язык тягучий, как мед, и сладкий, как мед.
Я думаю все время о Вике Т., думаю очень много. Думать о В., представлять ее, говорить с нею — это доставляет мне глубокое удовольствие. Отсюда вывод: я переживаю состояние... Понятно — какое. Мне кажется, однако, что просто хочется любить кого-нибудь.
Отчего же не В.?
12 августа. Сегодня был град, огород погиб, но я не тронут этим: столько пережито, так отчетлив силуэт Треблинки, что смешно, кажется мне, волнение теть Дусь, выжимающее из их глаз слезы. Я — философ... Но сегодня я не настроен иронически. Завтра — 13 августа, день рождения моей матери.
Она, пожалуй, самый человечный человек, какого я знал. Будучи очень нервной, она превыше всего ставила абстрактную, вредную и для себя, и для других, справедливость. И потому очень часто, вернувшись с работы, она плакала, рассказывая отцу о возникающих в санатории конфликтах: «Я буду говорить правду в глаза!» Мягкому, миролюбивому отцу она говорила: «Кому нужно твое смирение?» «Я не буду унижаться!» — это тоже часто срывалось у нее с языка. А сколько было ревности к отцу, сколько горячих слов, раздражения — мелочного, самолюбивого... Но когда я вскрываю и перечитываю пачки писем (их более ста), которые она писала отцу на фронт и которые были нам возвращены, то, совершенно не под влиянием родственных чувств, дивишься силе, красоте и глубине души человеческой.
Сейчас написал 5 писем — в военкоматы Крыма и нашим ливадийским соседям, может быть, что-нибудь станет известно об отце, о нем известно только, что он пропал без вести.
17 августа. Сегодня для меня торжественный день: как-никак — я кончил! А вот названия для поэмы еще нет. Завтра пошлю ее Трегубу, в Бюро помощи начинающим при журнале «Новый мир».
Написал письма тете Рае и тете Вере — и выдохся. Читаю «Сагу о Форсайтах» Голсуорси — потрясающе...
Вольтер где-то, кажется — в трактате о самоубийствах, приводит примеры того, как самоубийц удерживало от последнего шага только стремление закончить свой труд. Завершив его, они чувствовали ненужность своего существования и уходили из жизни... Вольтер прав, закончив нечто, чем долгое время жил, радости не испытываешь. Наоборот, настроение гадкое. Внутри пусто, выбит из колеи....
Я предупреждало — то, что напишу я сейчас — черное. Да, я — комсомолец Юрий Герт, пишу это, черт побери!
Когда я писал свое «Будущее наступает» (другого названия пока не придумал), я помнил: стоит на углу маленький, щупленький человек с бледным, худым лицом и говорит: «Я два дня ничего не ел». Если верить его словам, он инженер. Колхозники в эту зиму съели всех кошек и теперь берут их из города... Я знаю еще многое — менее красочное, но не менее страшное, дикое.
Когда же людям будет легче!
18 августа. «Будущее наступает». Отрывок, который мне почему-то больше других нравится.
—
—
—
24 августа. Сидя на очередной «пятнице» в областной библиотеке, я внимательно слушал докладчицу. Два года назад, когда она выступала на такой же «пятнице» с докладом о Пристли, а потом читала свои стихи, она была тоньше, изящней, красивей. Но и сейчас говорит с чувством, искренне, у нее приятный голос и обыкновенные, пошлые слова, которые она произносит, звучат с такой теплотой и силой, что она заставляет себя слушать. Вместе с тем я смотрю на эту девушку в зеленом платье с заброшенной за спину длинной косой и думаю: неужели она знает, как жить? Или она лжет — себе, всем? Но тогда — какое это дьявольское лицемерие, этот доклад «30 лет советской литературы»! В нем ни одной оригинальной мысли, о Маяковском вспомнила только в конце и произнесла о нем из вежливости 2-3 глупых слова. В процессе доклада я измышлял реформы для докладологии:
1/ Упразднить доклады как таковые, заменив их чтением стихов Маяковского, прозы Ильфа и Петрова и т.д.
2/ Отпускать восторженных эпитетов на доклад не больше одного процента от всех слов.
3/ Считать необходимым наличие хотя бы одной мысли в докладе.
26 августа. Вчера в библиотеке видел оборванного, чуть ли не в лохмотьях человека, который регулярно туда ходит и что-то пишет, заглядывая в энциклопедический словарь. Вчера перед ним лежали еще и английский, испанский и французский словари. Это старик с длинной морщинистой шеей, узким вытянутым лицом, большим лбом. На ногах у него — калоши. Помимо словарей, на столе у него был Мишель де Монтень, французский скептик ХVI века. Мне хочется познакомиться с этим необычным, загадочным человеком...
Читал кое-что из первого номера только что начавшего издаваться журнала «Вопросы философии». Весь толстенный том занят изложением прений по поводу книги Александрова «Западноевропейская философия». Болтают о том, что гегелевская диалектика — реакция на французский материализм ХVIII века и потому реакционна. Но ведь ясно, что французский материализм дошел до точки и дальше развиваться не мог. Поняв частности, он не мог охватить целого, этого достигла диалектика Гегеля. Разве для своего времени это не прогресс? Я думаю, резкие мысли в журнале, к которым относятся многомудрые рассуждения о величии русской философии, возникли в связи с националистической тенденцией. Объективность — ко всем чертям!
В связи с прочитанным у меня возникли такие стишки:
6 сентября. Сегодня прямо после школы сел на трам и через полчаса уткнулся в «Бурю». Однако едва прошел час, как в читальный зал детской библиотеки (я был там, т.к. взрослый закрыт) вошел «среднего роста молодой человек в сером костюме в мелкую клетку». Волосы длинные, губы изогнуты, как у девушки, цвет лица слишком нежный, чтобы быть естественным. Он уперся руками в пояс и, хозяйски оглядев зал, громогласно произнес:
— Это библиотека?..
— А что вам угодно?
Он объявил, что желает почитать Дюма, Скотта, Верна, Марка Твена, хочет вспомнить детство, до армии он был здесь активистом... Он близок к искусству... (Он повторил это дважды). Все это было сказано им одновременно мне и библиотекарше, потом он сел рядом со мной и представился: «Борис Забержинский, артист музкомедии». Наш разговор был скачкообразный, прерывистый — о «Форсайтах», «Климе Самгине»... Я спросил его о Кальмане и в ответ услышал, что советская оперетта — вещь малохольная, Кальман — это музыка, а тексты к нему перекраиваются постоянно. «Когда я был в Софии и видел там «Сильву», то наша «Сильва» перед той...» Он собрал пальцы в щепоть, приложил к сложенным в трубочку губам — и раздвинул кончики пальцев, поднеся их к моему лицу.
Затем он заявил, что мы не можем никого противопоставить Толстому, что Маяковского он любит, но «массам не понятно». Тут я ворочу разговор на Эренбурга и в ответ на его слова о том, что Эренбург пишет больше о французах, чем о нас, изрекаю: «Через французов мы познаем себя». Побежденный гегелевской диалектикой, Забержинский хватается за карандаш: «Вот мой адрес. Я человек простой. Приходите...»
13 сентября. У нас в классе — новый ученик Воронель. Еврей. С интонациями типично южно-российскими, певучими, и это очень непривычно. Он весит 60 кг. и сильнее любого у нас в классе. Весел и не лишен остроумия. Сегодня мы с ним ходили на главпочтамт подписываться на «Литгазету» и потом часа полтора громко спорили на улице о предметах пустых и бессмысленных. Его голова — голова поэта, но не ученого. Я не говорю, что я экономист,но он иногда так наивно рассуждает и рубит с маху, что мне становится смешно. Воронель читал кое-что по философии, много беллетристики.
20 сентября. Мне вполне достаточно объяснений, которые на любой вопрос имеются в марксизме. Потому нет необходимости выдумывать новый ислам. Но марксизм в настоящее время должен измениться, отбросить нечто и нечто прибавить. Что это за «нечто» — я не знаю. Но что оно есть — за это ряд новых условий, которые должны на него повлиять:
1. Атом.
2. Громадное превосходство Америки над остальным миром в экономическом и военном отношении.
3. Нова и интересна идея Мирового Государства.
4. Возникновение новых форм государств.
5. Отсутствие классических революций.
28 сентября. События разворачиваются: я получаю 2 по алгебре, читаю Ленина и Есенина, порчу фотопластинки, райкомы отдают приказы о введении в школах воинской подготовки, Вышинский ахает на Генеральной Ассамблее ООН замечательную речь, американцы бьют себя в грудь и обещают всем свиную тушенку в неограниченном количестве. Ура!
Воронель парень неплохой. Он плохо слышит, приходится повторять. Не комсомолец — почему? Отшучивается.
Есть у нас еще ученик Шомин. Отличник. Когда я смотрю на него удивляюсь: до чего верно когда-то я сказал, что отличник — это ограниченный человек. Он делает дома все примеры, учит все уроки, знает в немецком все слова. Он человек с волей и умом, а в душе — бухгалтер.
1 октября. Достигнув искомого дома на Маяковской и расплескав грязные лужи во дворе, мы поднялись на второй этаж по скрипучей лестнице. И, сдав на руки имениннику книги, а Венка Ефимов — фонарик, я, наконец, стянул с плеч пиджак (чертов новый пиджак, из-за которого я испытывал ужасные мучения) и вослед Венке и Гришке пошел в маленькую комнатку, загроможденную книгами, письменным с толом и ковром. Очень молодая мать Воронеля сидела на диване с некоей мисс.
«Здравствуйте!» — сказали мы по очереди и пожали протянутые нам руки. Затем я ушел к книгам, Гришка — к журналам, а Венка проявил необычайный интерес к Шиллеру, лежавшему на столе. Через две минуты из уст маман излетели слова, которые, в сопоставлении с грустным лицом Воронеля, дали мне понять многое. «Теперь скоро придут девочки, а ты беспокоился...» Это обычный метод: зовут по паре и сажают «через». Воронели не придумали ничего нового.
В передней шум... Вошли две девушки, имена коих могут не упоминаться. Снова идиотское «представление», бегство «хозяина» вглубь дивана... Молчание.
Стоя вполоборота к молчащим лордам и леди, я листал книги, иронически вежливо улыбался и громко хохотал — про себя, конечно. И вот уже все держат книги в руках, вот уже маман говорит что-то, вот уже входит отец Воронеля — известный тип веселого еврея, теплого, остроумного, с блестящими юмором глазами. Он заявляет о необходимости разделить общество на 3 части: первая — молодежь, «я и девушки»...
Маман уводит девушек готовить к столу и сухая атмосфера Адена становится влажной: мы с Гришкой защищаем Твардовского, необходимость «бани» в «Теркине» и т.д. Но вот уже раза четыре приходит маман и зовет к столу. Наконец — полицейские меры — и мы в столовой. «Мальчикам — табуретки!» Конечно, принцип «через»: стул — табуретка, стул — табуретка...
Одни из самых глупых, стеснительных и напряженных минут я переживал, пока не подали еще чего-то на стол. Венка был робок, как овца. Гришка по обыкновению улыбался. Девочки благонравно стискивали в кулачках носовые платки.
«За именинника!» — провозгласил отец. «За медаль!» — подхватил шуркин дедушка. Гришка, чокаясь, плеснул на скатерть и улыбнулся. Маман предложила, чтобы нам накладывали, но мы рыцарски настояли на самообслуживании. Венка даже переступил эту границу и, геройски наложив полную тарелку перца, поднес ее сидевшей возле мисс. Мы с Гришкой ни на что подобное не решились. Что до Воронеля, то он схитрил и уселся рядом со своей маман. Вероятно, он был смущен происходящим за столом и потому много ел. Моей соседкой была Наташа, но в ее сторону я взглядывал редко: было тесно, повернуть голову значило уткнуться в ее плечо.
Незачем описывать пошленькие разговорчики и попытки острить со стороны взрослых, все это ничуть не способствовало общему веселью,
10 часов. Родители уходят, но атмосфера все та же.
Воронель уговаривает Наташу остаться, но она и две другие девушки уходят тоже.
И вот в час ночи мы идем по городу — стоит какая-то необычайная, серебряная, теплая ночь. Мы отговариваемся за весь вечер. Около двух. Гришка и Воронель забрели, провожая меня, до самого Парабичева Бугра, мы стоим у ворот в больницу и спорим — все ли немцы в гитлеровской Германии были фашистами...
14 октября. Сколько желтых листьев! Какой воздух! Теплый, прозрачный. Помню, дорога была так же покрыта листьями, платаны стояки по краям дороги желто-красно-зеленые, я шел домой из больницы, куда меня уложили с подозрением на сыпной тиф. Это было давно, в Коканде, в эвакуации. После белой и голодной палаты, крика больных детей, скуки и тоски — ошеломляюще крепкий воздух, столько красок! Очень хотелось есть, ноги покачивались, дедушка говорил о чем-то уютном, домашнем, тихом — все сливалось в один мотив, одну мелодию. Осень-нь-нь! Осень-нь-нь... Звонкий воздух! Новое и старое имеете, прощающееся, увядающее — и красивое, свежее, прозрачное!
Кажется, я болтаю о ненужном. Впрочем, что же нужное?.. Вот погрузиться бы в день этот, смотреть, слушать, дышать — и только. В песне есть — удалое, разухабистое, озорное, крик — не так красиво, как задорно! Все — и грязь, блестящая, веселая, и галдеж воробьев на навозной куче. А осень — это классика, все отчеканено, во всем зрелое совершенство, строгость. Не режут глаз краски — яркие, живые, но есть свой тон, своя гамма, во всем — чувство, одно, страстное. Именно — страстное!
21 октября.
...Грузовик. Все всмятку. Тряска.
За вокзалом ровная дорога. Свежее осеннее утро. Настроение бодрое. Воронель поет-кричит: «Канареечка галку родила!..»
И это — ГрЭС?..
Ах, вон где!
Здания. Трубы. Пар. Двор. Пусто. Бочки с водой. Груды кирпича. Выпрыгиваем из кузова. Через минуту пятиклассники из соседней машины находят под штабелем дров залежи карбида и экспериментируют у бочки с водой. Еще машина — какая-то женская школа.
— Смотрите, как тихо стоят девочки! — говорит наш директор.
— Но мы же не девочки!..
Старшеклассники, человек 35, идут за лопатами. Наконец мы на месте. Земля мягкая, податливая, она вкусно ложится на лопату, знай бери и греби. Я тороплю своих «артельщиков», мне кажется, мы отстаем. Жарко, потно. Сбрасываем пиджаки. Всем хочется пить. Особенно тоскует один маленький, из шестого класса. Он низенького роста, ему трудно, стоя в яме, выбрасывать землю — высоко, он мешает другим. Но когда я, несколько пренебрежительно, приказываю ему «вылезть и отгребать землю», он огрызается и не хочет уступить. Хорошо работают все, с подъемом.
Прошел час. Перерыв. Мы с Бичаревым идем разыскивать воду, находим на краю двора грузовик с лимонадом... Но дальше работа не клеится. Ребята разбредаются кто куда, одни шныряют по станции, которую законсервировали несколько лет назад, так и не достроив, другие прогуливаются просто так, вдоль траншей...
На комсомольском собрании (общешкольном) мы дали «выстрел под занавес» — перед закрытием Писнов, наш комсорг, объявляет: «Группа комсомольцев 10-го класса предлагает провести еще один воскресник!»
Кажется, директор хочет использовать нас на лесотарном заводе — нашем шефе. Черт возьми, это совсем не то! Ведь ГрЭС — это прорыв, отстает, к 7 ноября должны пустить и могут сорваться, это пятилетка, живая, кирпичная, процентная! А лесотарный — что?..
24 октября. Меня начинает серьезно занимать вопрос: шарахнуть или не шарахнуть?.. С одной стороны, жизнь уж не такая замечательная вещь, чтобы стоило заниматься размышлениями на сей счет. Но, с другой стороны, жизнь столь неповторимо великолепна, что досадно ее терять. Короче, жизнь столь хороша, что — почему бы не шарахнуть? Вот в чем вопрос, как сказал Гамлет. Впрочем, он был принцем, хотя и датским только... А все происходящее на нашей планете подтверждает одно: «наша жизнь для счастья мало оборудована...» В газетах — речь Жданова на Варшавской конференции. Что в ней? Ничего нового. В греческом вопросе на Ассамблее мы проиграли, в вопросе о создании Малой Ассамблеи — тоже. А интересно, как Макнейл использует знаменитый «юмор Альбиона»: «Афинские правители прогрессивны! Роль британских войск в Греции чисто психологическая!» И вслед за этим: «Мы не можем вывести свои войска, это вызовет беспорядки...» Какая ирония, какой сарказм! Свифт, где ты?..
А время идет. Потусторонний мир не кажется мне столь страшным. Все равно — так жить, как сейчас, нельзя. Без смысла, без цели, глупо, устало, пошло, одиноко...
Две недели назад говорил с Воронелем, У нас был интересный разговор. О мещанстве в среде молодежи. Он сообщил мне множество любопытнейших фактов...
25 октября. Несколько дней назад шел домой и думал: приду — а там вдруг отец? С надеждой открыл дверь. Нет, просто бабушка стоит и говорит: «Что так рано?»
Не могу ни о чем писать сейчас. Бабушка распевает старые романсы. Хотел столько написать, а вот сижу, смотрю в стенку — и ничего не пишется...
4 ноября. Читаю «Преступление и наказание». Подобной по силе вещи я еще не читал. Вижу, как, в сущности, мала наша литература... Потрясает. Вчера лежал и читал, и вдруг чувствую — кто-то в спину мне смотрит. Оглянулся — никого. И вечером, точнее ночью, часов в 12, пошел во двор за водой, принес ведро и едва переступил порог — с грохотом, судорожно захлопнул дверь: было ощущение, будто кто-то все время следит и тихонько крадется за мной...
Читаю био Сталина. Но о нем — особый разговор. О нем боюсь говорить. О нем — или в стихах, потрясающих, динамитных — или молчать. Читаю 3-й том Сталина.
6 ноября. К нам приходит убираться больничная санитарка Анна Петровна. Ей 60 лет. Она живет одна в дикой бедности, собирается в монастырь. При этом как-то ухитряется содержать дома 12 кошек. Она дьявольски, до глупости честна. Закончив уборку, вовремя обеда она говорила бабушке: «Зачем живу? Для чего? Сама не знаю... Никому не нужна...» Как-то так она это сказала, что сразу открылся человек изнутри — очень добрый и очень несчастный...
8 ноября. Опишу вчерашнее.
Сначала было грязно и пасмурно, потом погода разгулялась и было очень хорошо. Выскочив из шествия сейчас же после того, как миновали трибуну, втиснулся в толпу и начал «вникать» в настроение, улавливать «дух», наблюдать. Ничего особенного не заметил. Одни жаловались: «Насажали детей в машины!», другие говорили: «Вон наши идут!» Милиционеры, исполняя свой долг, не подпускали народ к демонстрантам ближе чем на 50 метров. Ярко и флажно. «Праздник уже создает праздничное настроение», как сказал Воронель. Но никакой торжественности, приподнятости я не увидел...
Потом бродили по центральным улицам, часа в три пришли с Воронелем и Гришкой к нам и продолжили разговоры «в креслах» — об интеллигенции, об условностях, из которых во многом состоит жизнь, о счастье, о пессимизме, вспоминали Сартра. Окончили разговор около 8 часов, философски рассуждая о том, что «женщина должна быть равноправна, поскольку эквивалентна мужчине». Но в жизни мы видим иное. Конечно, все можно объяснить тысячелетним угнетением, однако... Воронель спросил: «Ты встречал такую девушку, которая бы критически, активно относилась к жизни? Я — нет. Я вообще не встречал соответствующей моему представлению». Я же подумал о Вике и сказал, что встречал...
9 ноября. Прочел сегодня «Спутников» Веры Пановой. Наконец явились в литературу «простые люди»! И есть критика, до некоторой степени обобщающая наше мещанство. Но разве так надо писать о нем? Страсть нужна. Страстно крикнуть: «Гадко!» Вот что нужно.
13 ноября. Главное — любить людей, а не абстрактную идею. А как их любить — мелочных, узких, порой вызывающих чувство брезгливости? Как? За что? Я становлюсь равнодушным. Но без веры жить нельзя. Можно есть, спать, ходить в уборную и читать Байрона. Но нельзя жить...
21 ноября. Окна стали матовыми от осевших капелек тумана и дождя.
«В передней стояли боты — мои и Тамары. Их украли. Чужих не было. Кто?..» Так пишет тетя Рая.
Дядя Борис много ест хлеба, хлеба мало, его пугают: «У тебя больной желудок... Тебе нельзя...»
«Вы уже начали есть капусту?.. Надо оставить на зиму...»
Темно. Темно. Темно.
Вечер.
Хочется молиться чему-нибудь, потому что надоело ругаться.
Гете, Байрон, Маяковский... На черта вы? На черта вы жили и портили перья, если боты и капуста — вот и все, что осталось, заполнило души людей?
6 декабря. Вчера получил, наконец, ответ: «Уваж. товарищ! Со стороны языка и стиля Ваша поэма заставляет желать лучшего. Но в ней есть немало остроумных выражений, удачно схваченных образов. Нам думается, что Вам следовало бы вступить скорее на литературное поприще, чем на бухгалтерское....» И т.д.
Пассаж о бухгалтерском поприще — ответ на мою иронию.
Но все это меня перестало интересовать.
Потому что....
Потому что сегодня я закончил фарс-водевиль в опереточном духе на международно-политическую тему. Это оперетта без женщин (судите, сэр, какая это нелепость!), где нет ни одного момента, жеста, слова, которые не были бы просолены иронией. Много пения на мелодии из популярных оперетт, мотивы песенок — «Все хорошо, прекрасная маркиза» и т.п. На большую отзывчивость ребят я не мог рассчитывать: все хотят играть, это главное. Сегодня читали текст Ольге Александровне, нашему классному руководителю. Говорит, пропустят на сцену. Мы боялись «цензуры» директора. Но игра — очень трудная. В комизме, иронии, смехе, местами—полуклоунаде не забыть, что это — не цирк, а то, что существует на самом деле. Фарс, балаган, клоунада — за всем этим самая настоящая реальность... Завтра четыре человека обещали прийти к вечеру переписывать мой памфлет.
13 декабря. Вчера состоялась вторая репетиция. В темном школьном зале, при унылом желтом огоньке керосиновой лампы, на маленькой сцене, металась нелепая черная фигура Венки Ефимова-Черчилля с гитарой, завывая и силясь вызвать «комизмом» смех:
Человек 15 сидят перед сценой на скамейках. Я кричу: «Венка, громче! Начни с «Хлещу речами я...» И живей, больше жестикуляции!..» В общем, режиссерствую...
Гришка играет Бидо, он никак не найдет тона для его речи на Парижской конференции.
Итак, сэры, «Дядя Сэм» репетируется. Когда мы расходимся, Олег Тягунов говорит мне: «Отец умирает, а я пою». Он много в эти дни рассказывал о себе, отец его был плохим отцом. Теперь Олег впервые, кажется, чувствует в умирающем отца. А я... Что я могу сказать ему? Какими словами утешить? Да разве в этом дело...
17 декабря. У Олега умер отец.
Вчера передавали постановление об отмене карточек и девальвации рубля. Множество людей стояло в центре, на Советской, и слушали радио.
20 декабря. Сегодня по дороге в школу губы у меня сами разъехались, кончики прыгнули к ушам: впервые за шесть — шесть! — лет увидел человека, который вышел из лавки с буханкой хлеба в руках: купил столько, сколько хотел!!! Наконец-то наши миллионы наедятся!
30 декабря. Репетируем. Немножко забудусь — кажется, играют неплохо. А вспоминаю, как должны играть — страшно становится. В пьеске, где нет ни слова серьезного, не вызывать смех — это же абсурд, клянусь рогами буйвола!
Сегодня в 5 утра встали. Темно еще. Пошли за мукой. 800 тонн на город. Много лавок, продажа организована образцово. Выдавали в пакетах, очень быстро. В 7 мы были уже дома.
31 декабря. Утром с Гришкой и Писновым пошли к Мочалину клеить цилиндры для «Дяди Сэма». Комната маленькая, с низким потолком, крошечными окнами. Над сундуком — ковер со львами, любовно возлежащими друг возле друга. На стене карманные часы без стекла, громко тикают. Стол с аккуратными стопками учебников. В углу — иконы и лампадка. Тут живет Мочалин со своей бабкой, высокой, худой, вяжущей чулок. Наверное — очень доброй. Мочалину 17 лет, лишь месяц назад он вступил в комсомол. Он чем-то похож на горьковского «озорника» — эдакая сила русская, удалая, в дневнике — или пятерки, или колы, делает газеты до 3-х ночи, пишет отличные доклады, ломает парты, сверхъестественно грубит учителям...
Мы красили, резали, клеили, и вдруг мне в голову пришла превосходная мысль: на улице так хорошо! Мое предложение было воспринято с энтузиазмом, и вскоре мы с Гришкой шли по грязной, залуженной улице: такой погоды еще никогда не было 31 декабря. Солнце, весна, голубое до рези в глазах небо...
Сейчас вечер, 6 часов. Бабушка заняла у соседей 23 рубля. Пойду давать новогодние телеграммы.
Что сделано за год? Написана никуда не годная повесть, которая, кстати, где-то затерялась, поэма «Будущее наступает» да несколько незначительных стихотворений.
Итак, новый год. Что и где — через год? Не знаю, Вне литературы не могу и не хочу представлять будущее...
Вот и все, сэры. Новый год!
1 января 1948 года. С немалым юмором, чтобы не сказать сарказмом, рассказывал мне Воронель о нравах нашего «молодого мещанства». (Мы бродили по улицам, было туманно, сыро, свет фонарей сгустился в небольшие шары светящейся паутины).
— И вот приходят, например, ко мне и говорят: «Воронель, давай устроим вечеринку. Мы пойдем к Таньке, у нее все обсудим. Она тебе наверняка понравится...».
— Почему понравится?
— Она черненькая... Пошли.
Приходим. Приведший меня высокопарно (здесь это считается остроумием) представляет:
— Это комик в жизни Воронель Александр....
Хи-хи — ха-ха... Составляем программу. Первое: по сколько соберем денег? По 40 рублей. Девочки будут? В неограниченном количестве. Кого позвать?..
— Мне беленькую... Помнишь, была на вечере...
Собираются. Пытаются завязать разговор. Тема — учителя и школа. Девочки слушают и молчат, потом уходят в другую комнату. Вызывают Таню-парламентера. Решается вопрос о вине. Визги. Наконец выносится вердикт: бутылка портвейна. Усаживаются. Начинаются споры: кто за кем должен ухаживать. О девушках говорят: «моя ципа». Каждый кормит свою «ципу». Патефон. Танцевать будем? Нет. Достают карточки для игры во флирт. Потом появляется мамаша и говорит: — Папа хочет спать!
Абсолютная пустота в мозгах, абсолютная пошлость в поведении.
5 января. Сегодня получили в музкомедии костюмы для спектакля. Завтра просмотр. Завтра выяснится — пропустят пьесу или нет.
Как бы то ни было — «Стучи в барабан и не бойся!...»
6 января.
— Пошло! — крикнул я и занавес раздернулся.
Вышел Венка Ефимов и, прыгая и корча зверские рожи, запел.
Просмотр начался.
Ольга Александровна, директор школы, представитель отдела агитации и пропаганды райкома партии, еще несколько незнакомых, какие-то девицы из райкома комсомола...
Я смотрю в щель со сцены — Ольга Александровна улыбается. Хорошо. А «щука» из отдела пропаганды — камень, да еще и такое сонливое выражение на лице... «К черту!» — думаю я. А самого бросает в дрожь. Директор улыбается. Однако...
— Пошло! — кричу я. Кончился пролог, началось первое действие.
Не подгадьте, не сплошайте, дражайшие!..
Но чувствую — гротескно проваливаемся!..
В зале — ни одного смешка!
Провал!
Провал!
«Щука» серьезна.
Между явлениями слышу: «Она требует, чтобы ей объяснили, в чем идея пьесы...» — «К дьяволу!» — кричу я. После спектакля я расскажу ей... Не сейчас!...
Перед началом нечаянно сломали две ножки у кресла, которое дал нам директор в качестве реквизита. Боимся, как бы Трумен не уронил кресло и не шлепнулся на пол... Олег Тягунов немного запутался, но — молодчага! — не растерялся, нашелся... Гришка кончил свой монолог, моргает Погосту: «Выходи!» — и добавляет слова от себя.
Второй акт. Только когда Писнов-журналист и Олег-Маршалл поют дуэт на мотив «Все хорошо, прекрасная маркиза», раздаются два-три неуверенных хлопка.
Кусаю губы...
Воронель врывается на сцену, вопит: «Ужасно!»
Хор в цилиндрах. Парижская конференция. «Цветочек из Нью-Йорка»...
Последняя сцена.
Мочалин, в темных очках, с «бабочкой», с большим животом (Морган) — очень хорош:
— Давай, давай, дружище, последнюю сцену!..
Конец.
— Артистов — в зал!..
Директор:
— Мы посмотрели спектакль. Пьеса... (Ну, сейчас сказанет!) Пьеса хорошая, но завтра ее ставить еще нельзя. Надо подрепетировать...
Договорились: идет девятого.
10 января. Вчера долго не спал. Переживал...
Когда, наконец, были подшиты мои брюки (они порядком обмахрились на обшлагах), я схватил карту для Парижской конференции, кошелку с бокалами и помчался в школу.
Около входа — Венка, Олег, Писнов, Мочалин, еще кто-то из наших и монтер. «Нет света!» Ну и ну... Пошел звонить на станцию. Оказалось — забыли подключить наш квартал. Рок!..
Время течет. Все мы погружены в уныние и безысходность. Монтер говорит: «Нужны резиновые перчатки» — и уходит. Уже стемнело... Что делать?.. Венка предлагает сумасшедший план: подключиться к уличным проводам...
Шесть. Начало седьмого. Иду искать Воронеля — его нет и нет, а в начале — его доклад о международном положении. Обыскал всю школу — нет его, не появлялся. А всюду стоят, разбившись на кучки, уныло щебечущие гости из разных школ города. Коридоры, зал, вестибюль — все погружено во тьму. Ну, — думаю, — конец! Летим в тартарары!...
Свет?.. Не будет света: монтер присоединил школу не к тем проводам!..
Что делать?.. В отчаянии решаем: играть при керосиновых лампах!
Лампы, лампы, лампы... Экзотика!
Грим, декорации... В зале нетерпеливо хлопают. Но хладнокровный, как истинный британец, Венка Ефимов объявляет: «Иду домой одеваться».
— Ты с ума спятил! — ору я. — Сейчас начало!..
— Не беспокойся, я сейчас... (Он живет в двух шагах от школы).
В зале хлопают и кричат. Для успокоения выносим трибуну, ставим перед занавесом. Но ждать больше нельзя.
— Кортиков, давай!
Кортиков — наш конферансье. Он выходит к публике, острит, зал смеется... Наконец появляется Воронель!
Воронель начинает читать доклад. Негромко, невыразительно, монотонно. В зале гул. Пять человек бегут за Венкой. Воронель кончил. Я тоже не выдерживаю и мчусь — вытащить Венку из дома!..
И вот...
Пошло!
Венка выходит на сцену — начинается пролог. «Сейчас вам песню пропоет веселый Черчилль, правдивый Черчилль, игривый Черчилль, как мира карту мы умело перечертим, иль черти Черчилля пускай возьмут!...» (Это на мотив «Сейчас вам песню пропоет веселый ветер...») Пролог закончен. Ну?.. Тишина.
И вдруг — аплодисменты! Зал хлопает!...
— Венка, ты молодец! — Жму его руку изо всех сил. Венка улыбается:
— Видишь, а ты волновался...
Пошло!..
Черт возьми, хлопают! А?.. Хлопают, да как!.. И смеются! Смеются!..
Не ожидал. На просмотре была такая ледяная атмосфера, одна «щука» чего стоит..
Женька Сабикеев — я готов расцеловать его в этот момент — кричит мне: «Завязывай простыню!» — «Простудишься!» — «Ничего!» — Он в коридоре, который заменяет артистам уборную, здесь холодно, а он в одних трусах. Обвязываю его простыней на манер тоги. Ой, как мало похож он на римлянина — вымокший под дождем ципленок!
С кого-то снимаю и накидываю пальто на озябшего Гришку Бидо.
Первый акт.
Второй акт.
Играют по крайней мере раза в два лучше, чем на репетициях. Директор школы тоже на сцене, шутит, помогает менять декорации. В антракте Кортиков сообщает мне: «С тобой хотят познакомиться».
Блок висит над столом, за которым происходит конференция, и пук веревок («машина для голосования») производит впечатление.
Маршалл произносит: «Америка несет Европе мир, счастье, свиную тушонку, сгущенное молоко...» В зале смеются. Почувствовали. А говорили: «Зрители не поймут...»
За кулисы приходит Воронель. «Знаешь, здорово! Успех! Смеются. И даже — повизгивают! Не ожидал!»
Да кто же ожидал!
И вот — финальная сцена...
О дальнейшем не хотелось бы говорить.
Почему? Не знаю. Какое-то приятно-стыдное чувство. Стыдное...
Кортиков еще до финальной сцены сказал:
— Буду агитировать, чтоб кричали «Автора!»
И в самом деле:
— Автора!..
Хорошо, что достаточно темно, чтобы не видеть цвета моего лица... Одно резко бросилось и запомнилось: глаза. Странно, ведь и не светло было, но глаза... Так резко они выделялись. Черные, с огоньками. Как если бы в зал опрокинулось небо, Млечный Путь...
Вероятно, чувствуя себя представителем власти, некий райкомовец желает видеть нас, артистов. Укладывая в кошелку бокалы, я кричу: «К дьяволам! Пускай сам идет к нам, если хочет!» Пришел — и начал плести: «Не вполне сыграно с музыкой», «надо уничтожить недостатки» и т.д. А — для чего? Ну, сыграли в школе — и на том конец! «Нет, — говорит он, — будете выступать в мединституте...»
— Слушай, тебя один критик зовет, — говорит Воронель и тащит меня к нему, точнее — к ней.
Обмен пустыми словами.
— Ну, как?.. — и т.д.
— В общем неплохо... — и т.д.
Олег Тягунов берет меня за плечи и поворачивает лицом к трем девушкам. Гм... Кажется, в таких случаях представляются... Пожимаю руки, бормочу свое имя... Что дальше?..
— Поздравляем, — говорят.
Я прошу дать отзыв об игре, но сейчас я занят... Возвращаюсь к «критику», запомнив из трех имен единственное — Галя, оттого, быть может, что когда-то в Ливадии, во втором классе, была девочка, тоже Галя, в которую, как понимаю теперь, я был влюблен...
«Критик» — девушка среднего рост и с густыми черными бровями и редко расставленными, выпирающими вперед зубами. Воронель изобразил ее мне как потрясающую мещанку, но я убеждаюсь, что она (ее фамилия — Кузнецова) довольно начитана. Говорит, что мечтает стать режиссером...
Потом я иду на сцену, и мы болтаем с ребятами — об игре, о перспективах, у всех хорошее настроение, у меня тоже — кажется, впервые за не помню какое время...
И мы очень обязаны своим успехом, своим теплым, дружеским контактом со зрителями — керосиновым лампам! Это они создали в зале такой уют, такую объединившую всех атмосферу! Серьезно!..
Дома ждут. Я рассказываю о вечере, о спектакле... Все переживают, переспрашивают чуть не каждое слово... Чтобы не быть сентиментальным, я кончаю.
11 января. Весь вчерашний день катился, разблескивался, улыбался, как ария Маркиза из «Корневильских колоколов»... Такие дни дьявольски редки. Сейчас все еще держится в голове это пьяноватое, угарное...
18 января. Вчера, встретясь после «пятницы» в библиотеке, мы в три звонкие глотки напали на Забержинского. Он разнервничался, извергая истины, которым мы громко аплодировали в пустом скверике: «в конце-концов — все решают деньги», «в доме должна быть твердая рука», «родина — это блины и березка»... Сегодня мы с удовольствием вспоминали, как вчера был раздавлен Забержинский, как вскрылась вся его пошлость и обывательщина!
Сегодня мы играли «Дядю Сэма», собирая деньги в пользу нуждающихся. Зал был битком, человек 300, в основном взрослые.
20 января. Вчера я, наконец, отрезвел, а до этого был просто пьян: множество черных, блестящих глаз, смотрящих на меня, и — несущийся из зала гул...
21 января. Мне пришла в голову совершенно сумасшедшая по дерзости мысль: а что, сеньоры, если взять и написать водевиль из школьной жизни? Юмор, сатира, сарказм. Но для этого, черт возьми, нужен опыт. А у меня — особенно в отношении «женских персонажей» — его нет... А было бы забавно — изобразить наше юное мещанство... Дать ему полюбоваться собой...
23 января. Если вы полагаете, будто я верю, что водевиль будет написан, то вы ошибаетесь. «Видите ли, — как говорит Воронель, — маловато материала. К тому же необходима острая интрига. А какая интрига в скучной школьной жизни?..» Он прав. Но мысль о сатирической пьесе не оставляет меня...
29 января. «Период изучения женских характеров» вступает в фазу активных действий. Олег Тягунов вызвался наладить контакты с ученицами Ленинской школы. Речь идет о трех девушках, которые подходили поздравить меня с успехом «Дяди Сэма». Одна из них — Аня Павловская, комсорг десятого класса, в прошлом секретарь школьной комсомольской организации. Вторая — Галя Макашова, она из Москвы, первый год в нашем городе, по словам Олега, много читает, увлекается физикой и математикой. Третья девушка Лия Коротянская, любит театр, учится музыке, участвует в школьном балетном кружке.
И вот мы отправляемся на встречу, которая должна решить быть или не быть... Мы — это Воронель и я, два Шекспира, которые должны писать, Гришка — наш Роберт Кин, Олег — наш Вергилий. Мороз жмет под тридцать, пар, вырываясь из наших ртов, тут же превращается в белое облачко и оно инеем садится на наши брови, ресницы, воротники. Порядком промерзнув, добираемся до двухэтажного деревянного дома на берегу Кутума, поднимаемся на второй этаж, нам открывает Аня Павловская. Она в синем платье с белым кружевным воротничком, что придает ей несколько торжественный вид. У нее мягкие материнские глаза. Я слишком долго тру ноги в передней о матерчатый половичок. Гришка говорит: «Смотри, дырку сделаешь», Аня: «Ничего, я другой принесу», — и всем становится смешно и легко, будто мы знакомы сто лет.
В большой комнате, немного тесноватой от старой громоздкой мебели, за столом, вполоборота к нам, сидит Галина Макашова, склонясь над тетрадкой и каким-то учебником. На ней обычная школьная форма, валенки, мы для нее как бы не существуем. Она с досадой захлопывает учебник, я замечаю заглавие: «Сборник конкурсных задач для поступления в МГУ». Чтобы как-то нарушить молчание, спрашиваю: «Готовитесь к экзаменам? Уже?» — «Готовимся, ведь мы не гении...» Ну-ну...
Лия Коротянская сидит в уголке, скромно поджав губы. Она худая, стройная, высокая, у нее большие выпуклые глаза, тонкие длинные руки, «музыкальные» пальцы... Мы сидим, не зная, с чего начать. Воронель пробует объяснить, получается слишком нудно, запутанно. «Вольтер, — говорю я, — писал, что пьеса без любви — что жаркое без горчицы... Мы собираем материалы для сатирической пьесы о школе, о мещанстве, но нам нужно знать, как — не в книгах прошлого века, не в романах Тургенева, а сейчас — влюбляются, ухаживают, признаются в любви... И т.д. Мы хотим, чтобы вы помогли, поделились опытом, которого у нас не хватает».
Все это я выговариваю прямо, сухо, по-деловому, и что же?.. «Вы пришли, чтобы говорить нам пошлости?» — спрашивает Галина. Выручает Воронель, за ним Гришка: «Пошлость — это когда притворяются, чтоб было «красиво», а мы хотим правды, о которой не говорят, не пишут — не принято, потому что неприятно... Ваша школа — образцово-показательная, а чем живут ваши девочки? Что читают помимо программы? Политика их интересует? Как они относятся к доктрине Трумена? Читают ли Эренбурга? Что думают о теории относительности? Как проводят вечера — играют во «флирт», танцуют, мальчики кормят своих «ципочек» винегретом, за что те разрешают проводить их домой?.. И все это — когда во Франции бастуют докеры, в Греции ловят и расстреливают последних партизан, в Америке линчуют негров?..» В ответ было молчание, робкие возражения, но их не стало, когда мы заговорили о неравноправном положении женщины, о том, что ей с ранних лет внушается, что она — «предмет» для радости, украшения, наслаждения, и она это принимает, не чувствуя, что это унижает, уничтожает ее личность...
Мне показалось, в конце разговора на нас посматривали уже не столько растерянно, сколько испуганно. Условились, что когда для нас будет готов «материал», нам позвонят и мы придем. Но что-то мало надежды на их звонок.
3 февраля. Наши нимфы молчат.
5 февраля. Никаких звонков.
8 февраля. Наконец-то!..
Мы пришли к Павловской и заняли стратегические позиции. Однако за этим последовало драматическое молчание. Никто из нимф не решался начать первой. Шекспир номер 1 глубокомысленно безмолвствовал. Шекспир номер 2 раскачивался в шезлонге и молол чепуху, чтобы разрядить атмосферу. Наконец нимфа с материнским взглядом начала инвективу, которой предстояло быть начертанной на скрижалях истории. В социалистическом обществе XX века были вскрыты рабовладельческие тенденции. Шекспиры ерзали на своих сиденьях от удовольствия: материалы для страшного суда над человечеством росли и множились с невероятной быстротой!
15 февраля. В пятницу с удивившим нас всех успехом ставили «Дядю Сэма» в областной библиотеке.
Вчера Аня Павловская достала для нас билеты на вечер в Ленинскую. Поразило само здание — внутри. Я восхищался архитектурой всю торжественную часть, состоявшую из речей о пользе физкультуры и спорта, за ними следовало выступление физкультурниц, потом балет. Поразительно: в школе — и такой балет! И пластика, и балеринная легкость, без всяких скидок!..
Но главное, ради чего мы здесь очутились, было «изучение женских характеров»... Начались танцы. Мы стоим у стены и ругаем Воронеля: он обещал «футуристическими» методами приводить к нам для детального опроса «персонажей», а оказался такой же тряпкой, как и мы. Но вот подошли «наши героини», как называет их Воронель. После недолгого разговора Галя и я обособляемся. Проклятая радиола гремит, заглушая Галины слова, треть слов я не слышу...
— Я давно хотела с тобой поговорить.... — Видно, это тот момент, о котором рассказывал нам Олег Тягунов: ей хочется вдруг много говорить, критиковать, выпалить вдруг все то, о чем думает, о чем предпочитает молчать...
В Москве, рассказывает она, все по-другому: люди говорят, мыслят (или, по крайней мере, учатся мыслить), она часто бывала на литературных встречах с писателями, кинорежиссерами, артистами. Здесь — не то. В классе — человек пять «думающих», а остальные... К «дружбе» относятся с ехидством и завистью, страшно боясь, чтобы что-нибудь о «предосудительном поведении» не дошло до классрука. Очень страшатся «высших сфер», давящих на комсомольскую организацию, уничтожающих любые начала инициативы, активности. Все молчат и боятся «свое суждение иметь». Она как-то резко выступила — и в результате: «Воображает! Рисуется!..»
— Когда вы заговорили о женской эмансипации, я поняла, как все это далеко от нас. В нашей школе даже не задумывались над этим вопросом.
— Но, — говорю я, — ведь то и странно и страшно, что именно в вашей среде не возникает протест против пошлых взглядов на женщину...
— В том-то и дело...
В общем, сэры, вы узнаете меня: я глуп и очень огнеопасен. И мне уже хочется писать стихи...
Не знаю, будет ли пьеса, а стихи будут!
17 февраля. Вчера в газетах опубликовано постановление ЦК ВКП/б/ об опере «Великая дружба» Мурадели. На меня это произвело гнетущее впечатление. Выходит, мы бесплодны, поразительно бесплодны. Шостакович и Прокофьев ругаемы. ЦК смаху рубит: берите классику, учитесь у классиков, музыку — народу, потому — назад!
Мне кажется, это постановление мало что даст. ЦК ли разрешит связанные с музыкой проблемы? Поможет ли преодолеть кризис в музыке? Или, может быть, никакого кризиса нет? А был период «утробного» развития, в течение которого музыка настолько обогатилась и изощрилась в смысле содержания и формы («формализм»!), что получила возможность развиваться в самой себе, согласно собственным законам (как логическое развитие математики). И, наконец, обогащенная и могучая, она вернется к людям...
Сегодня были у нимф. Галя азартно кричала о бессмыслии теоретических рассуждений об «эмансипации», нужно что-то делать... Очень хорошо это волнение, крики о том, что «нужно что-то делать» — и вслед за этим: «Пусть каждый из вас наставляет на путь истины свою знакомую...» Я думаю, еще 2-3 такие «творческие встречи» — и мы разойдемся...
Однако я полностью поддержал Галю, а потом прочитал свой фельетон «Божественная комедия», в которой изображены и Шекспиры, и Роберт Кин, и все три нимфы... Я произвел полнейший ажиотаж. Никто не ожидал от меня такого трюка. Сначала все недоуменно переглядывались, потом удрученно молчали, потом принялись безудержно хохотать...
21 февраля. Сегодня был вечер в школе. Сегодня я ощутил, что Галя—это что-то замечательное, великолепное. На вечере была Кузнецова, она и ее подруга (по словам Кузнецовой, прогрессивно настроенная девушка) — хорошие, умные и т.д., но они говорят: «Самое порочное в нашем поколении? Гм... Невежливое отношение к старшим. Что?.. По-вашему не так?.. Ну, знаете ли...» Короче, хорошо учись, слушайся папу и маму, люби Пушкина...
Сегодня после пятого урока меня вызывают два типа, они хотят ставить у себя в пединституте «Дядю Сэма» и просят разрешения и помощи. Сегодня в 2 часа я должен быть в пединституте. Прихожу. Все расселись, я читал текст...
28 февраля. Вчера мы втроем совершили следующий подвиг.
Дело в том, что несколько дней назад мы отправились в горком ВЛКСМ, пришли к инструкторам и заявили: «Современное положение женщины такое-то и такое-то. Какова точка зрения партии по этому вопросу? Вот вам 5-6 фактов...» Инструкторши пробормотали нечто невразумительное и посоветовали обратиться к одному, как мы поняли, из секретарей, весьма важному в горкоме лицу — товарищу Кусову.
Кусов, которого мы атаковали вчера, маленький, энергичный, говорящий тихим, спокойным голосом человек, отвечал нам по пунктам. Смысл его речей таков: женщина может быть избрана в Верховный Совет, она может занимать различные посты и должности, но при всем при том она должна варить компот, штопать носки и создавать домашний уют. Руководящая роль в семье принадлежит мужчине. Экономическая же зависимость в семье должна быть уничтожена факторами морально-этического порядка.
Просветленные, мы ушли.
2 марта. До нас доехало, что ни написать сатирическую пьесу, ни поставить ее мы не успеем — за то время, которое осталось до экзаменов. Да и экзамены на аттестат зрелости — тоже не хухры-мухры... Но материала у нас в руках скопилось порядком, жаль его выкинуть на помойку... И мы решили, что напишем доклад. Чем сейчас и занимаемся мы с Шуркой Воронелем. Составляем план доклада о молодежной обывательщине, к вечеру, который состоится 13 или 14 марта. После доклада, построенного в острейших выражениях, будет Маяковский, потом выскочит Погост, девятиклассник, с розочкой в петлице, и споет «Всюду для нас блеск женских глаз», и если доклад дойдет до сидящих и внимающих, его сами сгонят, а нет — наши устроят инсценировочку...
Доклад решили назвать по-маяковски: «Вонзай самокритику!»
7 марта. Когда я достаю неожиданно интересную книгу (давно не было!), о которой ничего не знаю, о содержании которой только догадываюсь, у меня буквально «дрожат руки», еда и все прочее летит к чертям — сесть и читать. Обычно при чтении разочаровываешься, но я говорю о первом этапе.
Вот такой книгой, непрочитанной, о смысле которой я лишь догадываюсь, является Галя. Она интересует меня все больше. Что за человек? Какова ее «суть»? Как жила, как живет, какова она в «мышлении и бытии»?
8 марта.
...
14 марта. Воскресенье. Неделя промчалась. Не «существовали», а жили. Жили! Не ходили в школу, стояли в очереди за мукой, писали доклад «Вонзай самокритику!», таскались по горкомам, защищая право на его прочтение, три раза спорили с директором, который — по трусости — был против, жали друг другу руки от радости, что все-таки в конце-концов разрешил, дружно волновались и забывали об уроках. Два раза Галя с Аней были у меня, переписывали доклад и тезисы к нему. Ни разу не ложился раньше часа ночи. В общем, все было исключительно, непередаваемо великолепно.
Итак, доклад, очень остро, эпатирующе написанный, переписан и разрешен всеми положенными инстанциями — горком, райком, директор...
Вчера. 13 марта. 9 часов. Вечер начинается. В нашем школьном зале свободных мест нет, он весь заполнен — от первого до последнего ряда. Но я не доволен: мало!
На сцене — стол, за ним трое: Воронель, Ефимов и я.
Вступительное слово — пародию на торжественные доклады о «высоком моральном облике советской молодежи» — произносит Гришка. Он нервничает и в неудачных местах громко и сердито топает ногой. Но вот он кончил. Поднимается Венка Ефимов и выходит на середину авансцены...
Зал слушает, в полном недоумении, эти не слишком известные стихи Маяковского. Венка читает их артистически, вскинув правую руку и выделяя каждое слово...
Зал оглушенно молчит, но на некоторых лицах видны улыбки.
За Ефимовым поднимаюсь я.
— Конечно, — говорю я, — вы заранее зеваете перед докладом Но на этот раз мы не собираемся морить вас положительными примерами...
И так далее. От Маяковского — к нашему времени. В частности о «филатовщине»: у Фадеева в «Молодой гвардии» есть такой персонаж — Валя Филатова, подруга Ули Громовой, она говорит, что может быть, как Уля, она любит уют, тепло, занавесочки на окна гераньки, любит тихую, спокойную жизнь и ни во что за ее пределам не хочет вмешиваться... Валя Филатова, «филатовщина» — образе современного мещанства...
Потом шли примеры из школьной жизни, речь шла о пассивности общественных вопросах, о пошлых вкусах, обывательщине, взаимоотношениях между... Говорили, что читал я потрясающе плохо, монотонно, еле слышно, и однако сам стиль доклада вывез. Тишина был полнейшая. Слушали. Там, где нужно, смеялись. А мне казалось, страшно ору и читаю замечательно. Правда, глотка у меня пересохла, но я «был спокоен, как пульс покойника».
Кончил.
— Записки! — объявил Ефимов.
Одна за другой начали шлепаться на стол свернутые в трубочку бумажки. Воронель решает отвечать первым. Берет пачку записок об оперетте.
— Вот здесь какое-то узколобое толстозадие заявляет... Может уходить и не слушать, если оно не способно понять...
Подбегает Галя, сует записку: «Сашка, так отвечать нельзя!» Но что мне-то делать с этой запиской, вложенной мне в руку, и с Сашкой?.. Наконец, он кончает. Я встаю и отвечаю сразу, без подготовки на 5-6 записок: «Почему, отрицая оперетту, вы написали«Дядю Сэма»?..», «Что такое любовь?», «О чем вы мечтаете?», «В чем культура советского юноши?»... Встает какой-то парень в очках.
Говорит пошлости о том, что в оперетте публика отдыхает. «Мы должны построить на основе Кальмана свое...» Ему хлопают, хотя как это следует понимать — «на основе Кальмана»... Одна из записок: «Не ошибусь, если выражу мнение всех присутствующих: ваш доклад — пощечина общественному вкусу. Побольше таких докладов, товарищи!» А одна записка: «Не вам осмеивать композитаров!»Так и написано — через «а». Прочитав чью-то записку, отвечаю в таком стиле: «В оперетту ходят смотреть на то, что скрывается под слишком короткими юбочками!» На сцену мчится директор. В зале гул. Шурка еще более резок и груб... Директор кричит ему: «Опозорил школу!» И — уже с трибуны: «Герт правильно сказал — оперетта должна быть создана нами!...»
Еще десяток записок. Директор требует: хватит!
Кончаем. Венка Ефимов объявляет перерыв на три минуты: «Записывайтесь в прения по докладу!»
Началось.
Вышел Шомин. Косой пробор и сверк в глазах. Ай да Шомин!.. Он говорит о сугубо положительном, опираясь на литпримеры, плюет на реальную жизнь и утверждает, что ничего такого, о чем сказано в докладе, на самом деле не существует. Ему хлопают. Шомин кончает призывом искать мудрость жизни в 20-ти «Правилах поведения для учащихся».
— Порет пошлость! — ругаюсь я.
— И такую сухую! — поддерживает присевший к столу Кортиков.
К трибуне подходит Галя Макашова. Бурно дышит. Мне: «Буду говорить о Шомине!..»
Потом — Аня Павловская. Потом — Кузнецова, Мочалин — против нас. В том смысле, что вокруг нет ничего плохого, и вообще... Выступает пославшая записку о «пощечине» — студентка пединститута Сарычева. Любит Маяковского...
Директор прекращает прения. Очень неприятно, что мы дошли до грубых выражений. Утешает одно: все сказанное — правда. Потом думаем, сбившись в кружок — человек 10 из Ленинской, из нашей, откуда-то еще: что же дальше?..
До 2-х часов ночи бродим по улицам с еще одним дельным парнем из Калининской, Цейтлиным, он любит Маяковского, ругает меня читку и хвалит доклад. Я же, в общем, доволен. «Дали по мозгам»
А сегодня иду — слышу: две девицы, одна рассказывает другой: «Мальчишки говорят о «Филатовщине». Это в «Молодой гвардии есть такая мещанка Валя Филатова...» Больше ничего, проходя мимо я не расслышал. Но главное — говорят!
18 марта. Вернулся из тюрьмы Виктор Александрович, муж тети Муси, дряхлый и страшный. У него было пять лет — кажется, за растрату, до того он работал бухгалтером. Его актировали по здоровью. Но дело не только в этом: он алкоголик, с ним тетя Муся мается всю жизнь. А прогнать не может: стар, куда ему деваться?.. Но главно как ни странно, она его — любит...
21 марта. Галя смеется вызывающе: «Что, вам не смешно?.. Ну пускай. А вот мне смешно — и я смеюсь!...» И вместе с тем — спрашивает глазами: «Не глупо ли, что я над этим смеюсь?»
Она увлекалась геологией на Урале, имела большую коллекцию горных пород. Ходит на лыжах, катается на коньках, занимается легкой атлетикой. Хотя читала, как не хочется это говорить, не весьма много дельного. Но умна и меня боится. Морда у меня, видно, всегда идиотски глубокомысленно-серьезная. Скучен я. «Слушай, давай без провожаний», — сказала она мне, когда мы однажды вышли от Гришки. У Воронеля она сразу почувствовала истинную атмосферу: «Сморят, как на породистую английскую лошадь».
Год назад у нее умер отец. Живет с матерью, в общежитии мединститута, мать — библиотекарь. Видимо, дочка Вандербильдта обладает большим количеством долларов, чем Галя.
25 марта. Мы решили в дополнение к докладу издать журнал. Пускай в нем продолжится дискуссия. Приходили Галя и Аня, принесли кое-какие материалы для журнала, завтра он должен быть напечатан, Это журнал против «филатовщины».
Вечером с Шуркой Воронелем и Гришкой отправились в Калининскую. По уверениям нимф, там находятся какие-то сверхгении, которым ничего не стоит расшибить все наши теории. Недавно нам вернули один экземпляр доклада с «калининскими» поправками, отзывами, рецензией. Все страшно глупо. Тем не менее, мы вечером были в Калининской. Первая встреча — с давним одноклассником Синягиным (когда-то мы с Гришкой учились вместе с ним):
— Вы против оперетты?... А советская как же?..
Пришлось в сотый раз повторить, что мы против «венской», что нужно новое, современное искусство — во всех областях, в том числе и в оперетте...
Потом нас потащили в пионерскую комнату, где собралось несколько ребят, во главе с великим Вилом (ВИЛ — Влад. Ильич Ленин), о котором столько говорили нимфы. Это лобастый, широколицый, узкоглазый дэнди с галстуком, говорит чрезвычайно спокойным, уверенным тоном, стремясь быть авторитетом. В кругу девчонок — джентльмен, в кругу мальчишек — весельчак, то расскажет соленый анекдот, то выкрикнет похабное словцо. В пионерской снова спорили: «Как же без оперетты, без отдыха, без смеха? Вы слишком увлекаетесь политикой...» Или: «Надо развиваться во всю ширь, читать и «Анти-Дюринг», и «Монте-Кристо»...» Но спросите кого-нибудь, читал ли он «Анти-Дюринг»? Нет. А «Монте-Кристо»? Да...
26 марта. В 9 вечера собралось человек 15 — 16 у Гришки — из Калининской, из нашей, из Ленинской. Был и Вил (он гораздо больше понравился мне в этот раз), и Илья Нахимов, о котором ходит слава первого ученика и в которого влюблены все девчонки. Он с апломбом порол разную чепуху, намекал, что ему — не то что всем нам — жизнь тяжело дается, и т.д. Потом я спрашивал и Галю, и Аню: почему он считается гением? Галя: «Какой он гений? Обыватель!» Аня: «Нет, он все-таки гений!» Все, что оралось в Калининской на вечере, было выорано здесь, но я предпочел просто сидеть на столе, болтать ногами и предаваться созерцанию. За все отдувались Шурка, нимфы и Макаров с Витковским — наша «смена», девятиклассники, тоже написавшие «тезисы» в таком духе: «Дружба — это гармония интересов, от пола не зависит, а пальто следует подавать взаимно».
Самое главное: вчера допечатали на машинке журнал. Успех иметь будет, конечно, только я не доволен: и плохо, и мало, всего 18 страниц.
Позавчера долго сидела Галя. Говорили о Низами, о политике, о «Русском вопросе» Симонова, о Хачатуряне. Потом пришли Гришка, Шурка, сидели, переписывали журнал.
Вчера была городская школьная олимпиада, мы выступали на ней с «Дядей Сэмом», неплохо. Фотографировали одну сцену для «Волги».
30 марта. День рождения отца.
31 марта. Мы с Шуркой сочинили серию писем от имени неких девиц и «вьюношей», возмущенных нашим докладом, опубликовали в журнале эти письма и ответы на них. Мистификация удалась блестяще. Забержинский читал письма и восхищался: «Какая умная девушка!..» Галя принесла мне, т.е. вернула Фурье, Энгельса, еще что-то п философии — при нем, и он был потрясен... Аня тоже читает «Анти Дюринг», уже добралась до середины. Но замечательней всего, чт Гришка начал «Анти»!.. Правда, пока дошел всего до 50-й страницы но я не теряю надежды...
3 апреля. Тридцатого марта Погост показал номер нашего журнала директору школы. На другой день тот вызывает меня к себе в кабинет;
— Что это за журнал?.. Я тебя накажу!.. Завтра же все экземпляр — на мой стол!..
Я вышел, на ходу читая «рецензию» Ивана Митрофановича, нашего литератора, на номер журнала. И потом весь урок геометрии вспоминал все ругательства, которые когда-нибудь слышал, и за их недостатком изобретал новые. Он пишет, что мы сами говорим о пошлости, чтобы специально говорить пошлости, и что оперетта, разрешаемая правительством, не есть неполезная вещь, и что подобные журналы могут издаваться только с разрешения Обллита, и т.д. Гениальная, неуязвимая тупость, которую безнадежно пытаться пробить. Ни одного аргумента, ни одной мысли!
Мы впятером решили проводить тактику обструкции по отношению к директору и распространять насколько можно журнал.
Однако на следующий день Витковский и Макаров, девятиклассники, наша «молодая смена», вдруг становятся ренегатами и заявляют:
— Мы против журнала... Слишком резко... Никого не убедите, только разозлите...
«Олл-райт», — говорим мы втроем и доказываем, что резкость журнала на 70 процентов ниже, что одного доклада мало, чтобы раскачать «филатовщину», никто не станет слушать медоточивые речи: резкость гарантирует внимание, содержание — понимание,..
Вечером переписываем один экземпляр журнала /несколько хотим утаить от директора/, и Гришка относит директору журнал. Как ни странно, тот настроен мягко, говорит: «Исправьте и можете пускать»... Что с ним случилось?.. Но наши градусы повышаются, все впятером вопим, радуемся и составляем, сойдясь у меня, планы на воскресенье: собрать 30 человек из разных школ у Гришки, прочесть журнал и т.д. В общем — устроить Вальпургивую ночь! Олл-райт!
Сегодня приходила Галя. Вчера у нее в классе несколько часов спорили о журнале. Сегодня должно было состояться обсуждение в классе у Ани, но, кажется, все ушли — в знак протеста. Значит — в цель. Значит — прямой наводкой. Их школа решила выпустить свой журнал нам в ответ. Это будет интересно!
Сегодня спорили с Шоминым. Он понял письмо-пародию на свои слова о 20 правилах для учащихся, «золотом сердце учителя» и прочие славословия нашим «Филатовым». Но спорить с ним надоело. Только теперь понимаю, на какой твердой, здоровой почве — наши взгляды!
В классе развернулось движение против нас. Но какое? Каждый, кроме Кортикова, за, но все — трусы, ведь пошлость — не новость и не требует храбрости...
Итак, у меня долго сидела Галина. Вероятно, в классе она несколько изолирована, кое-кто называет ее «белой вороной». После школы она едет в Ленинград. Шурка тоже. И Аня, и я. Вернее — хотим ехать. И рады тому, что будем вместе, и тихо мечтаем, что университет нужно будет поднять, развернуть ту же борьбу в новых формах и масштабах. И пускай это станет лишь прологом к дальнейшему...
10 апреля. Несколько дней назад Аня вдруг сообщила, что в райкоме — или обкоме комсомола, не помню, крайне враждебно настроены по отношению к нашему «фронту», и грозят, и — мало того! — за мной и за Шуркой следят... Разумеется, всех нас это известие весьма позабавило. Пока в конкретных формах оная враждебность не проявляется. А что до слежки... Это уж явно из области перевозбужденной фантазии.
18 апреля. Среди недели приходила Галина. У нас кто-то сидел, тетя Муся хворает, мы ушли в степь, вдогонку нам несколько мальчишек матом выразили удивление нашему преступному хождению вдвоем. Болтали о разном — о немецкой военной идеологии, поэзии Алигер, лирике. По ее словам, дома положение мало благоприятное для радужных надежд. Деньги... «К чему приводишь ты сердца людские, заветный голод к золоту...» В общем — паршиво. Идиллическая картинка о Ленуниверситете — стиль Феокрита.
В пятницу, пользуясь тем, что директор на время уехал, Макаров собрал человек 40 из четырех-пяти школ города и провел что-то вроде гришкиных суббот.
20 апреля. Вчера не мог высидеть дома. Мчусь в библиотеку, сижу за Радищевым, оглядывая всех входящих, наконец — она! Я высиживаю еще 15 минут, но смысл строчек до меня не доходит. Я подхожу — как хорошо, что рядом свободный стул! — и сажусь. Бросаю один-два взгляда на ее никнущую над физикой голову — и успокаиваюсь. Проходит полчаса, пора сдавать книги — библиотека закрывается. Мы выходим. Несколько кварталов нам по пути. Она спрашивает:
— Ты торопишься?
— Нет. А ты?
— Тоже. Только давай свернем.
«О гордый дух, и ты склонился в прах!» Я могу с Воронелем идти всюду, а с ней — нет! Она боится пошлых разговоров. Как глупо. Причем вдвойне: раньше Трумен станет коммунистом, чем эти разговоры будут иметь под собой почву. И потом — ведь как хорошо делать открыто, не стыдясь, не боясь — все, что хочешь, чувствуя, что ты делаешь именно то, что тебе хочется...
Мы идем к крепости, сворачиваем, пересекаем трамвайное кольцо и выходим на Стрелку. И вот — огни Волги, никогда не надоедающий, негромкий плеск воды, бесконечность воды и неба, и ты сам растворяешься, погружаешься в это — единое, слитное, нерасчленимое...
Она чем-то раздражена, ей хочется чем-то уколоть мое самолюбие, но я решил держаться на оптимистических позициях — и когда речь идет о будущем, и когда мы говорим о современной литературе... В одиннадцать расходимся. Луна отчаянно лунит. Я трезв, как после стакана нарзана.
1 мая. Вчера вечером читал Ибсена и писал стихи. Вдруг влажны весенним ветром после суши влетает Галина. Прямо со спортивно эстафеты. Глаза горят. Волосы растрепаны. От нее так и ароматится озоном, свежестью, чем-то молодым, сильным, красивым. Сбивчиво рассказывает об эстафете. Они — ленинцы — первые. Успех. А мне обидно. Я только что вникал в тончайшие мысли Ибсена, искал звучные рифмы... Я мрачнею, молчу, зубы сведены, как судорогой, не разжать.
Она спешит в школу, на вечер, за который отвечает их класс. Выходим вместе. Она спрашивает: «Ты на вечер пойдешь?» — и, получив отрицание, умолкает. «Обиделась», — отмечаю я и молчу, молчу и смотрю в сторону...
Потом я долго брожу по улицам, такое настроение, что хочется плакать, по-детски тря кулаком слезы. Потом пытаюсь переломить настроение, рассуждаю сам с собой о политике, революциях, к 12 часам я уже все блестяще отрепетировал — как и о чем стану говорить, лишь бы встретить ее, выходящую из школы. Я долго хожу поблизости и жду, жду. Наконец — голоса. Идут Гришка, Воронель, Аня, Галина... Я иду за ними, приотстав метров на пятнадцать, иду с полчаса. Потом, у трамвайного кольца, Галина отделяется от остальных и уходит домой. Я догоняю ее и сходу начинаю болтать и смешить. Я веду себя, как величайший эгоист: видимо, разговаривать «для меня» ей уже надоело, да и вообще она устала — она делает со мной небольшой круг на несколько улиц, только тогда я говорю «пора» — и она сознается, что и вправду очень устала. Когда я проводил — с ее разрешения, понятно! — Галину до ее дома, она вдруг спросила:
— Ты мне зачем дал Шахова?
— Как зачем? Он прекрасно разбирает «Фауста»...
— А я думала — намек на то, что я похожа на Вагнера.
— Ты?.. — Я страшно удивился.
...Временами мне кажется, что ночная Волга, Галина, «Вонзай самокритику!» — все это листы и образы какого-то невероятно большого романа, который читать не то чтобы очень интересно, а — попросту необходимо...
8 мая. Вчера был «последний аккорд». Калининцы умело подготовили этот диспут, а заправляла всем их учительница литературы, первостатейная дрянь, даже описывать не хочется — она все время выкрикивала ядовитые реплики, ехидничала, когда на трибуне были «наши», зато «своих» ласково называла по именам, ободряла, подсказывала... Ну, черт с ней. Целое утро ругаюсь. Хорошо, что дома никого — можно вслух.
Так гадко, мерзко, глупо — после этого вечера в калининской.... Оказывается, все вокруг прекрасно и удивительно, только мы чем-то недовольны, кого-то подстрекаем, подбиваем, все видим в черном свете... Злопыхательствуем... И вообще чуть ли не сотрясаем основы советской власти...
Уф-ф-ф!..
29 мая.... Ждешь с трепетом, не понимая, чего и зачем, ждешь и все превращается в ожидание. Стоишь у окна — и глаза ежесекундно отрываются от книги — посмотреть на дорогу... Мысли не могут собраться в комок и суетливо скачут, прыгают внутри опустевшего черепа. Издали видишь знакомую фигуру — она! Конечно, она! Наконец! — Нет, не она. Да разве это ее походка? Почему я решил, что это она? И снова — ожидание, ожидание... А вдруг она не придет?.. Нет, должна прийти. Каждую секунду может показаться из-за угла, каждую секунду... Непрерывное ожидание. Непрерывная, неслабеющая надежда. Растущая уверенность. Плевать на все, ни о чем не думать, все, не имеющее отношения к ожиданию, чепуха, его попросту не существует...
26 июня. Черт знает сколько времени прошло. Вчера закончены экзамены. Я получил серебро — это значит, что у меня прямой шанс поступить на журфак МГУ. Жить в Москве. Пользоваться Ленинкой, ходить в лучшие в стране театры. А самое главное — быть ближе к людям думающим, широко эрудированным... Короче, Москва — не Астрахань... Я рад очень и за Шурку Воронеля — он получил золото, в Москве мы будем вместе. Сегодня мы с Гришкой отнесли в букинистический многотомную медицинскую энциклопедию, принадлежавшую моим родителям. Получили за нее 900 рублей. Это чтобы Гришка смог тоже поехать в Москву — вместе с нами. Я надеюсь, мы будем там все впятером!
Вчера, в «день конца», мы трое предупредили свои семьи, что не будем ночевать дома, подкрепились у нас, чем бог послал, между часом и двумя, и двинулись в степь. Добрались до Царева, речушки заросшей по берегам тутовником и густым кустарником. Черное, блестящее зеркало воды, бледные звезды и полная луна в сочетании с дугой переброшенного через речку какого-то декоративно-сказочного мостика создают совершенно особенную картину, которая чем дальше, тем больше завораживает своей красотой...
Лазили по деревьям, рвали тутник, купались, презрев страх перед змеями, бегали голышом, прыгали по берегу, орали, пели, сходили ума. Покончив с купаньем, пошли назад и, взобравшись на холм, ждали рассвета. Рассветало медленно — небо становилось вначале серым, потом белесым, зеленовато-белесым, голубым... И вот — солнце! Каким-то текучим, расплавленным золотом капля желтого сверкания выдавилась среди горизонта и, набухая, колеблясь краями, как аэростат, наполняемый газом, быстро поднималось ввысь. Солнце, похожее на желтый пятак, резко очерченное, казалось невиданно, невероятно чудесным. Оно поднималось вверх, и мы втроем стояли, восхищенно молча. Что такое — лунная лирика в сравнении с ним?.. Он шло вверх, и это было солнце действительно новое, солнце начал нового, когда начинается Человек, а процесс (фаза) куколки можно считаться законченной...
27 июня. Был выпускной вечер. Проходил он в суперторжественной обстановке. Шомин произнес благодарственную речь. Учителям дарили букеты. В одном из классов были расставлены столы, родители (у кого они имелись) их накрыли всяческими закусками, бутылками самодельного вина... Мы не стали долго сидеть, пить, есть, произносить пошлые тосты и тостики, а отправились на Волгу, на Стрелку где Кутум впадает в Волгу и где мы бывали иногда с Галиной...
Между прочим, удивил такой факт. Аттестаты зрелости выдали, чтоб мы полюбовались ими, и тут же отобрали — было сказано, что предоблоно не успел их подписать. Взяли наши аттестаты — Шуркин, Гришкин и мой, так что мы не сумели даже показать их дома. Но серебро мое оставили на руках — его подписывать не нужно...
Далее в дневнике возникает провал. Это тем более обидно, что весь дневник, все описываемые в нем события тянулись к той самой кульминационной точке, которая оказалась опущенной. Почему? Во-первых, каждый допрос заканчивался подпиской «о неразглашении». Во-вторых, ожидался новый обыск, они могли бы прочитать кое-что о себе, а это их еще больше бы насторожило и разозлило. В-третьих, мысли, высказанные на страницах дневника, могли бы лишь усугубить нашу вину (в их глазах)... И потому страницы после 27 июня остались белыми, незаполненными.
Я постараюсь изложить все, что сохранила память — спустя более полусотни лет, стараясь ничего не исказить и не преувеличить.
На другой день после выпускного вечера мы с Шуркой Воронелем встретились в областной библиотеке, в читальном зале, и простились только около пяти часов, отправившись по домам. Мне было идти через весь город, от центра до окраины, где находилась Первая городская клиническая больница, где мы жили у тети Муси.
Я прошел уже полпути, когда на дороге, почти вплотную к тротуару, по которому я шел (мне хорошо запомнился этот момент), притормозила черная тупорылая «эмка». Из нее вышел длинного роста, белокурый, в белой рубашке человек и обратился ко мне:
— Вы — Юрий Герт?
— Я.
— Садитесь.
И вот что странно: я ничуть не был удивлен этим приглашением. Напротив, я как-будто ждал чего-то такого. Я сел в машину, на заднее сидение, и не спросил — куда мы едем, зачем... Как будто какая-то властная сила овладела мной и требовала только безоговорочного, безмолвного подчинения... Я ничуть не усомнился в том, куда меня везут, и в самом деле — машина развернулась, помчалась в обратном, через весь город, направлении и остановилась за пару кварталов от библиотеки — на улице Свердлова, перед входом с большой черной доской, по которой золотом было написано:
Вероятно, не тогда, не в тот момент, когда белокурый отворил дверцу «эмки», выпустил меня и затем ввел в здание, перед которым притормозила машина, — не в тот момент я подумал, что в подобное я здание, только с надписью «НКВД», десять лет назад входил дядя Илья, а годом позже — тетя Вера... Теперь очередь была за мной.
Белокурый, пропустив меня вперед, проследовал по лестнице второй этаж. Здесь, перед обшитой коричневым дерматином дверью стоял то ли стул, то ли скамья с несколькими подушечкообразным сиденьями, в точности не помню, помню только, что, усевшись, я промаялся часа полтора, а то и два, в ожидании... Чего?.. Сам не знаю. Казалось, про меня попросту забыли. Тогда зачем сюда меня привели оставили перед дверью, из-за которой временами выходили какие-то люди, выходили, входили, ничуть не обращая на меня внимания... Помню, я даже, соскучась, достал из кармана блокнот и что-то стал записывать в нем. Но кто-то из выходящих-входящих предупредил: ничего не записывать, не положено... И я сидел, томился, придумывал разные причины, почему я здесь...
Наконец меня пригласили войти. Я сидел перед столом, за которым находился капитан, чью фамилию я не запомнил, хотя он вежливейшим образом представился, протянул руку и пожал мою. Вообще внешне вел он себя безупречно. Во время нашего разговора достав из стоявшего от него по правую руку сейфа том Плеханова, цитировал, то ли поправляя, то ли опровергая мои доводы. Раз даже открыл передо мной пачку «Казбека», предлагая мне закурить, я отказался, но этот его жест мне польстил, капитан считал меня вполне взрослым...
Дальше я постараюсь изложить суть допроса, как он запомнился мне, опуская детали.
Положив перед собой допросный бланк, выводя каждое слово каллиграфически-четким почерком, капитан вписал в бланк мои общие анкетные данные, спросил, что известно мне об отце, и перешел к родственникам: что мне известно о брате отца, Илье Гидеоновиче Герте, что — о сестре отца, Вере Григорьевне Недовесовой... Что я мог ответить?.. Илья Гидеонович Герт был арестован как враг народа... Второй муж Веры Григорьевны Недовесовой тоже был арестован как враг народа... Кажется, они оба получили по десять лет... (На самом деле оба были расстреляны). Вера Григорьевна получила пять лет лагерей в качестве члена семьи изменника родины...
Капитан записывал все сказанное с бесстрастным лицом, у меня же в груди что-то заколыхалось. Я и сам почувствовал себя.... Не в своей, по крайней мере, тарелке. Затем последовали вопросы, связанные с перепиской между тетей Верой и мной, и хотя мы в основном обсуждали весьма отвлеченные литературные проблемы в своих письмах, самый факт переписки почему-то внезапно стал выглядеть криминалом. Особенно после того, как капитан положил перед собою на стол отпечатанные на машинке копии наших писем...
Потом он осведомился, известно ли мне, что это за девочка, Вика Турумова, с которой я также поддерживаю письменные отношения? Знаю ли я, что ее мать отбывала срок в лагере?.. Да, сказал я, это я знаю, но Вика — честный советский человек и за свою мать не отвечает... Известно ли ему, капитану, кто и когда выразил мысль, что «дети за родителей...» Да, подтвердил капитан, ничуть не смущаясь, и задал мне вопрос, который совершенно выбил у меня из-под ног всякую почву:
— Известно ли вам, — спросил он, — что ваш друг Александр Воронель был приговорен советским судом к отбыванию наказания за контрреволюционную деятельность?..
Я был совершенно оглушен. Ошарашен. Я не поверил. Как, Шурка Воронель, мой друг, ничего такого не рассказывал мне?.. Значит, это ложь, выдумка! «Контрреволюционная деятельность...» Чушь! Чепуха!.. Я так и сказал моему следователю, сидевшему передо мной капитану. Он не стал меня ни в чем убеждать, только усмехнулся, но от его двусмысленной улыбки меня продрал мороз.
(Уже много позже, и не столько от самого Воронеля, сколько из его книги «Трепет забот иудейских», я узнал: «Внимательное чтение Ленина и особенно комментариев к нему в старых изданиях дало нам представление об оппозиционных программах 20-х гг. Жизненные наблюдения указывали на многочисленные язвы современности... Нас было семь мальчиков и одна девочка. Мы пришли к необходимости агитации населения с помощью листовок. Нам удалось написать печатными буквами и расклеить к праздникам до сотни листовок... Позднее я увидел у следователя все наши листовки. Было похоже, ни одна из них не пропала.» Воронелю было в ту пору 15 лет. Он провел в детской исправительной колонии 1,5 месяца, затем благодаря ходатайствам родителей суд отменил свое постановление).
Почему Воронель скрыл такой важный факт от меня в то время, когда, казалось, мы были предельно откровенны друг с другом?.. Я этого не понимал. И верил, и не верил всему, что слышал дальше. Где правда, где выдумка, и зачем она, эта выдумка, нужна, кому?..
Капитан спросил, кто из взрослых возглавлял нашу подпольную антисоветскую организацию?
— Подпольную?.. Антисоветскую?.. Организацию?..
— Да, подпольную, антисоветскую...
— Какую — «организацию»?.. Никакой организации не было!
— Как же — не было... Вы собирались, действовали по заранее выработанному плану, издавали нелегальный журнал, проповедовали антисоветские взгляды...
— Мы просто встречались, как товарищи, друзья, не было никакой «организации»...
— Ну, как же, как же не было... Когда втайне встречаются, вырабатывают политическую платформу и согласно ей начинают действовать...
—Да какая платформа... Никакой платформы не было. Мы просто говорили о жизни школьников, о том, что многие погрязли в мещанстве, а «если тебе «комсомолец» имя»...
— Да, но почему-то другие не собирались, не обсуждали... А вы не просто обсуждали, вы огульно охаивали советские порядки, все вокруг...
— Мы не охаивали, мы критиковали! Вы не можете нам приписывать то, чего не было! Разве сам Сталин не говорит о пользе, которую приносит обществу критика и самокритика?..
— Но есть разница между критикой и самокритикой, с одной стороны, и огульным охаиванием...
— Это не так! Мы не охаивали...
Капитан положил перед собой тетрадочку, в которой — как оказалось позже — был дословно переписан наш доклад «Вонзай самокритику!». Он прочел:
— «Слава, слава, слава героям! Хватит! Довольно им воздали дани! Теперь поговорим о дряни...» Это ваши слова?
— Да, мои. Точнее — Маяковского, «талантливейшего поэта нашей советской эпохи...»
— Бросьте ссылаться на Сталина, на Маяковского... Вы эти слова употребляли, чтобы охаять, очернить советскую молодежь... Кто стоял во главе вашей организации?
— Я.
— Вот видите, лучше всего честно во всем признаться... Ну, а кто руководил вами, чьи инструкции вы выполняли?
— Не было никаких инструкций, никто нами не руководил...
У меня начинало все колебаться, плыть перед глазами — лицо капитана, его пристальные, упершиеся в меня глаза, лампа с зеленым стеклянным абажуром, стена с портретом вождя в форме генералиссимуса... За окном была уже густая ночь. Я думал о бабушке, о тете Мусе — должно быть, они отчаянно волнуются, потеряв меня... Когда я отсюда выйду и выйду ли?..
— Кто разрешил вам чтение этого доклада?
— Кажется, в райкоме или горкоме комсомола... Директор школы... В точности не помню...
— Не помните... Но есть сведения, что вам никто не разрешал, вы сами все устроили... Протащили этот доклад с его антисоветскими взглядами — вопреки райкому, горкому, в частности запрету, который наложил на него товарищ Кусов...
— Это не так... Он разрешил, поддержал нас...
— А ваш подпольный журнал? Кому вы показывали его?
— Журнал мы никому не показывали... В нем не было ничего антисоветского... Мы спорили с защитниками мещанских взглядов, спорили по поводу создания советской оперетты...
— Значит, вы отрицаете существование антисоветской нелегальной организации, которая издавала никем не разрешенный, подпольный журнал, устраивала по квартирам никем не санкционированные сборища, вела антисоветскую пропаганду?
— Да, отрицаю. Ничего такого не было...
— Кто возглавлял вашу организацию?
— Мы трое — Воронель, Горжалцан и я, и еще две девушки из Ленинской школы, но они не играли активной роли...
— Вы имеете в виду Павловскую и Макашову?
— Они нам немного помогали, но вся инициатива исходила от нас.
— От кого именно?
— От меня. Я написал пьесу-пародию «Дядя Сэм», написал доклад «Вонзай самокритику» и хотел написать сатирическую пьесу о школьной жизни...
— Кто вами руководил?
— Никто нами не руководил, мы все делали сами...
Капитан задумался, потупился, вздохнул.
— Ну, а что вас объединяло? Всех троих?
— Как — что? Марксистско-ленинские взгляды на жизнь, на человека...
— А еще?
— Нас объединяло мировоззрение.. И, конечно, то, что мы учились в одной школе, в одном классе...
—А еще?
— Больше ничего.
— Ничего?
— Разумеется.
Капитан смотрел на меня как бы со стороны и издалека, наклонив на бок голову и сузив недоверчивые, подозрительные глаза.
—А национальность?
— Национальность?
— Да, это вас не сближало?.. Герт, Воронель, Горжалцан... Почему-то вы были одной национальности?..
Я думал, что я ослышался. МГБ — государственное учреждение, это не На-Костылях со своей оравой, которая поджидала меня под раскидистой чинарой... Как же можно...
— Национальность для нас не имела никакого значения.
— Никакого... Вы уверены?
— Абсолютно.
Я передаю здесь только схему хорошо мне запомнившегося допроса. Вероятно, мои ответы были не столь прямолинейны, не столь категоричны — ведь передо мною сидел капитан госбезопасности, я находился в помещении МГБ, мне(нам) приписывалось создание антисоветской подпольной организации, издание нелегального журнала. Выйду ли я отсюда когда-нибудь? Тем более — в семье у нас — враги народа... И Шурка солгал мне, умолчав о том, что с ним было... Хотя и до сих пор мне как-то не верилось в это...
Тем не менее глубокой ночью меня отпустили, назначив продолжение допроса на другое утро. Я шел домой — и не верил себе. Не верил тому, что случилось. Не верил тому, что полчаса назад сидел перед капитаном.... Не верил тому, что напоследок мне было предложено расписаться под каждым листом протокола(все мои ответы изложены в нем были каким-то и моим, и совершенно не моим языком), потом подписать коротенькую, в ладонь, анкетку — о неразглашении всего, здесь услышанного, происходившего...
Беспокоило меня и то, как дома переживают мое отсутствие... Но ни бабушка, ни тетя Муся, ни Виктор Александрович — по крайней мере внешне — ни в чем не выразили своего волнения.
Вопросы их были короткими и малозначащими. Возможно, на них подействовал мой угнетенный, вымотанный вид. Я узнал, что перед тем, как меня подхватила «эмка», к ним приезжали, устроили обыск, спрашивали, где я... Так что во всем дальнейшем для них не было никакой неожиданности...
На другой день в назначенный час я снова оказался в том же кабинете. Вопросы были все те же... В соседних кабинетах находились остальные участники нашей «организации», за исключением Гриши Горжалцана — его вызвали через несколько дней, последним.
Наши отношения с Шуркой Воронелем несколько обострились — я не мог простить ему того, что хранилось им от меня в тайне, это не соответствовало моим понятиям о дружбе.
Мне известно, что за действия, подобные нашим, судили, давали сроки, и немалые. По существу, как в средневековых монастырях зарождались разного рода еретические или даже атеистические учения, так в то время именно в среде пылких и правоверных марксистов неизбежно возникали «еретические» взгляды на окружающую действительность... Конечно, до обобщений было еще далеко, но всякая критика, всякое недовольство существующим воспринималось властями как покушение на установленный режим.
Наше «дело» завершилось неожиданно мягко: Воронелю, исходя из его «прошлого», вместо аттестата зрелости выдали справку о том, что он «прослушал курс» за среднюю школу, и лишили золотой медали, меня лишили серебра и я получил строгий выговор с ужасающей формулировкой в свое комсомольское дело. Но главное заключалось не в этом.
В МГБ возникла мысль, тут же поддержанная имевшими касательство к нам организациями: по городу следовало провести так называемые «активы» с разоблачением и осуждением наших «действий». Один такой «актив» мне запомнился навсегда, перевернув мое представление о правде, справедливости, чести...
Происходил он у нас в школе. Зал был набит до предела. Были люди из горкома, райкома комсомола, партийных органов. Мы, трое, сидели впереди, на «скамье подсудимых». Самым потрясающим было то, что вчерашние наши друзья, сторонники, единомышленники выступали с горячими обличениями — мы выглядели в них идейными врагами, очернителями, пособниками... не помню, кого. Вчера они говорили одно, сегодня прямо противоположное. И это было страшно...
Вот как описывает эту ситуацию Александр Воронель в названной выше книге: «Для моего развития была особенно важна не столько фатальность заключительного возвращения в КГБ, сколько та поразительная легкость, с которой нам удалось возмутить и поднять борьбу за идейность и «истинно советский» революционный антиформалистический дух чуть ли не всю молодежь города, и легкость меньшая, с которой эта молодежь спустя месяц разоблачала, клеймила и проклинала нас....» При этом многие ребята, заклеймив нас, присаживались рядом в зале и шептали: «Не дрейфь! Что поделаешь так надо! Может, вас еще не выгонят....»
Так вели себя наши товарищи. А те, кто повыше?...
Воронель писал (ссылаюсь на него во избежание подозрений в мерной моей субъективности): «Если бы секретарь горкома, который не только разрешил, но и поощрял нас, сказал правду... Но он испугался... Он обратился к нижестоящим с тем же вопросом: «Кто разрешил?» Никому не хотелось быть козлом отпущения, всем пришлось отрицать свое участие в этом деле и приписывать нам обман дирекции, партийных органов...
Хорошо помню ложно-вдохновенное лицо секретаря горкома с пышной «молодежной» шевелюрой, говорящего «Добро», пожимающего нам руки, и столь же вдохновенное, как бы прозревшее, его лицо в президиуме шельмующего собрания. Помню тупое, рябоватое, с черными зубами лицо секретаря райкома комсомола, когда он говор «Работайте, ребята! Молодцы!» И потом пузырящуюся слюну на в губах и трясущиеся крахмальные манжеты на руках, воздетых горе, когда, разоблачая наше «коварство», он сопоставлял его с «энтузиазмом(так у него получалось) остальных комсомольцев....»
Что потрясло в этой истории меня больше всего?
За что?..
За что нас клеймили, обличали, втаптывали в грязь?..
Нам приписывали именно то, против чего мы боролись. Нас обвиняли в обвиняли в обмане, в надругательстве над «советской молодежью», нам приписывали массу грехов, не имевших к нам никакого отношения...
Помню, как в разгар «обличений» я не выдержал, выбежал в коридор, увидел там нашего классного руководителя, Ольгу Александровну Каплину, кинулся к ней... Я был вне себя. Я обхватил ее руками, в глазах моих стояли слезы, мир перевернулся, вместо лица я видел его изнанку...
— Ольга Александровна, что происходит?.. — не то шептал, не то во весь голос орал я. — Ведь они врут, все врут!... Они все-все врут!..
Она гладила меня по голове, пыталась успокоить, но что, что могло мне внушить ее жалкое, растерянное бормотание?.. (Кстати, впоследствии ее исключили из партии, запретили преподавать в старших классах, говорили — она спилась, алкоголизм погубил ее... И все это было результатом нашей «истории»).
...Прошло немалое время, прежде чем я осознал, что именно этот вопрос — «за что?..» — стоял перед многими жертвами режима... Но ответ на него был не так-то прост...
Пока же я вдруг увидел, что мир расколот, в нем нет единства, гармонии, нет справедливости, в которую после победы над Гитлером верилось так свято... Я увидел — к полному недоумению и, хуже, отчаянию — что и по эту сторону баррикад идет борьба между правдой и ложью, честностью и подлостью, справедливостью и прямым, откровенным цинизмом...
Думаю, и для Галины, и для Ани происшедшее не было таким обвалом, как для меня. Они восприняли случившееся как некую данность. Им было не менее тяжко, но для них это не было катастрофическим столкновением двух миров — идеального и реального....
За каждым из нас, чувствовали мы, следят... Когда Виктор Александрович, дядя Витя, брал в железнодорожной кассе для меня билет на Москву, какой-то незнакомец подошел к нему, стоявшему в очереди, и осведомился, для кого он хочет купить билет, на какое число и т.д. Зачем и кому это понадобилось? Было еще несколько подобных случаев... И мы решили, что лучше мне лететь, не говоря никому, когда, какого числа — авось с самолета, летящего в Москву, меня не снимут.
В Москве знакомая тети Веры (они вместе отбывали срок в лагере), вдова расстрелянного в 30-х гг. писателя Макарова, связала меня с писателем Львом Кассилем. Он, кстати, был не только одним из известнейших детских писателей страны, но и — в ту пору — депутатом Верховного Совета СССР. Мы поговорили по телефону, он пригласил меня к себе. Я приехал. Он жил в квартире на втором, кажется, этаже в доме, находившемся в проезде Художественного театра. Квартира его поразила меня тем, что была она забита вещами, особенно мне запомнился громадный радиоприемник, по нему шла передача Би-би-си... Кассиль попросил рассказать о нашей истории, внимательно все выслушал и обещал выяснить, что можно предпринять против несправедливости, которая обрушилась на наши головы.
Я ушел обнадеженный. Еще бы, Кассиль... К тому же — депутат...
Мы условились, что через несколько дней я позвоню ему. И я позвонил...
Разговор наш был краток. Он сказал: ничего не надо делать, пускай все остается, как есть. Никаких комментариев не последовало, да я и не добивался разъяснений...
Была золотая осень, синее небо над головой, прозрачный воздух, в котором контуры домов казались вычерченными на ватмане тонким рейсфедером. Солнце заливало яркими негреющими лучами улицы, площади... Но я существовал словно в другом мире, точнее — одновременно в двух мирах, не зная, какой из них — настоящий....
Шел зловещий 1948 год, Кассиль знал изнутри, что происходит «наверху», кому и зачем понадобилось развязать кампанию против так называемых «космополитов», «безродных» и «беспаспортных бродяг в человечестве»... Сознавал ли он бесполезность любого протеста или боялся за собственную шкуру?.. Я склонялся к последнему. Я был «мальчик из провинции», где мне было охватить всю ситуацию... Я чувствовал только одно: жизнь кончена...
Его звали Давид Поволоцкий.
Он жил поблизости от Черкасс, в небольшом селе, расположенном на берегу Днепра.
У него был хороший голос, Давид служил кантором в местной синагоге. Кроме того, он был, как говорится, мастер на все руки: надо ли подлатать упряжь для лошади, починить сломавшуюся телегу, поправить что-либо в доме — обращались к нему.
У Давида была большая семья, много детей. Среди них — дочка Лея. Однажды весной, во время речного разлива, Лея со своей сестренкой Фрейдл пошли на берег Днепра. Когда они вернулись к себе домой, они увидели, что вся их семья вырезана, в озере еще теплой, дымящейся крови островками лежали трупы изувеченных родителей, братьев и сестер...
От всей семьи осталось их трое: две сестренки в возрасте 8 — 9 лет и братишка, который уцелел неведомо как, звали его Файвиш.
Впоследствии Лея вышла замуж за Мордехая Проскуровского. Мотл работал на железной дороге упаковщиком. У них тоже была немалая семья. Лея никогда нигде не училась, но от природы была женщиной мудрой и справедливой. Она плохо говорила и понимала по-русски, но все в округе женщины — и еврейки, и русские — приходили к ней за советом, когда речь шла о непростых жизненных вопросах.
Мотл также не был ученым человеком, но в семье держался правил строгих и даже суровых. Резвого своего баловника, сына Мишу, мог он за какую-либо провинность раздеть до нага и запереть в сарай, дочку Шуру, с ее мальчишисто-строптивым характером, отлупить чем ни попадя. Исключением была красавица дочка Мария: ее отец никогда не трогал и пальцем.
Мария училась в гимназии (к тому времени семья Проскуровских жила в Черкассах). Однажды она со своей подругой, тоже гимназисткой Таней Малышевой, проходили мимо дома, в котором жили молодые панычи, варшавские студенты. Тане хотелось познакомиться с ними, она сняла с пальца колечко и кинула его в палисадничек перед домом, а потом попросила панычей помочь ей отыскать его... Завязалось знакомство. Но Мотл был категорически против, так же, впрочем, как и жена его Лея: поляки вызывали вкоренившееся в сознание недоверие, больше того — самую острую неприязнь...
Это можно понять, учитывая историю еврейства на Украине и в Польше. Хотя когда в Черкассах намечался погром — то ли со стороны белых, то ли «зеленых», то ли еще каких-то банд, сосед Мотла по имени Афон укрыл всю семью Проскуровских у себя в доме... И это тем более интересно, что два брата Афона сражались на стороне белых...
Впоследствии Мария, как того желали родители, вышла замуж за еврея... Но — какого?..
Петр Топштейн (в семье называли его Юзя, еврейское же имя Пинхас было, как тогда водилось, преобразовано в имя Петр) родился в местечке Звенигородке, в зажиточной семье, но отец покинул его и жену, когда сыну едва исполнилось шесть лет, а мать умерла, когда ему было восемь.
Воспитывала мальчика бабушка, имевшая, как теперь бы сказали, свой бизнес. Петр учился в реальном училище с коммерческим уклоном. Его рано стали интересовать проблемы социального порядка, он много читал, бабушка в его глазах представляла класс эксплуататоров, а домработница, жившая у них, — класс эксплуатируемых. Он объяснял ей, что она должна освободиться, перестать быть жертвой социальной несправедливости... Подобные виражи привели юного Петра к ссоре, а потом и разрыву с бабушкой. Он ушел из ее дома и начал жить самостоятельно, зарабатывая на хлеб и крышу репетиторством.
Когда вспыхнула революция, он, взыскуя свободы для народа и всемирной справедливости, вступил в Красную Армию. Гражданская война забросила его в Крым, в Симферополь. После завершения гражданской войны он здесь же, в Симферополе, закончил университет, а затем, уже в Харькове, еще один институт — политэкономия и география стали его специальностью.
В одной из своих многочисленных поездок (он любил ездить) Петр Маркович встретился в Черкассах с необычайно красивой девушкой... Через некоторое время Мария Проскуровская стала его женой. У них родилась дочка Анечка — в 1931 году. Через 26 лет она сделалась моей женой...
Что же до ее отца, Петра Марковича Топштейна, то в 1936 году его исключили из партии за троцкизм. Не известно, как он в действительности относился к Троцкому, но в маленькой однокомнатной квартирке на книжных полках находились: собрание сочинений Ленина (вскоре запрещенное 3 издание), собрание сочинений Троцкого, тома Бухарина и других идеологических, да и не только идеологических лидеров. Петр Маркович ежедневно ожидал ареста и, пытаясь избежать его, уехал из Харькова, работал в разных местах на новостройках экономистом. Что же до запрещенных книг, то брат Марии Марковны (точнее — Мордковны), Миша, тайно выносил их из дома небольшими порциями и топил в Днепре, что также было небезопасно...
Петр Маркович ареста избежал, но, как все «старые» большевики, всю жизнь ненавидел Сталина и его присных. Учение Маркса считал истинным, но предельно искаженным в российских условиях. В Харькове он работал в журнале «Коммунист Украины», печатался в нем и в центральных украинских газетах.
Петр Маркович и Мария Марковна жили после Харькова в Москве, а затем — вместе с нами — в Караганде и Алма-Ате. Там, в Алма-Ате, они оба и похоронены.
Кроме Марии, у Мордки Иосифовича и жены его Леи было еще несколько детей. Сын Костя, который ушел на фронт добровольцем, сумев скрыть от комиссии, что болен туберкулезом. Однако в 1943 году каверны открылись, его комиссовали, через три года он умер. Дочка Шура вышла замуж за Иосифа, до войны он был сапожником, на фронте ему осколком снаряда оторвало три пальца, он уже не мог вернуться к своему прежнему ремеслу и служил вахтером в Доме архитекторов. Две другие дочери умерли во время войны от туберкулеза. Файвиш, брат Леи Давидовны, жил в Конотопе, когда же пришли немцы, все его близкие были убиты, хуже — их закапывали в землю живьем... В семье не любили об этом говорить, слишком ужасающей была их смерть...
Лея Давидовна умерла в 1948 году. Она была не только природно мудрым, но и религиозным человеком, это, вероятно, помогало ей сносить невзгоды бедной и горькой жизни (за несколько лет до смерти у нее была отнята нога). Муж ее, дедушка Мотл, как звали его дома, дожил до девяноста лет.
Думается, от истории семьи моей жены до «мирового еврейского заговора», детально разработанного в «Протоколах сионских мудрецов», довольно значительное расстояние...
Кстати, несколько слов о «деле врачей» и предполагавшемся выселении евреев... Не стану вдаваться в подробности, сами по себе весьма спорные: отсутствие документов и т.д. Замечу лишь, что если выселяли калмыков, крымский татар, немцев Поволжья, чеченцев других, при этом тому до сих пор не дается никаких объяснений, то почему наш «богоизбранный народ» не могла постигнуть подобная участь? Документы? До сих пор говорят и пишут, что Гитлер не имел отношения к принятому в Ванзее решения о геноциде евреев, он там не присутствовал, нет под соответствующими документами его собственноручной подписи... Рассказать же мне хочется об одном лишь эпизоде, который антисемиты — как из нееврейской, так и еврейской среды, увы, есть и такие, которым нужны «документы» и«подписи», конечно же не примут во внимание.
Моя жена, которой тогда было 16 лет, сопровождала дедушку Мотла, когда он отправлялся в суд, поскольку хозяин квартиры, в которой они все ютились, грозил им выселением. Как-то раз они стали свидетелями разбора одного дела: в начале 1953 года хозяин дома проживавший в Давыдкове (вблизи Москвы), продал дом за мизерную плату некоей женщине и теперь подал в суд на предмет аннулирования заключенной в ту пору сделки. Суд решил дело в пользу истца поскольку (моя жена это хорошо запомнила) дом был продан «в вынужденных обстоятельствах». Решение суда выглядело совершенно необычным, да еще в те времена.. «Вынужденные обстоятельства»... То есть от самого хозяина дома не зависящие.. Спрашивается, какие?..
Время надежд, веры... и любви, хотелось бы мне прибавить.
Как ни странно, тут я всему обязан ошибке. Дело в том, что моя московская троюродная сестрица Лека однажды прислала мне в Астрахань школьное сочинение своей подруги, оно заинтересовало меня. И когда я оказался в Москве летом 1950 года, ей захотелось нас познакомить. Я к тому времени написал повесть, мне нужны были слушатели, я согласился, но в телеграмме, посланной Леке, перепутал имена ее подруг. И она явилась ко мне (я останавливался в Москве у своей тетушки) с другой девушкой, о которой я знал только со слов сестры, да и то весьма немногое... Я прочитал свою повесть, тут же подвергшуюся разгрому — со стороны подруги, что, разумеется, меня огорчило, да и восстановило против моей критикессы... Но когда мы снова встретились с сестрой, я попросил ее передать Ане, что у нее очень красивые глаза — они менялись и были то жемчужно-серые, то голубые, то ярко-зеленые...
Ошибка — ошибкой, но мы стали переписываться. Нас сближало многое: проблемы, связанные с еврейством, с философией, с искусством, с необходимостью осмыслить жизнь... В то время, после школы, я учился в вологодском пединституте (школьный аттестат зрелости, уже без медали, вручили мне с таким расчетом, что я смог поступить в институт лишь год спустя, и не в МГУ, а в провинциальной глухомани). Студенты у нас были в общем-то славные ребята, жадные до знаний, но после сельской школы им было не до философии Лао-Цзы или Фейербаха, тем более не до Ренана и Ницше... Я чувствовал себя довольно одиноко, и вдруг... У меня отыскалась собеседница, с которой — в письмах, разумеется, — мы могли обсуждать все, что нас обоих интересовало.
Мы переписывались, пока я учился в Вологде, переписывались, когда я уехал на Кольский полуостров и там, в рудничном поселке, преподавал в школе, мы переписывались, когда меня взяли в армию.
За семь лет мы виделись не больше двух — трех недель, да и то в основном бесприютно блуждая по Москве, забредая в музеи и на выставки, чтобы посидеть, передохнуть, а зимой — чтобы погреться. Мы медленно сближались, предпочитая разговаривать о чем-то потустороннем, а не о той реальной жизни, которой жили оба. Отец Ани постоянно уезжал на заработки, в Москве он не мог найти работу — мешала «пятая графа». Мать работала машинисткой в ЦУМе, получая гроши, на которые было невозможно не только жить — существовать. Но Аня как-то ухитрялась заработать — и то я получал в Вологде перевод на 100 рублей, чтобы мне можно было заплатить за билет до Москвы (я, разумеется, возвращал деньги обратно), то становился обладателем отысканной Аней в буках уникальной книги Шахова о моем любимом Гете, то она присылала посылку со сластями и датским плавленым сыром в невиданной «заграничной» упаковке — и мы всем взводом поедали то и другое... Мне казалось, ей тяжко живется в едва сводившей концы с концами семье, и я старался отвлечь ее от «быта» разговорами о греческой поэзии и стремился вникнуть в ее рассуждения о финансовом капитале в Китае, зародившемся еще в средние века, — Аня училась в МЭСИ — Московском экономико-статистическом институте...
Но однажды, и совершенно неожиданно для меня... Мы были в Сокольниках, спускались в метро на эскалаторе, она стояла ступенькой ниже, в зеленой шерстяной кофточке с короткими рукавами, ладонь ее лежала на скользящей вниз черной резиновой ленте перил, она смотрела не на меня, а вперед, прямо перед собой, я видел сверху рыже-золотистые волосы... И тут, не оборачиваясь, она сказала, что вскоре выходит замуж.
Что-то ударило, пробило насквозь мое замершее, переставшее колотиться сердце. Я вдруг ощутил себя выброшенным на мороз. Я был одинок и затерян в темной, без единой звезды вселенной...
— Но мы будем встречаться? — пробормотал я.
— Не знаю... Ведь я буду не одна...
Она приехала ко мне в Караганду — бросив Москву, потеряв московскую прописку (по тем временам ни с чем не сравнимая потеря). После армии я пытался устроиться в газете, у меня уже была опубликована в Петрозаводске, в журнале первая повесть... Но это не сыграло никакой роли — ни в Астрахани, ни в самом Петрозаводске, там у меня уже имелись товарищи по литературе, мне хотелось остаться благожелательно включившей меня в свой круг литсреде... Но из Караганды я получил сообщение от тети Веры о вакантных местах сразу в двух редакциях местных газет, и это все решило...
Караганда... Это место для многих ассоциировалось с колючей проволокой, лагерями, угольными шахтами, безрадостной, продуто ветрами степью... Для меня этот город стал главным в моей жизни. Почему? Об этом ниже...
Мы встречали Аню 2 мая 1957 года. Мы — то есть я и муж мое сестры Тамары, Юра Левидов, зять тети Веры. Было холодно, из лилово-темного неба сыпал снег. У Юры был мотоцикл с коляской, мы оставили его на площади перед вокзалом, а сами прошли на перрон, поджидая поезда, который запаздывал. Но вот на путях показался длинный пассажирский состав, мы подошли к означенному в телеграмме вагону и ждали, ждали... Пока, наконец, появилась она — в круглой соломенной шляпке, в охватывающем тоненькую фигурку костюмчике, в нитяных, сеточкой, перчатках — и с огромным эмалированным тазом в руках, в нем были упакованы вещи... С нею бы также чемодан, уж не помню, как она его несла... Только помню снег и по-весеннему одетую тоненькую фигурку, нитяные перчатки и таз, противоречивший всему ее легкомысленно московскому облику...
В нашей молодой дружеской компании ее называли не иначе к Анкой — может быть, за серьезно-решительный нрав, может быть — за
сходство в именах с чапаевской Анкой-пулеметчицей... Так или иначе, она была Анкой, для всех нас — и для меня тоже...
Я был сталинистом. Отъявленным. Хотя после всего, что здесь написано, это может показаться странным, даже невероятным... Но это было, было...
Помню, как на севере, в Мурманской области, там, где жило множество ссыльных, множество уже отбывших свой лагерный срок, я настоял у себя в школе, чтобы в годовщину смерти Сталина в зале вывесили его портрет, обтянутый красно-черными траурными лентами, и весь день, сменяя каждые тридцать минут друг друга, чередовались часовые с приставленными к ноге винтовками — лучшие ученики 9 — 10-х классов. И это несмотря на то, что директрисса нашей школы, будучи ребенком, оказалась высланной вместе со всей семьей из родного села в конце двадцатых, когда шло «раскулачивание» по всей стране... Она сама однажды рассказала мне об этом, и о том еще, что приехала как-то в свое село и медленно, с достоинством, прошлась по главной улице, у всех на виду, в отместку за давнее злорадство, за измывательство, которому подверглась ее семья...
Я был сталинистом. И тем невероятней казались мне порядки в армии, тирания младших командиров, унижения и надругательство над личностью. «Новый год, порядки новые, колючей проволкой наш лагерь обнесен...» Песенка эта была самой популярной у нас. И — «закон — тайга, медведь — хозяин»...
Полк наш считался гарнизонным, располагались мы рядом с Петрозаводском, но казалось — мы обитаем на острове, за тысячи километров от человеческого жилья... До нас очень слабо, глухо доходили с гражданки сведения о начавшейся реабилитации (дело было в 1955 году), на конвертах красовался штемпель «Проверено военной цензурой», в письмах было больше боязливых намеков на возникшие «новые веяния», чем прямой информации о происходящем, и потому все, услышанное мной в редакции журнала «На рубеже», куда я забрел, отпросившись в увольнение, было поистине подобно грому среди ясного неба...
Здесь, в редакции, в двух или трех тесноватых комнатках, находилось несколько человек — сотрудники, авторы, заскочившие сюда по делу или без всякого дела. Я едва успел поздороваться, сбросить шинель, как распахнулась дверь редакторского кабинета, на пороге появился Дмитрий Яковлевич Гусаров.
— Прошу всех пройти ко мне, — проговорил он, помедлив, помолчав и, видно, что-то про себя решив.
Не понимая, что случилось, но чувствуя, что — случилось, да, случилось-таки — я вместе со всеми прошел в кабинет главного и очутился за длинным, под зеленым сукном столом. Здесь, в этом кабинете сиживал я, когда, приняв к печатанию и похвалив мою повесть, меня уговаривали снять кое-какие резкие места, кое-что просветлить, вписать один-два новых эпизода... Повесть, а вместе с нею и журнал все равно разгромили в комсомольской газете за «искажение» и «очернение» армейской жизни... Что еще?..
Но нет, на сей раз речь шла не о моей повести — о другом, совсем другом...
— На двадцатом съезде партии, на закрытом заседании Ники Сергеевич Хрущев прочитал доклад, — произнес Гусаров, оглядывая нас покруглевшими, напряженно-тревожными глазами. — Текст доклада принесли мне под расписку, через два часа я обязан его верну а пока я хочу вас познакомить с ним, поскольку он всех касается. Всех и каждого из нас...
Надо ли говорить, что пока он читал тоненькую брошюрку, с крестьянской тщательностью произнося каждое слово, никто не обронил ни звука. И что бы не узнал, не прочел и не услышал я впоследствии Сталине, ничто не могло сравниться с впечатлением, пережитым тогда в кабинете Гусарова. Потом были подробности, детали, словно выхватываемые из темных углов и закоулков лучом фонарика. Пронзительные, ужасающие детали, но — детали, детали... А доклад... Нет, он не был «громом среди ясного неба», какое уж там «ясное небо»... Он был как вспышка многоветвистой, расколовшей черный небосвод молнии, на миг озарившей мертвым голубым светом все гигантское, от горизонта до горизонта, пространство, всю могильно оцепеневшую страну с холодным, неживым блеском озер и рек, с вереницами крестов, уходящими из конца в конец — страну, где мы родились жили...
«Динь-бом, динь-бом... Слышен звон кандальный... — крутилось у меня в голове. —Динь-бом, динь-бом... Путь сибирский дальний. Динь-бом, динь-бом... — слышно там и тут: нашего товарища на каторгу ведут....»
Ошеломленные — другого слова не подберешь — выходили мы из кабинета. Первым пришел в себя поэт Марат Тарасов, работавший в журнале. Крутанув полненькими бедрами, с наигранной беспечностью он произнес:
— Все это политика... И стихов не касается...
Его слова мне тоже запомнились...
А неделю или две спустя доклад Хрущева я слушал еще раз у себя в казарме, где собрался весь наш батальон. Я сидел среди своих минометчиков, рядом с двухметровым верзилой Яшиным, слесарем из Электростали, с пудовыми кулаками, которые иной раз пускал в ход... По другую сторону от меня сидел милый, добрый, ласковый Гургуца, татарин из-под Казани, от невинной шутки впадавший в ярость... Тут же сидели наш умный, сдержанный, всегда тактичный комсорг Круглов, горняк из Мончегорска, и хозяйственный, лукаво-простодушный мужичок Глега, украинец-«западник», ставивший свою подпись печатными буквами, и незадолго до армии отбывший тюремный срок Егоров, которого как-то едва не забили насмерть за украденную у соседа по койке пятерку... Все, вся страна собралась, казалось, в нашей казарме — и слушала, слушала не дыша...
Слушали не дыша, но, в отличие от редакции, где в кабинете Гусарова сошлась мыслящая, склонная к обобщениям литинтеллигенция («Мы так Вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе...»), здесь не чувствовалось особой ошеломленности. Мне при этом вспоминалась Вологда, наш институт, студенты — большей частью из деревень, из колхозов, где за трудодень выдавали в лучшем случае 50 грамм зерна, где вместо электричества жгли керосин, а порой лучину, и мылись в русской печи, и лишены были паспортов, то есть той маленькой «воли», которой располагали горожане... Пятого марта 1953 года, в день смерти Сталина, у этих ребят я не видел на глазах слез, не слышал горестных вздохов, и это, признаться, меня смущало...
Слушали, да, внимательно, и вместе с тем — равнодушно, словно заранее зная, о чем будет речь... Для меня же — и только ли для меня! — говорившееся в докладе являлось чем-то вроде прозрения... Это я ощутил, как ни странно, спустя несколько дней, забежав зачем-то в нашу взводную каптерку. Мне и сейчас ясно видится она—лотки для мин, противогазные сумки, солдатские чемоданчики с кое-каким барахлишком, прикопленным к демобилизации...
Банники, ветошь, оружейное масло из запасов старшины... Яркое утреннее солнце озаряло полутемную обычно каптерку, и я на несколько минут оказался в одиночестве, немыслимом в солдатской жизни, где если не казарма, то строй, плац, полигон... И в эту минуту одиночества, ясности, тишины — яркая, отчетливая мысль, как отблеск
... «Если буржуазия использует физические методы воздействия против социалистически настроенного пролетариата... — эта фраза хорошо мне запомнилась, и запомнилось, главное, ее продолжение: — так почему бы и нам не использовать те же средства против наших врагов?..» И далее: «От имени ЦК ВКП/б/ Сталин санкционировал грубейшее нарушение социалистической законности, пытки и давления разного рода, которые приводили невиновных людей к опорочиванию собственных мыслей и действий, к самооговору...»
Но если, если так... Тогда становится понятным, почему большевик с 1918 года, участник гражданской войны превращается во «врага народа»... И почему множество ныне реабилитируемых людей пережили ту же участь.... А разве я... Пускай в малой степени... Не ощутил того же «давления» и не готов был признаться, что да, мы создали подпольную антисоветскую организацию, вели враждебную пропаганду, издавали нелегальный журнал... Но то были мы, мальчишки и девчонки, а Лев Кассиль, депутат Верховного Совета, известнейший писатель... Ведь и он, узнав обо всем, посоветовал нам не рыпаться...
Сталин?.. — подумалось мне. — Нет, дело не в нем, дело в условиях, в системе, которая произвела на свет Сталина и позволила ему так бесчеловечно обращаться с собственным народом... Сталин?.. Да плевать, какие были у него усы и в какой ходил он фуражке... Дело в системе, вот что следует изменить...
Такие простенькие, казалось бы — самоочевидные мысли пришли ко мне, пока я стоял в каптерке, посреди банников и лотков для мин... Простенькие, самоочевидные мысли, но дойти до них было мне ох как непросто...
Я уже упоминал, что Караганда в моей судьбе была главным городом...
Денег на самолет у меня не хватило, я ехал поездом, смотрел в окно на сиротливые, крытые соломой российские деревушки, на угрюмые уральские леса, на вылинявшую за зиму казахскую степь в грязнобелых заплатах снега и думал: что за край, что за город — там, впереди?.. И мне мерещились колючая проволока между накрепко врытыми в землю столбами, вереницы людей в телогрейках, глиняные мазанки...
Но наш поезд остановился перед карагандинским вокзалом, я вышел на перрон — и не увидел ни колючей проволоки, ни телогреек. То есть если здесь и были люди в телогрейках, то их было не больше, чем в любом другом месте. Вокруг кипела толпа, толкалась чемоданами и тюками, порой слышалась незнакомая речь, кое-где мелькали рыжие лисьи треухи... И мартовское солнце светило так ярко, так весело и мощно, как по ту сторону Уральского хребта не светит—ни весной, ни в какое иное время года.
Встретить меня приехал Юра Левидов. Тяжеловато, по-медвежьи сложенный и по-медвежьи же ловкий, он пристроил мой чемодан к мотоциклетной коляске, усадил меня, сел сам и мы помчались, веером взметая по обе стороны густую, тяжелую, золотую от солнца грязь. Вокзал стоял посреди все той же линялой степи. Дорога соединяла его с городом, который начинался внезапно — глыбой Дворца горняков, каменным утесом на плоском берегу серого степного океана. Мы пронеслись мимо гранитных дворцовых ступеней, мимо колонн с фигурами алебастровых, одетых в шахтерскую форму ангелов на фоне синего, без пятнышка облаков, неба. Дальше вместо мазанок в линию вытянулись пятиэтажные, респектабельные, благородного охристо-желтого цвета дома с широкими проездами, балконами, чугунной оградой. Внутри одного из просторных дворов особняком стоял трехэтажный дом, В нем, на верхнем этаже, в большой, солнечной квартире жила тетя Вера — Вера Григорьевна Недовесова, с дочерью, зятем и двумя маленькими внуками — Аленушкой и Илюшей. Она встретила меня на пороге большая, улыбающаяся, заполнившая своим телом и улыбкой, казалось, весь дверной проем. Мы обнялись. Мы не виделись двадцать лет. С тех самых пор, когда, незадолго до ее ареста, мы с отцом приезжали в Астрахань погостить. Мне было шесть лет. И откуда было знать, где и когда мы встретимся снова? Откуда было знать, что с моим отцом, ее братом, ей уже не встретиться никогда?..
Вот она и смотрела на меня, в первые дни особенно, будто сличала фотографии, вздыхая: до чего похож!..
Именно здесь, в Караганде, после жизни в студенческом общежитии, после холостяцкой конуры, после армейской казармы на меня вновь пахнуло забытым хлебным запахом дома. К тому же на другой день осуществилась моя фантастическая, после скитаний по российским редакциям, мечта: меня зачислили в штат молодежной газеты!..
Как дом, построенный из кирпича, Караганда была построена из кирпичей страдания и горя. Ее строили заключенные. Ее планировали заключенные. В ней жили недавние заключенные, их дети, жены, мужья. Только самая-самая элита прибывала сюда извне: работники горкома, обкома, КГБ, головка институтов — учебных (пед. и мед.), научно-исследовательских — в одном из них, угольном, вскоре после приезда стала работать моя жена. В больницах, в магазинах, на инженерских должностях — всюду были прежние зэки.
Однако то было удивительное время — шло лето 1957 года. Страна, как Шильонский узник, вырвалась из подземелья на свободу. Голова кружилась от свежего воздуха, глаза жмурились от яркого света — казалось, нестерпимого, хотя это был всего лишь свет нормального, привычного для всего живого дня. В Москве прошумел, просверкал всеми цветами радуги Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Слово «целина» не сходило с газетных полос по всему Союзу. Со всей страны в Темир-Тау, в сорока километрах от Караганды, шли эшелоны —демобилизованные, вроде меня, солдаты, вчерашние школьники, белорусские и молдавские крестьяне, московские метростроевцы — все ехали по комсомольским путевкам возводить первую домну на Казахстанской Магнитке. С нею связано было одно из первых моих редакционных заданий, выполнив его, я вернулся с таким чувством, как если бы фронтовым корреспондентом принял участие в разведке боем..
Бруно Ясенский и Бабель, «Старик и море» Хемингуэя и «Три товарища» Ремарка, «Штандарт млодых», польская молодежная газета, из которой главный редактор нашего «Комсомольца Караганды» Геннадий Иванов, мыча и запинаясь, переводил во время редакционных летучек задиристые статьи — все это создавало атмосферу, которой радостно дышали наши легкие.
Но в ней была не только бодрящая свежесть — была и горькая, хорошо различимая гарь, и запах гниения, и едкий, раздирающий горло туман... Речь Хрущева на XX съезде откликнулась на Западе венгерскими событиями и танками на улицах Будапешта. Вскоре после этого, приветствуя китайских коммунистов, Хрущев произнес: «Дай-бог нам всем быть такими же марксистами-ленинцами, как Сталин...» После множества захлебывающихся от восторга рецензий по поводу романа Дудинцева «Не хлебом единым» Симонов, будучи редактором «Нового мира», где публиковался роман, каялся в допущенной ошибке.. Партийная пропаганда, слегка пожурив недавних «лакировщиков», с привычной страстью накинулась на нынешних «очернителей». Была разгромлена «антипартийная группа» Молотова-Маленкова. В чем заключалась борьба, происходившая там, «наверху», мы не догадывались. Зато ежедневно, проходя мимо Дворца горняков, перед зданием обкома, на площади я видел монументальную, во весь рост, скульптуру Сталина. В других городах, слышали мы, подобные скульптуры посбрасывали с пьедесталов с помощью подъемных кранов и отволокли на свалку, но здесь... В Караганде... Здесь его и пальцем не тронули... Диким, непонятным казался мне этот парадокс. Чем он являлся для людей, проходивших мимо — символом собственных страданий, искалеченных жизней, величайшего надругательства над человеческим достоинством, над бесконечными жертвами, которые приносили они стране?.. Или Он, Величайший из Величайших злодеев в мировой истории, служил напоминанием о неутоленной мести? О необходимости что-то поправить, изменить в перекосившемся мироздании?..
...По воскресеньям торжественным, неспешным шагом (он всегда так шел по городу — торжественно, мерно ступая, будто не участвуя в уличной суете) к нашему дому подходил Лев Михайлович Премиров. Его грозное, черное, изрезанное морщинами лицо библейского пророка бывало по пасхальному светлым, смягченным, когда в огромной его лапище лежала тоненькая, почти прозрачная ручка дочери, семенившей рядом. Ее звали Никой, у нее было нежное бледное личико, золотистые волосы и дерзкие, непокорные синие глаза. Она привычно, без особого аппетита, но и без отвращения грызла сырую картошку.
— Ничего нет лучше от цинги, чем сырая картошка, — говорил Премиров, посмеиваясь и посверкивая глубоко запавшими глазами из под мохнатых, клокастых бровей. — Вот я и учу свою Никуху, мало ли что в жизни случится.... На Севере яблоки не растут, одна морошка да картошка!
Он два срока отсидел в Воркуте, в общей сложности — семнадцать лет. Первый срок — за то, что, будучи студентом художественного училища, сковырнул вдвоем с товарищем в припадке хмельного озорства с высокого берега Волги газетный киоск: в нем, запертом на ночь лежала пачка не распроданных за день газет с докладом Сталина. Второй срок вплотную примыкал к первому: сидевший в лагере анархист донес начальству об одном их весьма откровенном разговоре...
Премиров жил в бараке рядом с нашей молодежной редакцией, много и шумно пил, а работал художником-рекламистом в кинотеатре. О приносил мне свои романы и повести, написанные мелким четким почерком в бухгалтерских книгах на синей бумаге, разграфленной по дебет-кредит. Одна повесть, с которой началось наше знакомство, рассказывала о лагерной любви, чистой, бурной и горькой. Я прочел ее про себя, потом вслух — жене. Все в ней было страшно и достоверно может быть — еще и потому достоверно, что перед глазами у меня стояла наколка на мускулистой руке Премирова, он показал ее мне, задрав рукав рубашки выше локтя: буквы и несколько цифр.
— Здесь ее адрес, видите? — сказал Премиров. — «Ч» — это улица Чкалова, возле Курского вокзала, а это — номер дома, квартиры... Может, зайдете, когда в Москве будете?..
Я бывал в Москве, но, хотя и переписал в блокнот адрес, ни разу по нему не зашел. Не смог...
Повести его не печатали, даже те, где он обходился без колючей проволоки, говорили, что написано не профессионально. И картины, которые писал он в мастерской кинотеатра, а потом складывал дома под железную койку, тоже не принимались на выставки членов худфонда — по той же причине. Один только раз — единственный! — ему повезло. Во Дворце горняков была устроена выставка художников города. Не знаю, каким образом Премирову довелось уговорить организаторов допустить его картины к участию в ней. То ли семнадцать лет лагерной жизни сыграли свою роль, то ли отсутствие денежной конкуренции, но скорее всего — ощущение примитивщины, любительства, свойственного Премировским картинам, ведь не числился он в Союзе художников, не являлся членом Худфонда, малевал киноафиши — всего лишь.
И вот открылась выставка. Она заняла оба этажа. Картины висели в просторных залах, в театральном фойе, в нижнем вестибюле. Входя во дворец, находившийся в центре города, вы сразу погружались в иную, не свойственную Караганде атмосферу — сияющие пейзажи, детские веселые личики, березки в парке (кстати, посаженном и выхоженном заключенными), улыбчивые шахтеры с ввинченными в шлемы лампочками, озарявшими, так сказать, путь к завтрашнему, в крайнем случае — послезавтрашнему коммунизму...
Премиров ограничился двумя картинами. На одной была лесная поляна, посреди — озеро, круглое, недвижимое, как бы наполненное не водой, а ртутью. И вокруг — неподвижные, застывшие, темные ели, смыкающиеся ветвями. И туман, повисший над озером, над поляной, над елями, над густой травой, окольцовывающей озеро, наступающей на него, грозящей превратить его в болото... И вторая картина, большая, не характерных для Премирова размеров, написанная, как и первая, маслом: проложенная по тонущим в грязи бревешкам дорога, по бокам — почерневшие, обугленные березы, их ветки, остатки обломанных и еще уцелевших ветвей вскинуты к пустому, без единого облачка небу... А дорога впереди увязает в топи, уходит в стоячую мертвую воду, на дно...
Я никогда — ни раньше, ни потом — не видывал такой толпы, которая в глубокой, глубочайшей тишине стояла перед картиной... Точнее — перед картинами Премирова, расположенными рядом, одна из них называлась «Озеро», другая — «Дорога». Рыхлая, рваная цепочка тянулась возле прочих картин, а здесь толпа все время нарастала, набухала, и я замечал у многих женщин порозовевшие, покрасневшие глаза, прижатые к щекам платочки, мужчины же вглядывались в полотна, заключенные в простые крашеные рамы, кадыки у них прыгали, сглатывая слюну, глаза щурились, будто всматривались в какую-то позабытую и вдруг ожившую даль...
Пейзаж?.. Не только пейзаж... Это была их жизнь, изображенная на полотне кистью и краской... И когда, уже после того, как выставка закончилась, я листал «Книгу отзывов», там были записи только о картинах Премирова — и ни об одной больше...
Естественно, к участию в других выставках, которые порой в Караганде случались, его уже не допускали.
...Он говорил:
— Все люди делятся на тех, у кого позвоночник вертикальный и у кого он горизонтальный... — И посмеивался, потирая подбородок.
У него была прямая спина.
Полное имя его было: Педро Сапеда де Санчес...
В наш первый карагандинский Новый год собралась вся редакция нашего «Комсомольца» — жены, друзья, авторы. Педро, так попросту мы его звали, явился в смокинге, хотя и потертом, но с бархатным отворотами, с бабочкой на груди. Он сидел рядом с моей женой, впервые попавшей в такую шумную, много пьющую компанию, и обучал ее, как следует себя вести, не нарушая этикета:
— Бокал у дамы, Анья, дольжен быть польным до самых крайоф это дольг сидящего рьядом мужчины... И если с нею чокаются, она дольжна поднять свой бокал... А когда все пиют, она может чуть-чуть коснуться его губами, отпить глоточек и поставить на мьесто — никто не заметит, а если замьетит, то не вправе сделать даме замечание. Можно не пить, но бокал у дамы должен быть всегда польным!..
И он следил, чтобы бокал у Анки не пустовал, и пел — арии и «Риголетто», «Севильского цирюльника», «Травиаты», голос у него был сильный, промерзшие, в мохнатом инее оконные стекла звенели когда в арии Фигаро его баритон взлетал на самые верхние ноты. Прав да, в голосе Педро при этом возникала как бы трещинка, глаза смотрели жалобно, было боязно, что вот-вот голос оборвется... Но тем неистовей мы хлопали Педро, лезли чокаться, орали «Но пасаран!..»
Певал он и у нас дома. И не только пел — рассказывал. Я смог на его вытянутое, сжатое с боков лицо, на широкий выпуклый лоб, на смоляные, треугольничком, усики над тонкой верхней губой — и слушал, слушал... Ореховые, бархатные, бездонные глаза Педро втягивали, как воронки...
Он рассказывал, как они, заключенные, строили железнодорожный вокзал (тот самый, перед которым я сошел с поезда «Москва— Караганда»), как сквозь колючую проволоку, ограждавшую стройку, он впервые увидел свою будущую жену Ирину Квиринг. Ее отца, в двадцатые годы одного из секретарей ЦК КП/б/Украины, расстреляли в 1937, а ее с матерью судьба забросила в Караганду... Когда Педро выпустили, они поженились, у них родилась дочка Антония, напоминавшая ангелочков с картин эпохи Возрождения...
Он рассказывал, что его дедушка был адмиралом испанского флота, отец, будучи офицером республиканской армии, защищал Мадрид и погиб в бою с франкистами. Кто знает, возможно Педро был одним из тех маленьких испанцев, которые приплыли на корабле, стоявшем у ялтинского мола, и потом выступали в нашем ливадийском курзале, а мы, желторотая мелюзга с Черного двора, бешено им аплодировали и подпевали: «Бандьераросса! Бандьераросса!..»
Приехав в СССР в 1936 году, Педро закончил среднюю школу, потом консерваторию, пел в московском театре имени Станиславского и Немировича-Данченко и временами захаживал в аргентинское посольство почитать испанские газеты, поупражняться в испанском языке... Этого оказалось достаточно, чтобы на десять лет запереть его в Карлаг по 58-й статье.... Он отсидел почти весь срок, освобожден был после XX съезда и год спустя после начала нашего знакомства получил полную реабилитацию. Мы с грустью провожали его — он уезжал в Подмосковье, куда пригласила его местная филармония. Он продолжал писать нам — но уже только письма, не статьи об Испании, которые украшали нашу газету...
Подозреваю, что фамилия Семена Фомича произошла от «Ашкенази». Но не в том суть. Он тоже был нашим постоянным автором, хотя по возрасту казался нам стариком, давным-давно переступившим комсомольский возраст.
Жил и учительствовал он в Актасе, шахтерском поселке под Карагандой, а нам привозил свои стихи — о революции, Джоне Риде — тогда только что переиздали давно уже ставшую крамольно-легендарной книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Она не ответила ни на один из мучивших нас вопросов, но до нас как бы долетели хриплые митинговые голоса, клацание винтовочных затворов, пространство сгущалось, тени оживали — за десятью последовали тысячи дней, мало похожие на первые... Но стихи, которые Семен Фомич читал скрипучим, без всякого выражения голосом, были все о тех же далеких днях, слово «ррреволюция» раскатывалось, гремело, грохотало в них на все лады.
О себе же, своей судьбе рассказывал он иначе — вполголоса, неуверенно, как бы с неловкостью за то, что многое и сам не может понять, объяснить. В немецком плену, в Рейнской области, где пробыл он четыре года, они, военнопленные красноармейцы, ходили работать на фабрику расконвоированными, население городка относилось к ним вполне сносно. Товарищи по плену знали, что он еврей, но никто, ни один его не выдал. Мало того, в отношениях, которые все годы плена сохранялись между красноармейцами, национальным различиям не придавали значения. Зато когда их освободили американцы и он, не поддавшись настойчивым уговорам, вернулся к своим, его поразил контраст: в армии, победившей фашизм, ощущался совершенно другой дух...
Впрочем, разобраться толком он ни в чем не успел: бывших военнопленных погрузили в эшелоны и повезли на восток. Им был объявлен стандартный срок за измену Родине — десять лет.... И однако — что поражало меня и всех нас — он думал не о десяти годах, проведенных в лагере, а о десяти днях, которые потрясли мир...
Задумав писать большой роман, я перешел из газеты в Карагандинское отделение Союза писателей Казахстана, литконсультантом по русской литературе. Секретарем отделения был Жаик Кагенович Бектуров. Я отнюдь не стремлюсь подбирать здесь только тех, кто был недавно зэком... Но что было, то было.
Приговоренный в годы сталинщины к расстрелу («заговор, направленный на свержение советской власти»), замененный впоследствии десятью годами, он отбывал свой срок на Урале, в лагерях поблизости от города Ивдель. Как-то в центральной газете мелькнула статейка о том, с каким «трудовым энтузиазмом» было там, на Урале, что-то построено (или даже не «построено», а «воздвигнуто»!..), и Жаик Кагенович, в общем-то человек ровного, добродушного склада, загорячился и написал, что энтузиазм, возможно, имел место, но проявляли-то его зэки, он сам находился среди них и знает, что говорит, и надо бы, коль речь зашла об энтузиазме, поточнее обрисовать его читателям...
Забавно, что автор статейки, ничуть не обидясь, ответил, что Бектуров не открыл ему ничего нового, поскольку он и сам отбывал срок в тех же лагерях, поблизости от Ивделя, и в одни годы с Бектуровым...
Такие вот были времена, когда мы с Жаиком Кагеновичем по утрам, еще до появления в нашем заведении самородных талантов вперемешку с графоманами, размышляли о парадоксах истории, прямо или косвенно касающихся гранитной фигуры, которую можно было увидеть наискосок через площадь, не удаляясь от нашего подъезда.
То были совсем не праздные размышления и разговоры. Бектуров, когда-то комсомольский работник, затем журналист, затем заключенный, писал роман-воспоминание — в одно и то же время с Солженицыным, о котором еще никто ничего не знал. У меня были свои замыслы, наверняка безнадежные, так мне казалось. Главное, во что упирались наши размышления, был вопрос: почему все молчали?.. Что крылось за этим молчанием — страх? Рабская покорность любой власти? Отрешенность от судьбы своей страны, своего народа? Или — казалось бы противоестественное, извращенное, однако не столь уж редкое чувство — восторженное обожествление истязателя, преданная, пламенная любовь жертвы к своему палачу?..
В ту пору еще не было широко известно письмо Раскольникова Сталину, еще много лет оставалось до того времени, когда о Рютине, участнике гражданской войны, редакторе «Красной звезды», первом секретаре одного из московских райкомов, будет сказано, что в начале тридцатых годов он «вместе с группой своих единомышленников составил «Обращение ко всем членам ВКП/б/», в котором говорилось: «Опасения Ленина в отношении Сталина... целиком оправдались... С руководством Сталина должно быть покончено возможно скорее». Еще не было известно, что в 1947 — 1949 годах в Воронеже юноши 16-17 лет создали «Коммунистическую партию молодежи», стремясь вернуть страну на правильный, как они понимали, ленинский путь — объединить своих сверстников, недовольных положением в стране, лишить Сталина власти. Об этом и о страшных карах, обрушившихся на группу, впоследствии расскажет один из ее участников — поэт Анатолий Жигулин...
Впрочем, и мне «повезло»: несколько позже, и уже в Алма-Ате, я познакомился с человеком вроде бы вполне заурядным — Бешкаревым. В1949 году, когда в Москве был открыт музей подарков Сталину в честь его семидесятилетия, Бешкарев написал стихотворное письмо Исаковскому в связи с его восторженным посланием вождю. Бешкарев жил тогда в Ташкенте. Письмо свое он бросил в уличный почтовый ящик. Через три дня за ним явились и упекли его по 58-й на десять лет...
Значит, были, были все-таки «люди в наше время»... Мало их было, но они были, были...
С Бешкаревым познакомил нас Абрам Шифрин. Они вместе сидели, отбывали срок. Бешкарев рассказывал, как Абрам Шифрин (в лагере почему-то звали его Ибрагимом) шел, как и все, пешком по этапу, не отставая, не жалуясь, а потом, когда пришли на место, он размотал ногу и оказалось, что она разбухла и кровоточит от гангрены...
Мы познакомились в Караганде, у него дома, в пустой квартирке, где кроме стола и железной койки ничего, пожалуй, не было. Шифрин был высок ростом, красив, черноволос, с густыми черными бровями, широким лбом. Лет ему было около пятидесяти. Дома одет бывал он в темный, чуть не до пола халат, повязанный поясом с кистями, это придавало ему вид несколько экзотический, возможно еще и потому, что мы впервые услышали от него о Блаватской, теософии, таинственных силах, управляющих миром... Но главное, когда он смотрел на вас в упор своими бархатно-карими, внимательными, как бы вбирающими, впитывающими вас глазами, — главное заключалось в другом. Анка бывала в синагоге на Маросейке, читала Библию, я же был далек от иудаизма и специфически-еврейских проблем. После второй или третьей встречи Шифрин вручил нам «Эксодус» в переводе на русский и отпечатанный на бумаге чуть плотнее папиросной. Буквы расплывались, как если бы это был десятый или двадцатый экземпляр, напечатанный под копирку. Но трудно описать впечатление, которое произвела на нас обоих эта рукопись, ходившая в самиздате. Помимо опасности, которая была связана с самиздатом, она таила еще и другую опасность — речь в ней шла о сионистских устремлениях, борьбе за еврейское государство. Шифрин говорил о еврейской особости, богоизбранности еврейского народа, у которого имеется единственная родина — Земля Обетованная.
Шифрин заглядывал к нам домой, мы спорили, порой — яростно, я никак не мог примириться с тем, что мой отец погиб не за свою родину, не за свой народ (подразумевалось — советский). Зная по своей шкуре, что такое — антисемитизм, я не мог воспринимать сионизм как ответную реакцию, он противоречил моему представлению о «братстве народов».
Но так или иначе, Шифрин зацепил то громко, то тихо звеневшую во мне струну...
Вместе с тем было в этом человеке нечто двойственное. Он собирал вокруг себя молодежь, преимущественно еврейскую, и открыто излагал свои сионистские убеждения. Порой это смахивало на затеянную органами провокацию... Так или иначе, сложными путями он в конце-концов добрался до Эрец-Израиль, осуществив свою мечту...
У нас была небольшая, но очень дружная молодая компания, состоявшая из очень вроде бы разных людей. Миша Бродский когда-то оказался в Каркаралинске, куда сослан был его отец «за троцкизм». Потом, прибавив себе год, недостающий для призыва в армию, закончил во время войны летное училище и бомбил Кенигсберг и Берлин... Саня Авербух, только-только закончив школу, по комсомольской путевке приехал из Одессы в Караганду — строить новый город в казахской степи... Володя Берденников был сыном секретаря горкома партии в Джамбуле — его отец приехал сюда в 30-х годах, по партийному призыву. Мать Володи Зуева отбыла срок в лагере в качестве жены «врага народа». У Эдуарда Кесслера все сложилось ультраромантически: отец у него был немец, мать еврейка, они с братом, когда пришла пора получать паспорта, подбросили монетку: брату выпал «орел», он записался евреем, Эдуарду «решка» — и он стал немцем.... Но при всем различии биографий и склонностей мы собирались в отделении Союза писателей по средам, каждый читал написанное—стихи или прозу, а по праздничным дням сиживали то на чьей-то кухоньке, то за столом, накрытом в гостиной, Володя Берденников подыгрывал на гитаре, пел, остальные подхватывали хором:
Или:
Или:
И еще много, много чего — тюремные песни, окуджавские, галиневские... Мы ощущали себя как часть лагеря, часть страдающего народа, часть общего сопротивления власти... И не завидовали Москве с ее самиздатом, крикливыми протестами... Мы чувствовали себя плотью от плоти раздавленной, униженной, изувеченной страны, и ее центр был не где-то там, а — здесь...
Между нами был один «настоящий» писатель — Михаил Ефимович Зуев-Ордынец. Он жил когда-то в Ленинграде, там его и арестовали, дали «десятку», он отбыл почти весь срок, был реабилитирован. Иногда мы ездили к нему в Актас, где дали ему крохотную квартирку, иногда он приезжал к нам, в Караганду. Он был стар, ходил с палочкой, выбираться из шахтерского поселка было трудно. Как-то раз, зимой, мы отправились к нему — журналистка с областного радио и я — взять интервью. По дороге разыгралась метель, автобус несколько раз останавливался, застревал в снежных сугробах. Метель бушевала, пока мы сидели у Зуева-Ордынца, угощаясь то чаем, то водкой, слушая и записывая на магнитофоне его рассказ...
Нам было жаль старика, жаль его жену, они познакомились в лагере... В оконные стекла ветер бросал комья снега. Лампочка под потолком то гасла, то зажигалась. Зуев-Ордынец кашлял, из груди рвали хриплые, свистящие звуки. Поставив на стол коробку, он рылся в ней костлявыми, усохшими пальцами: там, на аккуратно вырезанных листочках, были записаны сюжеты предполагаемых рассказов и повестей... С тяжелым чувством вышли мы от него и сели в автобус, который шел в Караганду...
Между тем уже состоялся XXII съезд, закрепивший антикультовские тенденции. В моде были повсеместные собрания интеллигенции, созываемые партийными органами. Такое «мероприятие» состоялось у нас. Обком разослал пригласительные, выделил самый большой зал в новом своем, только что отстроенном здании.
Зал был заполнен — театры (их было два — казахский и русский), редакции газет, кучка литераторов, представители институтов, учебных и научных, медицинских кругов... За столом на сцене, как обычно восседали партийные идеологи вкупе с двумя-тремя «творческими работниками» — театр, телевидение и пр.
Я сказал себе, что буду такой же дешевкой, как иные из собравшихся, если промолчу. Я чувствовал, что я не один — со мной, за моей спиной находились бессчетные, на всю жизнь испуганные страдальцы, и наша отчаянная шарага, вопившая за столом:
Я вышел к трибуне. Я был в ярости. Я видел перед собой гранитного мерзавца, убийцу, превращенного в идола для всей страны... Он по-прежнему непоколебимо высился на площади перед обкомом.
Каждое свое слово я подтверждал ударом кулака по фанерной, гулко отвечавшей мне трибунке.
— До каких пор?.. — говорил я. — Или здесь, в обкоме, так любят и лелеют этого злодея, что ждут — не дождутся его воскресения?.. Или нашим вождям областного масштаба хочется и сейчас, после XX и XXII съездов, превратить наш город в филиал Карлага? Это как понимать — как противопоставление собственной просталинской позиции решениям партсъездов?..
Зал, вначале оглушенный, почувствовал себя раскованным и аплодировал с бешеным напором каждой моей фразе. Партайгеноссе то бледнели, то каменели ничего не выражавшими лицами. Прозвенел колокольчик председательствующего. Я попросил еще пару минут. «Дать!» — ревел зал.
— Не знаю, — сказал я, — мне думается, все работники обкома, от первого секретаря до инструктора, имеют неплохие квартиры.. Конечно, все они их заслужили неусыпнными стараниями на благо народа... Но в 30 километрах от города, в Актасе, живет человек, 10 лет спавший на лагерных нарах. У него туберкулез. У него до ареста — он жил в Ленинграде — было издано много книг, он мог бы, живя в Караганде, передать свой опыт хотя бы в малой мере местным литераторам... Но он не интересует обком. Сталин перед входом — вот на чем сосредоточено внимание обкома!..
Когда аплодисменты стихли, а я сошел с трибуны, поднялся первый секретарь и спросил имя, фамилию писателя, о котором я говорил. И пообещал «решить вопрос»... Я ему не поверил. Но через несколько дней, по пути к своему отделению Союза писателей, переходя в утренних сумерках площадь, я увидел в центре цветочной клумбы пустой постамент... А еще через несколько дней Зуеву-Ордынцу предложили на выбор две квартиры — в центре, на Бульваре Мира.
Все-таки времена менялись, черт возьми!
ВРЕМЯ НАДЕЖДЫ, ВЕРЫ И ОТЧАЯНИЯ,
хотелось бы мне прибавить. Была Венгрия... Была история с Пастернаком... Было — в 1959 году — так называемое «восстание в Темир-Тау», куда самолетами перебросили целый полк из какого-то, чуть ли не алма-атинского гарнизона. Все это были явления не одного порядка, но для нас, при нашем отношении к власти, они выстраивались в один ряд. Собравшись в отделении СП, вместе с Николаем Алексеевичем Пичугиным, старейшим нашим литератором из Харькова, это было еще до переезда Зуева-Ордынца, мы без всяких размышлений отстаивали Пастернака, издевались над его «изобличителями». В Темир-Тау юные энтузиасты вроде Сани Авербуха жили в дырявых палатках, получали за работу гроши, да и на них в пустых магазинах купить было нечего. Мы с Берденниковым и Бродским провели на Казахстанской Магнитке несколько дней, видели, как там живут, известие о восстании (подогретом, что правда, то правда, в какой-то мере «уголовными элементами») нас не удивило...
Главной моей радостью в то время было рождение нашей дочки Маринки... Нелегко досталась она жене, долго пролежавшей в больнице «на сохранении», потом из-за мастита потерявшей много крови, под вопросом находилась ее жизнь... И однако Маринка родилась. Мне хотелось, чтобы радость мою разделили другие люди. Я написал в газетной статейке, посвященной Октябрьским праздникам, шел 1960 год:
«У этого человечка щечки, словно прозрачный, розовый фарфор, глаза поспорят синевой даже с карагандинским небом. Человечку всего шесть месяцев, и его зовут Маринка. В ее коротенькой жизни Октябрь — первый настоящий праздник. Маринке нравится красный цвет. Выглядывая из коляски, она тянет головку на еще не окрепшей шейке туда, к кумачовым полотнищам, что плещутся на ветру. К людям — и так много сегодня на улицах! К мальчонке, который подбежал к ней протягивает половину яблока, пахнущего морозом и летом!
Маринка рада всему — снегу, людям, яблоку. Она улыбается. Она еще ничего не знает о том большом и тревожном мире, который начинается за ее кроваткой, за ее домом...
Ты трудно рождалась, Маринка. Не час и не два, хмуря брови врач держал руку на пульсе твоей матери, и в его лице то угасала, то разгоралась надежда. А мать... Это была самая страшная и самая священная боль на земле, боль, дающая новую жизнь.
Я прочитал много чудесных книг, слышал много мудрых слов, но может быть, именно в тот день впервые так ясно и отчетливо понял, как трудно рождается счастье...»
(«Социалистическая Караганда», 6. X. 1960 г.)
После долгих размышлений — армия, Кукисвумчорр, судьбы людей, окружавших меня в Караганде — я выбрал десятилетней давности нашу школьную историю. Надежды на то, что если все-таки мне удастся с нею сладить, роман /а это должен быть роман/ опубликуют, у меня не было никакой. Но получалось, что не я нашел эту тему — она нашла меня...
В одной комнатке жили Мария Марковна и Петр Маркович, родители Анки, в другой размещались мы трое. Чтобы не будить Маринку и Анку, я вставал потихоньку в 5 утра, пробирался на кухню, варил на керогазе вермишель, съедал ее и так же тихонько закрывал за собой входную дверь. Поблизости от нас находилась детская библиотека, рядом — отделение Союза писателей. Я открывал дверь, садился за свой стол, ставил перед собой литровый термос, залитый крепким чаем, и клал на стол пачку бумаги — разрезанных надвое листиков, с бумагой бывало туго, приходилось экономить. С 6 до 10, когда отделение начинало функционировать, я бывал «свободен, свободен, абсолютно свободен», как значилось (или примерно так) на могиле Лютера Кинга...
Все это повторялось изо дня в день, четыре года.
И все это время у меня имелся единственный критик — моя жена. Критик яростный, бескомпромиссный. «Я не хочу, чтобы тебя критиковали в какой-либо редакции, — говорила она. — Лучше сделаю это я сама...»
Роман получился огромный — около 800 страниц на машинке. Почерк у меня был отвратительный, я сам едва его разбирал, поэтому вечерами я приходил в опустевшую редакцию молодежной газеты, где раньше работал, и диктовал машинистке текст. Она брала по-божески: 15 копеек за страницу, но для нас с женой сумма эта была ох какая серьезная...
Наконец роман был закончен и — мало того — отпечатан.
Он казался мне почти живым существом. Он лежал в затянуто тесемками папке, как наша дочка у себя в кроватке, но был еще слабее, беспомощней, и от роду ему было не два года, а всего-то несколько дней... Жалко было выпускать его из дома, распихивать по редакциям, где чужие, незнакомые люди могли его обидеть, наорать, за хлопнуть перед ним дверь...
Тем не менее — что мне оставалось?.. — я послал один экземпляр Москву, в редакцию журнала «Знамя», другой — в Алма-Ату, в журнал «Простор». И стал ждать ответ.
Первой пришла рецензия из журнала «Знамя», подписанная членом редколлегии Дмитрием Ереминым:
....
Той осенью я отправился в Москву и в редакции «Знамени» встретился с Ереминым. Он приехал с дачи — специально, чтобы увидеться со мной, и, войдя в комнату, где я дожидался его, был румян, свеж, от него попахивало лесной сыростью, травкой-муравкой, прелыми листьями... Он прошелся, пробежался эдаким колобком от угла до угла, плюхнулся в кресло, потер руки.
— Забавный, забавный роман вы написали, что говорить... — весело щурясь, произнес он. — Только понимаете ли вы, на чью мельницу льете воду?.. Вот вопрос! — И так же весело, снисходительно, лучась добродушием, стал объяснять, что враждебные, антинародные силы, цепляясь за ошибки, допущенные в прошлом, стремятся втоптать в грязь все самое святое для советских людей, разрушить их веру в партию, в социалистический строй... И дальше — о международной реакции, происках поджигателей новой войны....
Я смотрел в его чистые, налитые прозрачной влагой глаза, смотрел на младенчески-румяные щеки — и не верил себе, не верил, что я в Москве, в двух шагах от Пушкинской площади, в редакции всесоюзного литературного журнала... Я растерялся. Я не знал, как, чем ему возразить. Я подумал о Премирове, о Педро, о Чижевском... Об Аскинадзе, о Зуеве-Ордынце... Я спросил у румяненького колобка, прикатившего в редакцию со своей подмосковной дачи, — знает ли он, что такое — Караганда?.. По мере того, как я рассказывал ему о Караганде, мне все менее важным представлялось то, ради чего я приехал — судьба романа... Мне хотелось одного: поколебать, смутить этого уютно расположившегося в кресле здоровячка, обжечь его глухое, обросшее жиром сердце... Но лицо его из румяного стало серым, в глазах появился режущий ледяной блеск.
— Что ж, может быть, вас напечатают, — сказал он в ответ. — Но для этого вам придется перейти на другую сторону улицы Горького, и там вас примут с распростертыми объятиями!.. — Он простер правую руку в ту сторону, где находилась редакция «Нового мира».
Через месяц я получил письмо из журнала, каждый номер которого становился событием всюду, не только в нашей Караганде:
Из алма-атинского журнала «Простор» мне сообщили:
Под письмом стояла незнакомая мне, но красноречивая подпись: «Баранов».
В Москве я познакомился с Аркадием Викторовичем Белинковым. Он и его жена Наташа жили на Красноармейской, в маленькой коммунальной квартире. Аркадий Викторович хорошо помнил все, связанное с Карлагом, помнил и любил тетю Веру, во многом помогшую ему выжить... Он и теперь был болен, часто лежал в больнице, а работая над книгой Шильдера о Николае I, просил меня переложить этот том с одного стула на другой — для него книга была неподъемной...
Белинков читал мне главы из книги об Олеше, и у меня словно судорогой перехватывало дыхание. Я сказал ему, что это не исследование художественного творчества, а скорее философский трактат, звучащий в иных местах как прокламация... Белинков искоса, с неожиданным интересом вгляделся в меня, усмехнулся тонкими блеклыми губами:
— Говорят... — Он суеверно поднял глаза к лампе над столом, вместо абажура она была заключена в многоцветную стеклянную оболочку от какого-то старинного фонаря. — Говорят... Скоро в одном журнале будет опубликовано произведение... После которого всем нам станет легче жить... — Он посмотрел на меня загадочно. — А может — и труднее... Но если это все-таки произойдет, в литературе появится новая точка отсчета...
Вскоре появился знаменитый одиннадцатый номер «Нового мира» за 1962 год с «Одним днем Ивана Денисовича» Солженицына. Из уст в уста перелетало, что Твардовский отвез повесть Хрущеву, тот прочитал ее за ночь и дал добро. Караганда бурлила. Не было человека, который не прочитал бы Солженицына, не имел бы своего мнения на его счет и не торопился бы это мнение высказать — на работе, на улице, в театре, в кафе... В горячем вихре удивления, горечи, споров, клубившихся над страной, ко мне донесло листок с грифом Казгослитиздата: меня приглашали приехать в Алма-Ату по поводу романа. Я поехал, собрав последние деньги, оставшиеся после безуспешного «путешествия» в Москву. На мне было довольно диковинное сооружение: демисезонное пальто, переделанное из отцовского, в свою очередь переделанного когда-то из пальто дяди Ильи... На внутреннем кармане сохранился вышитый шелком вензель «ИГ», я носил на своих плечах историю нашей семьи, она согревала, поднимала боевой дух...
В Алма-Ате я встретился с коренастым, плечистым человеком с круглой, в рыжеватых волосках головой, в круглых, весело поблескивающих очках на озорно торчащем курносом носе. Это был Николай Ровенский, заведующий русской редакцией.
— По-моему, — сказал он, — ты написал вещь, которая тянет на настоящую литературу. Хотя, конечно, борьба предстоит — и немалая...
Главный редактор «Простора» Дмитрий Федорович Снегин тоже обошелся со мной приветливо и обещал в ближайших номерах роман напечатать.
Я уехал из солнечной, теплой, капризной зимней Алма-Аты к себе в Караганду, где над городом дымила вьюга, на улицах выросли снежные сугробы — где по пояс, где в человеческий рост. Я рассказывал жене и друзьям о лучезарных алма-атинских улыбках, о неожиданно возникшей надежде, хотя сам не очень-то верил своим словам...
Спустя некоторое время я получил из Алма-Аты письмо:
Письмо было подписано Иваном Щеголихиным, заведующим делом прозы журнала «Простор».
Вскоре пришло письмо от Аркадия Белинкова:
В июле я получил письмо от Николая Ровенского, заведующего русской редакцией в Казгослитиздате:
Через несколько дней пришло письмо от Алексея Брагина, с которым связывали нас личные (через Караганду и т.д.) отношения, но никак не взгляды мировоззренческого порядка. Он писал:
—
—
Еще в конце зимы 1963 развернулась кампания против так называемых «абстракционистов», которая вскоре превратилась в разгром всей молодой оппозиционной литературы. Газеты злобствовали, заставляя вспоминать о «волне всенародного гнева», накрывшую несколько лет назад Пастернака. Теперь они обрушились на Евтушенко, Вознесенского, Аксенова, а заодно и на «Новый мир», Виктора Некрасова, Эренбурга... И все это — стоило Никите Сергеевичу, подать команду, махнуть платком!.. В Караганде трещали тридцатиградусные морозы, бесилась метель. Поэт-пьянчужка, заехавший в «шахтерскую столицу» из Алма-Аты подкалымить, с пафосом распинался в «Социалистической Караганде» по поводу«некоего Авербуха», в чьи стихах «процветает абстрактный гуманизм», который куда-то не туда уводит советских людей, куда-то не туда зовет... Под вопли об «абстракционистах» сталинисты сводили счеты со своими противниками, наступила расплата за1956 год... Наша пишущая братия в Караганде была растеряна, негодовала, пыталась понять, что происходит, но мало было видно сквозь обросшие инеем, замороженные окна, сквозь воющую, валящую с ног вьюгу...
И все-таки жизнь не стояла на месте. В августе того же года в Гаграх Никита Сергеевич слушал, как Твардовский за вечерним чаем читает написанную десять лет назад поэму «Теркин на том свете» и, должно быть, помирал с хохоту, а вместе с ним и Шолохов, и Федин, и Леонов, и Полевой, и многочисленные иностранные литераторы, приглашенные на дачу к Хрущеву в тот день... Поэму напечатали в «Известиях». Посветлело и у нас в Казахстане. В Союзе писателей произошли перемены, коснулись они и «Простора», где главным редактором был назначен Иван Петрович Шухов. С его приходом в журнале наступила новая эра..
Нежданно-негаданно в комсомольской газете «Ленинская смена» только что назначенный главным редактором отчаянный сорвиголова Юрий Зенюк напечатал — в десяти номерах — самый рискованный кусок из моего романа — о встрече героя со следователем в погонах МГБ...
Через некоторое время Зенюк приехал в Караганду, я отправился к нему в гостиницу. Было сумрачное осеннее утро, номер на четыре-пять человек, еще не успевших после ночного сна привести себя в порядок... Я спросил, кто — Юрий Зенюк, назвал себя... Через пару секунд, еще не сказав друг другу ни слова, мы обнялись и расцеловались. «Ну, что, не открутили вам из-за меня голову?» — было первое, о чем спросил я. «Да ведь это не так-то легко сделать!» — рассмеялся Зенюк, худой, с тонким и узким, каким-то подчеркнуто интеллигентным лицом, и похлопал себя по длинной, на редкость крепкой, жилистой шее.
День был воскресный, мы поехали к нам домой, сели за стол — и закончили разговор к часу ночи. Мы будто встретились после долгой разлуки и теперь спешили рассказать, что произошло за это время с каждым из нас...
Потом я часто думал о том, что в ту пору соединяло людей, столь разных по характеру, положению, пережитому опыту... Вероятно те, кто жаждал обновления, кто взвалил на свои плечи ношу ответственности и долга — перед расстрелянными, замученными, сгнившими в лагерях отцами, перед историей, перед своими посапывающими в кроватках потомками, — все они шли на любой риск, напирали голой грудью на штыки демагогии, пытались штурмовать бастионы из окаменевшего, расписанного цитатами дерьма, и любая брешь в неприступной, на века и тысячелетия («тысячелетний рейх!») воздвигнутой сталинистами крепости соединяла, удесятеряла усилия... Оттого-то, наверное, «я» каждого так легко, так органично входило в общее «мы». Тут не было «моей победы», «моего поражения»: и победа, и поражения — «наши», для тех, кто соединялся в «мы», не имели значения ни возраст, ни, разумеется, пресловутый пятый пункт...
После Зенюка наступило знакомство с Ануарбеком Шмановым. К нему привел меня Николай Ровенский. Шманов нас встретил внизу, вестибюле, ядовито пошутил насчет порядков, заведенных «еще при культе личности», словно испытывая неловкость за милиционера у входа, за специальные пропуска... И повел, стремительно шагая вверх по лестнице, а в кабинете, где и письменный стол, и приставленные к нему столики были завалены горой то раскрытых посредине, то щетинящихся закладками книг, он не сидел ни минуты, расхаживал вперевалочку, двигал стулья, добывал откуда-то из груды книг нужную тут же обращался к другой...
Он говорил, посмеивался, цитировал то Гегеля, то Канта (потом я узнал, что Кант был его коньком, пристрастием со студенческих лет), то Плеханова, то Луначарского, и все к месту, и тонко, и остро... Но я, слушая и тоже ответно подшучивая, смотрел на широкое, добродушное, но не без хитрецы лицо Шманова и думал, что в руках этого человека — судьба романа, моя судьба.
— Не думайте, что все зависит от меня, — умехнулся он, прощаясь.— Но если бы мне пришлось рискнуть своим креслом.... Что ж, партийный работник должен быть готов ко всему!
— И все-таки, Ануарбек, — тоже посмеиваясь, но в то же время достаточно твердо произнес Ровенский, — что до превращения кантовской «вещи в себе» в «вещь для всех», то тут все ясно. Не ясно, как превратить рукопись из «вещи в себе» в «вещь для читателя», то есть в книгу...
— Ну, — откликнулся Шманов весело и потер руки,— кое-что для этого уже сделано... — Он намекал на Зенюка. — Будем продолжать наши попытки...
Он ничего не обещал, не сулил... Но недолгое общение с ним рождало надежду, почти уверенность — в том, что разумное в конечном счете должно стать действительным, а действительное разумным... Он сказал, прощаясь, что через недели две напишет мне — и в самом деле я получил от него (хотя и не через две недели) большое письмо...
Он выполнил свое обещание. В ЦК, в его кабинете вскоре был созвано совещание, на котором присутствовали писатели, издатели газетчики, подполковник из КГБ... Директор издательства получил гарантии — в случае надобности он мог сослаться на Шманова, Шманов — на авторитет участников совещания: на старейшего в Алма-Ате писателя Анова, на Брагина, Ландау, Ровенского, Зенюка и других, всего приглашенных было человек двадцать.
Среди участников совещания был подполковник КГБ по фамилии Соловьев. Мне было уже известно, что сцены допроса моего героя в органах госбезопасности, опубликованные в «Ленинской смене», не вызвали особого энтузиазма у сотрудников этого весьма ответственного учреждения. И вот — подполковник... Все, находившиеся в кабинете у Шманова, положительнейшим образом отзывались о романе, требовали его издания, но подполковник Соловьев усомнился в том, могло ли все происходить так, как это описано в романе. Я сказал, что все описанное происходило, это мне известно в точности, поскольку происходило это со мной. Но происходило не только такое, сказал полковник. В органах и в те времена служили не одни палачи и подонки... Но я пишу не об органах, сказал я. Органы в романе затронуты лишь в той мере, в какой по сюжету с ними сталкиваются мои герои... И тем не менее, возразил он, возникает обобщение... Черт возьми, но ведь я и хотел, чтобы возникло обобщение!... Скажи, что ты подумаешь,— тихонько толкнул меня в бок Ровенский.— Я подумаю, — выдавил я в ярости.— Я ни на чем не настаиваю... — проговорил подполковник. — Я подумаю, — сказал я.
Потом я больше месяца, обретаясь в гостинице, сочинял главку в три странички — с «положительным» чекистом.
В то время мне были еще не известны цифры, обозначавшие число следственных работников, которые в 1937 году сопротивлялись репрессиям и были за это репрессированы сами, но у меня перед глазами был «мой» следователь, капитан, перед которым я оказался в 1948 году в Астрахани,— не отец родной, понятное дело, но ведь и вправду — не палач, не подонок, никто из нас не очутился за решеткой, хотя чего не случалось в те прелестные времена!.. Да и сам Ефим Менделеевич Соловьев — светловолосый, голубоглазый, сдержанно-холодноватый в обращении, с характерной выправкой, отчего и простая рубашка с распахнутым воротом, и пиджак сидели на нем, как если бы ладное, бодро-упругое тело его было упаковано в китель, — Ефим Менделеевич тоже был передо мной...
Издательство заключило со мной договор, но главный редактор не подписывал рукопись в печать. Все было готово — не хватало лишь его подписи. С утра я подходил к его кабинету, садился напротив двери на старый, похожий на мрачное надгробье диван — и ждал. Главный появлялся — с портфелем под мышкой, в развевающемся на ходу плаще, жал мне руку, жмурился от счастья меня видеть, обещал, обещал... И на другой день все повторялось сызнова. Так тянулось больше месяца. Пока Соловьев не явился в кабинет главного, в форме, при всех регалиях. Сидя на том же диване, я слышал басовые раскаты... Они то затихали, то сгущались вновь... Наутро мне сообщили, что рукопись заслана в печать.
Но даже когда весь тираж — 210 тыс. экземпляров — был отпечатан и вывезен на склад, его долго не отправляли в магазины для продажи. Директор типографии объяснял: «Зачем торопиться? Все равно дадут указание пустить под нож...» Соловьев явился и туда, на склад. Книга поступила в магазины...
Я поблагодарил Соловьева в письме за все сделанное, отлично сознавая, на какой риск он пошел... Тем более, что как-то в разговоре, случившемся впоследствии, он упомянул, что в системе КГБ в то время было только два еврея — он и криминалист в Караганде, прочих «вычистили»...
В ответ на мое он прислал свое письмо:
Через месяц я получил письмо от Аркадия Белинкова:
Вскоре после выхода романа в казахстанских газетах появилось несколько рецензий на него.
«Ленинская смена»: «Так уж мудро устроена жизнь, что человек постоянно держит экзамен на аттестат нравственной зрелости. Никто не может избежать этого экзамена, ибо и сегодня не прекращается борьба нового со старым, света с мраком, человечности с бесчеловечностью. Бывают эпохи, когда жизненный экзамен беспощадно суров, ибо сами исторические условия требуют особого мужества, чтобы достойно нести звание человека. К таким эпоха относится трагический период в истории нашего общества — период культа личности.
Эти мысли возникают после прочтения романа Юрия Герта «Кто если не ты?..»
/«Л. С.» от 1 апреля 1964 г. Е.Ландау, В.Штейн, «Правда, раскаляющая совесть»/.
«Казахстанская правда»: «Роман молодого писателя из Караганды Юрия Герта «Кто, если не ты?..» написан взволнованно, страстно. Он читается с большим интересом, вызывает серьезные раздумья».
/«К. П.» от 28 апреля 1964 г. П.Косенко, «Кто, если не ты?..»/.
«Огни Алатау»: «Герои книги Юрия Герта «Кто, если не ты?..» семнадцатилетние, серьезные, мечтают о необычной и благородной доле. Им трудно сидеть над учебниками, когда где-то льется кровь тех, кто борется за свою независимость и свободу... Правдолюбцы и правдоискатели хотят им помочь... Но невозможно не улыбнуться, знакомясь с их мудрствованиями и наивностью.
Это в начале романа...»
«О. А.», апрель 1964 г., К.Курова «Идут дорогой отцов».
Были отзывы и другого порядка.
«Правда»: «Вызывает недоумение заметный крен редакции (журнала «Простор») в сторону произведений, никак не определяющих лицо журнала... Крупным планом был напечатан сокращенный вариант романа Ю.Герта «Кто, если не ты?..» Едва ли можно назвать это счастливой находкой.... Часть его, помещенная в мартовском выпуске «Простора», вышла одновременно с книгой, изданной непомерно завышенным тиражом».
/«П.», 23 апреля 1964 г., П.Кузнецов «В творческом поиске»/.
В «Огоньке», редактировавшемся Софроновым, в статье «О литературных мистификациях» говорилось: «Книга горячо рекомендуется в издательском предисловии за «смелую, правдивую, партийную позицию молодого автора»... Нам это показалось кощунством. Кощунством потому, что единственный положительный герой — парторг школы — проигрывает в борьбе за правду.... Следуя логике автора, вряд ли правда победит, потому что в романе есть все что угодно, кроме партийности».
/«О», 1969 г., В.Барабаш, Ю.Сарджев/.
Рецензии в газетах важны были для издательства в качестве защиты — ведь оно, учитывая постоянные зигзаги «оттепели», шло на немалый риск... Для меня же куда больше значили письма, приходившие в издательство. Это были живые голоса, выражавшие время, эпоху. Они в полной мере сохранили свое значение и теперь — как характеристика тогдашнего душевного состояния молодежи, да и не только молодежи. В них стоит вслушаться, они так непосредственны, порой наивны, но куда более достоверно выражают то, что впоследствии было утеряно, растоптано, сменилось пошлостью и цинизмом...
АРХАНГЕЛЬСК, СЕВЕРНЫЙ ФЛОТ,
КЕМЕРОВО, ТЕАТРАЛЬНАЯ 4-б,21
ВРОНСКАЯ ЛЮДМИЛА.
КИЕВ — 14
СВУ — И.Ю.КЛИМЕНКО
БУХАРА
БУХ — ПЭС
ФИНСКИЙ ДОМ 7 ХУЧ
МОСКОВСКАЯ ОБЛАСТЬ
ЩЕЛКОВСКИЙ Р-Н
Д. ЖЕГАЛОВО ДОМ 76
КОБЗЕВ П.П.
ЛИТОВСКАЯ ССР
г. ПАНЕВЕЖИС 28.12.64 г.
ПЛ. ЛЕНИНА 16—8
СОЛОВЬЕВА В.
ПОЛЕВАЯ ПОЧТА 89730-Р
БАТОВ Г.
9.11.64 г.
Г. ОРЕНБУРГ,
ЧИЧЕРИНА 38 А, КВ. 14
КАШТАНОВ В.
4.5.65 г.
КЕМЕРОВСКАЯ ОБЛ.
г. ОСИННИКИ, КИРОВА 68 — 2
ЕВСЕЕВА О.
15.1Х.64 г.
г. ТУЛА-8
КОМВУЗОВСКАЯ 34 кв. 3
СУББОТИН П.
5. XI. — 64 г.
КИРОВСКАЯ ОБЛ.
П/О ВЕРХНЕКАМСКОЕ, П/Я 231 «К 9»
РЯХОВСКИЙ В.
5.11.65 г.
МИЧУРИНСК ТАМБОВСКОЙ ОБЛ.
УЛ. ЧЕРНЫШЕВСКОГО Д.7
ШУЕВ М.
3.1.65 г.
КАРАГАНДА, СОВЕТСКАЯ 30
ОБЛ. ДЕТСКАЯ БИБЛИОТЕКА
18.11.64 г.
Г. КУЙБЫШЕВ
УЛ. ПЕЧЕРСКАЯ Д.23 КВ.
ИСАКОВА ЛЮДМИЛА
8.15.1.65.
г. ГОРЬКИЙ — 85
ул. БЕКЕТОВА 46, кв. 9
ЛОПАТИНА.
8.10.64
г. ЮЖА ИВАНОВСКОЙ ОБЛ.
АРСЕНЬЕВКА 1А кв.16
ИВАНЕНКО А.
4.3.65.
г. НОВОКУЗНЕЦК
КЕМЕРОВСКОЙ ОБЛ. ГЛАВПОЧТАМПТ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ
СУХАРЕВ В.
31Л2.64
...
г. ТОМСК —38 ПЕРВОМАЙСКАЯ 24—9
ХОМЯКОВ И.
...
ЛУГАНСКАЯ ОБЛ. г. КОММУНАРСК, 11,
УЛ. ЯНКИ КУПАЛЫ, 1 — 14
САМОЙЛЕНКО С.Я.
г. АКСАЙ, РОСТОВСКАЯ ОБЛ.
ПЕРЕУЛОК ЮЖНЫЙ, 10.
ПЕДАГОГ И ИНЖЕНЕР — ПЕНСИОНЕР СЕЛИВАНОВ К.
28.11.64 г.
КУРСКАЯ ОБЛ.
ЖЕЛЕЗНОГОРСКИЙ РАЙОН,СТ. БУЗСКИЙ,
ТИМОХИНУ Л.
«Возмездие» — не то слово... Оно слишком тяжеловесно, слишком исполнено грозы и гнева... Все обстояло гораздо скромнее. Возмездие... О каком возмездии можно было говорить, когда речь шла о тысячах, сотнях тысяч, миллионах убитых, расстрелянных, замордованных в лагерях, брошенных в жерло войны самонадеянным и недальновидным диктатором?.. И все-таки, все-таки... Здесь, в Караганде, мною владело в какой-то мере именно это чувство. Я думал не о Сталине, а о системе, кровавой, бесчеловечной, которая оправдывала любые средства якобы для достижения сияющей в будущем цели... «Система» в романе была уменьшена до масштабов школы, но школа в миниатюре соответствовала, да и не могла не соответствовать системе. Однако самым главным, самым тревожащим и не находившим ответа был вопрос: почему, почему — как в досюльние времена, изображенные Пушкиным, — народ безмолвствовал?..
Но теперь... Теперь народ пробуждался, чтобы осмыслить свою судьбу и не допустить повторения пережитого... В издательство приходило множество писем, их пересылали мне, и я чувствовал себя не одиночкой, не аутсайдером. В самой Караганде шли диспуты — в школах, на предприятиях, туда привозили из магазинов по несколько пачек книг — их раскупали за несколько минут, ко мне тянулась очередь за автографом. Случалось, на роман яростно нападали: зачем очернять прошлое, ведь в нем было много хорошего... В Караганде жили не только бывшие заключенные, их дети, семьи, но и те, кто их держал за колючкой, охранники разных рангов, партработники, служившие «системе» не только за страх, но и за совесть... Им приходилось нелегко. И видя их перекошенные от обиды и злости лица, слыша их то жалкие, то угрожающие аргументы, я испытывал то чувство, которое только так и можно обозначить — отмщение...
А осенью 1964 года в Караганде состоялась декада российского искусства. Не помню, кто тогда к нам приезжал, но гостей было множество, и все именитые, широко известные, вроде поэта Роберта Рождественского, или менее известные, но куда более достойные, вроде Наума Коржавина(Манделя), который, кстати, после тюрьмы и высылки учился в карагандинском техникуме... Заключительный концерт приехавших артистов, а точнее — выступления поэтов и писателей плюс концерт происходили в здании театра. Зал был заполнен до предела, на сцене, как для торжественного собрания, вытянулся длинный, покрытый зеленым сукном стол...
Из вежливости, а может быть в порядке соблюдения формальности Бектуров и я были приглашены занять за ним места. Я поднялся на сцену одним из последних. Но когда я шел к своему месту, в зале вдруг вспыхнули аплодисменты, не умолкавшие несколько минут. Я понимал, они адресованы не мне и не моему роману. Аплодисменты, охватившие зрительный зал, были своего рода протестом и торжеством, и в тот момент я ощущал никогда больше не повторявшуюся слитность с множеством людей, соединенность в пронизавшем столько сердец порыве...
О да, оно было жалким, ничтожным, несоизмеримым с трагической историей страны, но оно, это чувство, было хотя бы в малой степени возмездием, я не могу обозначить его другим, более подходящим словом...
Мне отчетливо помнится этот момент. Зазвонил телефон, стоявший на холодильнике в коридорчике. Я подошел, поднял трубку. Густой баритон Миши Бродского пульсировал, рвался:
— Ты слышал?.. Только что... По радио... Хрущева сняли!..
Сердце у меня замерло, превратилось в ледяной комок и покатилось вниз, ударилось об пол.
— Мишка, это конец... — вырвалось у меня.
Да, к 1964 году Хрущев наломал дров — за хлебом стояли очереди, у колхозников отняли приусадебные участки, в городах запретили держать скот... На его, Никиты Сергеевича, совести было дело Пастернака, шум по поводу так называемых «абстракционистов», хамская перепалка с Эренбургом, с Виктором Некрасовым... Было кое-что и похлеще: Венгрия, потом — Куба... И все же, все же, все же...
«Это конец»... — отложилось, застряло у меня в мозгу.
Конец — чему?.. Я бы не смог толком ответить. Конец эпохи, которая давала какие-то надежды... Да — надежды...
Спустя несколько месяцев мы переехали в Алма-Ату. Не просто переехали — нас, так сказать, перетащили: «Что тебе там, в Караганде?.. Тебе надо быть здесь!...» Морис Симашко помог с пропиской, которая нужна была, чтобы вступить в жилищный кооператив, один из первых — строившийся дом находился на краю города, на месте еще не вырубленного яблоневого сада, по весне белоснежного днем, серебряного под луной... У нас появились новые друзья — философ Виктор Штейн, преподаватель литературы Ефим Иосифович Ландау, критик Ровенский, сердечно опекавший меня Ефим Менделеевич Соловьев, приехавший к нам в новую квартиру с букетом нарциссов, Юра Зенюк, бывавший у нас с маленьким сыном Андрюшей и красавицей женой Эммой... Все было хорошо, но наступило двадцатилетие Победы, в оперном театре состоялось торжественное собрание, после него мой приятель Михаил Роговой, журналист, по долгу службы присутствовавший в оперном, рассказывал, потрясенно тараща на меня большие, обычно подернутые сонной пленкой глаза:
— Кунаев делал доклад... В нем говорилось о Сталине, великом полководце, генералиссимусе... В том смысле, что именно ему наша страна обязана победой... И тут весь театр встал, началась овация... Она длилась минут пять, а может и дольше... Кажется, я один остался сидеть... Было такое чувство, будто сейчас ко мне подойдут двое «искусствоведов в штатском» и скажут: «Пройдемте, гражданин....» Но дело не в этом... Как они могли... После всего, о чем на XX съезде говорил Хрущов...
Как они могли... Для меня это было тоже загадкой. Я испытывал то же отчаяние, которое, представлялось мне, испытывают миллионы познавших правду людей. Все зло исходило от власти, основанной на лжи и насилии, едва поколебленной Хрущевым и снова укрепляемой Брежневым... Других ответов на мучительный вопрос в то время у меня еще не было, появились они потом...
Тогда я заканчивал свой второй роман «Лабиринт». События, которые развивались в нем, происходили в удушающей атмосфере «дела врачей», но еврейская проблематика являлась лишь фоном, чтобы задаться вопросом: как жить, чем жить, для чего жить?.. Жизнь казалась мне лабиринтом, который ведет к Минотавру...
Роман значился в списке произведений, рекламируемых «Простором». Разумеется, он так и не появился на его страницах, не был напечатан издательством. Он пролежал у меня в столе до 1986 года — двадцать один год. Когда он, наконец, вышел в свет в начале «перестройки», его проблематика уже выглядела устаревшей, архаичной...
Но спустя недолгое время вопрос, из которого родился роман, возник вновь — и не только для меня...
Вскоре после нашего переезда в Алма-Ату Шухов спросил у меня:
— Юра, хотите работать у нас в «Просторе»?
Мне показалось, я ослышался.
— В «Просторе»?..
— Да, в «Просторе», — подтвердил он, попыхивая сигаретой и отчего-то глядя не на меня, а куда-то вбок.
Работать?.. В «Просторе»?..
Я согласился, не раздумывая...
В те годы, при Шухове, «Простор» был для нас чем-то вроде «островка свободы» — среди океана всяческой грязи и пакости. Мы трепетно ловили каждый звук, каждый шорох, долетавший из Москвы, каждую подробность столичных баталий — и стремились помочь осажденной «новомировской» стороне, печатали «новомировских» авторов, перед которыми захлопывались двери «больших» журналов». Хотя в Москве — что там знали о Шухове и его «Просторе»?.. Маленький, рисковый журнал, провинциальный парадокс и только. Да оно и понятно: в Москве шло наступление на Твардовского, кольцо сжималось — там было не до «Простора»...
Мы печатали Платонова, Пастернака, Мандельштама, Павла Васильева и еще многих, в том числе Илью Эренбурга — таков уж в ту пору был «расцвет литературы», что в столичных журналах не отыскивалось для них места. «На добрую память о недобром времени» — так надписал том своих мемуаров Эренбург, даря его Шухову. Недоброе время... Мягко сказано. «Тысяча дней академика Вавилова»... В этой вещи Марк Поповский изобразил сокрушительную мощь сталинщины, направленную на истребление людей науки. Когда мы напечатали «Тысячу дней», Иван Петрович ходил гордый, смущенный, победительный: удалось, удалось! А бродивший по редакциям центральных журналов «Нестор и Кир» Юрия Казакова! Это там впервые было сказано с противоположной «Краткому курсу» точки зрения — о коллективизации и «кулаках»... И с каким благочестивым ужасом выпроваживали взрывоопасный рассказ этот из множества журналов! Шухов же, в отличие от иных почитателей таланта Юрия Казакова, не только целовал его при встрече, но — печатал. И не только на «варягах», как ядовито шипели наши недруги, держался «Простор». Его костяком являлись удивительно свежие, «сверхталантливые», как говорил о них Шухов, стихи и поэмы Олжаса Сулеймено-ва, романы Нурпеисова, превосходные повести Мориса Симашко, романы сверстников и друзей Ивана Петровича Габита Мусрепова и Сабита Муканова, рассказы и повести Черноголовиной, Щеголихина, Белянинова, Берденникова. Пресс ответственности за каждую публикацию давил на главного редактора, и мощь этого пресса была такова, что он мог без труда сломать, расплющить в лепешку.
Впрочем, Шухов, рискуя, не был одинок. У него было имя, освященное Горьким, его считали классиком, он входил в обойму писателей, перечислявшихся в официальных докладах. Никто из сотрудников редакции (кстати, тщательно им подобранной) не обладал подобной защитой, будь то знаток литературы, обладавший тонким и точным вкусом, светский, неистощимо остроумный Алексей Белянинов, или шумный, азартный, балаганящий под своего любимого героя — бравого солдата Швейка — Морис Симашко, напечатавший свои первые повести в «Новом мире» Твардовского, или критик Николай Ровенский, то яростно-едкий, то восторженно-сентиментальный, слегка играющий под мужичка-простачка, или всегда прямая, отважная, любому чину режущая правду в глаза Галина Черноголовина, зам. главного, или рыжий, огненный, нетерпеливый Володя Берденников, приехавший из Караганды ближайший мой друг, или наш просторовский Робеспьер — поэт Валерий Антонов...
Но почему, зачем нужно было всем нам играть в эти рискованные игры — под многократными угрозами разгона редакции? Зачем — если каждый из нас числился опасным «анти», засевшим за спиной большого русского писателя? Зачем — если все, написанное каждым, встречали в издательстве с особой настороженностью и, даже порядком исковеркав принесенное, в конце-концов, случалось, уже в типографии рассыпали набор? Да и Шухов — он ведь мог спокойно и величественно восседать на несокрушимом кургане своей славы... Но вместо этого он бывал постоянно напряжен и, как маленькая куколка, дергался на тонкой веревочке, которая в любой миг могла оказаться перерезанной?..
Как ни странно, существуя на стровке-островочке «Простора», мы ощущали себя свободными... Каждый за своей машинкой писал, что хотел, не надеясь на публикацию, но иногда и публикуясь, упрятав крамольные мысли в глубокий подтекст, понятный нашему изощренному читателю. Мы — свободные люди — освобождали, выводили на волю заключенные в темницы произведения Великих. Мы рисковали — и это делало нас полноценными людьми в собственных глазах. В этом риске таилось нечто экзистенциальное: мы рискуем — значит, мы живы... И когда после работы мы забредали в какой-нибудь кабачок или на открытую «старт-площадку», как мы наше кафе именовали, и выскребали из своих карманов завалявшуюся в них мелочь, нам бывало наплевать на цензуру, на лито, на строгих надсмотрщиков из ЦК, для нас реально существовала только литература, только живая жизнь, только свобода от гнусной власти..
Деньги?.. Они нас не интересовали. То есть прожить на зарплату, получаемую в журнале, было сложно, мы подрабатывали переводами, изредка получали гонорары, на которые никогда не рассчитывали. Разумеется, можно было зарабатывать больше теми же переводами, не говоря о писаниях, угодных верху. На деньги можно было вступить в жил-кооператив (многие из нас ютились в совершенно жалких квартирешках), купить машину (для Союза писателей имелась особая очередь), купить мебель, стенку, поехать туристом в Европу, но все это требовало закабаления работой, не той, которая требовалась душе, а — ради денег, ее мы презирали... Не помню, чтобы наш круг собирался на дни рождения и т.п. — обжорство, неизбежное в таких случаях, считалось пошлостью. Свобода — мы ценили ее больше всего.
Но это была не свобода ради свободы. Свобода необходима была, чтобы преодолеть притяжение денег, власти, мелкой суеты бытия. С тех пор, вероятно, для меня соединились понятия свобода и бедность, кабала и богатство...
(Замечу мимоходом, что при этом предполагалось: новое поколение, наши дети переймут заветные для нас ценности. Но однажды Аня, моя жена, присутствовала на родительском собрании в школе, где училась Марина, и вернулась домой потрясенной: девочки носили золотые серьги, дорогие заграничные сапоги, все одеты были в нейлон, входивший в моду, и т.д. Наша дочь ничего подобного и не видывала... Но что должна была она испытывать среди соклассниц?..) Свобода и риск в отстаивании ее — одно не существует без другого. Мы рисковали не столько ради себя, сколько во имя литературы, свободного творчества — тех, кто приходил к нам в редакцию, присылал свои вещи. О, борьба с властями была неравной! Мы могли опубликовать кое-какие рассказы Юрия Домбровского, но не его «Факультет ненужных вещей», и не могли, даже не пытались напечатать «Раковый корпус», присланный Солженицыным... Здесь речь была не о риске, не о жертвах — здесь была сложенная из базальтов стена, которую нам было не прошибить.
Твардовского «убрали» (терминология тех лет) из «Нового мира» в 1969 году, Шухова из «Простора» — спустя пять лет. Эти годы для него были продолжением борьбы — но уже в одиночку: из его рук был выбит хотя и не самый убедительный для его противников, но все же аргумент: «А Твардовский печатает...» Напротив, у наших врагов появилась новая угроза: «Доигрались в «Новом мире»?.. И вы доиграетесь...» Чем было на это ответить?..
Перед Твардовским Шухов благоговел. В его светлых, немного навыкате глазах появлялось какое-то умиленно-радостное выражение при одном упоминании о нем. Твардовский был для него воплощением народного начала в литературе, народным поэтом. В Твардовском чуялось ему нечто близкое, родственное — в крестьянском начале (Иван Петрович был из рода сибирских казаков), в отношении к языку, в слиянии «правды» и «искусства», в презрении к самодовлеющему эстетству. Наконец — в понимании особого значения литератора на Руси, где писатель бывал еще и просветителем, и общественным деятелем, редактором или издателем — будь то Пушкин, Толстой, Достоевский, Горький... Вероятно, причастностью к этой — пропущенной через судьбу Твардовского — традиции Шухов тайком гордился, она придавала ему сил...
Мрачные времена между тем становились все гуще, плотней. Как-то раз, у себя дома, он достал желтоватые, сцепленные конторской скрепкой листочки с обтерханными краями, протянул мне, рука его подрагивала мелко, старчески:
— Читали?.. Александр Трифоныч, «По праву памяти»... Великая вещь!.. И такие стихи от народа прятать!.. Бог этого не простит!..
Он метнул короткий, гневно блеснувший взгляд куда-то в сторону. Покачал головой, большой, тяжеловатой для некрупного тела. Брови — косматые, сивые — сердито спрямились на переносье. Он сидел, барабанил по зеркальной полировке стола костяшками пальцев, думая о своем, забыв обо мне...
Твардовский был ему близок во всем, и в восприятии прошлого страны, трагедии сталинщины — тоже: тут была боль почти физическая, страдание — не подсмотренное со стороны, а соединенное со страданием всего народа, сознание всеобщей беды и всеобщей вины. «Я счастлив тем, что я оттуда. Из той зимы. Из той избы. Я счастлив тем, что я не чудо особой, избранной судьбы!» Эти строки Твардовского, взятые Иваном Петровичем в качестве эпиграфа к его последней повести «Трава в чистом поле», по сути, могли быть эпиграфом ко всей его жизни — до самого конца...
Конец, между тем, был недалек.
И в начале семидесятых, то есть после процесса над Синявским и Даниэлем, после отставки Твардовского, после подавления попытки чехословаков придать социализму «человеческое лицо», наш «Простор» стремился не изменять самому себе. Сменивший Галину Черноголовину новый зам главного редактора Павел Косенко многое делал для того, чтобы сохранить прежний уровень. Стойко держал оборону руководивший критикой Николай Ровенский. Но над журналом собирались тучи. Наконец, грянула гроза...
Как известно, не от хорошей жизни Некрасов печатал в задавленном цензурой «Современнике» развлекательные романы. «Простор» чем дальше, тем больше прибегал к детективам. Однажды нам прислали перевод романа Форсайта «День шакала». Детектив был известен во многих странах, по нему отсняли два фильма. Когда я принес его домой и начал читать, оторваться от романа оказалось невозможно, я сидел над ним, пока не закончил все четыреста страниц...
Речь в детективе шла об организации покушения на де Голля... Мы напечатали первую половину романа в двух номерах — и тут ЦК КПК запретил самым категорическим образом продолжать публикацию, а нашего Старика, как мы между собой называли Шухова, вызвали в ЦК на бюро. Говорили, будто пришла телеграмма от самого Суслова, другие утверждали, что из Москвы был телефонный звонок... Дело заключалось якобы в том, что в Алма-Ату должен приехать Брежнев, а в «Дне шакала» излагалась детальнейшим образом конспиративная подготовка к покушению...
Шухова, как и Твардовского, «убрали». Ничего толком не объяснив. Да и кто в них, в объяснениях, нуждался?.. «Простор» и без того непонятным образом продержался около десяти лет... Сроки его вышли.
С Шуховым учинили расправу. И когда она вершилась, никто ни в Москве, ни в Алма-Ате за него не вступился, ничем ему не помог. И это было Ивану Петровичу ох как горько...
Находясь «в отставке», Шухов чувствовал себя неприкаянным, лишенным своего детища, которое так нелегко было родить и вскормить... Наскучив сидеть дома, он иногда приезжал к нам, толковал с Петром Марковичем, слушал пластинки, особенно любил Вертинского, забавлялся с Маринкой («Почему у тебя нос холодный, как у охотничьей собаки?..»), присаживался к столу, чтобы выпить пару стопариков «Столичной», которую сам же и приносил...
Незадолго до смерти он прислал мне письмо:
В письме упоминаются — Геннадий Толмачев, Александр Самойленко, Владлен Берденников.... Ивана Петровича всегда тянуло к молодежи, да и сам он — в душе — оставался молодым, пылким, способным остро переживать все — горечь поражения, красоту мира, судьбы других людей...
Грустное свое письмо написал он за два года до смерти...
В конце шестидесятых — не помню, в каком году именно — я получил неожиданное письмо: Саша Воронель сообщал, что едет на конференцию в Алма-Ату и что неплохо было бы встретиться... Мы не виделись около двадцати лет — после той нашей школьной истории... За исключением одного раза — в Москве, в 1948 или 1949 году. Наша встреча не восстановила прежние дружеские отношения, а, наоборот, окончательно развела нас, я написал ему резкое, злое письмо... И вдруг, «двадцать лет спустя»... В письме он перечислял мои опубликованные вещи, он их, оказывается, читал в «Ленинке»... Все это было трогательно, от письма потянуло юностью, нашими наивными надеждами...
Я встретил Воронеля в аэропорту, по дороге к нам заехали в гостиницу сбросить вещи, получилась какая-то неувязка с заранее вроде бы заказанным номером, я убеждал администратора, что Воронель — замечательный физик, работает в Дубне, в 30 лет стал доктором наук... Все это так и было, но сам Саша, казалось, мало переменился — такой же тяжеловатый, крепко сложенный, с рассеянной, слегка загадочной улыбкой на толстых выпуклых губах, со скользящим, ушедшим в себя взглядом, в котором порой вспыхивали настороженные смешинки... После знакомства с Аней, ее родителями, Маринкой, после перечисления событий в жизни каждого, случившихся за эти годы, я — уже позже, вечером — поставил на кухонный столик бутылку водки, призванную облегчить душевный контакт... Но вдруг выяснилось, что Саша не пьет, ну — самую чуточку... Для Алма-Аты, в первую очередь — для литературного круга это было нарушением привычной традиции. Впрочем, это не помешало нам найти общий и близкий для обоих язык.
Саша рассказывал о Даниэле, близком своем друге, которого называл Юлькой, о Сарнове, которого называл Беном, о Сахарове, у которого одно время работал, — проблемы политические и литературные были ему, как и в давние годы, близки, тем более, что женой Саши оказалась Нинель, ее перевод «Баллады Редингской тюрьмы» был в двухтомнике Уайльда, стоявшего у меня на полке. Саша много рассказывал об Израиле, объяснял его экономическую ситуацию («главное богатство Израиля — мозги, у него нет полезных ископаемых, но он может создавать новые технологии, продавать ценные изобретения, участвовать в конкурсах на архитектурные проекты...»), многое мне было внове, откуда в Алма-Ате мог я почерпнуть такую информацию... Но когда он сказал, что существует и такое мнение: мы, евреи, должны заниматься своими делами, меня это взорвало. «Своими делами»?.. А Россия?,. А борьба с «наследниками Сталина», которые все больше входят в силу?.. И разве, займись я исключительно «еврейскими делами», просторовцы не сочли бы это предательством, изменой?.. Саша не возражал. Он всего лишь сообщил мне чужое мнение... Но я чувствовал — он сам его в чем-то разделяет. Как-то так всегда получалось, что мы не сходились в главном... И если спорили, то каждый оставался при своем мнении.
Саша привез подборку стихотворений своей жены. Последнее время ей становилось все труднее печататься в Москве, нельзя ли попытаться предложить подборку «Простору»?.. Отчего же... На другой день я повел Воронеля в нашу редакцию, по дороге рассказывая, какой это уникальный коллектив. И как вся редакция отстаивала возможность публикации моего «Лабиринта», и если из этого ничего не вышло, то не по ее вине. А потом комитет по печати два года держал маленькую мою книжку, сборник повестей и рассказов «Первое апреля», аттестуя его как антипартийный, троцкистский. И тут «просторовцы» в полном составе пришли в комитет на обсуждение и, навлекая на себя гнев комитетчиков, отстаивали сборник... Благодаря их напору он все-таки вышел, хочешь-не-хочешь, а с мнением «Простора» приходилось считаться... Вот и сейчас мы идем к этим ребятам со стихами Нинель — о каких таких особых «еврейских делах» можно при этом говорить?..
Мы пришли в редакцию, я рассказал ребятам о Саше, о том, какую роль он играл в школьной истории, послужившей основой романа «Кто, если не ты?..» — мне кажется, Саше понравились «просторовцы» и наоборот — он понравился им... И он сам, и привезенные Сашей стихи — тоже... Они появились в журнале, и мне приятно было выслать в Москву несколько номеров с подборкой Нинель Воронель...
Саша уехал, пообещав передать мою новую повесть кое-кому в московских издательствах, — повесть, о публикации которой в Алма-Ате не могло быть и речи,.. Что же до предмета нашего спора... Он нет-нет да всплывал в моем сознании, в особенности после победоносной Шестидневной войны, в которой Израиль встретился лицом к лицу с каолицией арабских государств, задавшихся целью «сбросить евреев в море»... Израиль изумил весь мир. И не в меньшей степени — самих евреев. Я чувствовал, что на меня в редакции смотрят чуть ли не как на участника событий на Ближнем Востоке. Меня поздравляли... Николай Ровенский сказал, хмуря рыжие брови и в задумчивости постукивая кулаком себя по лбу:
— Молодцы евреи... Нанесли упреждающий удар — и победили... Их мало, а они-таки победили... — Он вздохнул. — Эх, нам бы да так...
Я понимал, о чем он говорит... Но при этом к его мыслям у меня прибавлялись еще и свои...
Я помнил, даже по прошествии многих лет у меня из памяти не стирались воспоминания о том, как во время войны, в Коканде меня ни за что ни про что лупцевали мальчишки, обзывая «жидом», это повторялось не раз — и не только в Коканде... Я вспоминал и другое, совсем недавнее. В Алма-Ате проводились военные сборы, мы, офицеры запаса, возвращались из пригорода в специально поданном автобусе, когда я услышал, как на задней площадке, в сопровождении залихватского гогота, рассказывают антисемитские анекдоты. Я подошел к толпившимся вокруг рассказчика и сказал, что прошу прекратить. Почему? Потому что противно слушать... Кому — противно? Мне. А ты кто такой? Я такой же, как вы, офицер запаса, и не хочу слышать эту грязь... Они продолжали рассказывать, слушать, ржать... Я был один — на весь автобус. Но главное заключалось в ином: со сборов я ехал вместе с одним литературоведом, высоким, мускулистым, с породисто-узким, лобастым, суперинтеллигентным лицом... Мы толковали о поэзии, Пастернаке... Он прикинулся, что не слышит того, что происходило на задней площадке, и когда я вернулся, продолжал тем же ровным голосом говорить о своеобразии пастернаковской образной системы...
Ташкент... Ружье с кривым дулом, чтоб сподручней стрелять из-за угла... Пошленькие анекдотцы... Теперь всему этому пришел конец. Я чувствовал, что-то новое рождается у меня в душе... И не у одного меня...
Кто же был прав — я или Саша Воронель?.. Можно ли совместить ту и другую точку зрения? Или же — помимо общего для всех дела есть еще и особые, наши, «еврейские дела»?..
Дирижер симфонического оркестра уехал в Израиль, написав, что это его «историческая родина»... Чепуха. Моя родина — СССР, Советский Союз. Разве не здесь я родился, не здесь, не в этой земле находятся родные мне могилы?..
В те годы я несколько раз бывал в Астрахани, но с каждым разом ощущал себя здесь все более посторонним, чужим...
Город оставался вроде бы прежним — те же улицы, по которым когда-то бродили мы с Гришкой и Воронелем, та же Стрелка над Волгой, где, случалось, под ночным, усеянным звездами небом стояли мы с Галиной... Та же библиотека, где мы встречались, где ставили «Дядю Сэма»... И то же — поблизости от нее, на улице Свердлова, с разукрашенным архитектурными финтифлюшками фасадом здание МГБ, теперь — КГБ... Но город казался мне пустым, безлюдным, толпы прохожих — призрачными, похожими на сигаретный дымок, готовый рассеяться, исчезнуть от легкого дуновения... Пропал, сгорел старый летний театр «Аркадия», когда-то мы с Гришкой были потрясены впервые услышанной в нем оперой «Риголетто», привезенной Уфимским театром, я учился в седьмом или восьмом классе и ежедневно писал письма молоденькой, певшей Джильду артистке, в которую был влюблен и которую именовал не иначе, как «Божественной»... Я тщательно обходил стороной предавшую — так я считал — меня школу, а оказаться поблизости от дома на Канаве, где мы когда-то жили, где в то время жила и тетя Вера, и Тамара, — оказаться вблизи от этого дома представлялось мне таким же ужасным, как войти в темный, сырой склеп и быть в нем замурованным...
В последний мой приезд я останавливался у Гриши, в новой квартире, родители его — дядя Ося, казавшийся мне в детстве былинного сложения богатырем, и тетя Роза, маленькая, улыбчивая, всем заботам по дому предпочитавшая книжки, — умерли, жена Гриши Нонна, инженер, заведовала в обкоме промышленным отделом, сам он работал замом директора в институте, проектировавшем производственные комплексы для села. У них было два сына-школьника — старший, Юра, увлечен был русской стариной, младший, Вова, превосходно рисовал, в его рисунках сочетались детский наив и талант.
Я попросил Гришу пойти со мной на кладбище, отыскать там могилы бабушки, тети Муси — единственные, которые мог я найти: мать моя была похоронена в Ташкенте, неведомо где, отец, предполагалось, на Перекопском перешейке, в районе города Армянска, я ездил туда, но нашел только братскую могилу — безымянную, с памятником, стандартным для таких могил...
По дороге на кладбище мы зашли на рынок, Большие Исады, купили цветов, потом долго ехали на трамвае, шли от конечной остановки пешком... Пока мы добирались до кладбища, я вспоминал о своем приезде к бабушке в 1962 году, она была больна раком, боль изглодала ее тело и душу, лицо было худым, желтым, глаза в туманистой мути, оглушенные страданием и морфийными препаратами... Во время просветления она расспрашивала — об Ане, о Мариночке, рассматривала ее фотографии, мной привезенные, показывала старые фотографии — свои, деда, многочисленной, уже ушедшей из жизни родни, стараясь, чтобы я запомнил — кто это, какая степень родства связывает этих людей со мной... Тогда, всматриваясь в характерные еврейские лица, спокойные, торжественные, позирующие перед фотоаппаратом, вглядываясь в большие, затаенно или откровенно-печальные, порой горькие глаза, я впервые подумал, что от них, от этих людей, от моей бабушки, от меня, от моей дочери, от будущих ее детей через века, через тысячи лет вьется живая нить, живая цепочка, ведущая к Палестине, к Вавилону, Ассирии, к царствам Давида и Соломона, к войнам Маккавеев, что прожитое, прочувствованное нашими неведомыми предками мы носим в себе, в наших ДНК, не подозревая, что это так, полагая, что все, заключенное в нас, зависит от конкретной обстановки, школы, страны...
Мы отыскали могилу бабушки, рядом была могила тети Муси — два сиротливых, поросших барвинком бугорка вперемешку с жухлой, привядшей травкой. Когда я приезжал прошлый раз, тетя Муся, оставшейся в одиночестве после смерти бабушки, не узнавала меня. Она лежала на железной кровати, широкие доски, проложенные вдоль, от спинки к спинке, не давали ей выпасть. Она что-то бормотала, выкрикивала, разговаривала с неведомыми мне людьми... Многосемейная соседка ухаживала за нею, надеясь после смерти занять ее квартиру. Я не знал человека, добрее моей тетушки, бескорыстней, способной все отдать тому, кто о чем-то ее попросит... Но такова судьба: я жил далеко, в Алма-Ате, у меня был свой дом, своя семья, мог ли я взять к себе обезумевшую от болезней и старости тетю Мусю? Другим, немало ей обязанным, тоже было не до нее...
Стоя над расположенными рядом двумя бугорками с отлитыми из бетона памятничками, на которых значилось: «Рахиль Абрамовна Верцайзер» и «Мариам Абрамовна Сокольская», я думал о них, о каждой в отдельности, об обеих вместе, злость и безжалостное отчаяние тисками сдавливали мое сердце... Пока я писал, пока хлопотал о всемирной справедливости, две одинокие, слабые, старые женщины умирали — и никто, никто не заботился о них, кроме соседки, у которой была своя цель...
Пока мы отыскивали могилы бабушки и тети Муси, я мимоходом вчитывался в надписи на памятниках, в имена и фамилии, которые застряли у меня в памяти с детства, приросли к слову «Астрахань» и были неотделимы от него... Город казался мне пустым, улицы чужими, зато здесь, на кладбище, я ощутил себя дома... Мильчики, Шейкины, Зумеровы, Кохановы... Доктор Зумеров когда-то лечил меня, Шейкины приходились хотя и далекой, но родней, с Кохановыми дружила тетя Вера... Как они жили, как умирали?..
Было начало долгой, сухой, солнечной астраханской осени. Ветер легонько посвистывал, шевеля стебли отросшей за лето травы. Я положил цветы на могилки, разделив букет надвое, и подумал, что сбоку оставлено пустое место — возможно, для дяди Бори... Он был единственным человеком, опекавшим сестер до самой их смерти...
Мне не хотелось уходить, но Гриша тронул меня за рукав:
— Пройдем к моим... Я тоже здесь редко бываю...
Но могилы его родителей были обнесены металлической изгородью с пикообразными заострениями вверху, травка выполота, пышные кусты сирени осеняли памятники, выточенные из плит розового гранита. Мы постояли молча перед могилами, думая каждый о своем.
— Знаешь, когда отец умер, его проводить пришел чуть ли не весь консервный завод, на котором он работал последние двадцать лет... Многие женщины плакали, как плачут о ком-то близком... Его уважали, даже любили, он умел со всеми ладить — и с дирекцией, и с работягами у себя в цеху... И решетку эту оттуда, с завода привезли...
Я подумал о Саше Воронеле, общем нашем друге... О его словах про «наши еврейские дела»...
Когда я рассказал об этом Грише, он спросил, стыдливо пряча глаза:
— Он что, уезжать собрался?
— Не знаю... Об этом речи не было, но об Израиле он говорил много, видно, Сашку он очень интересует...
— А меня — нет... — Гриша вздохнул, глаза его сузились, голос стал резким, сердитым: — Не понимаю тех, кто туда едет... Прожить в Союзе всю жизнь — и вдруг подняться, сложить чемоданы и ехать бог знает зачем и почему...
Я заговорил об антисемитизме, который в разное время на себе испытал, который коснулся, и еще как, и Аню, и ее отца, и мало ли кого еще...
— Не знаю, не знаю... Думаю, ты преувеличиваешь... По крайней мере на себе я ничего подобного не испытывал... И вообще... — Гриша помолчал. — Да, мы евреи... Но что в нас еврейского? Языка мы не знаем, в синагогу не ходим, ермолку не носим... По всему мы — русские, разве не так?.. И жена у меня, Нонна, русская, и дети — что в них еврейского?
Я не часто видел добродушного, миролюбивого Гришу таким ожесточившимся. По сути, он высказывал мои собственные мысли....
И кто бы мог представить, что через 25 лет мы — все трое, Гриша Горжалцан, Саша Воронель и я — встретимся в Иерусалиме?..
На этот раз, после встречи в университете (разумеется, в «узкой аудитории...») и перед встречей в театре с артистами, куда его упросил прийти главреж Мадиевский, который взялся поставить «Матросскую тишину», Галич пел в доме у Алексея Белянинова. За столом, по тогдашнему времени уставленному без гастрономических излишеств (сосиски, помидорный салат, «Столичная»), было тесно, в маленькой комнатке — жарко, душно от собравшегося народа, и Галич потребовал у Алексея что-нибудь полегче, чем вязаный свитер, который был на нем. Софа, жена Белянинова, принесла тонкую летнюю рубашку Алексея, Галич не без усилия в нее влез, поскольку Белянинов был хотя и высок, но тощ, не то что Александр Аркадьевич, мужчина, как говорится, «в теле»... Перед тем, как переменить свое облачение, он сбросил свитер, под которым ничего не было, — ничего, кроме свисавшего на волосатую грудь могендовида... Шел 1967 или 1968 год, в газетах вовсю поносили «израильских агрессоров», коварных победителей в Шестидневной войне... Да, да, ради фронды, напоказ, можно было, многим рискуя, надеть шестиконечную Звезду Давида... Но Галич-то носил ее под свитером, следовательно — не напоказ, и не меняй он тут же, не выходя из-за стола, свитер на рубашку, я бы этот могендовид и не увидел...
Галич пел и пил, пил и пел, его слушали, восторженно затаив дыхание... А пел он, под неназойливый гитарный перебор, и «Облака плывут, облака...», и «Мы похоронены где-то под Нарвой...», и «Памяти Пастернака», и пророческий — наступала эпоха Брежнева — «Ночной дозор»:
И еще более пророческую «Балладу о прибавочной стоимости» — про то, как «я научность марксистскую пестовал, даже точками в строчках не брезговал»... Но вдруг умирает богатая «тетка в Фингалии», которая завещает «землю и фабрику не супругу, засранцу и бабнику», а ему, который «почти что зам» — отныне «родной мой племянник Володечка пусть владеет всем тем на здоровьечко!..» Не напоминает ли стремительная трансформация героя этой «Баллады» не менее стремительное преображение недавних комс- и партайгеноссе из марксистов в российских капиталистов-олигархов?..
И конечно же пел он одну из коронных своих песен — нравственный урок для каждого, кто ее слушал:
Потом, после Галича, мы с Аней добрались до своего микрорайона, но так не хотелось забираться к себе, в крупнопанельную коробку с совмещенным санузлом... И мы отправились в расположенный поблизости старый, заброшенный сад, принадлежавший раньше пригородному совхозу. Был конец апреля, стояла глубокая ночь — шел не то второй, не то третий час, огромная, в полнеба луна тянула к себе словно магнитом, белые лепестки цветущих яблонь блестели, как осыпанные фольгой. Светился воздух, светились деревья, светилась земля. И от горьких, едких, яростных песен Галича в душе возникало, как ни странно, не чувство уныния и тоски, нет—наоборот, казалось, что мы, на своем «островке Свободы» — не одни, и что, вопреки фактам и разуму, крепче, долговечней бронзовых памятников — живая человеческая плоть, яблоневые лепестки, слова и звуки...
Однако для меня одним из главных впечатлений этого вечера был могендовид... На другой день я позвонил Галичу в гостиницу и попросил разрешения прийти.
— Приходите, — сказал Галич. — И если можно, захватите свой «Лабиринт»...
Должен заметить, что к тому времени Александр Аркадьевич, будучи в Алма-Ате, уже прочитал «Кто, если не ты?..» и горячо его одобрил.
...Он еще лежал в кровати, когда я пришел к нему в номер. В комнате царил раскардаш, окно было распахнуто в жаркий алмаатинский полдень. Галич прикрылся простыней, оставив открытой грудь, заросшую черными курчавыми волосами, на ней по-прежнему лежал свисавший с шеи отлитый из металла могендовид. С него я и начал разговор, пододвинув стул к изголовью кровати:
— Александр Аркадьевич, почему вы носите могендовид?
Галич холодно прищурился в ответ на мой прокурорский вопрос:
— Почему вы об этом спрашиваете? Ведь вы, кажется, еврей?..
— Да, — подтвердил я, — еврей... Но быть евреем — не значит обязательно носить могендовид... — Я достал из своего дипломата роман «Лабиринт», он был написан несколько лет назад и Бог знает, когда и где будет напечатан.
Увидев рукопись, ходившую в Алма-Ате по рукам, Галич смягчился.
— Видите ли, для меня могендовид — это знак причастности к судьбам тех, кто страдал в варшавском гетто, погибал в Освенциме и Треблинке... Могендовид — это память о них... И о том, что я мог быть, должен был быть с ними... Пепел Клааса, как говорится... Только не пепел Клааса, а могендовид стучит в мое сердце...
Он внимательно посмотрел на меня карими, слегка выпуклыми глазами:
— У нас ведь многие считают, что евреем быть стыдно... И невыгодно... Это мешает жизни, карьере... Мешает быть — там, наверху...
Галич ткнул пальцем в потолок и указал на стоявшую в углу гитару, которую я тут же ему подал. Он присел, оперся спиной о спинку кровати, прокашлялся и негромким, хрипловатым голосом пропел:
Я заговорил об Израиле, об уезжающих на свою «историческую родину»...
— Спохватились... — усмехнулся Галич. — Спохватились через две тысячи лет... Что до меня, то я никуда не уеду. Моя родина — здесь. Я считаю, что евреем можно быть в любой стране...
— Кроме фашистской...
— Мы должны сделать все, чтобы очистить нашу страну от остатков фашизма...
— Вы думаете, это возможно?..
— Возможно, если каждый сделает все, что в силах...
Мне стало как-то легче после его слов. Мы думали одинаково... Я рассказал Галичу о своем теперешнем замысле. В «Комсомолке» был опубликован фельетон о том, как одна девочка послала в редакцию газеты письмо о якобы совершенном ею героическом поступке — и ей поверили в газете, в школе... В голове у меня раскручивался сюжет ядовито-сатирической повести, суть которой заключалась в том, что в людях, окружающих самозванку-лжегероиню, живет жажда некоего «культа личности»... Только девочку я намеревался заменить мальчиком... Галич мгновенно ухватил многообразные возможности такого сюжета, но, по его мнению, женский характер заключал в себе куда больше оттенков, порывов, неожиданных импульсов...
После того, как Галич уехал в Москву, я, приняв его совет, засел за повесть, а он через некоторое время с надежной оказией вернул мне «Лабиринт» с небольшим письмецом:
Наши с Аней поездки в Москву обычно бывали связаны с чтением самиздата, «Хроник», с встречами душевными — «нараспашку» — беседами с Юрием Домбровским, Феликсом Световым, Любовью Кабо, Наумом Коржавиным... Бывали мы у Аркадия Белинкова и его жены Наташи на Красноармейской... На этот раз, летом 1968-го, я побывал у Галича на Аэропортовской. Когда он приезжал в Алма-Ату, речь шла о бедственном его положении — в редакциях он получал отказ, на киностудии не ладилось, «Матросскую тишину» запретили и у нас, несмотря на отвагу и упорство Абрама Львовича Мадиевского, отчаянно хлопотавшего о ее постановке... Как можно! Ведь герои пьесы — евреи! Что скажут в ЦК КП Казахстана, что скажет сам Кунаев! (Замечу, что запретил постановку начальник Казахстанских театров — еврей, носивший фамилию Попов...). Однако в квартире у Галича, в писательском доме на Аэропортовской, я увидел отнюдь не бедность... Меня поразило множество красивейших и, видимо, дорогих антикварных вещей... Возможно, по контрасту со строгой, едва ли не пуританской обстановкой, в которой мы жили, не позволяя себе и малой роскоши...
Разумеется, у нас были разные жизненные стандарты... Но я не о том. Впоследствии я часто задумывался: что нужно было этому человеку?.. Ему было под пятьдесят, по его сценариям снимались фильмы, его знали в Москве еще по довоенному спектаклю «Город на заре», имевшему оглушительный успех... Поэт, актер, баловень женщин... Что ему требовалось еще от жизни? Так же, как другие, мог он, попивая на кухне водочку, ругать советскую власть и при этом похрюкивать: «А что мы можем... А кто нас послушает...» Так нет же!
Что толкало, жгло его? Артистизм, влекущий не только на театральную сцену?.. Отказ от фальши, в которой он прежде жил?.. Со страдание к обиженным и угнетенным, сострадание, без которого нет художника?.. Или то самое неведомо откуда берущееся стремление к справедливости, которое присуще иным еврейским сердцам?..
Не знаю, не берусь судить...
Когда я упомянул, что мы, то есть жена, дочка и я, надеемся побывать летом в Киеве, Галич тут же написал записку Виктору Некрасову — не поможет ли он нам с гостиницей, если мой писательский билет не загипнотизирует гостиничного администратора...
В то лето были в самом расцвете «Пражская весна», Дубчек, манифест «2000 слов».... Надежды на «социализм с человеческим лицом»... Все это сливалось у нас в стране с начатыми Косыгиным реформами, с постоянными обращениями литераторов в ЦК и к партийным съездам... С песнями Галича, которые в магнитофонных записях расходились по всем городам и весям...
Мы на несколько дней оказались в Киеве, проездом из Полтавы, куда влек меня, с одной стороны, давний интерес к Гоголю (Васильевка, Большие Сорочинцы, Диканька...), с другой — к Короленко... Мы с Аней и Маринкой заглянули утром в кафе, я развернул газету и увидел... Это было, как выстрел, прозвучавший под самым ухом...
«Выполняя свой интернациональный долг перед братскими народами Чехословакии и защищая их завоевания», в Чехословакию ввели войска пяти держав — Советского Союза, Польши, ГДР, Венгрии, Болгарии. Случилось это 21 августа. Мне кажется, что эта дата явилась вершиной хребта — дальше начался стремительный спуск... Последние отзвуки «оттепели» замерли, наступила эпоха безвременья...
Некрасов жил на Крещатике, рядом с Детским миром, там, внизу, я оставил Аню и Маришу, а сам поднялся к Некрасову, на второй или третий этаж.
— Вас еще не закрыли?.. — спросил он прямо с порога (подразумевался наш «Простор»). — Держитесь?.. — Я видел Виктора Некрасова впервые, но название нашего журнала в те годы звучало, как пароль.
Потом он сидел за покрытым клеенкой круглым столом и черпал из глубокой тарелки манную кашу (у него была язва желудка), вслушиваясь в рокотанье, грохотанье, щелканье и шуршанье транзистора, стоявшего рядом, на столе, выстрелив прутик антенны в потолок. Передавали новые и новые сообщения, связанные с чешскими событиями. Я выпил поставленный передо мной стакан такого же, как у Некрасова, жидкого чая и ушел, так и не вынув из кармана галичевской записки. Виктор Платонович проводил меня до двери. Он запомнился мне таким, каким я видел его в тот последний миг: болезненно-тощий, в свисающем с узких, костлявых плеч халате, желтоватая кожа обтягивала лоб и впалые щеки, к груди был прижат огромный, похожий на чемодан транзистор, из которого рвутся грохот и свист, и поверх всего — рассеченные антенной черные, горькие, трагические глаза...
25 августа у Лобного места на Красной площади стояла кучка молодых людей, их было семеро — из 250 миллионов обитателей нашей страны. Они держали над головами плакаты: «Руки прочь от Чехословакии!», «Свободу Дубчеку!», «За вашу и нашу свободу!». Это были Лариса Богораз, Наталья Горбаневская, Константин Бабицкий, Владимир Дремлюга, Вадим Делоне, Павел Литвинов, Виктор Файнберг... На них накинулись кегебешники... Через два месяца их судили, дали различные сроки лагерей и ссылок.
В 1971 году Галича исключили из Союза писателей, из Литфонда, из Союза кинематографистов.
У нас в Алма-Ате выгнали из институтов и университета нескольких преподавателей-евреев. У меня в типографии рассыпали уже готовый набор повести «Лгунья» — той самой, о замысле которой я рассказывал Галичу и над которой затем работал три года.
После того, как набор был рассыпан, мой редактор Алтыншаш Джаганова, молоденькая, умненькая, все понимающая и к тому же довольно самоуверенная, как это водится у обаятельно-красивых женщин, добилась приема в ЦК КПК, у ведающего идеологией зав. отделом. В кабинете, где происходил наш разговор, позади письменного стола зава я увидел на высокой подставке бюстик Сократа, вероятно, подаренный кем-то из скульпторов... Беседа наша быстро превратилась в спор — о школе, о культе личности, о свободе мнений, о литературе... Сократ не помог, о повести было сказано, что она антисоветская по духу и льет воду на мельницу наших идейных противников... «Лгунья» дожидалась выхода в издательстве до первых веяний так называемой «перестройки» — до 1984 года...
В Алма-Ате шли обыски, собиравшие у себя самиздат жгли рукописи, рвали пленки с записями песен Александра Аркадьевича. У моего приятеля Александра Жовтиса при обыске нашли магнитофонные пленки Галича. Жовтиса «убрали» из университета, но пленки... Прямая антисоветчина... (Позже Жовтис напишет о себе: «Среди баранов и овечек и «пролетариев всех стран» — я был баран-антисоветчик, а значит — не вполне баран...»). Что было делать?.. Аня поехала в Москву, чтобы встретиться с Галичем, обсудить, так сказать, ситуацию... За Галичем следили, телефон круглосуточно прослушивался, он предложил встретиться около Зубовской площади. Прогуливаясь, он расспрашивал о наших алмаатинских делах, угрюмо вздыхал, объясняя, что ничем не может помочь... В Одессе собирательница его песен, женщина, получила немалый срок...
Он проводил Аню до Охотного ряда, в метро на него оглядывались — он был, как обычно, красив, элегантен, вел себя свободно, раскованно, хотя это, вероятно, стоило ему значительных усилий... Прощаясь, он поцеловал Ане руку... Но, выйдя из вагона, она почувствовала, что кто-то следует за нею по пятам... Она переменила несколько поездов, пересаживалась с одной линии на другую, прежде чем удостоверилась, что от нее отстали...
Я совершенно согласен с теми, кто считает принятие христианства, да еще во время гонений, испытываемых еврейством, отступничеством, изменой... Но стоит ли осуждать Галича, крестившегося в те годы? «Истинный талант не может существовать без веры в Бога...» — эти слова Шухова запомнились мне навсегда. Мог ли Галич соблюдать кошер, носить ермолку, отпустить пейсы, молиться пять раз на день и выполнять многочисленные правила и обряды, требующиеся традициями иудаизма?.. Среди выдающихся еврейских умов и дарований мало ортодоксов, много атеистов. И когда речь идет о достоинстве народа, его достижениях, вкладе в мировую культуру, никто не обращает внимания на веру, имеет значение лишь, как говорили в Союзе, «пятый пункт»... (Замечу, что он прежде всего интересовал гитлеровцев). Что же до Галича... Ему принадлежит и «Тум-балалайка», и «Поезд», и множество песен, в которых с непревзойденным сарказмом и гневом говорится об антисемитах, и поистине гениальный «Кадиш», от которого чуть ли не полвека заходится сердце, на глазах выступают слезы и сами собой сжимаются кулаки...
Нет, он не хотел уезжать, но его выжили... Выжили...
Галич сделался эмигрантом в 1974 году. Родившись в 1918-м году, он прожил в России 56 лет — по сути, всю жизнь... Париж, Париж... Я видел кинопленку: Галич в Париже. У него было скучное, потерянное лицо, в руках — гитара, перед ним — пустые скамьи на открытом парижском воздухе, несколько фигур — таких же скучающих, как сам Галич...
Что ж, это показалось мне вполне естественным. Он существовал прежде в той системе координат, где были ГУЛАГ, ЦК, КГБ, секретари обкомов, горкомов, райкомов, и если облака плыли по небу, то в сторону Абакана или Магадана, а про тум-балалайку пелось только для «избранной» аудитории, где не было стукачей и сексотов... Там, в этой системе координат, он был нужен, он был необходим, как глоток чистого воздуха — глоток свободы — после душной, наполненной вонью комнаты... А что — Париж?.. Кому он здесь нужен?..
Здесь...
А там?..
Он пел о России, об Отчизне своих отцов и дедов, пел о своей Родине:
Его не позвали.
Он был не нужен — ни здесь, ни там.
Ибо, как написано на его памятнике, «Блажен и изгнан за правду», Виктор Некрасов... Мне помнились Киев, Крещатик, 21 августа, манная каша, транзистор, Би-би-си, войска, выполняющие свой «интернациональный долг»... Теперь он тоже был в Париже, эмигрантом Виктор Платонович Некрасов, и он писал:
«Мы хоронили Сашу Галича. Неожиданная, нелепая смерть, в которую как-то и поверить было трудно. Он лежал на полу, большой, грузный, а над ним его убийца — сияющий никелем «Грундиг» — именно о таком он мечтал, большом, ультрастерео, с бархатным звуком... Хоронили на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. И в этом было то же что-то непонятное, несуразное. Не в Москве, где его знали, любили, слушали, собравшись у друзей, не в России, поющей его песни везде — в глухой тайге, на Курилах, в знатных домах, в общежитиях в тюрьмах и лагерях, — а здесь, в Париже, на тихом кладбище Сент Женевьев-де-Буа...»
«От фактов — к обобщению...» — так называлась первая и последняя книжка Ефима Иосифовича Ландау... Но об этом после, потом... А началось все с того, что вечером у нас зазвонил телефон и в трубке послышался голос Жовтиса:
— Хотелось бы, чтобы вы приехали... К нам... Когда?.. Сейчас...
Просьба была необычной. А главное — необычным был голос всегда такой живой, напористый, звонкий, а тут — какой-то растерянный, тусклый... Мы с Аней тут же оделись и отправились к Жовтисам.
Нас многое связывало. Их дом был едва ли не первым, куда был приглашен, когда только еще подумывал о том, чтобы перебраться в Алма-Ату. Мне запомнилось, как поблизости от хибарки, где тогда они жили, я заметил у входа в продмаг необыкновенно красивую женщину, стройную, с высоко вскинутой головой... Вскоре я увидел ее в комнате, где сидели мы с Александром Лазаревичем — оказалось, это его жена, Галина Евгеньевна... Тем временем Жовтис рассказывал мне, как в 1949 году, в эпоху борьбы с «космополитами», он прочитал своему приятелю-журналисту стихотворение Маргариты Алигер:
Приятель сообщил об этом главному редактору газеты, в которой работал, и вскоре в газете появилась статья «Буржуазные космополиты на университетской кафедре», в ней поминался и молодой преподаватель Жовтис. Спустя несколько дней там же была напечатана статья «Выше идейность на идеологическом фронте!», где изобличалось антисоветское подполье во главе с Юрием Домбровским, а Жовтис фигурировал как распространитель националистических стихов. Под первой статьей стояли три подписи, среди них — подпись приятеля-журналиста... Что же до второй статьи, то здесь его подписи не было, но Жовтис, прогуливаясь по благоухающим парковым аллеям, читал стихи Алигер только одному человеку... После названной публикации Юрий Домбровский был арестован (уже в третий раз) и отправлен в лагерь, Жовтис тоже дожидался ареста, но отделался по тем временам не слишком крупными неприятностями...
Случилось это примерно в те годы, когда в Астрахани раскручивалась наша школьная история... Но сблизило нас не только это. Галина Евгеньевна, врач-педиатр, лечила нашу Маринку, мы часто встречали — семьями — новый год, у Жовтисов был, что называется, «открытый дом», здесь можно было встретить и Домбровского, и Галича, и поэта и переводчика Толю Сендыка, и многих еще из того же круга... И вот теперь...
В большой комнате, гостиной (теперь Жовтисы жили в кооперативной квартире), в углу счастливо улыбался старый казах, сотворенный из дерева скульптором Иткиндом, в аквариуме важно пошевеливали хвостами золотые рыбки, в клетке суетились любимые Александром Лазаревичем хомячки, но все в доме было перевернуто вверх дном, на стеллажах книги не стояли, как положено, а громоздились стопками, шкафы были распахнуты, ящики у комода выдвинуты, белье, пластинки, рукописи — все перемешалось, всюду царил раскардаш.
— У вас был обыск?
— Да... Искали Солженицына, пленки с записями Галича...
Обыск...
И это — после XX, после XXII съездов, с их обличениями-разоблачениями...
Мы были поражены.
Хотя — с чего бы?.. У Жовтисов собирались, произносили крамольные речи... Отсюда уносили разного рода самиздат... Здесь пел Галич... Мало того, что Александр Лазаревич организовал его выступление в университете — он писал-переписывал его песни, раздавал их друзьям и знакомым, а те в свой черед переписывали, размножали эти пленки...
Что до Александра Лазаревича и Галины Евгеньевны, то они оба держались великолепно. Мы сидели на кухне, вдали от телефона, который, понятное дело, прослушивался, пили чай с клубничным, домашней варки, вареньем, и обсуждали ситуацию. Кегебешники унесли галичевские пленки — чуть ли не целый чемодан записей, на больших бабинах, которые тогда крутились на магнитофоне «Днепр 11». Дальше начнутся допросы — как, почему, для чего... Кому передавали... А за распространение антисоветской литературы... Короче — что делать, как себя вести? И, между прочим, кто донес?..
Народ, собиравшийся у Жовтисов, был надежный, подозревать никого не хотелось... Скорее всего это сделала подосланная домработница. Что же до того, почему Жовтис интересовался песнями Галича, то... Александр Лазаревич был известен в литературоведческих кругах как исследователь верлибра, органики стиха, у него и книга вышла — о верлибре, свободном стихе — в русской поэзии, переведенная на польский и другие языки... Так вот, Жовтиса интересовало не содержание стихов Галича, а исключительно их структура... И только, и только... И, между прочим, то, что КГБ реквизовало галичевские стихи, срывало уже начатую научную работу...
Было решено, что Жовтис будет придерживаться на допросах такой позиции. Аня собиралась в Москву в командировку — она встретится с Галичем, возможно, он что-нибудь посоветует... (Об этой встрече выше уже рассказано). Кроме того, Жовтис напишет письмо в ЦК КПСС — о возмутительном поведении органов, забывших, что сейчас не времена культа личности... Аня передаст это письмо в приемной ЦК, в Москве... Эти игры с КГБ, с ЦК были опасны, но что поделаешь... Аня сама предложила свою помощь...
На другой день вечером, ближе к полуночи, мы с моим другом Володей Берденниковым уничтожали самиздат, хранившийся у меня, и магнитофонные пленки с записями не только Галича, но и Юрия Домбровского, и Наума Коржавина, которых я записывал прямо с голоса. Это было не так просто — все это уничтожить, не оставляя следов. Жечь? Но нет ни плиты, ни печки. Спускать в сортире? Забьется раковина... Мы рвали бумагу и ленты в мелкие клочки и носили в мусорные ящики, стоявшие во дворе. Было горько, паскудно на душе, мы чувствовали себя трусами, давшими себя запугать. Володя в темноте, перед мусорным ящиком, сказал, глядя на фотографию Солженицына, до того стоявшую у меня на письменном столе: «Прости нас, Александр Исаевич... Мы запомним эту ночь... Навсегда, на всю жизнь запомним...» О нет, в те годы мы отнюдь не были сентиментальны, но в его трепетном, рвущемся голосе слышались слезы, слезы ярости и стыда...
У моего приятеля Виктора Штейна, преподавателя мединститута, кандидата философских наук, тоже произвели обыск. Маниакально-депрессивный психоз, которым он страдал с юности, по временам приводил его в психиатрическую больницу. На сей раз, находясь в состоянии повышенной маниакальности, он перечислил всех, кому давал читать самиздатскую литературу. Среди других значилась и моя фамилия. Меня вызвали в прокуратуру. Я признал, что брал у Штейна две-три рукописи, вполне безобидных (Жореса Медведева — о лысенковщине, Евгения Евтушенко — «Моя биография»), так как отрицать все казалось мне слишком невероятным... Однако Леонид Вайсберг, юрист, ближайший мой друг, сказал, что я допустил ошибку, следовало не признаваться ни в чем, а теперь я дал повод к дальнейшим «изысканиям»...
В Павлодаре в том году готовился процесс над Шафером, о чем я уже упоминал. У него в доме обнаружили румынский журнал со статьей об Израиле («сионистская пропаганда!»). Шафер преподавал в пединституте, был популярен среди молодежи... «Антисоветизм» и «сионизм» считались почти синонимами...
Я не хотел подводить «Простор», который и без того находился в непрестанной осаде. В тот же день, когда меня вызвали в прокуратуру, я пришел к Шухову, рассказал обо всем и заявил, что ухожу из редакции «по собственному желанию»...
Иван Петрович, сидя за столом, ссутулился, обхватил голову руками, сивый чуб повис, накрыл прорезанный тугими морщинами лоб. Не знаю, о чем он думал, но после долгой паузы он тряхнул головой и похлопал себя по пиджачному карману, отыскивая пачку сигарет.
— Не надо, Юра... Оставайтесь... — проговорил он хриплым от табачного дыма и старости голосом. — Никуда вам не надо уходить...
— Но...
— И пожалуйста никому обо всем этом не рассказывайте...
А через несколько дней в журнал явились двое в штатском... Тихо, вежливо и потому с особенно угрожающей интонацией они объявили, войдя в нашу большую комнату, где размещались все отделы, что хотят побеседовать со мной... Мы присели в вестибюле. У меня спросили, знаю ли я Ландау Ефима Иосифовича. Я ответил, что да, знаю, бывал у него дома, а он бывал у нас. Кроме того, он вместе с Виктором Штейном опубликовал рецензию «Правда, раскаляющая совесть» на мой роман «Кто, если не ты?..» Он принес и оставил вам свое завещание? Да, примерно год назад... Где оно? У меня дома. Пройдемте с нами... У подъезда стояла маленькая, с облупившейся краской на. кузове машина, меня посадили в этот кузовок с зарешетченной дверью и мы поехали — неведомо куда...
Ефим Иосифович Ландау преподавал в пединституте и последние годы работал над докторской диссертацией, посвященной романам Ильи Эренбурга. Он был высокого роста, с несколько одутловатым эллипсообразным лицом, с мягкими карими глазами в легкой поволоке — работая много и усердно, он не высыпался и, случалось, задремывал посреди разговора. Едва ли не единственный, он откликнулся напечатанной в «Ленсмене» рецензией на «Теркина на том свете» Твардовского — сатирическую поэму, которая, несмотря на неожиданное благоволение «верхов», т.е. Хрущева, в партийных кругах считалась весьма сомнительной... Во время Отечественной войны Ландау служил в части, стоявшей на Дальнем Востоке и принимавшей участие в короткой схватке с Японией, Будучи закоренелым холостяком, он жил вдвоем с матерью, а после ее смерти — в одиночестве, и поскольку имел кооперативную квартиру и богатейшую библиотеку, на которую тратил всю зарплату, то вполне естественным, казалось мне, было его желание составить завещание и разделить предполагаемое наследство между близкими друзьями. Однажды он явился к нам с бутылкой шампанского и конвертом, в котором находилось завещание. На конверте было написано: «Прошу не торопиться вскрывать». Мы распили шампанское, а конверт я спрятал в коробку, где лежали наши документы...
Сквозь решетку в задней дверце кузова я заметил, что мы въезжаем во двор, где находилась наша четырехэтажка. Двое кегебешников поднялись по лестнице вместе со мной, нам открыла Анина мама. Ее уже предупредил Белянинов, которого я успел попросить это сделать. Глаза ее были полны ужаса, когда мы перешагнули порог. Только здесь двое «сопровождавших» сказали мне, что им нужен конверт с завещанием Ландау. Я нашел его в коробке, лежавшей на верхней полке книжного стеллажа. Далее последовало: «Пройдемте с нами». Мы опять оказались в машине — на прежних местах. К чему все это?.. Этого я не мог понять.
Далее мы подъехали к дому, где жил Ландау. В ответ на звонок нам открыл дверь незнакомый мужчина. Меня пропустили вперед. Внутри квартиры я увидел такой же раскардаш, какой был у Жовтисов. Посреди большой комнаты стоял письменный стол, обычно находившийся у стены, на нем лежали какие-то бумаги, бланки, записные книжки, я узнал в записях на их листках почерк Ландау.
На меня дохнуло запахом смерти...
— Что случилось?.. Ефим Иосифович умер?..
Сидевший за столом и двое сопровождавших меня, усмехаясь, переглянулись.
— Да, умер... — услышал я. — Умер...
Вслед затем рыхлый, невысокого роста человек приподнялся из-за стола и протянул мне руку, представляясь:
— Следователь Свинухов... (Как и в других местах, я называю подлинные фамилии).— Ландау не просто умер — он покончил с собой... Мы ведем следствие... И надеемся, что вы нам поможете...
Я еще не пришел в себя, когда оказался за письменным столом напротив Свинухова и начал отвечать на стандартные вопросы, с которых начинается любой допросный протокол: фамилия, имя, отчество, дата и место рождения, национальность и т.д. Дальше пошли вопросы по существу: когда я познакомился с Ландау, почему он принес мне свое завещание, часто ли он заговаривал о смерти, не замечал ли я у него каких-либо психических отклонений, почему он не был женат, у каких врачей и от чего он лечился...
Вопросы эти звучали странно, пока я не сообразил, что все они бьют в одну цель: самоубийство Ландау следствие стремилось изобразить как результат психической болезни, я должен был подтвердить эту версию... Одним из аргументов, на которых она основывалась, являлось за несколько лет до того составленное завещание...
Несколько позднее выяснилась совершенно иная картина смерти Ландау... И связана она была с «делом Шафера» в Павлодаре. На допросах он указал на человека, которому передал второй или третий экземпляр солженицинской рукописи, а тот в свою очередь указал на Ландау, которому был передан один из этих экземпляров... У Ландау произвели обыск, затем второй, третий и обнаружили, вчитываясь в хранимые на антресолях дневники, размышления об Израиле и судьбе еврейского народа... Рано утром на четвертый день, после обысков и допросов, он услышал звонок, затем стук в дверь... Вероятно решив что к нему вновь явились кегебешники (кто в точности знает, что пришло ему в голову в тот момент), Ландау выбежал на балкон и прыгнул вниз, с четвертого этажа...
Последние месяцы он работал над примечаниями к тому стихов Ильи Эренбурга, выходящему в Москве. Редактором тома был Сарнов. Ландау написал перед смертью шесть писем, куда и кому мне не известно, известно только, что одно из них адресовано было Сарнову. Педантичный Ландау счел необходимым извиниться за то, что не сумел закончить работу...
Спустя пару дней после смерти Ефима Иосифовича к нам приехал наша знакомая еще по Караганде. Она была страшно удручена и растеряна. Дочь ее была замужем за инструктором райкома партии, И она, знакомая наша, от него услышала, что Ландау пересылал в Израиль золото и деньги... Таким образом КГБ стремился убить сразу двух зайцев: с одной стороны — объяснить гибель Ландау психической болезнью, с другой — дискредитировать его имя слухами о прямых связях с Израилем...
Из морга Ефима Иосифовича привезли домой, т.е. поставили гроб, на три табуретки перед подъездом. Пришли соседи, молча, с испуганными лицами окружившие гроб. Пришла Аня, положила в ногах Ландау букет цветов, и рядом легли цветы, которые принесла Руфь Тамарина, поэтесса, позади у нее было восемь лет лагерей, но она все-таки рискнула, пришла на похороны. Пришли «просторовцы»— Валерий Антонов, Володя Берденников. Пришел проститься с Ефимом Иосифовичем Игорь Софиев, не так давно вернувшийся с отцом из Франции, где пребывал в качестве эмигранта, для него участие в похоронах грозило еще большими, чем для других, неприятностями... Пришли Виктор Штейн, давний друг Ландау, и Леонид Вайсберг, работавший в академическом институте, оба — члены партии, за участие в похоронах им следовало отвечать перед своей партийной организацией, а то и выше...
Было тихо, весь огромный двор, весь микрорайон, казалось, примолк, хотя всего лишь маленькая кучка народа столпилась у гроба. Падал мелкий, реденький снежок, ложился на спокойное, умиротворенное лицо Ефима Иосифовича, подгримированное в морге, с головой, прикрытой сверху простыней, чтобы не было заметно расколотого при ударе о землю черепа. Молчание длилось несколько минут. Гроб погрузили в закрытую кладбищенскую машину, в нее село несколько человек. Напротив меня сидел Смирин, преподаватель, находившийся в давнишних дружеских отношениях с Ландау. Мне было известно, что он и являлся последним звенышком в цепочке, ведущей к Ландау... Это он указал на допросе, кому была передана одна из машинописных копий с рукописи Солженицына... Не случись этого, не стоял бы и гроб посреди машины... Я смотрел на Смирина, согнувшегося, ссутулившегося, сжавшегося в калачик, смотрел на его серое, закаменевшее лицо, на стиснутые, повисшие между колен руки... О чем думал он в эти минуты?.. Чувствуя на себе тяжелые, давящие взгляды окружавших?..
На кладбище все было готово к погребению — могила вырыта, фанерка с именем, датами рождения и смерти лежала в сторонке, прибитая к деревянному штырьку, могильщики с веревками в руках дожидались завершения своей работы...
С прощальным словом обратился к стоявшему на бугорке гробу коллега Ландау по институту, его сменил я. Как-никак, но я считал себя защищенным своим именем, довольно известным в ту пору, но не будь, в отличие от остальных, у меня этой защиты, все равно... Я смотрел на Ефима Иосифовича, на его одутловатое лицо (в рот, за разбитые, подкрашенные губы вложены были марлевые салфетки, кончик одной виднелся в уголке рта), мне казалось — он слышит, прислушивается к моим словам... Не помню, что именно я говорил, помню только, что суть моих слов состояла в том, что смерть Ландау есть тот самый факт, который, наряду с другими фактами, зовет нас к обобщениям... Эти обобщения мы должны, обязаны сделать... Это не только название книжки Ландау, это главное завещание, им оставленное...
По дороге с кладбища мы — Берденников, Антонов, Софиев, не помню — кто-то еще — брели, увязая в тягучей, липкой грязи по аллейкам, тропкам, дорожкам недавно открытого, еще неухоженного кладбища, выбрались на старое, вышли из него и остановились возле приветно светившего ларечка. Ранняя зимняя тьма уже плотно накрыла все вокруг, небо, забитое тучами, было без единой звезды, наши ноги, обросшие грязью, были как кувалды. Мы вытряхнули из карманов какую-то мелочь, разлили по стаканам взятую в ларьке водку и выпили — в память о Ландау и с единодушным проклятием в адрес власти и тех, кто ее воплощает — «Чтоб они сдохли!..», таким был в те годы наш неизменно повторяемый, с надеждой и верой произносимый тост...
И тут мне вспоминаются слова из письма Аркадия Белинкова — о том, что неверно представлять людей, загоняемых в лагеря, невинными овечками, пострадавшими ни за что ни про что. Нет, писал он, существовало сопротивление варварской власти, существовали ее сознательные — в разной мере — враги. При этом репрессии распространялись и на тех, кто служил ей самым преданным образом...
Кем являлись они, эти люди — Жовтис, Ландау, Шафер? Штейн, Вайсберг, Антонов, Берденников? Кем был Иван Петрович Шухов? Каждый из них на свой лад отстаивал свою внутреннюю независимость и, мало того, стремился, чтобы и другие — студенты, читатели, просто люди, с которыми они общались, почувствовали необходимость такой независимости, которая неизбежно противоречила режиму, ломавшему в каждом волю к свободе, осуществлению собственной личности...
Когда говорят или пишут о том времени, обычно тасуют одни и же имена — имена людей действительно достойных, крупных, значительных.. Тех, о ком шумели газеты, о ком — в противоположном газетам смысле — упоминалось в отпечатанных на папиросной бумаге «Хрониках», о ком сообщалось по «Свободе» и Би-би-си... Но мне хочется рассказать о людях, над головами которых не светилась аура святых или героев. Они сопротивлялись — как могли. И расплачивались за свое сопротивления самым жестоким образом.
Александр Лазаревич Жовтис (он не пришел на похороны Ландау чтобы не накликать на себя дополнительных подозрений) был изгнан из университета и восемь лет не имел возможности получить где-нибудь работу, всюду ему отказывали, он жил на невеликую зарплату своей жены... Шафер получил срок в три года. Ландау покончил собой. Виктора Штейна ждала судьба не менее страшная: вскоре оказался в психушке, где его не столько лечили, сколько наоборот загоняли в депрессию, он провел там два года и, когда вышел, не был принят женой в дом, что можно понять — жить с психически ненормальным человеком тяжко и вряд ли даже возможно... Через несколько лет Наташа, жена Штейна, волевая, красивая, исстрадавшая умерла от рака. Сын, подрастая без отцовского глаза, стал наркоманом, связался с бандой и по суду получил высшую меру. Сам Виктор кончил свои дни в доме для инвалидов и престарелых, в страшных муках...
«От фактов — к обобщению...»
Каждого, кто сопротивлялся власти, режиму, строю, ждала расплата... Однако для власти, как повелось исстари, основным козлом отпущения были евреи... Помнится, когда я был в командировке одной из областей, инструктор обкома партии доверительно сообщил мне, что Солженицын на самом деле не Солженицын, а Солженицер, Сахаров — не Сахаров, а Цукерман, и оба — евреи, завербованные, как стало известно КГБ, иностранной разведкой...
В 1995 году в Москве, в издательстве АО «Деловой центр» вышла книга Владимира Солоухина «Последняя ступень». Она была написана в 1976 году и, судя по всему, в те годы ходила в самиздате, во многом повлияв на умонастроение своих читателей. В то именно время в России начинал формироваться фашизм (хотя может быть это происходило и раньше, ведь некоторыми чертами сталинизм дублировал на практике немецкий фашизм, но я имею в виду формирование более или менее законченной фашистской идеологии).
Книга Владимира Солоухина, известного поэта и прозаика, построена как диалог между неким Кириллом Бурениным и самим автором книги, при этом автор, т.е. Владимир Алексеевич Солоухин, говорит: «Я пришел в мастерскую Кирилла Буренина одним человеком, а ушел другим. Если искать точности, я пришел слепым, а ушел зрячим» /стр. 173/. Ниже цитируются те места из книги Солоухина, которые, по словам автора, помогли ему прозреть: «И теперь уже всюду, на что бы ни упал мой взгляд, я видел то, чего не видел по странной слепоте. Я познал тайну времени», — пишет он.
«...Многие думают, что на земном шаре происходит борьба классов, борьба философий и идей /слова Кирилла Буренина, способствовавшие постижению автором «тайны времени». — Ю.Г./ Нет! На земном шаре происходит только одна борьба: последовательная, многовековая борьба евреев за мировое господство. Другое дело, что они используют в этой борьбе и философию, и искусство, и все возможные средства, а классовая теория — это их отмычка к любому народу /стр. 299/.
...Строго говоря, Гитлер и его движение возникло как реакция на разгул еврейской экспансии, как сила противодействия. Дальше медлить было нельзя. И так уж дело дошло до края, до пропасти, когда появился Гитлер, который называл себя последним шансом Европы и человечества. Это была судорога человечества, осознавшего, что его пожирают черви, и попытавшегося стряхнуть их с себя...
А теперь уже поздно. Теперь уже — рак крови. Парадоксально, что идеи побежденного Гитлера воспринял было Сталин, который собирался решать еврейский вопрос. Дело в том, что он все равно не мог бы его решить за пределами своего государства. Что из того, что он даже и физически уничтожил бы евреев на территории СССР. Это не изменило бы общей картины, общего соотношения сил на земном шаре -добраться до Америки, Франции, Англии у него руки все равно были коротки. Добраться до них мог бы только Гитлер в союзе с Италией, Японией, остальной Европой, да еще если бы мы, дураки, вместо того, чтобы воевать с ним... Между прочим, Сталин поверил в такой союз, поверил приглашению Гитлера совместно решать основной вопрос человечества. Но Гитлер в этом приглашении был неискренен. Он надеялся, что в союзе с ним в результате молниеносной войны окажется не СССР, а Россия уже без Сталина, без большевиков...
Теперь же /т.е. в то время, когда писалась эта книга — в начале семидесятых, именно тогда происходили события, о которых рассказано выше. — Ю.Г./— оглянись вокруг... Видишь ты хоть одну личность, хоть одно государство, которое могло бы прийти на помощь человечеству вылечить его от этой страшной болезни? Все политические деятели мелочь и шушера... А как евреи потирали руки, когда удалось им свалить Гитлера, удалось победить ту железную, организованную и целенаправленную силу. Они победили ее, как всегда, чужими руками и чужой кровью, главным образом опять же российской... Нас гнали в огонь против железных рыцарей, идущих нас же, дураков, вызволять из беды...
Но теперь уже поздно. Я не вижу на земном шаре силы, личное которая бы могла спасти положение. Евреи это знают и ничего уже боятся. Они делают, что хотят... У них есть планы. Добившись полного господства над человечеством, уничтожить большую его часть, оставив лишь столько, сколько нужно будет для обслуживания и поддержания земного шара в чистоте и порядке.»./Стр. 303,304,305/ « — Но сами-то они чем и как объединены? Живут в разных странах, рассеяны, неужели такая есть такая организация? /спрашивает у своего учителя Кирилла Буренина прозревающий под его руководство Солоухин. — Ю.Г./.
— Есть организация и в прямом смысле этого слова — единый мозговой трест, единый пульт управления...» /Стр. 307/.
...Следуя этой теории, каждый из нас — будь то Ландау или Жовтис, Шафер, Штейн или я сам — принадлежали к означенному «пульту управления» или же исполняли его волю...
Тютчев писал:
В Алма-Ате это не день, это вся осень — хрустальная осень... Особенно в горах. Там небо такое синее, прозрачное, влекущее в бездонную, кружащую голову глубину, и солнце — не жаркое, уже прохладное, ослепительно-яркое, блестит на густой, недвижимой листве устремленных в вышину тополей и раскидистых кленов, на румяных, пригибающих к земле ветки яблоках, играет на искрящейся, белопенной поверхности горных потоков, на иглах сосен и словно подернутых инеем тяньшанских елей, в золотых чашечках курослепа, в рыжих, как бы опаленных огнем цветах зверобоя, на голубых лепестках цикория... Но самое главное — без единой пылинки, чистый, светящийся воздух, в нем так отчетливы ломкие очертания гор, вершины громадных, на синем фоне, деревьев, каждая остренькая травинка по краям извилистой тропы...
Вот здесь-то, в горах, по дороге на Медео, мы и встретились — мы и Миркины... Мы — это Аня, Мариша и я, мы уже спускались вниз, не помню, кто кого догнал — мы Миркиных или они нас, но не в этом дело... Мы, то есть Аня и я, были с Миркиными уже знакомы, встретившись однажды дома у Лени Вайсберга на дне рождения — не то Лени, не то Сони, его жены. Тогда мы и познакомились с ними — с Володей, рыжим, бородатым, быстроглазым, остряком, веселившим собравшихся забавно закрученными тостами и колючими анекдотами, он работал в университете, преподавал химию, и с его женой — маленькой, черненькой, с горячими карими глазами, блестевшими за стеклами очков, она была редактором — раньше в издательстве «Казахстан», теперь — в научно-иссследовательском сельскохозяйственном институте. Кажется, в чем-то мы все понравились друг другу, но речь не о нас...
Мариша и Миша, сын Миркиных, до того не были знакомы, а тут, впервые увидевшись, как-то легко (впрочем, не без вполне понятной застенчивости) поздоровались, представляясь, то есть коснулись один другого похолодевшими, негнущимися ладошками, и, отделившись от взрослых, ушли немного вперед, по тропинке, виляющей вдоль дороги, между камней-валунов, выступающих из земли, и колючих кустов шиповника, на которых кое-где вспыхивали красные, розовые, желтые звездочки не ко времени раскрывшихся поздних, осенних цветков... Они оба учились в шестом классе, им было о чем поговорить, тем более, что и жили мы рядом, через дорогу. Идя позади, мы все четверо исподтишка любовались нашими детьми, — решительно перебирающей полными, крепкими ножками девочкой, ступающей по тропке-дорожке, и мальчиком — смугым, с густой, в мелких колечках, шевелюрой, с темными, серьезными глазами, он то следовал за Маришей по пятам, когда тропинка сужалась, то вышагивал сбоку. Так мы шли — за детьми... Справа, за шоссе, по которому время от времени проносились автобусы и машины, вздымался крутой горный склон, слева, внизу, в каменистом, прорытом водой ложе гремела и плескалась Малая Алмаатинка, и кто из нас мог подумать в тот день, что тропинка, по которой, чинно разговаривая, шли наши дети, выведет их за пределы не только Алма-Аты, но и той страны, где они родились, и проляжет через Вену, через Рим — за океан, в другую страну, на иной материк и приведет их в конце-концов к дому на Манхеттене, где с тридцать второго этажа по вечерам и ночам видна — не Алмаатинка, а бесконечная, стремительная, золото-огнистая река, состоящая из машин, бегущих по шестидесятой стрит...
Не знаю, о чем говорили женщины, Аня и Нэля, шедшие впереди, что же до нас с Володей, то мы шли немного приотстав и разговаривали о всякой всячине. И небо было таким синим, а горы такими четкими, а вокруг все так благоухало, что вопрос, который задал мне Володя, прозвучал, как всплеск камня, брошенного в спокойную, сонную речную гладь:
— А чем, скажите, вам не нравится советская власть?..
В самом деле — чем?..
Ответ мой мог показаться странным, особенно в такой лучезарный, наполненный еще летней истомой день...
— Когда я служил в армии, у нас в батарее говорили о сержанте, который порядком измывался над нами, будучи помкомвзвода: «Хороший парень, но имеет массу недостатков...» Я бы то же самое сказал и о советской власти: хорошая власть, но у нее имеется масса недостатков...
— Например?
— Например, мужа моей тети 38-м расстреляли, ее посадили, как «члена семьи»... Моего дядю тогда же арестовали, с тех пор о нем ни слуху ни духу... Я работаю в «Просторе», но он висит на волоске, его постоянно грозят разогнать, снять Шухова... У меня лежит и не известно, сколько еще будет лежать в столе «Лабиринт»... Мою «Лгунью» решили было издать, заключили со мной договор, набрали — и рассыпали набор...
Не знаю, как воспринял Володя мои слова. Он, как уже сказано, работал в университете, его ценили, он бывал за рубежом, в турпоездках в Англии, ГДР, где-то еще... И при этом любил «Таганку», «Современник», БДТ Товстоногова, любил романы и повести Трифонова, цитировал одно за другим стихи Бориса Слуцкого... Он был мне во многом близок и симпатичен, однако вряд ли мы полностью понимали друг друга...
— Значит, вы против?..
— Видите ли, я не против, но в несколько ином... Скажем, чешском варианте...
В последних моих словах заключалось немало ехидства. «Чешский вариант»... После того, как войска пяти держав осуществили свой в высшей степени «интернациональный» долг...
Володя кивнул, соглашаясь со мной. Он тоже был за «чешский вариант»...
Так мы шли, четверо, знакомясь друг с другом и мирно беседуя, впереди, в нескольких шагах — Аня и Нэля, дальше, еще в десятке шагов, — Мариша и Миша... Чем ниже, тем больше было по сторонам высоких, тонких, лениво плещущих листвой белоствольных берез... Порой встречались колючие заросли малинника и ежевики с уже подсохшими, скукожившимися ягодками... Вдоль шоссе стряхивал на блестевший под солнцем асфальт черные ягоды тутовник... Иногда мы останавливались, не выдержав соблазна, и забирались в царапавший руки кустарник, потряхивали нижние ветки тутовника, подбирая жирные черные ягоды, источавшие сладкий сок... Мы набрасывались на них все вместе, скопом, но потом, подчеркивая свою самостоятельность, дети, отделяясь от нас, уходили вперед, Миша шел не оборачиваясь, немного сутулясь, Мариша порой оглядывалась, тогда я видел ее широко распахнутые голубовато-серые, с жемчужным отливом глазки, странно похожие на глаза моей матери...
Они шли впереди, мы за ними, не предполагая, что впредь нам предстоит — и весьма, весьма далеко — за ними идти...
Что известно о предках Миши Миркина?
К сожалению, очень мало.
Мишин прадед Мейлах Миркин родился в местечке Бобре (нынешняя Белоруссия). Был он бедным ремесленником и очень религиозным человеком, придерживавшимся строгих еврейских традиций. У Мейлаха было три сына и дочь. Старшего сына звали Арон. Работать начал Арон рано, еще мальчиком его отдали минскому портному в ученики. Одновременно ходил он в хедер, читал и писал по-еврейски и по-древнееврейски.
Однако семья не могла дать Арону светское образование. К тому же во время гражданской войны Белоруссия сделалась весьма опасным местом для евреев, и в самом начале 20-х годов младший брат Арона — Абрам уехал на Урал и стал работать на сталелитейном воде. Он вызвал к себе Арона. В конце 20-х оба брата продолжали работать и одновременно учиться.
Арон Миркин вначале учился на рабфаке, потом закончил зубоврачебную школу и приобрел специальность дантиста. Он приехал в Оренбург к родственнице и здесь встретился со своей будущей женой Эсфирью.
Отцом Эсфири был Залман Шварц, он служил в армии, среди в предков были николаевские солдаты, которым, равно как их детям, позволялось жить вне черты оседлости. Он женился на Рахиль Лейбовне Гнесиной, чья семья какое-то время жила в Темирхан-Шуе, затем в Астрахани, затем в Оренбурге. Рахиль Лейбовна была дипломированной портнихой. Что же до Залмана, то он владел большим трехэтажным домом, который сдавал внаем квартирантам. Залман Шварц рано умер, что же до Рахили Лейбовны, то она прожила глубокой старости в семье своей дочери в Алма-Ате.
После окончания зубоврачебной школы Арон получил назначен в Кокчетав, женился на Эсфири и в 1931 году у них родился сын Вулф, а в 1939 — Лева. Арон работал дантистом, его жена была учительницей русского языка и литературы.
Вулф закончил Алмаатинский университет и, преподавая в нем вскоре стал кандидатом химических наук. Он приобрел глубокие знания в самых разных областях науки и искусства, к тому же стал полиглотом, владеющим несколькими языками. В 1959 году он познакомился с Нэлей, будущей своей женой.
Что же касается Мейлаха Миркина, то он остался в Белорусссии после начала Отечественной войны, остался вместе со своей дочерью и четырьмя ее детьми, четырьмя своими внуками... Все они была расстреляны фашистами в июле 1941 года.
Происхождение Миши Миркина по материнской линии выгляд примерно так (подробности отсутствуют).
Прадед Исаак Вольфович Салганик работал в сельскохозяйственной колонии, держал коров, лошадей. Его жена Хая Аврумовна, девичестве Ципенюк, в 1916 году получила паспорт, в котором значилось, что Киевской губернии Васильковского уезда Веприковской волости земледельца Образцовой еврейской колонии дочь Хая Салганик (вероисповедание иудейское, 32 года, род занятий — хозяйство) уволена в разные города и селения Российской империи. Дата рождения Хаи Аврумовны — 1884 год.
Тут можно сделать такое примечание. При Александре I возникло стремление посадить евреев на землю, несколько сот семей откликнулось на это и правительство для них отвело пустопорожние степи в Новороссийском крае. Этот опыт оказался неудачным, но в дальнейшем он повторился уже более успешно. Возможно, Салганики принадлежали к немногочисленным еврейским земледельцам на юге России...
В их семье родилась дочка Эсфирь (1907 год), а кроме нее — старшая сестра Анна и младший брат Абрам.
Первые детские воспоминания Эсфири Исааковны и ее брата связаны с еврейскими погромами. Она вспоминала, как полыхал их дом, а они с маленьким братом прятались в канаве. Речка была красной от крови. Эсфирь Исааковна не могла забыть, как ее мать умоляла на коленях бандита посадить ее мужа на телегу, а не гнать его куда-то с перебитым позвоночником...
Евреи бежали от погромов — сначала в Радомышль, потом в Малин. В Малине родился и рос Лев Иосифович Берещук (род. 1905 году), тут они, Эсфирь и Лев, познакомились, а потом и поженились. В 20-х годах Лев Иосифович, будучи еще мальчишкой, спасаясь от погромов, уехал в Среднюю Азию, изъездил ее вдоль и поперек, пока не осел в маленьком казахском городке Чимкенте, куда перевез семью Эсфири. Они поженились в 1928 году. В 1931 году у них родилась дочка Нэля.
Кстати, старшая сестра Льва Иосифовича Белла потеряла во время войны на фронте мужа и сына, муж другой сестры — Жени тоже погиб на фронте, а Миша, брат Льва Иосифовича, во время войны оставался на Украине и был партизаном. После войны он жил в Ташкенте и очень своим партизанством гордился. А сейчас единственная дочь Миши с дочерью и семьей внучки живет в Израиле...
Семья Берещуков была очень бедная, никто не смог получить образования. Но Лев Иосифович оказался очень способным, учился, подрабатывал репетиторством, много читал. Уехав в Среднюю Азию, работал сначала юристконсультом в какой-то промкооперации, потом профработником, потом бессменным директором созданного им первого в Чимкенте казахского театра драмы... В театре и филармонии Лев Иосифович проработал всю жизнь — до 68 лет.
Довелось ему попасть в пресловутую компанию по борьбе с «космополитами». Его посадили в тюрьму. На допросах его сотрудников укоряли: «Что ты защищаешь этого жида?» Эсфирь Исааковна стояла целыми днями у тюрьмы в надежде его увидеть, когда поведут на допрос. Друг семьи Софья Юрьевна Брезман добилась приема у тогдашнего генпрокурора Шейнина в Москве, и дело было пересмотрено. Он вышел из тюрьмы, имея туберкулез легких, бронхиальную астму, обострившуюся почечную болезнь.
Несмотря на болезни, он был очень жизнерадостным человеком, веселым, любившим шумные застолья... В доме была большая библиотека, ее собирала Эсфирь Исааковна, работавшая раньше в книжном магазине, потом в библиотеке, потом реперткомом в театре.
Лев Иосифович всегда понимал, что происходит в стране, даже когда у многих сохранялись иллюзии. Он ненавидел Сталина и мечтал уехать... Но когда открылась возможность эмиграции, он уже слишком болен. Он умер в 1975 году...
В 1961 году у Вулфа и Нэли Миркиных родился сын Миша.
Война Судного Дня началась 6 октября 1973 года...
Как-то в Алма-Ату приехали из Караганды трое моих приятелей, мы пошли в ресторан, стол наш был скромным, а разговор — горяч на всю катушку... Когда речь зашла о ситуации на Ближнем Востоке (было это еще задолго до войны, обозначенной в заголовке), все трое стояли за «справедливость», иными словами — за то, чтобы израильтяне вернули арабам оккупированные территории, чтобы палестинцы возвратились в места, покинутые после Шестидневной войны 19 года... Палестинцы — беженцы, изгнанники, израильтяне — агрессоры, оккупанты...
Допустим. Но теперь, когда были изданы и прочитаны «Дневник Анны Франк», «Бабий Яр» Анатолия Кузнецова, когда мы в «Просторе» напечатали документальную повесть о Матери Марии, вошедшей в газовую камеру, подменив спасенную ею таким образом еврейскую девушку, когда то здесь, то там сквозь официальную пропаганду пробивались ручейки информации об уничтожении шести миллионов детей, младенцев, женщин, стариков — лишь за то, что они бы евреями... Как после всего этого было не задуматься о том, что и евреи должны иметь свой клочок земли... Что и они были беженцы, изгнанники — тысячи лет... Что арабы располагают огромным населением — в полтораста миллионов — и огромными территориями, чтобы приютить какой-то миллион, которому Израиль предлагает компенсацию... Клочок земли, чтобы не повторилось то, что произошло совсем недавно, в самой сердцевине Европы, с ее Луврами, Колизеями, университетами, грандиозными соборами, ее великими гуманистами — может — да, может, может, где гарантии, что не может! — повториться снова — в любом месте земного шара!..
Но с момента образования государства Израили началась война с целью его уничтожения — и продолжается, продолжается... Ведь речь идет не о «справедливом мире», не об «освобождении оккупированных территорий», а об уничтожении... О том, чтобы тех, кто нашел там прибежище, «сбросить в море»!.. Этого не могут — или не хотят — понять арабы, а Европа?.. Она почему не может этого понять? И — помимо прочего — ощутить свою вину перед преданными ею, принесенными в жертву, брошенными — как некогда в Колизее на растерзание зверям — шестью миллионами... Шестью миллионами, превращенными в серый, рассеянный по воздуху пепел!..
Европа... Но почему этого не могли признать мои друзья?..
Итак, 6 октября началась война. Война Судного Дня. Была пятница. Начало самого торжественного и самого священного дня в еврейском календаре. В этот день евреи каются в совершенных за минувший год грехах, просят прощения — у господа Бога и друг у друга, Бог же определяет, какой должна быть жизнь каждого человека в начинающемся году и заносит все это в Книгу Судеб... В синагогах звучит исполненная трагизма молитва Кол Нидрей, повсюду, в больших и малый синагогах, раздается трубный, пронзительный звук шофара... В этот самый день в Тель-Авиве завыли сирены воздушной тревоги, так хорошо знакомые мне с детства, и сирийские войска начали наступление с севера, египетские — с юга... Зная, что те и другие стягивают к границам Израиля свои войска, на этот раз израильтяне, в отличие от Шестидневной войны, не решились на превентивный удар, дабы не возбуждать против себя мировое общественное мнение, и расплата за такое решение оказалась жестокой...
Сирийцы, наступая, далеко продвинулись на Голанах, египетские войска форсировали Суэцкий канал и наносили мощные удары по израильским оборонительным укреплениям в Синайской пустыне. У них был большой перевес во всем — в танках, артиллерии, самолетах, которые им поставлял Советский Союз. В то же время Франция и Англия наложили эмбарго на поставки оружия Израилю. Между тем советские ракеты, направляемые советскими военными специалистами, сбивали израильские самолеты...
Голда Меир, тогдашний премьер-министр Израиля, обратилась к своему народу: «Мы не сомневаемся, что победим. Но мы убеждены также и в том, что эта новая агрессия Египта и Сирии — безумие. Мы сделали все, что могли, чтобы это предупредить... Пока еще есть время, мы информировали дружественные страны о полученых сведениях насчет планов нападения на Израиль. Мы призвали сделать все, что в их силах, чтобы предотвратить войну, но все-таки Египет и Сирия начали наступление»...
В газетах, которые мы читали, говорилось совсем противоположное: «Вчера, после тщательной подготовки и мобилизации резервистов, израильские войска совершили нападение на Египет и Сирию. Ястребы из Тель-Авива совершили новый акт агрессии, бросая всем миролюбивым силам....» Или (сообщение из Каира от собкора «Правды»): «Преднамеренное нападение Израиля на Египет и Сирию является продолжением израильской агрессивной политики, направленной на то, чтобы аннексировать арабские земли и сломить дух арабских народов». А вот заявление Советского правительств октября 1973 года: «Ни для кого не является секретом, что причина создавшегося положения на Ближнем Востоке — экспансионисткая политика правящих кругов Израиля»... И далее: «Советский Союз последовательно выступает как надежный друг арабских государств. И, само собой, «Верные принципам мира и международной солидарности, советские люди горячо одобряют политику Советского правительства....» По вечерам я приникал к транзистору, стараясь сквозь рокот глушилок разобрать отдельные слова, плохо сочленяемые мысленные фразы. Напротив редакции, через площадь, находился книжный магазин, в нем продавались географические пособия, карты. Я попросил карту Ближнего Востока, продавец долго рылся под прилавком, прежде чем ее нашел.
— Последняя, — проворчал он, протянув мне карту, свернутую в трубку. Под его подозрительным взглядом, сопровождаемым усмешкой выгнутых подковкой губ, я чувствовал себя израильским шпионом, не больше и не меньше... Зато в «Просторе» меня ободряюще похлопывали по плечу.
— Не боись, Юра, — приговаривал при этом Николай Ровенский — вспомни, как начиналась Отечественная и чем она кончилась...
Белянинов, Антонов, не говоря уже о Володе Берденникове, поддерживали его, но казалось — никто из них не верит собственным, произносимым для моего утешения, словам...
И было ощущение, что они больше сочувствовали мне, чем Израилю...
По соседству со мной жил Олег Меркулов, писатель, бывший фронтовик. Вечерами мы встречались, шли в садик, присаживались на травку и расстилали перед собой карту Ближнего Востока. На пятый день войны израильтяне остановили сирийцев и начали контрнаступление на Голанах. В пустыне Негев развернулось колоссальное танковое сражение, в нем египтяне были разбиты, черные, обгоревшие танки (так мне представлялось) недвижимо стояли среди желтых песков. Мы с Олегом пытались определить дальнейший ход кампании, чертили стрелки в местах предполагаемых ударов. Олег дополнял куцую информацию, которую вылавливал я из газет, сведениями, услышанными по радио на английском. Он мыслил стратегически, не выражая эмоций. Иногда у меня возникало такое чувство, словно Меркулов был ко мне приставлен, чтобы следить, наблюдать... Но он стремился доказать свою объективность, сообщая, что из Советского Союза в Сирию прибыло 125 самолетов, в Египет— 58, в Ирак — 17...
Единственной страной, поддерживающей практически Израиль, были США. В газетах с осуждением, разумеется, проскальзывали такие сведения: «По сведениям «Нью-Йорк тайме», Соединенные Штаты поставляют Израилю боеприпасы и ракеты. В настоящее время в Вашингтоне обсуждается вопрос о предоставлении Израилю дополнительных истребителей-бомбардировщиков....» Или: «Из Нью-Йорка в Израиль направлена группа «добровольцев» (кавычки — в тексте!) — американцев еврейской национальности...» Или: «Президент Никсон обратился к конгрессу с просьбой одобрить дополнительные ассигнования на чрезвычайную военную помощь Израилю в размере 2,2 миллиарда долларов». Кроме того указывалось, что США уже поставили Израилю около 150 истребителей-бомбардировщиков «Фантом» и «Скайхок» и не менее 350 танков.
Изральская армия форсировала Суэцкий канал и уже находилась в ста километрах от Каира. Мы думали — продвигаясь к столице Сирии, израильтяне возьмут или не возьмут Дамаск... К югу от Суэца была окружена и попала в плен египетская армия — тысячи солдат, измученных жарой и жаждой, бросали оружие и сдавались...
Победа досталась Израилю дорогой ценой — погибло 2500 израильтян... Однако еврейское государство было спасено.
16 октября 1973 года Голда Меир выступила по радио, чтобы напомнить государствам — членам ООН и арабам — почему израильтяне так упорно держатся за то, что взяли в 1967 году. Она сказала: «Не кусочка земли хочет Сирия, а возможности снова направить свои орудия с Голанских высот на поселения в Галилее и свои ракеты против наших самолетов, чтобы под их прикрытием сирийские дивизии ворвались бы в сердце Израиля... Если бы египетские армии сумели победить в Синайской пустыне и двинуться к израильским границам война должна была бы покончить с нами — как с государством и к с нацией...» Теперь, когда враги Израиля, стремившиеся его полностью уничтожить, потерпели поражение, Совет Безопасности принял резолюцию, которая требовала в течение двенадцати часов прекратить огонь... Теперь, на семнадцатый день войны, 22 октября...
Я знал, что уже год или два Саша Воронель находится в «отказе», добиваясь выезда в Израиль. О нем, как и о других «отказниках» сообщали западные радиостанции. Таким же путем мы узнали, что Саня Авербух — да, тот самый, который приехал из Одессы в Караганду, чтобы строить «Казахстанскую Магнитку» в Темир-Тау и поднимать целину, получил разрешение на выезд после бурных, прокатившихся по всему миру протестов, связанных с заключением в тюрьму его невесты, участницы неудачного «угона самолета» из Ленинградского аэропорта с целью перебраться в Израиль... По радио было рассказано о том, что в Израиле на свадьбу Сани Авербуха и Рут Александрович приехала Голда Меир...
В те дни, вспоминая о Саше Воронеле и Сане Авербухе, о Ландау Жовтисе и многих, многих других, я думал, что это — наша победа. Но мне было не по себе оттого, что когда там решалась судьба маленькой, возникшей спустя две тысячи лет страны, я отсиживался Алма-Ате, размечая ход войны на карте, разостланной на зеленой травке...
В памяти у меня навсегда остался такой эпизод.
Будучи в командировке в Уральске, я отправился в гостиничный ресторан пообедать, за мой столик подсел человек лет сорока, среднего роста, прочного сложения, с открытым, приветливым лицом. Стояла мокрая зима, снег, выпадавший утром, к середине дня превращался в липкую, непролазную грязь, и мое настроение было подстать лилово-серому, тяжелому небу, низкому, едва не касающемуся торчащих над крышами телевизионных антенн. Однако на лице у подсевшего за мой столик светилась едва сдерживаемая, прямо-таки лучезарная улыбка, толстые губы его то растягивались чуть не до ушей, то стискивались через силу, образуя тонкую горизонтальную линию...
Видимо, по моему лицу поняв, что я еврей (да и трудно было бы не понять это с первого же взгляда), он рассказал, что подал документы на выезд, разумеется — в Израиль, получил в конце концов разрешение и на другой день, как обычно, пришел к себе на завод, где работал много лет мастером...
— И вы не поверите... Но когда я доставал перед проходной свой пропуск и потом шел по заводской территории... И вошел к себе в цех... Все, все было вокруг совершенно как всегда, обычным, знакомым, но я... У меня было совершенно незнакомое мне, совершенно необычное чувство... Я почувствовал себя — впервые в жизни! — свободным, да — свободным человеком!
На лице у него вспыхнула, засветилась та же счастливая, лучезарная улыбка. Глядя на своего нечаянного собеседника, я отчего-то почувствовал себя нищим...
Однако у Наума Коржавина, когда я, наконец, добрался до его новехонького кооперативного дома на окраине Москвы, я не заметил ни особенного выражения счастья, ни той самой лучезарности на лице. Напротив, напротив... Он был хмур, озабочен, брови насуплены, почти накрывая глаза, пальцы яростно достукивали на машинке статью о Смелякове. Разъяснив мне, что поэт Ярослав Смеляков — личность трагическая, он трижды сидел, но так ничего и не понял, об этом, как о факте, характерном для многих, он, Коржавин, и пишет, не ведая, кто и где статью это сможет напечатать. Наум твердил:
— Уматывать, надо, Юра... Уматывать... Ничего другого не остается...
В комнате, где мы сидели, да и во всей квартире был страшный беспорядок, всюду валялись отстуканные на машинке страницы, какие-то разлохмаченные, со скрепками в уголке, рукописи, книги, альбомы, странички «Хроник»...
— Посиди... Я сейчас закончу... — сказал Наум, ткнув мне в руки только недавно написанную поэму об Абраме Пружинере и что-то еще. За дверью грохотала на полную мощность «спидола» — ее слушала, хлопоча на кухне, Наумова теща, мать Любы, его второй жены. Передо мной лежал альбом «Женщины Израиля», перелистав его, я увидел множество необычайно красивых женских лиц, сочетавших скульптурную выразительность черт, страстность, нежность и залегшую в глубине зрачков библейскую отрешенность...
— Нужно уматывать, Юра, — приговаривал Наум, на секунду отрываясь от машинки и оборачиваясь ко мне...
Мы познакомились в Караганде. Здесь, по старой памяти, называли его не иначе, как Эмка Мандель. Арестованный в разгар борьбы с космополитами в 1948 году, когда он учился в литинституте, через какое-то время, после новосибирской тюрьмы, Мандель на положении ссыльного жил в Караганде, учился в горном техникуме, затем, через восемь лет после ареста, вернулся в Москву и осенью 1963 года, по командировке «Нового мира», приехал в хорошо знакомые места... Твардовский незадолго перед этим напечатал его стихи, в «Советском писателе» вышел тоненький сборничек «Годы» — первая книжка за 20 лет работы в поэзии, как сообщалось в аннотации.
Здесь, в Караганде, Геннадий Иванов, главный редактор «Комсомольца», печатал его стихи, Миша Бродский учился с ним в техникуме, Володя Берденников носил свои юношеские опусы в редакцию областной газеты, я же увидел Наума Коржавина в первый раз — не Эмку, не Манделя, — поэта Наума Коржавина, именно так он вошел в мою жизнь.
У него было круглое, блином, лицо, пухлые губы, пухлые веки за толстыми стеклами очков. И в лице, и в расплывшейся фигуре было нечто бабье. Остановившись посреди улицы, он, морщась, начинал вправлять мучившую его грыжу. Он был одет в прорезиненный плащ, словно скроенный из негнущихся листов фанеры, — защита от нудных осенних дождей, от холодного степного ветра, может — и от снега. Вид у плаща был такой, как если бы он носил его, не снимая, по крайней мере три четверти года. Вдобавок у него была привычка — ухватить собеседника за пуговицу и крутить ее, пока не кончится разговор... Но при всем том, сквозь не всегда вразумительное бормотанье, сквозь присущие на Руси каждому смертному, но с какой-то особенной ласковостью произносимые матюжки, сквозь простейшие желания — куда-то сходить, кого-то повидать, хоть немножко заработать — на радио, телевидении, чтоб хватило на обратный билет, на гостиницу, на завтрак в буфете, — сквозь все это, как сквозь стекло электрической лампочки, били лучи, ярко и далеко освещавшие все вокруг. И пока эта лампочка горела, хотелось возможно больше увидеть, разглядеть, запомнить... Однако свет, из нее исходивший, мешался с тьмой, которую и Наум не мог рассеять...
Помню, как-то раз он пришел к нам в отделение Союза писателей на очередную «среду», послушал, почитал свои стихи, а потом, когда все разошлись и осталось пять-шесть человек, мы, заперев дверь, атаковали его вопросами:
— Что вы там, в Москве, смотрите?.. Устроили из литературы футбол, перемываете друг другу кости... На что тратите силы — чтобы доказать, что Кочетов мерзавец?.. Это и так ясно. А тем временем сталинские наследнички продолжают «володеть и княжить», особенно на периферии, ЦК, обкомы, райкомы, редакции партийных газет — всюду они и только они, живому слову к читателю не пробиться...
— Погодите, ребята, не лезьте в бутылку... Чего вы от меня-то хотите? Что предлагаете?..
— Ломать все к чертовой матери!.. — шумели мы. — Гнать сталинистов!..
Наум только слушал, втянув круглую голову в плечи, только моргал, растерянный — то ли от нашего напора, то ли от ощущения огромной, трудно преодолимой дистанции — между нашей наивностью и не так-то просто открывшимися ему истинами...
— Ломать, гнать, крушить... Хотите устроить жизнь по-новому, да ведь средства-то у вас старые... Средства, методы...
Мы спорили, бушевали, а он твердил свое:
— Вся суть именно в средствах. Каким должен быть рай — с этим в основном все сходятся, да какой дорожкой к нему идти — вот в чем дело...
То было время, когда всюду, куда я посылал свой роман «Кто, если не ты?..», он был отвергнут. Прийдя к нам домой, Наум подарил нам свой сборник «Годы» с надписью: «Анечке и Юре Гертам от Эммы Манделя с пожеланием успехов и выхода из трудного положения. Н.Коржавин (т.е. Эмма). 8. IX. 63 г.»
Ему принадлежали строки, облетевшие всю Россию:
А мы искали, мы жаждали найти свою Сенатскую площадь, только где было ее найти?..
Он писал:
Да, да, — думали мы, — именно так — не формалистические выкрутасы, не холуйское искусство, не «высокие истины» вне времени и пространства, а вот это: «Противоречья. Порох. Суть.»
Он писал:
Да, это были наши мысли — кто, если не ты, и когда, если не теперь?..
Так он писал в «Невесте декабриста» — и все это были наши ощущения... Нет, никому из нас не мечталось «жить, как надо», в довольстве и блеске... Мы хотели единственного — облегчения и счастья измученной нашей родине, России... И готовы были ради этого на все...
И вот теперь, спустя десять лет, он говорил мне: «Надо уматывать...»
Он, Наум Коржавин...
Для меня это было катастрофой.
Уехали Белинков, Галич, Некрасов. Теперь — Наум...
Я не знал более русского, более российского поэта... Кроме разве что Твардовского...
Ну, а сам я?.. Разве я мог отделить себя от России?.. Разве я не мыслил себя всегда как малую частицу ее плоти, ее крови?.. Разве жизни моих дедов и прадедов, моего отца, его брата, сестры не были сплетены с ее историей, ее муками, ее трагедиями?.. Разве письма, которые я получал и продолжал получать по поводу моего романа, не означали, что мы — люди этой страны — дышим одним воздухом, одной тоской, одними надеждами?.. И вот так — взять и перерубить — не веревки, а тросы, стальные тросы, которые связывают меня с этой страной?..
Нет, что до меня, то я останусь... Останусь — несмотря ни на что...
Мне не понравилась последняя поэма Наума «Абрам Пружинер». Он, Абрам Пружинер, был виноват в разразившейся в России революции?.. А раньше, в стихах, связанных с коллективизацией, с голодом, с неисчислимым количеством жертв?.. «Пока молчу — та кровь на мне!..» Я понимал, что и то, и другое рождено совестью, сознающей свои грехи, совестью страдающей, кровоточащей... Но винить народ, весь народ...
Я долго ждал автобуса, воздух был сырой, зябкий, он сочился за шиворот, заползал в рукава... С деревьев капало, дорога была, как загустевший коричневый кисель... И мной владело настроение подстать погоде. Уже темнело, зажигались окна, шары тумана клубились вокруг уличных фонарей. Наступил час пик, в автобусе, в метро было тесно, люди стояли в проходах, прижавшись, притиснувшись друг к другу, но мне казалось — я один в целом мире, вокруг меня пустота, пустота...
Здесь мне хочется рассказать об одном из весьма заурядных для тех лет эпизодов... Заурядных... Но из таких эпизодов и состояла наша литературная жизнь.
После выхода романа «Кто, если не ты?..» прошло десять лет. Роман «Лабиринт» и сатирическая повесть «Лгунья» лежали в столе без надежды на издание. Тем не менее я продолжал писать, занимался переводами... В 1973 году, после свержения Шухова, в журнал пришел новый редактор, который, будучи главным редактором Алма-Атинской «Вечерки», никакого отношения к литературе не имел, зато для ЦК КПК являлся беспрекословным исполнителем любых «указаний»... Но дело заключалось не только в Кунаеве, который был тогда первым секретарем ЦК и фаворитом Брежнева. Ларина поставил главным редактором журнала Владислав Владимиров, занимавший должность помощника Кунаева...
Всего-навсего — помощник... И только... Но в его руках сосредоточилась такая власть, которой не имели ни первый секретарь Союза писателей, ни директор издательства «Жазуши», ни председатель Комитета по печати.
Залихватский журналист, он хотел стать «ведущим писателем» в республике, а пока одних литераторов гладил по головке, других стремился уничтожить... Достигалось это простым способом: в доклад Кунаева на каком-нибудь «ответственном» совещании вписывались несколько строк — и судьба писателя, редакции, журнала, газеты, института бывала решена.
Несколько лет назад я услышал о трагической истории мальчика, который, узнав, что мать изменяет отцу, покончил с собой. Взрослые жили своей жизнью, ребенок для них становился обузой, балластом... Повесть, которую я написал, так и называлась: «Третий-лишний».
Наш новый главный решил ее напечатать. Как я впоследствии понял, не слишком замысловатый план сводился к тому, чтобы, напечатав повесть, расколошматить ее и вытурить автора из редакции... Повесть появилась в «Просторе», а через неделю «Вечерка» напечатала на нее разгромную рецензию за подписью «В. Владимиров».
Мне сочувствовали. Последними словами ругали Владимирова. Но никто не мог представить, какой из создавшейся ситуации у меня имеется выход... Я тоже его не видел. Я понимал: на моей литературной судьбе поставлен крест. И тут дело не только во Владимирове («Нет Бога, кроме первого секретаря ЦК КПК Кунаева, и Владислав Владимиров — пророк его»), это расплата за мой роман... Теперь, когда был свергнут Хрущев и понемножку восстанавливалось «доброе имя» Сталина, мой роман являлся уликой... Уликой... Уликой — в чем?.. Точных формулировок не могло быть, зато подразумевалось... Подразумевалось многое...
Я знал, что никто это не напечатает, но я просидел за машинкой всю ночь, отстукивая «Ответ критику Владиславу Владимирову (по поводу его рецензии «Вдоль обочины», напечатанной в «Вечерней Алма-Ате» 19 ноября 1974 г.)».
Я принес свой «Ответ» в «Простор», дал прочесть моим товарищам. Они ненавидели Владимирова не меньше, чем я, но никто еще не реагировал на его разносы подобным образом. Мне же терять было нечего, я знал, что мою книгу вычеркнули из плана издательства, то есть продолжалась история длиной в десять лет... Мне пожимали руку, одобряли мое намерение — разослать письмо по редакциям газет... И лишь Морис Симашко, находившийся в постоянных контрах с властями, но умевший не только проигрывать, а иногда и выигрывать, посоветовал не заниматься этим бесполезным делом («Как ты не понимаешь, что время дуэлей на пистолетах и шпагах прошло, с этими людьми нужно изъясняться совсем другим способом...»)...
— Дай телеграмму Кунаеву... Письмо перехватит тот же Владимиров... Дай телеграмму и напиши, что у тебя очень тяжелое настроение... И что тебя не издают десять лет... И в результате возникших обстоятельств ряд вопросов может быть разрешен только в личной
беседе с тобой... Понял?. Это их партийный язык... Ты слишком заметная фигура, чтобы допустить, что ты намерен уехать...
— Но я и не собираюсь...
— Это для них... Они не захотят допустить скандала...
— Но...
— Никаких «но»... Я двадцать пять лет в партии и знаю, как с ними нужно разговаривать...
Скрепив, как говорится, сердце, я дал телеграмму — члену Политбюро ЦК КПСС, Первому секретарь ЦК КП Казахстана... Через две недели меня вызвал в ЦК зам. зав. идеологическим отделом Устинов. Как и Владимиров, он подвизался в критике, но Владимиров занимал более важный пост...
В кабинете Устинова не было бюста Сократа, и сам он встретил меня дружелюбно-торжественно. Невысокого роста, в сером костюме, с гладко зачесанными назад светлыми волосами, со стандартнопартийной, многозначительной улыбкой на лице, он был бы полным воплощением исполнительного партчиновника, если бы не маленькие горящие глазки и четко прорисованные челюсти, напоминавшие мне портреты Геббельса...
Говоря, он поднялся, не выходя из-за стола и, разделяя слова паузами, вытянув руки по швам, произнес:
— Динмухамед Ахметович Кунаев просил передать вам, чтобы вы ни о чем не беспокоились и продолжали работать в области литературы... — Устинов, как бы передавая мне рукопожатие Первого Лица, протянул поверх стола мне руку.
Я пожал ее. Я не верил своим ушам. Неужели подействовала моя телеграмма, которую я послал по совету Мориса?.. Чувство благодарности всколыхнулось во мне.
— Мой отец, — сказал я, — погиб на фронте, в войне против фашизма. И я тоже считаю необходимым по мере сил бороться с фашизмом... У нас в стране... Мы должны продолжать дело наших отцов... (Устинов был мой сверстник).
Я увидел, как он насторожился. Как вдруг усохло, посуровело его лицо. Как отпрянули от меня куда-то вдаль его глаза.
— О каком фашизме вы говорите?.. — спросил он. — Что вы имеете в виду?..
Я смутился, смешался. Я промямлил что-то в ответ, проклиная себя за идиотическую откровенность....
Прощаясь, я передал Устинову мой «Ответ Владиславу Владимирову» и попросил вручить его адресату.
Книга моя была восстановлена в издательском плане. Алтыншаш заказала на нее внутреннюю рецензию тому же Устинову. Я об этом не знал, но ничуть не удивился, когда сияющая всем своим круглым лицом, с радостно блестящими черными глазами, Алтыншаш вложила мне в руки полученный отзыв. Кроме незначительных стилистических замечаний в рецензии ничего плохого не содержалось. Алтыншаш поздравила меня, но лицо ее вдруг как-то странно померкло.
— Давайте выйдем покурить, — сказала она, пряча глаза под густейшими ресницами, тень от которых падала на ее круглые, с ямочками, щеки. Мы вышли из комнаты, в которой редакторы, занимаясь своими рукописями, тем не менее прислушивались к нашему разговору.
Курили мы обычно на лестнице, возле бачка с водой, у окна, где можно было и посекретничать, и попросту поболтать, сидя на подоконнике.,. Алтыншаш — она еще не обтерлась в издательских лабиринтах, еще не привыкла к узаконенному тут лицемерию, ей было всего 28, румянец стыда еще мог вспыхивать на ее выпуклых скулах — она выкурила сигарету, смяла, загасила окурок...
— Меня вызывал Устинов, чтобы передать рецензию... И сказал то, чего в ней нет...
— Что же он сказал?
— Он сказал, что у вас в повести «Солнце и кошка» слишком много еврейских имен... И попросил их убрать...
Она еле выдавила из себя эти слова.
Я расхохотался. Повесть моя была автобиографическая, рассказывала о детстве... Я представил, как мою бабушку Рахиль называют Степанидой, мою мать Сарру — Дарьей, моего дядю Броню — Никитой или Никанором... И Алтыншаш закатилась за мною следом. Но, отсмеявшись, заключила — уже тоном заведующей редакцией:
— Ничего не поделаешь, Юрий Михайлович... Придется учесть... Это ЦК...
Проклиная ЦК, проклиная себя, я заменил имена кое-каких второстепенных персонажей, из родственников они превратились в друзей нашей семьи... Но Олег Меркулов, с которым не столь давно мы разглядывали в садике карту Ближнего Востока, теперь работал в комитете по печати, строго надзиравшем над издательствами. Он втихаря сообщил мне, что в комитете, «есть мнение», что я противопоставляю русскую семью(«Третий-лишний»), разрушенную, порочную, благополучной еврейской («Солнце и кошка»)...
Книжку мою мурыжили еще около двух лет, выскребая места, кому-то показавшиеся подозрительными, крамольными...
— Плюнь и сделай то, что от тебя требуют...—говорил Ровенский.
Книга все-таки вышла. Ее хвалили, повесть «Солнце и кошка» кое-кто считал лучшим из мною написанного... Как-то я спросил у сотрудника одной из Алма-Атинских газет, поэта Василия Вернадского, дружески ко мне относившегося, почему об этой книжке в печати — ни строки, ни слова...
Вернадский бросил на меня недоумевающий взгляд с высоты своего роста — тощий, тонкий, длинный, как телевизионная антенна:
—А ты не понимаешь?..
— Не очень...
—Да потому что ты — еврей!..
13. «Совесть — орудие производства писателя...»
С Юрием Домбровским (он называл меня не иначе, как «тезка») я был знаком около пятнадцати лет, а началось все случайно... То есть — что значит случайно? В «Новом мире» только что был опубликован его роман «Хранитель древностей», даже на фоне тогдашних, середины шестидесятых, публикаций это явилось первостепенным событием... И вдруг из поездки в Москву возвращается мой карагандинский приятель и рассказывает, что там, в Москве, он зашел в парикмахерскую и, сидя в очереди, оказался свидетелем разгорающегося скандала, при этом он, естественно, не мог не вмешаться, не посочувствовать долговязому человеку с копной лохматых, торчащих врастопырку волос: тот чрезвычайно нервно реагировал на чье-то хамство, а в ответ на отчетливо выраженное пожелание заткнуться в лихорадочном возбуждении понес что-то о Колыме, где ему и таким, как он, тоже пытались заткнуть рот, чтобы они не мешали разным прочим орать «Да здравствует!..» и славить вождя... Но теперь, когда он издох, этот самый вождь, а каторжники вернулись по домам, настали новые времена!.. Однако новые-то новые, но мой приятель, не дожидаясь дальнейшего разворота событий с неизбежным появлением милиционера, за благо почел увести лохматого на улицу, а потом проводить его до самого дома, а затем зайти в дом, подняться по гулкой каменной лестнице на третий этаж и очутиться в темноватой комнатке со старомодным шкафом, где стояли разнообразные справочники, словари, энциклопедические издания в старых, почтительно сбереженных переплетах...
Так произошло его знакомство с Домбровским, а там уже достаточно было в разговоре упомянуть Караганду, как за нею потянулась Алма-Ата, издательство, где недавно вышла моя книга, о ней, о романе «Кто, если не ты?..», Юрий Осипович слышал в Алма-Ате, а затем увидел роман в редакции «Нового мира», где готовили (да так и не дали) рецензию на него... Естественно, Домбровский заговорил о романе, о том, что представлялось ему неверным, фальшивым, то есть о фигуре следователя из органов, за этот образ он клеймил меня прямо-таки последними словами... Мой приятель, вернувшись домой, все это рассказал мне. Я послал Домбровскому отчасти недоуменное, отчасти обиженное, злое письмо — и вскоре получил ответ. Он любопытен: все, что ни писал, ни говорил, ни делал Домбровский, в полном соответствии с его натурой, бывало резким, отчетливым, как рисунок углем...
Мне было тридцать три — тридцать четыре, ему — под пятьдесят или больше, я — новичок в литературе, он — автор напечатанного в «Новом мире» романа, человек-легенда... И вот — считает долгом объясниться, снять «недоразумение»... Я мог быть доволен.
Увидел Домбровского я несколько лет спустя, уже в Алма-Ате, в «Просторе». Шла редакционная планерка, все собрались в кабинете у Шухова. Солнце било в высокое окно, просвечивало сквозь зеленые занавески, лоснилось на светлом полированном столе, на паркете... Вошел Домбровский. Все повернулись, потянулись к нему, он пригнулся, ссутулился, обнял маленького Шухова, они расцеловались... Несмотря на простоту наших нравов, Домбровский и между нами выглядел фрондой — в стоптанных сандалиях на босу ногу, в распахнутой на груди рубашке, которую он поминутно заталкивал в брюки, сползавшие с впалого живота. Веселым демоном посверкивал он исподлобья глазами, из-под спутанных, кольцами свисающих волос, улыбался, радуясь — после Москвы — солнцу, теплу, Алма-Ате, размашисто хлопал по плечу, обнимал, жал руку — но при всем том было в нем еще и нечто такое, будто каждую секунду мог он, сунув руку в брючный карман, выхватить оттуда гранату и швырнуть, выдернув предохранительное кольцо...
Помню, с каким безбрежным радушием встречала Алма-Ата московских литераторов, приехавших на декаду культуры: цветы, улыбки, машины как угорелые носятся в аэропорт и из аэропорта, в гостевые резиденции, вино льется рекой, тосты набирают высоту... И вдруг на приеме у директора издательства, в ответ на пышную здравицу в честь пожилой, в серебряных букольках Зои Кедриной Домбровский ставит на стол свой бокал с шампанским — не пригубив. И за ним ставят на стол свои полные до краев бокалы остальные москвичи-литераторы. В чем дело?.. Так они демонстрируют свое отношение к Зое Кедриной, выступавшей с обвинительной речью на процессе Синявского и Даниэля. Так ли был он важен, этот кабинетный протест?.. Но от этого жеста, с виду такого малозначительного — опустить руку, поставить бокал на стол — так ли уж далеко до того, чтобы вывести свою подпись под письмом Брежневу—с протестом против зажима литературы, крепнущих сталинистских тенденций?.. А от этого письма далеко ли до романа «Факультет ненужных вещей», которому дано десять, а то и пятнадцать лет свирепой работы, и уже написано три варианта, начат четвертый — с эпиграфом: «Новая эра отличается от старой главным образом тем, что плеть начинает воображать будто она гениальна» ... После таких слов, принадлежащих Карлу Марксу, отсекается надежда на любой компромисс, перестает манить искушение гнуться перед этой плетью, бог знает что воображающей себе, на деле же остающейся плетью — и только, и только?..
Однажды Домбровский вместе со своей женой Кларой были у нас дома, обсуждали невеселые московские новости, быстро достигавшие Алма-Аты, Юрий Осипович читал свои стихи, я записывал их на магнитофоне... Особенно запомнилось мне такое стихотворение, Домбровский читал его напористо, с горько-вызывающей интонацией:
—
—
—
Да, он был в непрестанной вражде с этим миром, где «пьют... заседают... крутят...» и правит пир «седое зло»... Да, этому миру был чужд Учитель, проповедник с Факультета Ненужных Вещей — ибо кому же они нужны в этом мире — талант, независимость, честность, преданность свободе?..
Однако здесь, в Алма-Ате, существовал еще и тот особенный мир, который его тянул. Рядом с Домбровским открывалась мне та самая, его Алма-Ата. В ней, посреди цветущих, медовых, жужжащих пчелами яблоневых садов, уходил в небо веселыми куполами переливчато-пряничный собор, в котором находился музей, в нем когда-то работал он, «хранитель древностей»... Здесь рокотала, билась о круглые, влажно блестевшие камни Малая Алмаатинка, бархатно зеленели пологие спины горных прилавков, таяли, сверкали в знойном, безоблачном небе горные пики... Здесь, рядом с Пионерским парком, в полусотне шагов от его высоченных, гладкоствольных сосен, стояло серое здание, где немало дней и ночей провел Юрий Осипович, обвиняемый в заговоре против советской власти, в причастности к вражескому подполью и т.д. Отсюда начинался его путь на Колыму...
О чем он говорил при встречах? Что мне запомнилось?..
Например, о Гитлере: почему в Германии фашисты одержали победу на выборах в 1933 году? На демократических выборах, когда еще действовала Веймарская конституция, существовали демократические порядки, законность... «Видишь ты, — говорил Домбровский, — и тут не обошлось без нашего Величайшего Гения Всех Времен и Народов: это Сталин заставил миллионы немцев голосовать за Адольфа. Почему? Все очень просто. Коллективизация в России показала немецкому крестьянину, что его ждет, если к власти придут коммунисты... А бауэры не желали расставаться со своим клочком земли... Гитлер в их глазах выглядел защитником от коммунизма...»
Или о Чернышевском: в те времена взахлеб читали Бунина, упивались Булгаковым, к шестидесятникам же прошлого века хорошим тоном считалось снисходительное отношение: социология, примитив... Но: «Видишь ты, Чернышевский — гениальный писатель. Колумб открыл Америку, Гершель — планету Уран, а Чернышевский — новых людей, целое сословие, класс, до того не известный в литературе. Открыл, описал, провозгласил составленный от их имени манифест,.. Это тебе, тезка, не еще одна повесть о лишнем человеке и неудачной любви... Как же — не гений?..»
Или о суде над Иисусом Христом: вопрос о вине, предательстве, нравственной основе правосудия — все это в «Факультете ненужных вещей» является наиглавнейшей проблемой. Но Домбровский — «антик», как он себя называл, — проблему эту на примере классического сюжета — суда над Христом — исследовал с дотошностью историка, «Тут, видишь ты, многое приплели, а то и попросту выдумали. И притом — не очень осведомленные люди. Скажем, Иисуса судит Синедрион во дворе дома первосвященника, на самом же деле Синедрион судил всегда на Храмовой горе, таков был обычай, в те времена его неотступно придерживались. Дальше: суд тут же приговорил Иисуса к смертной казни, чего опять-таки быть не могло: по закону в день суда обвиняемого можно было только оправдать, осудить же, то есть вынести смертный приговор, суд мог лишь на другой день. И потом: Синедрион еще за сорок лет до суда над Христом лишен был права приговаривать к смерти, это мог сделать только Рим, его наместник. Или, скажем, сообщается, что Иисуса арестовали ночью, при свете факелов... Но закон запрещал арестовывать ночью! Да и суд никак не мог заседать в пятницу, в канун субботы — подобного святотатства никто в Иерусалиме не допустил бы. Вот и выходит, что все в этой легенде сомнительно, кроме разве что единственного: действительно существовал некий человек, выступавший против Рима, его власти, за это Пилат и приказал дерзкого бунтовщика распять, так именно римляне и поступали со всеми непокорными. Прочее — от лукавого, чтоб свалить вину за казнь с больной головы на здоровую, сфальсифицировать судебный процесс, как это было на процессах тридцатых годов, организованных Сталиным. И та евангельская фальшивка живет уже две тысячи лет, ей верят, хотя ни исторического, ни юридического анализа она не выдерживает!..»
Любая мысль его, казалось мне, так или иначе тянется «Факультету», он его строил, складывал, переписывал — он им жил... И попутно решал, пытался решить невероятной сложности проблему: как, работая над колоссальной книгой, книгой-судьбой, книгой-для-человечества, при этом иметь возможность заплатить за квартиру, т.е. за комнату в коммунальной квартире, за свет, за газ, за телефон, за ложечку липового меда к утреннему чаю, за тарелку супа к обеду, за сто граммов ливера для Каси — зеленоглазой, пушистой кошки, они с Кларой нежно любили ее и прихватывали с собой, когда уезжали в Голицино, в писательский Дом творчества. Случалось, в Алма-Ате, выйдя из нашего дома вечером, прежде чем голоснуть такси, он дружески, хотя и не без подавляемой внутренним усилием неловкости, соглашался перехватить у меня трешку, чтобы добраться до гостиницы...
«...Здороваемся с подлецами, раскланиваемся с полицаем..»(Галич). В то самое время, в семидесятых, в Москве жила и много печаталась «белоглазая женщина» (так говорилось о ней в письме Домбровского, ходившем по рукам), чьи показания в 1949 году явились основанием для новой — третьей — посадки Юрия Осиповича. Я опускаю ее имя, дело не в личности, а в человеческом типе:
«Она не краснела, не потела, не ерзала по креслу. С великолепной дикцией, холодным, стальным, отработанным голосом диктора она сказала:
— Я знаю Юрия Осиповича Домбровского как антисоветского человека. Он ненавидит все наше, советское, русское и восхищается всем западным, особенно американским.
— А подробнее вы сказать не можете?—спросил тихо улыбающийся следователь.
— Ну вот, он восхвалял, например, певца американского империализма Хемингуэя. Он говорил, что все советские писатели в подметки ему не годятся.
— А что он вообще говорит про советских писателей? — прищурился следователь и лукаво посмотрел на меня. (Речь идет об очной ставке. — Ю.Г.)
— Домбровский говорит, настоящие писатели либо перебиты, либо сидят в лагерях...»
Так он писал в письме, адресованном одному высоко ценимому Домбровским литератору. Он сам размножил свое письмо — кто стал бы его печатать?.. «Я считаю, что совесть — орудие производства писателя. Нет ее — и ничего нет», — сказано там же. «Белоглазая женщина», не афишируя, понятно, свое прошлое, уже поучала, уже наставляла одних и карала других, считаясь у литверхов большим авторитетом в области морали... Домбровский так определял цель, с которой все это было написано: «Это не только мое право, но, пожалуй, и долг». Такой была атмосфера семидесятых. В ней нельзя было жить, можно было всего лишь стараться выжить... Галич умер — нет, не в эмиграции: в изгнании... Однажды, заночевав у Домбровских, я всю ночь читал толстый сборник стихотворений и поэм Наума Коржавина, изданный там и присланный — уже оттуда — Юрию Домбровскому, с дарственной надписью... А как же он сам, Юрий Домбровский, чей «Хранитель древностей» был переведен на разные языки, был издан во многих странах?..
Ранней весной 1978 года я встретил его поблизости от Литфонда, в Москве, на улице Усиевича. У меня обнаружилась болезнь почек, я шел выклянчивать путевку в Трускавец... И вокруг было сумрачно, тяжелые тучи волоклись, едва не задевая телеантенны на крышах, подошвы скользили по жидкой, выстилающей тротуар грязи, голые, с почерневшими стволами деревья стояли, перебинтованные понизу снежком... Вдруг передо мной возник Домбровский — в расстегнутом, порядком потертом пальто, с болтающимся на худой шее длинным шарфом, с мятым портфелем в руке — он шел, широко им помахивая, по лужам, по грязи, не сворачивая, не выбирая кочек посуше, казалось — между ним и землей пружинит воздушная подушка, он не идет, а парит... Мы обнялись.
— Ты куда?.. И давно?... Что же не позвонил?.. — Вопросы частили, сыпались градом, но, не дожидаясь ответа, он внезапно сказал: — Хочешь, покажу сейчас тебе одну вещь?.. Давай отойдем в сторонку.
— Мы выбрали у одного из деревьев бугорок посуше, он опустил портфель на затянутую ледком землю и достал из него что-то, завернутое в целлофан. Это было парижское издание «Факультета»... Мне запомнился белый супер, четкий шрифт, русские слова на незнакомо белой, тонкой бумаге...
Мимо шли, не глядя по сторонам, занятые только собой люди, урчали, выпуская фиолетовую гарь, машины, меня морозило, разламывало поясницу, мне предстоял муторный разговор в Литфонде — короче, жить не хотелось. Но рядом со мной находился счастливый человек. За его спиной было двадцать пять лет высылки, лагерей, этапов, борьбы за то, чтобы остаться самим собой... Позабыв обо всем, я смотрел на него, как смотрел бы на неожиданно повисшую над городом комету...
В тот день Литфонд облагодетельствовал меня путевкой, я вернулся в Алма-Ату и спустя месяц, по пути в Трускавец, снова оказался на день или два в Москве. Преувеличенные надежды на целебные трускавецкие воды и тамошнюю медицину заставили меня, по совету друзей, прихватить с собой две бутылки казахстанского бальзама для грядущих презентов. Я позвонил Домбровскому с обычной боязнью показаться навязчивым, но Юрий Осипович с какой-то небывалой настойчивостью потребовал, чтобы я приехал, и Клара, перехватив трубку, присоединилась — даже с еще большим напором — к нему.
Вечером я добрался на метро до Преображенской площади, пересел на автобус, вылез у высокого, облицованного светложелтым кирпичом дома. Со мной была бутылка — одна из двух — бальзама с черно-золотой наклейкой. Но едва после первых объятий и приветствий я тихонько выманил Клару на кухню и вынул из сумки свою элегантного вида бутылку, как она тут же испуганно ее оттолкнула: «Нет, нет!» — И, оглядываясь на дверь, полушепотом: «Юра не пьет... Уже две недели... Врачи запретили, в доме у нас ни капельки спиртного!..»
И вот — втроем — сидели мы, пили чай. Странно выглядели они оба в тот вечер, Юрий Осипович и Клара, оба — тихие, просветленные, умиротворенные, какие-то пасхально-благостные. Ни в голосе, ни в лице Домбровского не чувствовалось обычного раздражения, взвинченности: разгладился высокий лоб, волосы над ним не топорщились, как вскосмаченные ветром, а лежали ровно, гладко зачесанные, глаза мягко светились, как река на закате, узкое лицо с горделиво выступающим носом и узкий, женственный, аристократический подбородок — все выражало удовлетворение и покой.
— Юра, —сказал я, когда уже немало чашек было выпито, — ты историк, ты мыслишь тысячелетиями — Рим, античный мир, наша революция... Как по-твоему, сколько еще будет продолжаться этот маразм?..
— Как тебе сказать... Возможно, конец наступит — и скоро, а возможно — не очень. Тут, видишь ты, все зависит от того, как народ. А народ — он природный материалист. Французскую революцию готовили энциклопедисты, Руссо, Деламбер... Но начали-то ее французские женщины, кухарки — помнишь голодный поход на Париж?.. Решает в конце-то концов не интеллигенция, а народ. А ему нужны... — Домбровский принялся загибать пальцы на выставленной вперед руке: — Первое — хлеб, второе — картофель, третье — мясо, четвертое — молоко и масло, пятое — сахар. — Он свел в кулак пальцы маленькой, но крепкой, привыкшей к постоянному напряжению руки. — Пока правительство способно этим народ обеспечить, он будет все терпеть и прощать той силе, которая его кормит.
— Пессимистическая теория...
— Напротив, я — исторический оптимист. Сколько бы ни длилась эпоха реакции, она проходит. Важно, понимаешь ты, не проиграть, не профукать потом, как это было в шестидесятых...
Через четыре недели, вернувшись из Трускавца, я услышал в Москве, что Домбровский умер... Скоропостижно... Пошел в ванную, почувствовал боль, упал... Я приехал к Кларе накануне девятого дня...
Она была одна в тот момент, на кухне громоздились горкой колбасные круги, стояли банки с огурцами, капустой — готовились поминки. Я слушал Клару, боясь, что ей в тягость вновь рассказывать о смерти Юрия Осиповича, и вместе с тем чувствовал, что рассказывает она не столько для меня, сколько для себя самой, веря и не веря, что так оно было, так случилось на самом деле...
Назавтра здесь должны были собраться друзья Домбровского — Булат Окуджава, Фазиль Искандер, Феликс Светов, еще многие... Мой самолет улетал утром в Алма-Ату, я не мог остаться. Но бутылки с казахстанским бальзамом, которые пропутешествовали со мной пять тысяч километров, да так и не понадобились в Трускавце — не умел, не наловчился делать традиционные подношения — бутылки эти я привез и оставил Кларе. В них было Алма-Атинское солнце, запах трав и цветов с горных прилавков, шорох и плеск Малой Алмаатинки... Там он жил, там он страдал, там писал своего «Хранителя», дорабатывал «Факультет»...
На другой день я летел в Алма-Ату, а в голове неотступно стучали строчки, которые — с его голоса — были записаны у меня на магнитофоне, но когда в городе начались обыски, пришлось их стереть:
И еще:
Жизнь, между тем, текла по своему заранее прочерченному руслу. И состояла она, эта жизнь, отнюдь не только из Галичей, Коржавиных и Домбровских...
Аня работала в Алмаатинском институте народного хозяйства, читала курсы по теоретической и экономической статистике. То ли в результате семейного, то ли специфического дедушкиного воспитания, то ли по причине особенного еврейского трудолюбия («не ударить в грязь лицом перед другими»), но ее усердие порой меня злило: по вечерам, до глубокой ночи я видел ее спину, ее склоненную над столом голову, пачки тетрадей с контрольными работами, тетради с конспектами лекций... Она возвращала плохо выполненные работы и по два-три раза «гоняла» студентов, скверно готовившихся к зачету или экзамену. Никто подобной добросовестности от нее не требовал, но у нее была своя гордость, своя преподавательская честь.
К тому же в институт приходили ребята и девушки из аулов, с трудом привыкавшие к интеллектуальному труду, не очень знавшие русский язык, отчасти полагавшие, что диплом положен им в обмен на принесенные институтскому начальству традиционные подношения или вследствие родственных связей... Аня в этой среде оказывалась белой, я бы сказал — безупречно-белой вороной...
Когда пришли новые времена и многие заговорили о низкой производительности труда, о поголовной халтуре, бездельничестве и т.д. в результате низких заработков, почему-то при этом игнорировались нравственные человеческие качества: порядочность, чувство долга, ответственность перед самим собой. Аня видела перед собой вопрошающие, непонимающие, сосредоточенно-напряженные глаза студентов — и радовалась, когда в них начинала светиться мысль...
Жизнь ее состояла, однако, не только из лекций и экзаменов. После занятий было стояние в очередях — за продуктами, за одеждой (преимущественно импортной, заманчивой для любой женщины), за костюмчиком из джинсовки или сапожками для Маринки, за какими-нибудь тряпками для меня... Мы жили в трехкомнатной квартире, после двух комнат в Караганде она казалась нам роскошью. Одну комнату занимали Анины родители, другая — и для меня, и для Ани — служила кабинетом, проходная — так называемая гостиная — была для нас, троих, и спальней, и столовой, когда приходили гости, и т.д. В кооперативном «хрущевском» доме, в котором мы жили, освобождалась однокомнатная квартира, на нее никто не претендовал. Я взялся переводить роман и просидел за этим занятием год, чтобы получить гонорар и уплатить за квартиру для Петра Марковича и Марии Марковны — и для них, и для нас жить стало просторней...
С точки зрения тех, кого мы называли «обывателями» и «мещанами», наша жизнь — жизнь члена Союза писателей СССР и старшего преподавателя института народного хозяйства — выглядела довольно убогой, но нас занимали иные проблемы. К тому же мы были молоды, перед нами простиралась вечность...
Однако и у Ани, случалось, возникала «конфликтная» ситуация с властью. Публикуясь в издаваемых институтом научных трудах и сборниках, она работала несколько лет над диссертацией — и кафедра, и сама должность «старшего научного сотрудника» требовали этого, да и выбранная ею тема — «Перспективы демографической ситуации Алма-Аты» — представлялась ей живой, интересной.
Стоило большого труда добыть данные по составу населения за-разные годы — они считались секретными. Когда диссертация была готова и получила «добро» на кафедре, высшие, так сказать, инстанции не допустили ее к защите. Цифры-цифрами, данные-данными, но из них следовало, что, во-первых, в строго режимном в смысле прописки городе, в отличие от людей других национальностей, без особого труда прописывают казахов, а это было явным нарушением существовавших инструкций, и, во-вторых, рост населения никак не совпадал с ростом занятости на разного рода промышленных производствах, поскольку экологическое положение в регионе было скверным, горы мешали движению воздуха, город не продувался ветрами, смог накрывал его плотным, душным одеялом... Новые предприятия строить было запрещено. Выход существовал только единственный: наращивать и без того превышающий всякие разумные пределы бюрократический аппарат...
Все это не было ни для кого секретом, но одно дело — догадки, предположения, другое — цифры, объективно отражающие происходящий процесс... К тому же все могут отлично видеть, что король голый, но если кто-то скажет об этом вслух... Ого-го!..
Но что любопытно и символично: против поднялись вовсе не те, кого по тем или иным причинам это впрямую касалось, а секретарь парторганизации, выразивший сомнение в истинности данных... На что в ответ было сказано, что данные взяты в республиканском ЦСУ, здесь нет никакой подтасовки... Но сомнение было выражено, и не кем-нибудь, а... Его поддержали... Работа, длившаяся много лет, была перечеркнута. Аргументы?.. Главным аргументом было суровое молчание с вполне обозначенным подтекстом... Что двигало секретарем парторганизации, что направляло его поведение в сторону замазывания правды, ее сокрытия?.. Он был, между прочим, еврей и, казалось бы, на себе испытал, какие тенденции таит так называемый «национальный вопрос»... Но с конца двадцатых годов «диктатура партии» стала мифом, она лишь маскировала властолюбие «вождей», а впоследствии — обширного и все увеличивающегося класса номенклатуры...
Что же до диссертации, то для Ани она значила не меньше, чем для Домбровского «Факультет ненужных вещей»... Не меньше... Только без благоприятного для Юрия Осиповича парижского финала...
...И шла, устремлялась в бесконечность, жизнь Мариши... В ней, в этой маленькой еще жизни не было, слава богу, ни войны, ни бомбежек, ни эвакуаций... Ей было шесть лет, когда ее стали учить английскому. С двух лет она уезжала с бабушкой и дедушкой на лето в Кунцево, где жила Анина тетя Шура, у нее было полдома и маленький садик. Маринка подросла — и мы всегда увозили ее с собой в отпуск, будь то писательский Дом творчества в Коктебеле, Гаграх или Дуболтах или «вольный отдых» — в Полтаве, Вильнюсе, Зеренде, Дурускейниках, в плавании по Оке...
Мариша росла очень милой, отзывчивой, доброй девочкой, вдобавок еще и такой красивой, что на улице прохожие оборачивались, чтобы продлить удовольствие видеть ее. «Только никогда не говорите, что она красивая!» — суеверно твердила бабушка. Маришу все любили, да и невозможно было ее не любить. Тем не менее она была «девочкой с характером», самолюбивой, упрямой, в какой-то мере скрытной, т.е. в ней рано стала прорезываться личность.
Мы обычно вместе убирали квартиру по субботам, вместе мыли полы — ее отличали трудолюбие и тщательность в выполнении любой работы, будь то учеба в школе или помощь по дому. У нее были с детства свои убеждения, и она следовала им. Как-то раз один ученик в классе получил двойку за ответ, учительница потребовала у него дневник, он не дал... Тогда учительница обратилась к Марише, которая была старостой в классе, и велела взять дневник у мальчика-двоечника и принести ей... Мариша отказалась. Учительница настаивала, пытаясь пристыдить Маришу: «У тебя родители интеллигентные люди, они тебя учат делать то, что тебя просят...» Мариша расплакалась и проговорила сквозь слезы, ожесточаясь все более: «Да, они интеллигентные люди и они учат меня не брать чужих вещей и не рыться в чужих портфелях!» Самостоятельность ее мышления проявлялась в сочинениях по литературе, я долго хранил ее сочинение, в котором она весьма аргументированно изобличала одного из моих любимых литгероев — Базарова...
Случилось так, что я получил творческую командировку (на месяц) в Вильнюс и взял ее с собой. В Москве была пересадка, мы долго ждали наш самолет и, сидя на пушистой травке, перед березовой рощицей, размышляли о Маришином будущем, она уже закончила восьмой класс. Она призналась, что ее влечет медицина... Когда-то мой отец говаривал, что из наших родственников можно сочинить целую поликлинику... Что ж... Мы решили, что Марише следует испытать себя, приблизиться к медицине, и, когда вернулись домой, знакомые врачи поспособствовали, чтобы она прикоснулась в больнице к тому, что называется лечением... Это были ее первые шаги по направлению к поприщу, которое в дальнейшем определило ее жизнь.
Все эти годы она дружила с Мишей Миркиным, он часто бывал у нас, помогал Марише решать задачи по физике, а мне иногда приносил пару пачек дефицитных тогда сигарет с фильтром. Он был хорошо развит, много знал, его отличали ум и эрудиция во многих, иногда совершенно неожиданных областях. Когда пришло время готовиться к поступлению в институт (Мариша остановилась на медицинском), он готовил ее к экзамену по физике... Но с институтом все было сложнее.
Принимали отнюдь не всех, кто выдерживал конкурс. Тут был особый подход к казахам — и тем, кто происходил из семей разного рода начальников, и тем, кто давал внушительные взятки экзаменаторам... Особая градация действовала и по отношению к неказахам... На последнем месте, на самом краю находились евреи...
Нет, мы не давали взяток. Помимо усердной подготовки, Мариша посещала специальные занятия, по некоторым предметам у нее были репетиторы... Она сдала все экзамены на отлично.
Но как-то раз я услышал — не помню, в каком контексте и при каких обстоятельствах — излетевшее из Маришиных уст слово «дураки»... Я принял его на свой счет и на счет своих друзей. Естественно, такая оценка той жизни, которой мы жили, меня потрясла... Как?.. После всего, что она видела?.. После бесконечных сражений с комитетом по печати, с ЦК, с изрыгаемыми в газетах гадостями — аттестовать нас таким вот образом?.. Считая «умниками» всяких пошляков, приспособленцев, людей, не имеющих и понятия о честности и чести?..
Я не нашел ничего лучшего, как обрушиться на дочку... Вместо того, чтобы задуматься над этим проявлением реалий... Она, сквозь мои укоры и собственные слезы, объясняла, что слово, меня оскорбившее, я не так понял, что вас — таких, как вы с мамой, как дядя Володя Берденников, как дядя Леня Вайсберг — мало, очень мало, вы ничего не в состоянии изменить в действительной жизни... Все вы чистейшие фантазеры, идеалисты... Не помню, чем закончилось наше «объяснение», но, признав частично правоту друг друга, мы вряд ли смогли поменяться местами, принять точку зрения, рожденную не столько нами, сколько временем, точнее — разными временами, разными поколениями...
В те годы у меня возник замысел большого романа, который был бы заключительной частью трилогии, то есть продолжением и завершением романов «Кто, если не ты?..» и «Лабиринта». Мне случайно попалась в руки статья о Зигмунте Сераковском, поляке, революционере, в 1863 году, в разгар польского восстания, повешенном в Вильнюсе, тогдашнем Вильно. Помимо трагической судьбы меня привлекло в этом человеке то, что, являясь студентом петербургского университета, он за свои революционные убеждения был сдан в солдаты, сослан на Мангышлак, где до него отбывал солдатчину Тарас Шевченко... И затем, вернувшись в Петербург, имея впереди блестящую карьеру (наступила либеральная эпоха Александра II), он снова ступил на тропу, которая привела его к виселице... Его судьба, его преданность идеалу свободы представлялась мне вызовом быстро увянувшей «оттепели», ее скапутившимся, преданным убеждениям и надеждам...
Однажды, находясь в командировке с Алексеем Беляниновым, мы познакомились с гипнотизером из Ленинграда, умевшем великолепно воздействовать на аудиторию... В «Вопросах статистики» я прочитал заметку о статистике-ревизоре всего лишь районного масштаба, упорно, многим рискуя, боровшемся с теми, кто представлял фальшивые отчеты, подтасовывал цифры, обманывал и лгал, скрывая истинное положение вещей... За его фигурой мне мерещилась Аня...
И был Мангышлак, пустынный, выжженный летней жарой полуостров, с возводимым на берегу Каспия городом Шевченко и старинным Новопетровским укреплением, переименованным в Форт-Шевченко, тоже притулившемся к морю. Здесь едва ли не все сохранилось в том виде, в каком было при Тарасе Шевченко и Зигмунте Сераковском, разве только на плоскогорье от солдатских глинобитных казарм остались одни развалины...
Все эти компоненты переплелись в романе, сутью которого была попытка найти свое место в эпоху безвременья, не потерять себя... Помимо всего, для меня был важен Восток, его история, его мудрость и добросердечие. Я много лет прожил в Казахстане, прежде чем решился прикоснуться к образам казахов. Образы эти были для меня не орнаментом, не средством придания роману «местного колорита», а существеннейшими элементами композиции, необходимыми и с точки зрения общего замысла, и для развития главной линии сюжета.
Но одним из основных мотивов романа, разумеется, упрятанным в подтекст, была борьба «За вашу и нашу свободу!», провозглашенная в 1863 году и продолженная более чем через сто лет спустя польской «Солидарностью», возглавляемой Лехом Валенсой... Я по-прежнему думал о сопротивлении, по-прежнему искал тех, кто не сдался... Такие люди были там, в Польше, и у нас — те, кто ушел в диссидентство, кто составлял «Хроники»... Но были другие люди, они слушались только голоса собственной совести, если употреблять это вышедшее из употребления выражение. Таким, вероятно, был районный статистик, решившийся на отчаянный бунт, и таким был в романе Казбек Темиров, некое отражение Зигмунта Сераковского... Районный статистик, далекий от авансцены истории, он кончает жизнь не менее трагически, чем Зигмунт...
Центральная сцена романа — пустынный берег моря, вырубленная в известняковой толще старинная церковь, где молились бежавшие ИЗ Европы никониане, костер, звездная ночь в канун Рамазана — ночь Ляйлят-аль-Кадр, ночь предопределений... И миф о Сизифе в трактовке Камю — безвыходность, обреченность... Однако если Сизиф — не раб по своей натуре, он способен отыскать выход, справиться с камнем, закрепить его на вершине горы, то есть — осмыслить ситуацию И обрести достойный человека выход... К этому приходит герой романа, писатель Феликс, до того метавшийся между смыслом и бессмысленностью протеста..
Но когда роман, над которым я работал около десяти лет, вникая в историю России и Польши, в причины и следствия «загипнотизированности» общества, в исконную тягу его в Страну Беловодию — страну всеобщего счастья, справедливости и свободы, — когда роман был закончен, к нам пришли Володя Берденников с женой Валей и, едва переступив порог, с отчаянием в голосе, проговорил:
— Все! Роману твоему конец! И роману, и Польше — всему!..
Он рассказал о том, что сейчас услышал по радио: в Польше введено чрезвычайное положение, власть взял в руки генерал Ярузельский... Москва торжествует...
В тот вечер мы пили «За вашу и нашу свободу!», отчетливо сознавая, что свободы нет, нет и нет — ни там, ни — тем более — здесь...
Роману два года выламывали руки и ноги в Комитете по печати, в издательстве... Он все-таки вышел в 1982 году стотысячным тиражом... Он был самой глубокой вещью из всего, мною написанного, но то ли он пришелся не ко времени, то ли цензура добилась своего — его не поняли, резонанс от его появления был невелик...
Мариша вышла замуж в 1979 году. Свадьба состоялась в самом конце года, за три дня до прихода 1980. Мне Мариша казалась еще совсем девочкой, такой, какой была, когда мы с нею ездили в Вильнюс... И было непонятно, как мы будем жить — одни, без нее...
Вышла замуж она за Мишу Миркина, с которым семь лет назад познакомилась в горах, когда мы спускались вниз, вдоль дороги, ведущей из Медео в город. Из Марины Герт она превратилась в Марину Миркину. Молодожены стали жить в квартире, где раньше жили Анины родители, она пустовала после того, как Петр Маркович умер в 1972 году и Мария Марковна, избегая одиночества, переселилась к ним. Жили Мариша и Миша рядом, через подъезд, но мне временами казалось, что нас разделяет не только подъезд, а куда большее расстояние... «Отцы и дети» — что это значит в реальности мы с Аней ощутили на себе...
Первый Маришин ребенок, сынок Левушка, родился с нездоровым сердечком и через месяц умер. Это было ударом — и для молодых, и для нас, и для Мишиных родителей, Володи и Нэли. Перенести этот удар всем нам было нелегко...
В 1980 году мы с Аней летом поехали в Коктебель, мечтая, что в дальнейшем я смогу добиться путевок в Дом творчества для нас, четверых... В Крым добирались мы через Москву. И в Москве нам рассказали о демонстрации, которая происходила в центре города, на Пушкинской площади, ее устроили старшеклассники — на рукавах у них нашиты были свастики, колонна состояла из примерно шестисот человек, ребята шли, вскидывая правую руку, скандируя «Хайль!», не помню — следовало ли за словом «хайль» слово «Гитлер», но демонстрация эта происходила 21 апреля, в день рождения фюрера...
Все это нас оглушило. Мы не верили тому, что нам рассказывали. «Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда!». Таков был наш главный аргумент... Но в Москве мы встретились с бывшей алмаатинкой Светланой Штейнгруд, поэтессой, и она сообщила нам, что в демонстрации участвовали ученики из той школы, где учится ее дочь, и потом к директору вызывали родителей, устраивали классные собрания, она, Света, тоже присутствовала на одном из них... И в Москве, и в Коктебеле я продолжал расспрашивать москвичей о демонстрации — да, фашистской, именно так! — но никто не придавал ей значения, мне же вспоминалось, как у нас, в Алма-Ате, говорили и даже указывали место — кафе около Дворца имени Ленина — где в дни рождения Гитлера встречались его молодые поклонники, пили в его честь и кричали «хайль», но мне в это и верилось, и не верилось...
И вот... Правда, Марк Поповский, приезжая в Алма-Ату, рассказывал удивительные и даже попросту невероятные вещи — в ЦК ВЛКСМ сочиняют и распространяют листовки и брошюрки антисемитского характера, антисемитско-фашистского, говорил он, поскольку то и другое мало отличимы... Я пытался связать воедино известные мне факты, разобраться в том, что происходит... О русофильско-шовинистическом начале, исходящем из ЦК комсомола, говорили многие... А вскоре вышел роман Василия Белова «Все еще впереди» с никак не замаскированной антисемитской тенденцией, и в Ленинграде, куда мы с Аней однажды приехали, в Румянцевском садике ораторы в открытую требовали освобождения школ от еврейского засилья...
Меня интересовала не столько социология, сколько душевное состояние тех, кто маршировал на Пушкинской площади. Что импонировало им в фашизме? В фигуре Адольфа Гитлера? После всего, что было им известно — из книг, из кино, из истории, преподаваемой в школе, из рассказов старших — родителей, родственников, знакомых, которые по собственному опыту знали, что такое — фашизм?..
Фашизм, представлялось мне, заключается в сознании собственного превосходства, в сознании — в силу этого превосходства — права распоряжаться жизнью других людей, в отсутствии ощущения, что другие люди подобны тебе, что ты можешь ставить себя на их место, а их — на свое... Сознание своего превосходства может быть основано на расовом начале, на социальной принадлежности к любому классу, на «сверхчеловеческих» свойствах собственной личности, на особости религиозного мировоззрения, единственно верного, истинного, и т.д. Что было свойственно этим ребятам и почему?..
Мне припомнилась история, случившаяся несколько лет назад в школе, где училась Мариша. Трое девятиклассников были заподозрены в убийстве парня, который нечаянным образом оказался вместе, со своим товарищем рядом со школьниками. Было около десяти вечера, сквер в центре города, возле оперного театра... Кровь, ножевые раны... Товарищ дотащил раненого до «скорой» в расположенной поблизости совминовской больнице, там его не приняли («Не наш!»), парень истек кровью и умер...
Был суд, на который пришли ученики, учителя, мы — журналисты, литераторы, я уж не говорю о родителях... Все сочувствовали обвиняемым, против них не имелось прямых доказательств, к тому же настораживало то, что «сам» Кунаев взял дело под свой контроль, поэтому скоропалительно могли кого попало схватить, обвинить, чтобы доказать свое старание и профессиональность... Ребят оправдали. А через некоторое время близкий к следствию человек сообщил мне, что на самом деле убийцы — они, эти трое... Но следствие велось бестолково, не обзавелось подлинными доказательствами — и только потому выиграла защита...
Все так, все так... Но что при этом испытывали они, убийцы?.. Что испытывали, когда в ответ на просьбу закурить набросились на парня, который им чем-то не понравился? Что испытывали, когда лишили его жизни? Что чувствовали на суде, объясняя, что они здесь ни при чем? Что чувствовали, когда героями вернулись в школу?.. И — следовательно — что такое нравственность, совесть? Это лишь выдумка, условность? И можно убивать, крушить, будь то дети, женщины, старики, можно расстреливать, загонять в концентрационные лагеря, в ГУЛАГ и, можно... Можно — все, поскольку «все позволено»?..
Вакуум... У нас, людей старшего поколения, этот вакуум заполнялся размышлениями, поисками мотивировок, оправданиями разного рода, поисками некоего рационального зерна в навозной куче... Молодежь не имела за собой жизненного опыта, в том числе и опыта по изобретению софизмов и хитроумных объяснений, она воспринимала ложь как ложь, лицемерие как лицемерие, обман как обман... и делала свои выводы. У одних в душе образовывалась пустота, у других пустота эта заполнялась ненавистной нам «материальностью» — джинсами, золотыми побрякушками, импортными вещицами... Третьи искали — и находили — уже готовые «идеи», враждебные отцам и потому вызывающе-соблазнительные...
Нет, мы не были наивны... Но где-то в подсознании — да, скорее в подсознании, чем в сознании — еще жила, копошилась какая-то надежда... И когда Галина Васильевна Черноголовина и Виктор Мироглов обратились ко мне с предложением отправиться к Кунаеву и выложить все начистоту — и о том, в каком положении находятся в республике русские литераторы, и о том, во что превратился «Простор», еще десять лет назад, при Шухове, имевший имя и авторитет среди прочих республиканских журналов, и о том, какую зловещую роль в литературной жизни играет его, Кунаева, недосягаемый помощник Владимиров... Черноголовина и Мироглов были честными, прямыми людьми, Владимиров подвергал их публичной порке, как и меня... В то время я заведовал в журнале отделом прозы. Я согласился.
Кунаев принял нас в огромном своем кабинете, со шкафами, уставленными книгами, на отдельной же тумбочке стоял большущий глобус, очень походивший на тот, которым играл Чарли Чаплин в фильме «Диктатор». Кунаев был вальяжен, приветлив, здороваясь, он протягивал руку и при этом склонялся к тому, с кем здоровался, дабы умерить свой рост... Он слушал нас, не перебивая, вежливо улыбаясь, лицо его выражало доброжелательность и поощрение. Каждый из нас произнес заранее приготовленную речь. В частности, я говорил о том, что в члены СП на 10 казахов считается закономерным принимать одного русского, т.е. пишущего на русском языке, и что республиканское издательство зачастую исходит не из качества произведений, а из того же национального принципа, и что тот же принцип применяется при начислении гонораров... Мироглов и Черноголовина приводили убийственные факты, цитировали статьи Владимирова, сводившего личные счеты со своими оппонентами... Кунаев слушал, кивал. Мы вручили ему каждый по своей книге с надлежащей надписью... Кунаев на прощание, подводя итог нашей встрече, посоветовал выступить на пленуме СП с критикой, ничего не бояться, поскольку именно критика... И т.д.
Через несколько дней состоялся пленум. Владимиров сидел на сцене, за столом президиума. К его имени теперь прибавлялся титул «ответственный работник ЦК КП Казахстана». Он был еще более недосягаем, чем прежде. Мироглова, который работал в издательстве, прогнали оттуда, не объясняя причин. Книгу Черноголовиной вычеркнули из издательского плана. Не знаю почему, но меня не тронули — быть может, отложив экзекуцию на более поздний срок... Или сыграло свою роль мое письмо Владимирову—расправа со мной оказалась бы слишком очевидной... Не знаю. Но мы стали посмешищем, и не только в собственных глазах...
Нет, любые попытки пойти на компромиссе властью были обречены... Дело заключалось не в поисках компромисса, а в том, чтобы «изменить ситуацию...»
В московском журнале «Литературное обозрение» была помещена рецензия на мой роман «Ночь предопределений». Галина Корнилова, автор этой рецензии, писала:
—
—
—
«Изменить ситуацию...»
Что же происходило в жизни, не в романе?..
В 1982 году, зимой, умер Брежнев.
Аня лежала в больнице. Мы с Надей Черновой из редакции отправились к нам домой, у нее отказал телевизор, и смотрели, как хоронят генсека, смотрели без особого сочувствия. Чехословакия... Польша... Отставка Шухова... Разгул национализма в республике... Не прекращающийся зажим литературы...
На экране телевизора тянулись траурные колонны с натужно-печальными лицами несущих знамена. В комнате было тепло, а на душе — зябко, противно...
Брежнев умер, но ситуация не изменилась...
Я позвонил Марише. Она сообщила, что ее укладывают в больницу: сердце... Через несколько дней в больнице — и тоже с сердечными делами — оказался и я. Парадокс: все трое мы оказались в больнице, в разных палатах, разных отделениях... Миша и его родители приходили нас проведывать, последовательно обходя наши палаты... Через некоторое время мы все вернулись домой...
Генсеком сделался Андропов. Возникли какие-то слабые надежды... Но я помнил, как Виктор Штейн однажды познакомил меня с документом из ведомства Андропова, в нем любые противники режима аттестовались или как психически ненормальные, или как дети репрессированных, исполненные мстительных чувств, или как подкупленные иностранной разведкой и т.д.
При Андропове ситуация не изменилась.
Вскоре он умер, его место занял никому прежде неведомый Черненко...
Вскоре умер и он.
По поводу череды смертей, стремительно сменявших одна другую, ходило множество анекдотов. Вот один из них:
«Вышел я из тюрьмы. Вижу — кого-то хоронят. Спрашиваю: кого?.. Говорят: генсека... Я говорю: давайте помогу... Я крепкий, здоровый... Я все Политбюро могу вынести...
Вышел я из тюрьмы. Вижу — кого-то хоронят. Спрашиваю: кого?.. Мне отвечают: генсека... Говорю: давайте помогу, я крепкий, здоровый... Я все ЦК могу вынести...
Вышел я из тюрьмы. Вижу — кого-то хоронят. Подходит ко мне человек, спрашивает: кого хоронят?.. Я молчу. Он опять: кого хоронят?.. Я молчу. Он снова: кого хоронят?.. Говорю: кого надо, того и хоронят!..
Вышел я из тюрьмы...»
Ситуация не изменилась, но какие-то проблески возникли. Виктор Мироглов, когда его «освободили» от работы в издательстве, поехал в Москву, в ЦК, с письмом, обращенным к Горбачеву, о котором ходили обнадеживающие слухи... Из Москвы прислали двух цековских инспекторов, они проверили содержавшийся в письме материал, побеседовали со многими людьми, жертвами Владимирова, и помощнику Кунаева пришлось покинуть свой пост, мало того — против него было заведено дело о неуплате партийных взносов, о присвоении какой-то мебели с югославской выставки... Рассказывали (я снова залег в больницу, на сей раз с весьма серьезной, не поддающейся излечению хронической болезнью), что бывший «властитель дум» явился на русскую секцию и чуть ли не в состоянии то ли бреда, то ли истерии каялся перед всеми обиженными...
Вскоре вышла моя книга с повестью «Лгунья», ожидавшей издания 14 лет (правда, под другим названием: «Грустная история со счастливым концом»), и под той же обложкой — автобиографическая повесть «Колокольчик в синей вышине»... Обе они появились на свет в 1984 году без особого вмешательства Комитета по печати...
Самое же главное событие этого года заключалось в том, что у Мариши и Миши родился сын, а у нас — внук Александр, Саша, Сашенька, Сашуля...
Пе-ре-строй-ка...
Когда и как началась она для меня?.. И не только для меня...
Помню, утром 17 декабря 1986 года я заглянул в больницу, к профессору Головачеву, моему «куратору» по медицинской части, и он, чрезвычайно встревоженный, рассказал мне: ночью состоялся городской партактив, ситуация сложная, возможны беспорядки, что же до больницы, то есть распоряжение — на всякий случай готовиться к приему раненых...
Накануне было объявлено, что Кунаев отстранен от должности Первого, вместо него выбран прилетевший из Москвы Колбин, в прошлом секретарь обкома в Ульяновске, а до того — второй секретарь в Грузии... Говорили, «пересмена» произошла ночью, заседание бюро ЦК длилось пятнадцать минут. Александр Лазаревич Жовтис, с которым мы встретились 16-го вечером в театре, задумчиво произнес: «Это может плохо кончиться...» Я не понял его. Ухода Кунаева ждали, считали предрешенным, огромный его портрет, с тремя звездами Героя, висел в центре города рядом с таким же огромным портретом Брежнева, они оба для Казахстана олицетворяли эпоху застоя... Как же так? Почему — «плохо кончиться»?.. По пути из больницы в редакцию я думал об этом, сопоставляя прогноз Жовтиса, партактив, растерянность Головачева...
В редакции, находящейся в помпезном здании Союза писателей, я услышал, что с утра и здесь, в актовом зале, проходил актив. А часа в три за окнами нашей комнаты, выходящими на главный в городе Коммунистический проспект, возникло невиданное зрелище. Со стороны вокзала по проспекту двигалась колонна человек из 400-500, состоявшая из молодых людей, юношей и девушек, сплошь казахов. Впереди несли портрет Ленина и транспарант: «Каждому народу — своего вождя». Демонстранты были возбуждены, многие держали в руках палки с гвоздями на концах, у одного парня я заметил насаженные на длинную ручку вилы. Палки и вилы вскинуты были вверх, как острия , штыков...
Колонна остановилась перед Союзом писателей, слышались крики, группа юношей отделилась от основной массы и кинулась к входным дверям. Стоявшие в колонне кричали, кого-то вызывая к себе, я разобрал только «Олжас! Олжас!..» В двери ломились, колотили кулаками, но то ли двери, защелкнутые на ключ вахтером, оказались крепкими, то ли не столь уж много усилий применяли рвавшиеся в Союз, — в здание никто не проник. Я ждал, что кто-нибудь из писателей-казахов, может быть сам Олжас Сулейменов, откроет дверь, выйдет к молодежи... Никто не вышел.
Простояв под окнами Союза минут двадцать или тридцать, колонна тронулась вверх по проспекту, в сторону ЦК и простершейся перед ним площади имени Брежнева. Вечером стало известно, что там, на площади, собралось множество народа, шел митинг, руководство республики, привыкшее к торжественным заседаниям и юбилейным докладам, казенными, мертвыми словами убеждало людей разойтись, толпы не расходились, напряжение нарастало... На другой день толпы рвались к зданию ЦК, которое охраняла милиция, затем прибыли войска особого назначения, с овчарками, на площадь вывели колонны рабочих, построили в шеренги. Я сам видел развороченную облицовку фонтанов, длинного здания Агропрома, вытянувшегося вдоль площади: куски гранита летели в милиционеров, солдат, те отвечали на камни дубинками, рабочие — обрезками стального троса... Знакомый врач-хирург рассказывал, каким непрерывным потоком в его травматологическое отделение везли раненых казахов, многие были в состоянии исступления, не хотели, чтобы к ним прикасались русские врачи. Журналисты с телевидения передавали, что толпа раздавила инженера-телеоператора, отца троих детей. Слухи, многократно преувеличенные, о сотнях жертв, о трупах, которые вывозили из города и хоронили втихаря, втайне от родных, — слухи, один ужасней другого, распространялись по городу, как раздуваемый ветром степной пожар.
18 декабря — день рождения нашего внука Сашеньки. Аня попыталась из микрорайона пробраться в центр, чтобы купить цветов. Часть пути она ехала, потом троллейбусы встали, она вышла. Возле стадиона, перегородив дорогу, лежал перевернутый автобус. Она свернула к Никольскому рынку. Толпы людей, в основном молодежи, это район студенческих общежитий, возвращались с площади, как разбитые на поле брани полки. Многие несли в руках палки с гвоздями, металлические совки, чугунные печные кочерыжки. Все-таки ей удалось купить цветы и кое-как добраться до дома, где жили ребята.
Сын одного из наших сотрудников, работавший на заводе учеником, сам попросился на площадь. Попеняв на его молодость, все-таки парня взяли — там, в шеренге, он отбивался от бушующих, устремившихся к зданию ЦК толп... Помню, один из авторов нашего журнала, вбежав в редакцию, с трясущейся от ярости челюстью рассказывал, как удалось ему вырвать из рук студентов-казахов женщину, торговавшую пирожками, и втолкнуть ее в двери соседнего «Детского мира». «Мне бы автомат! Пулемет! Я бы их всех крошил — подряд!..» — кричал он. Мы тщетно пытались его, бывшего фронтовика, утихомирить, успокоить...
Когда после Караганды, где люди жили бок о бок, связанные тяжким прошлым и суровыми, опасными шахтерскими буднями, я приехал в Алма-Ату, мне в голову пришла мысль, не покидавшая меня все эти годы: если миру суждено погибнуть, то он погибнет не от атомной бомбы, а от национализма...
Великий Абай, чей авторитет непоколебим в казахской литературе и миросознании, писал:
«В детстве я не раз слышал, как казахи, увидев узбеков, смеялись над ними: «Ах вы, широкополые, с непонятной трескотней вместо человеческой речи! Вы не оставите на дороге даже охапки перегнившего камыша! Вы, принимающие ночью куст за врага, на глазах лебезите, а за глаза поносите людей. Потому и имя вам «сарт», что означает громкий стук и треск».
Смеялись казахи и над ногаями-татарами. «Эй, татары, боитесь вы верблюда, верхом на скакуне устаете... Потому, наверное, только и видишь вокруг: солдат — татарин, беглец — татарин, бакалейщик — татарин».
Смеялись и над русскими. «Рыжие делают все, что им взбредет на ум. Увидев в бескрайней степи юрты, спешат к ним сломя голову и верят всему, что им скажут...»
Я радостно смеялся, слушая эти рассказы. «О Аллах,— думал я, — никто, оказывается, не сравнится с моим великим народом».
Теперь я вижу, что нет растения, какое не выращивал бы сарт, нет вкуснее плода, чем в саду у сарта. Не найти страны, где бы не побывал сарт, торгуя, нет вещи, которую он бы не смог смастерить. Когда же пришли русские, сарты опередили нас, переняв у русских их мастерство...
Смотрю на татар. Они и солдатчину переносят, и бедность выдерживают, и горе терпят, и Бога любят. Даже самых избранных наших богачей они выгоняют из дома: «Наш пол сверкает не для того, чтобы ты, казах, наследил на нем грязными сапогами!»
О русских же и говорить нечего. Мы не можем сравниться даже с их прислугой».
Абай писал:
«Нужно овладеть русским языком. У русского народа разум и богатство, развитая наука и культура. Изучение русского языка, учеба и русских школах, овладение русской наукой помогут нам перенять нее лучшие качества этого народа... Знать русский язык — значит открыть глаза на мир. Знание чужого языка и культуры делает человеки равноправным с этим народом, он чувствует себя вольно, и если заботы и борьба этого народа ему по сердцу, то он никогда не сможет остаться в стороне».
Абай писал:
«Русская наука и культура — ключ к осмыслению мира и, приобретя ею, можно бы намного облегчить жизнь нашего народа. Например, мы познали бы разные и в то же время честные способы добывания средств к жизни и наставляли бы на этот путь детей, смогли бы защитить аулы от несправедливых царских законов, успешнее боролись бы за равноправное положение нашего народа среди великих народов земли.
Больно оттого, что казахи, обучившие своих детей по-русски, норовят при помощи их знаний поживиться за счет своих же соплеменников...»
Абай писал:
«Достоинство человека определяется тем, каким путем он идет к цели, а не тем, достигнет ли он ее».
Абай, «Слова назидания».
ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ СЕКРЕТАРЯ ЦК КПК КАМАЛИДЕНОВА З.К. НА ВСТРЕЧЕ СО СТУДЕНТАМИ И ПРЕПОДАВАТЕЛЯМИ КАЗГУ, СОСТОЯВШЕЙСЯ 26 ДЕКАБРЯ 1986 ГОДА, СПУСТЯ 8 ДНЕЙ ПОСЛЕ СОБЫТИЙ НА ПЛОЩАДИ БРЕЖНЕВА.
16 декабря состоялся пленум ЦК КПК, на котором тов. Кунаев был освобожден от обязанностей 1-го секретаря ЦК в связи с уходом на пенсию. Первым секретарем был избран тов. Колбин. Вечером об этом было объявлено по радио, утром следующего дня об этом сообщили республиканские газеты.
Уже с утра 17 на площади им. Брежнева собралась огромная толпа молодежи, высказывая свое неодобрение решением пленума. На выступления членов Бюро ЦК не реагировали, швыряли снегом, камнями. К концу дня у многих в руках появились разные предметы, с которыми потом нападали на милиционеров и солдат. Это были отточенные ножи, железные прутья, черенки от топоров и лопат. Железные прутья были у многих со специально сделанными ручками, чтобы удобнее было держать и бить! Где и когда они были сделаны, кто их раздавал, если студенты делали их не сами? Но разве может быть такое количество орудий нападения — фактически оружия — сделано за одну ночь?.. Кое-кто и теперь называет случившееся мирной демонстрацией молодежи, но несколько десятков милиционеров, курсантов и солдат после нее были госпитализированы...
После безобразий 17-го вечером, когда хулиганящие толпы были вытеснены с площади, начались бесчинства на прилегающих улицах и других районах города. Останавливали автобусы, врывались в аудитории и общежития вузов, призывали студентов-казахов присоединиться к ним и избивали всех, кто сделать это отказывался. Я сам видел, как брали чуть ли не штурмом здание КазПИ. Кто их учил этому, кто разработал маршруты, по которым они шли утром 17 и 18 декабря — ведь это не стихийное движение, этот маршрут охватывает почти все вузы и общежития города!
В результате бесчинств националистической хулиганствующей молодежи подожжены 6 автомобилей, в том числе 4 на площади. Разбили витрины двух магазинов. Получил тяжелые травмы и скончался от них оператор Республиканского телецентра Савицкий, который охранял здание телецентра вместе с другими народными дружинниками. И чем вина этого человека перед казахским народом, от имени которого пытались говорить хулиганы и погромщики?!
Оказана медицинская помощь около 200 человек.
Вы понимаете, что все эти явления не могли возникнуть за одну декабрьскую ночь, как считают легковерные товарищи. Кто видел, какие лица были у юношей и девушек, выходивших на площадь, кто видел их фанатизм, кто видел, как и с чем они выходили, тот должен понять: эта толпа организованная, эта толпа управляемая...
Националистические действия начались в общежитиях вечером 16 декабря и продолжались всю ночь. В общежитие номер 9, например, приезжали подстрекатели на двух белых «Волгах». Кто это был?.. К сожалению, и среди преподавателей нашлись такие, кто вполне разделял националистические настроения!..
Вина за случившееся лежит по различным причинам и в разной степени на всех нас — от секретаря ЦК по идеологии до преподавателей вузов. В наших вузах, в том числе и в КазГУ, процветало землячество, местничество. Под благовидным предлогом преимущественного развития национальных кадров казахской молодежи оказывались неоправданные, а часто и незаконные преимущества при приеме в вузы, Многие студенты учатся за взятки, по родству и землячеству. Из 1426 студентов факультетов юридическом и журналистики 280 — уроженцы одной лишь Чимкентской области. На русском отделении очного факультета 86 процентов казахской национальности, 42 процента из них — алмаатинцы...
Большинство тех, кто был на площади и бесчинствовали на улицах, были пьяны или под воздействием наркотиков. Кто же покупал им водку, ведь ни вечером, ни ночью, ни рано утром магазины не работали. Кто оплачивал это, кто собирал на это деньги? Наконец, кто раздавал толпе водку и сигареты с наркотиком? На все эти вопросы ответит следствие...
Выступление Камалиденова переросло в своеобразную пресс-конференцию.
Вопрос: Вы не привели ни одной цифры!
Ответ: Вот они: задержано 2366 человек. Из них студентов 833, рабочей молодежи — 1168, служащих — 49, учащихся школ, ПТУ — 163 , не работающих нигде — 103.
Доцент Райжанов, юрфак: Я работаю 30 лет, работал в правоохранительных органах, на дипломатической работе, теперь преподаю. Пороки нашей кадровой политики видел все эти годы. Я еще до 17 Декабря говорил, что назначение тов. Колбина совершенно необходимо. Деление на роды и жузы — историческое проклятие казахского народа, и помочь нам отделаться от основанного на этом делении протекционизма должен русский народ, должна Москва... Последние 20-30 лет люди, которые управляли, были убеждены, что не только их дети, но и внуки будут править республикой. Мы обожествляли, вернее — нам обожествили 1-го секретаря, именно поэтому такую реакцию вызвало его закономерное и правильное освобождение от должности...
В дальнейшем дни 17 и 18 декабря 1986 года были объявлены праздничными, днями возрождения казахской нации и государства. Задержанные и привлеченные к уголовной ответственности названы героями. Колбина через некоторое время сменил Назарбаев, бывший при Кунаеве премьер-министром республики. Партийная элита, как и раньше, осталась у власти, но теперь конем, на котором она сидела, крепко обхватив его бока ногами, был откровенный, ничем не прикрытый национализм, к тому же она, элита, чувствовала себя полным хозяином в «своей стране»... Разумеется, все это происходило постепенно, а пока...
Пока, полагая, что «события на площади» всего лишь рецедив прошлого, все мы захлебывались от радостных перемен: гласность, у руля государства — новые люди, грядут большие, долгожданные перемены...
Демократия... «Новое мышление»... Общечеловеческие ценности... После затхлой, душной атмосферы прежних лет воздух наполнился озоном. По утрам я бегал в киоск Союзпечати, который находился на ближнем базарчике, — за газетами, по понедельникам — за «Московскими новостями», тогдашним газетным лидером. Если центральную прессу не заставал, ее уже раскупили — обходил соседние киоски, звонил по телефону друзьям и знакомым, чтобы узнать последние, свежайшие сведения о происходящем — в Москве, да и не только там...
В марте 1987 года случилось невероятное: «Казахстанская правда», орган ЦК КПК, опубликовала статью «Сколько веревочке не виться...» — и не за чьей-либо подписью, а от имени КазТАГа. Статья была посвящена Вячеславу Владимирову. «Что помогало ему с легкостью необыкновенной открывать двери издательств, а заодно и дверцы денежных касс? — говорилось в ней. — Какое волшебное слово знал этот рядовой член Союза писателей?.. Ведь сама мысль о возможности редактировать произведения В.Владимирова считалась почти кощунственной... Магия здесь ни при чем. Гораздо более гипнотизирующим средством воздействия на любого редактора была должность автора — «помощник первого секретаря ЦК Компартии Казахстана»... Справедливости ради надо заметить, что многие писатели смело давали оценку низкому уровню его произведений. Но во времена всесилия В.Владимирова таким рецензентам не поздоровилось. Так была освобождена от обязанностей председателя совета по русской литературе Г.Черноголовина. В.Мироглов, без объяснения причин, был освобожден от занимаемой должности в журнале «Простор». Прямому шельмованию подвергались казахстанские писатели Ю.Герт, Ф.Чирва, А.Дубицкий, Т.Мадзигон...» Заканчивалась статья словами о том, что «время обновления, время оздоровляющих перемен ставит решительный заслон любым проявлениям...», по каковой причине В.Владимиров исключен из членов КПСС.
Конечно, статейка эта — мелочь, в особенности на фоне масштабных, совершавшихся в центре событий, но — мелочь многозначительная...
Гласность... Демократия... Разоблачения... Реабилитации...
Наконец-то Александр Лазаревич Жовтис, да и все мы, осуществили давнюю мечту: в «Просторе» был опубликован роман Анны Борисовны Никольской «Театр». Это был роман о лагере, о лагерниках, о той высоте духа, которую не утратила русская интеллигенция даже в сталинских застенках. Она не дождалась публикации, умерла несколько лет назад, сделав Жовтиса своим душеприказчиком, — маленькая, сухонькая, с острым, проницательным взглядом, «смолянка», то есть воспитанница Института благородных девиц в Смольном, после убийства Кирова высланная из Ленинграда и затем, подобно сотням тысяч, брошенная за колючую проволоку...
Мы печатали превосходно написанный «Театр», а в Москве, в четырех номерах «Нового мира» публиковали «Факультет ненужных вещей» Юрия Домбровского, а в «Октябре» начинали печатать многострадальный роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», конфискованный кегебешниками прямо из сейфа журнала «Знамя» двадцать восемь лет назад, в 1961 году... На экранах столичных кинотеатров появился фильм Абуладзе «Покаяние» — антисталинский, антикультовский, анти — какой хотите, а у нас, в Казахстане, наконец-то воскресли стихи Магжана Жумабаева, замечательного поэта, брошенного в 1929 году в карельские лагеря, а впоследствии расстрелянного. Он погиб, но стихи его жили все эти годы, их переписывали, передавали из рук в руки, клали на музыку, пели, то ли не помня уже, кому они принадлежат, то ли намеренно держа в тайне имя автора...
В Алма-Ату приехал на несколько дней Жаик Кагенович Бектуров — когда-то мы работали в Карагандинском отделении Союза писателей, я писал «Кто, если не ты?..», он — мемуарный роман о лагерях... И вот теперь этот роман под названием «Клеймо» затребовал казахский журнал «Жулдыз», намереваясь печатать... Бектурову было уже хорошо за семьдесят, он приехал в Алма-Ату после больницы, в которой отлежал четыре месяца, но в глазах его, успевших порядком потускнеть, как сквозь туман просвечивали горячие, счастливые огоньки...
А в Джезказгане — Юрий Грунин, попавший в немецкий плен в 18 лет, освобожденный англичанами, не оставшийся, поддавшись уговорам, на Западе, вернувшийся на родину, где получил свои десять лет... Он прислал мне вышедший в Москве сборник «Средь других имен», где между стихов репрессированных поэтов — Павла Васильева, Варлама Шаламова, Анатолия Жигулина, Николая Заболоцкого, Александра Чижевского, Юрия Домбровского — были и его стихи. «Юрию Герту в день его шестидесятилетия. Вспоминай иногда обо мне! Твой меньшой семидесятилетний собрат Юрий Грунин. 7 февраля 1991 года. Джезказган» — значилось на титульной странице.
Наум Коржавин приехал из Америки — «в отпуск»! И выступает в Москве, читает стихи! В «Библиотечке «Огонька» вышла его книжка — вторая в России после 1963 года, подаренной нам с Аней еще Караганде! 25 лет назад!.. И мы едем в Москву, чтобы повидаться Наумом, достаем билеты в Дом архитектора, где он выступает, забираемся на сцену, подходим к нему — удивление, объятия, все как будто было недавно, чуть ли не вчера!
Руфь Тамарина, сокровенный наш друг, принимается за мемуары которые решила назвать «Щепка в потоке»... Мы с Аней спорим нею: какая же она «щепка»? Нет, нет... «Лес рубят — щепки летят»... Не щепки — головы, жизни летели... — «Нет, — возражает она, щепки... Да, именно — щепки...»
О Господи!.. Замордованная, изувеченная страна... И вдруг — демократия, гласность, свобода... Горбачев возвращает Сахарова в Москву... Галич поет по радио... В Москве идет Съезд Советов, транслируемый телевидением на всю страну... Да, Карабах... Да, Сумгаит... Да, Тбилиси... Тут много темного, неясного... Но идет борьба, борьба в открытую, и надо поддержать новые, свежие силы, поддержать Горбачева, несмотря на его недостатки, срывы, вроде того, что произошло у него на Съезде с Сахаровым...
Я думал о дяде Илье, расстрелянном в 1939-м, о тете Вере, по моему настоянию написавшей о своей лагерной судьбе и не дожившей до перестройки... Горько было вспоминать о совершавшихся в прошлом трагедиях, о загубленных жизнях... Слабым для меня утешением было то, что в годы «нового мышления» и восстановления «общечеловеческих ценностей»(слова эти повторялись, как заклятие) появились под одной обложкой две мои вещи: «Приговор» — о вызревающих в молодых душах фашистских тенденциях — и пролежавший в моем столе 21 год «Лабиринт», словно вынырнувший из другой эпохи, состарившийся, контрастирующий с новыми временами... Однако мне было в чем-то приятно то, что Толмачев, наш главный редактор, отказался печатать его в журнале: значит, «Лабиринт» еще не вполне умер, он живой...
Не только мной — всеми, казалось, владело опьянение свободой, гласностью, Бог знает чем еще, какие-то необозримые, во все стороны открывшиеся горизонты влекли нас, мы вглядывались в дальнюю даль, как обозначил свою поэму в пятидесятых годах Твардовский, и верили, и не верили себе, не могли поверить...
А между тем...
А между тем в стране происходило нечто, скрытое от наших, да и не только наших глаз. Нечто неслыханное, невероятное — с точки зрения нашей наивности, доверчивости, слепоты...
Как-то раз, то ли в 1988, то ли в 1989 году, находясь в Доме творчества в Дуболтах, мы пошли вечером прогуляться, добрались до Майари, забрели в парк и увидели вывеску, приглашающую на киносеанс, и лесенку, ведущую в подвальчик, и двух-трех человек, с осторожностью, озираясь по сторонам, спускающихся по этой лесенке...
Нам стало любопытно: что там, внизу? Что за кинотеатрик? И какие картины там — подпольно! — показывают?.. Не помню подробностей, помню только, что мы купили у входа билеты, вошли в темный зальчик — и через минуту вылетели оттуда, как пробка от шампанского при ударе ладонью по днищу бутылки...
В кинотеатрике демонстрировали порнофильмы, а сам он, кинотеатрик, принадлежал, как нам пояснили, не кому-нибудь, а ЦК ВЛКСМ...
Ну и ну...
Тогда мы, разумеется, не могли взять в толк, что такое происходит... И причем тут ЦК комсомола... Мы убеждены были, что напоролись на какое-то жулье, прикрывающееся благопристойной вывеской и заколачивающее на таком грязном деле немалые денежки....
Прошло немало времени, прежде чем я узнал, что происходило — начинало происходить! — в те годы. Комсомол, его центральные органы действовали энергично, расторопно, и однако их «работа» являлась всего лишь частью общего плана...
«В 1990 г. был разработан план номенклатурной приватизации и отвлекающие маневры к плану. Естественно, план был секретным и на съездах не обсуждался. Известно, что деятельное участие в нем приняли партийные боссы В.А.Ивашко, В.М.Фалин, министр финансов В.С.Павлов, управделами ЦК КПСС Н.Е.Кручина, заместитель Павлова Орлов, председатель Госбанка В.Геращенко, управделами ЦК РКП И.Головков, полковник КГБ Веселовский. Стихийный, то бишь демократический элемент в план вносили жадные к деньгам первые секретари и управделами обкомов, горкомов, чиновники партхозноменклатуры.
Целью номенклатурной приватизации являлось растворение недвижимости и денежных ресурсов партии в тонкой сети коммерческих структур, управляемых доверенными лицами партии на правах собственников. Партийная собственность в виде недвижимости, так называемые основные фонды — гостиничные комплексы, санатории, гаражи, виллы, дачи, издательства, типографии, административные здания, загородное хозяйство — все это передавалось на баланс подставных акционерных обществ /АО/ и смешанных предприятий /СП/, этом передача происходила по балансовой, а не по коммерческой стоимости, т.е. за бесценок. Так, например, гостиничный комплекс «Октябрьский» в Москве площадью 5700 кв. метров и коммерческой стоимостью не ниже 25 млн. долларов был передан в апреле 1991 г. «Арбат» по балансовой стоимости 3.450.419 руб.».
/Александр Кац. Евреи, христианство, Россия. СПБ, «Новый Геликон», 1997, стр. 420-421/.
В то время, когда осуществлялись эти всесторонне продуманые засекреченные планы, в прессе шла оживленнейшая полемика по воду того, каким образом проводить приватизацию: должны ли собственниками становиться рабочие и служащие, которые трудятся на данном предприятии, или те, кто обладает деньгами, необходимыми для его переоборудования и модернизации. Обсуждение было горячим, оно охватило и центральные, и республиканские газеты, с обеих сторон в нем участвовали убежденные, страстные полемисты. Разумеется, и такие специалисты, как Аня, и такие дилетанты, как я, не мог оставаться безучастными, когда речь шла об интересах народа, кровном его достоянии, которое он мог потерять... И никто догадывался, что сия полемика есть не более чем отвлекающий маневр, отвлекающий от того, что происходило — тайно, подпольно...
«В то время, как не хватало валюты для детей Чернобыля, для закупки протезов и колясок инвалидам-афганцам, одноразовых шприцев жертвам землетрясения в Спитаке, Фалин, с согласия Кручины и Горбачева, отправлял десятки миллионов долларов фирмам «друзьям КПСС», собственниками которых являлись зарубежные компартии. За короткий срок КПСС успела создать около 1,5 тысяч СП и АО с смешанным капиталом на общую сумму 14 млрд. рублей и 5 млрд, долларов. Теневая партийная экономика до развала СССР успела обеспечить тайных владельцев анонимными акциями и фондами западных компаний и банков. Внутри страны КПСС и РКП стали соучредителя ми или владельцами контрольных пакетов акций ряда банков, в том числе: Авиобанка, Профбанка, Уникомбанка, Банка Россия, Главмостотройбанка, Казкомпартбанка, Часпромбанка... К моменту распада СССР они развалили бюджет страны, наделали долгов на 86 млрд. долларов, вывезли из страны золото, оставив демократам в наследство жалкие 289 тонн...»
/Там же, стр. 421/,
Другим «отвлекающим маневром» было «разоблачение» тех, кто стоял у истоков Октябрьской революции. Сообщались «достоверные данные» о том, например, какие колоссальные суммы держали в то время Ленин и Троцкий на своих заграничных счетах, какие суммы получили они от американского банкира Шиффа и германского правительства и т.д., пока — уже годы и годы спустя — не выяснилось, что на заграничном счету у Ленина имелось 50 франков, у Троцкого 65, и это с наросшими за 70 — 80 лет процентами... Страну, народ грабили самым наглым образом, а в это время демократ Юрий Карякин с трибуны Съезда говорил, разжигая страсти, что главная задача сейчас — вынести тело Ленина из мавзолея... И страна бушевала — кто был «за», кто — «против»... В это время, когда выродки, ничего общего не имевшие ни с марксизмом, ни с социализмом, ни, тем более, с коммунизмом, но под этими знаменами захватившие власть в стране, продолжали допивать из нее последнюю кровь, затеялся «пересмотр» причин и следствий Октября. К нам домой иногда заходили молодые люди — Сергей Злотников и Андрей Свиридов, недавно закончившие университет и с азартом включившиеся в политическую жизнь. Они ездили в Прибалтику, где печаталась их газета, и привозили в Алма-Ату эту как бы еще «нелегальную» литературу. Газета в основном состояла из перепечаток и статей, целиком основанных на белогвардейских измышлениях и заимствованных из этих измышлений аргументов, используемых русофильско-«патриотической» прессой. Но Сергей и Андрей были увлечены «разоблачениями»... как были увлечены «разоблачениями» мы сами — после XX съезда... И мы, не желавшие переиначивать свои взгляды на Октябрь и его историческую неизбежность, в их глазах рисовались, конечно, реакционерами, консерваторами и еще черт знает чем...
Но существовали еще более «действенные» отвлекающие маневры. Таким безотказно «работающим» маневром, в расчете на самые широкие слои народа, «номенклатура» избрала антисемитизм. Жидоборчество отвлекало внимание общественности от финансовых проделок партайгеноссен. В типографиях обкомов, облисполкомов огромными тиражами печатались «Протоколы сионских мудрецов», «Жиды и жидовствующие», «Пострадавшие от жидов», «Ритуальные убийства жидами христианских детей», «Майн Кампф».
«Партия Ленина, у истоков которой стояло много евреев, кончала свои дни жидоборчеством и воровством...» /Там же, стр.422/.
В декабре 1987 года в редакции «Простора» случилась история, из-за которой я ушел из журнала, в котором проработал 23 года. Но дело не только в этом. То, что тогда произошло, перевернуло всю мою жизнь...
История эта подробно описана мной в книге «Эллины и иудеи», здесь я обозначу ее только пунктиром. Но прежде, чем говорить о ней, остановлюсь на той атмосфере, которая в это время возникла.
О чем писали в том декабре газеты, прежде громогласно воспевавшие «дружбу народов», «нерушимое братство наций» в СССР?
—
В это же время по рукам ходила листовка, изданная Ленинградским отделением «Памяти»:
И т.д.
Кончалась листовка словами:
ДА ЗДРАВСТВУЕТ РОССИЯ! ДА СГИНУТ ЕЕ ВРАГИ!
Вот в этой-то обстановке и произошло нижеследующее.
В редакции мне вручили статью Марины Цветаевой, присланную из Москвы и предназначенную для публикации в «Просторе». Меня это несколько удивило. Я заведовал отделом прозы, статья шла по отделу публицистики. К тому же — Марина Цветаева... Не так часто везло нам на подобные публикации...
— Дайте Герту прочесть как члену редколлегии... Пускай скажет свое мнение...
Обычно я приносил домой пухлую пачку рукописей — тех, что нужно прочесть, и тех, которые нужно подготовить к печати. На этот раз чтобы не задерживать материал, который должны были поставить в следующий номер, я отложил все прочие дела и принялся за статью Марины Цветаевой, в заголовке которой значилось: «Вольный проезд».
Я читал — и глазам своим не верил. Не верил собственным, казалось мне — помутившимся, сместившимся мозгам... Я подошел к своей жене:
— Послушай, — сказал я, — что-то у меня в башке не в порядке...— И начал читать.
Через две-три страницы она взмолилась:
— Не надо, не читай больше... Меня тошнит...
Марина Цветаева была нашим кумиром. Ее честность, отчаянная прямота, ее цельность и страстность, трагический финал ее горемычной жизни — все это делало ее своей, нашей... И вдруг...
«Вольный проезд» был написан в 1918 году, в нем Марина Цветаева рассказывала, как она отправилась в Тульскую губернию выменивать муку, пшено и сало на мыло и ситец. Она остановилась в доме, где жили красноармейцы-продотрядовцы, приехавшие из Петрограда, в том числе командир продотряда Иосиф Каплан — «еврей со слитком золота на шее» — и его жена — «наичернющая евреечка, обожающая золотые вещи и шелковые материи». Народ стонет, продотрядовцы разбойничают, выжимают из него последние соки. Реквизиторы— Каплан, Левит, Рузман... Каплан /«хам, коммунист с золотым слитком на шее»/ и его сотоварищи /«опричники»/ хапают, грабят, гребут все подряд: «У того столько-то холста... У того кадушка топленого... У того царскими тысячами...» И еще: «Сало, золото, сукно, мед, золото...» Куда же, кому же все это?.. Вот кому: «Хозяйка наклоняется. Из-за пазухи выпадает стопка золота, золотые со звоном раскатываются по комнате...» При этом двоедушный Каплан требует, чтобы жена вместо романов читала «Капитал» Маркса. Она вспоминает: «Ах, у нас была квартирка! Конфетка, а не квартирка!.. О, мы очень хорошо зарабатывали, каждое воскресенье принимали гостей: и вино, и лучшие продукты, и цветы... И в карты у нас играли, на совсем нешуточные суммы...»
Далее сообщается, что Иося /Каплан/ «мечтает сорвать колокола со всех сорока сороков московских церквей, чтобы перелить их в памятник Карлу Марксу».
У жены Каплана главная страсть — золото: «А позвольте узнать, ваши золотые вещи с вами? Может быть, уступите что-нибудь?.. У меня хорошенькие запасы... Если вам нужно свиное сало, например, — можно свиное сало, если совсем белую муку — можно совсем белую муку...»
Узнав, что Марина Цветаева оставила дома голодающих детей, «она, рассмешенная: —Ах, ах, ах! Какая вы забавная! Да разве дети — это такой товар? Все теперь своих детей оставляют, пристраивают. Какие же дети, когда кушать нечего? /Сентециозно/ Для детей есть приюты. Дети — это собственность нашей социалистической Коммуны...»
Подробно излагаются разговоры о том, что ЧК возглявлял жид Урицкий, что убил его другой жид — Каннегиссер: «два жида поссорились», что жиды Христа распяли... И скорбь об убиенном императоре, и проклятия его убийцам... Едва ли не единственный человек, вызывающий у автора симпатию и даже восторг — продотрядовец, такой же разбойник, как остальные, но напоминающий Цветаевой Стеньку Разина. При этом он с благоговением вспоминает: «Отец мой — околоточный надзиратель царского времени... Великий, я вам повторю, человек... Царя вровень с Богом чтил...»
Итак, Россия погублена, отдана на поток и разграбление врагам ее — жидам и красноармейцам-«опричникам», опричникам новой власти... Короче — «Бей жидов, спасай Россию!»
Когда в 1924 году Марина Цветаева принесла свой «Вольный проезд» в издававшийся в Париже эмигрантами-эсерами журнал «Современные записки», ей было отказано в публикации: редакцию смутило то, что такая публикация даст повод упрекать журнал в антисемитизме... Тогда Марина Цветаева присовокупила к очерку стихотворение, написанное несколько лет назад:
Помимо прочих чувств, которые вызвал у меня цветаевский «Вольный проезд», наиболее сильным было — недоумение...
Недоумение — поскольку не кто-нибудь, а очерк этот написала Марина Цветаева...
Недоумение — поскольку в городах умирали от голода, а у крестьян были хлеб, сало, масло, мед, вдобавок они требовали «свободно торговли», «вольных цен»... Мне вспоминались годы войны, карточки, тощие, голодные пайки... Марина Цветаева выменивала продукты для своих голодающих детей — выменивала на вещи, а что был делать городской бедноте, чтоб спасти истощенных детей, опухших от водянки стариков, тифозных больных?
И потом — как можно было поверить, что всем на свете — будь то расстрел царской семьи, ЧК или продотряды — заправляют евреи Каплан, Левит, Рузман... Глава продотряда — «с золотым слитком на шее»?.. Жиды Христа в свое время распяли, а нынче мечтают сорвать все колокола с христианских церквей и отлить памятник Марксу. Неужто такими были в те годы Петр Маркович, Анин отец, или мой дядя — Илья Герт?..
Не меньшее недоумение у меня вызвал и откровенный (так мне казалось) разговор с Толмачевым, во время которого я выложил перед ним все свои аргументы. Да, у евреев всегда было много золота... И в ЧК их было большинство... И сейчас в Союзе писателей их 80 процентов... Евреи... Евреи...
И все это выговаривал мне, без всякого смущения, Толмачев, который входит в партноменклатуру, который постоянно где-то там, «наверху» — то собкор центральной, то главный редактор областной газеты, то зам. редактора «Партийная жизнь», то зам. главного по русской литературе в издательстве, и ни года не прожил без служебной машины со служебным шофером, имеет отличную квартиру в центре города, ежегодно путешествует по заграницам, пользуясь льготными путевками, для него — и спецмагазины, и спецбольницы, и спецсанатории... Но евреи, евреи... Да, я еврей, и живу 25 лет на городской окраине, в кооперативном доме, в квартире, купленной на гонорарные деньги, с низким потолком и совмещенным санузлом, у меня никогда не было ни машины, ни дачи, я как был, так и остался работником редакции, мы с женой не бывали ни разу в загранпоездках, ездим раз в год в писательский Дом творчества по оплаченной нами путевке — и полагаем, что нам повезло... Я покупаю мясо на базаре, маюсь, как и все, в больничной палате на 6, а то и 9 коек... И он, Толмачев, читает мне рацеи о евреях, еврейском золоте, о евреях, на беду русского народа захвативших власть?.. Ведь ему
Но главное мое недоумение связано было с другим: на планерке, когда я сказал, что я против публикации «Вольного проезда», что место ему в собрании сочинений, а не в рассчитанном на широкого читателя журнале, что если очерк печатать, то в сопровождении обстоятельного комментария... Едва я это сказал, как вся редакция категорически высказалась «за», мое возражение — антисемитизм, «Память», апелляция к черносотенству, которая противоречит традиционной позиции нашего журнала, Шуховского «Простора», даже не вызвала возражений — все уже было решено, решено заранее...
Вот что вызвало мое недоумение; что ими руководило — теми, кого я считал близкими мне людьми, друзьями: Антоновым, Мирогловым, Рожицыным, да и другими?...
После планерки я написал заявление об уходе из редакции и положил его на стол Толмачеву. Вид у него был растерянный.
— Я так и знал, — пробормотал он. — Знал, что ты это сделаешь...
— Кажется, по КЗОТу после подачи заявления положено отработать двухмесячный срок?.. — спросил я.
Но самым большим недоумением для меня было: почему наши евреи молчали? Те, кого я знал? Когда на прилавках появился номер с «Вольным проездом»? Почему они молчали, как говорится, «в тряпочку», а при встрече со мной отворачивали глаза или заводили разговор о чем угодно, только не о Цветаевой?.. И это в то время, когда махровым цветом расцветала «Память», а в «Новом мире» публиковались стихи Бориса Слуцкого «Евреи хлеба не сеют, евреи в лавках торгуют, евреи рано лысеют, евреи много воруют...» Все наши евреи помалкивали.... Нет, иные морщились, бормотали: «А что мы можем сделать?..» Но никто из них пальцем не шевельнул... Больше того: когда из Москвы вернулся тогдашний глава Еврейского культурного центра, только-только созданного, и я спросил у него, как смотрят демократы (тогда это слово еще упоминалось без кавычек) на растущий повсюду антисемитизм, он ответил: «Предпочитают на сей счет отмалчиваться...»
Я уже упоминал где-то, что, по моему мнению, наши «демократы» ничего не выдумали, никакой собственной позиции в понимании исторического процесса не выдвинули — подхватили основные положения у НТС, у русофилов, у той же, по сути, «Памяти»... Может быть, наши «демократы» и на сей раз решили, что Октябрьскую революцию совершили евреи?.. Но было их предостаточно и среди кадетов, и среди меньшевиков, и среди эсеров... Взять хотя бы моего дядю Борю,., Отнюдь не большевика, наоборот... (См. первую главу: «Меньшевик»).
Однажды к нам приехал старый наш карагандинский приятель Семен Фомич Аскинадзе. Я дал ему прочесть опубликованный в журнале «Вольный проезд». Мы сидели в скверике возле нашего дома, на скамеечке, солнце ярко светило, на нас падала тень раскидистого, растущего позади скамеечки клена...
— А что же... Ничего особенного... — проговорил Семен Фомич, втянув седоватую голову в плечи.
Нас никто не слышал, не подслушивал...
Уже спустя несколько лет мне рассказал живущий в Израиле Саня Авербух, как они с сыном-студентом смотрели в кино «Список Шиндлера» и как сын его, не досидев до конца, поднялся и вышел:
— Не могу...— сказал он. — Противно... Бараны, настоящие бараны, которых ведут на убой, а они даже мемекнуть боятся...
«Другие люди... — подумал я. — Там, в Израиле — другой народ...» Но это было после, потом... А тогда, и в садике, и все те дни в голове у меня все время крутилась песенка Галича, посвященная памяти Михоэлса:
Перестройка... Гласность... Демократия... «Общечеловеческие ценности».,. Но — под разными предлогами, а чаще вообще без предлогов, попросту прикидываясь глухими и слепыми — наши, близкие мне евреи помалкивали...
Нет, не все, когда понадобилось изложить свое мнение по поводу публикации, Морис Симашко и Александр Лазаревич Жовтис высказались вполне категорично... И то же сделала отчаянная, «подкупившая жидами» женщина — Галина Васильевна Черноголовина, и имеете с нею — Павел Косенко, критик, с которым не один год работали мы в «Просторе», пока он не ушел «на вольные хлеба» года два-три назад... Свое мнение выразил в письменном же виде и член редколлегии журнала Мурат Ауэзов... Но было поздно, да и по сути все эти мнения ничего не могли бы изменить...
Впрочем, недоумения мои касались не только других... Коснулись они и меня.
Что меня связывало с Иосифом Капланом? В чем-то, возможно, Марина Цветаева преувеличивала (золотой слиток на шее), но мало ли среди евреев подонков, и было, и есть?.. А если бы Каплан был не Каплан, а Иванов или Степанов — тронуло бы это меня?.. И потом если разобраться — какой я еврей? Языка не знаю, мой родной язык — русский. Историю еврейского народа знаю с пятого на десятое — древний Новгород с его вечем и выборами князя меня интересует куда больше, чем царство Соломона... Церковь Покрова-на-Нерли, когда мы с Колей Ровенским шли к ней по зеленому лугу, вызывала у меня едва ли не молитвенное восхищение, а что мне, скажем, архитектура московской синагоги на Маросейке? Да, Шолом-Алейхем... Но Пушкин, но Лермонтов, но Толстой, но Блок?..
Но вот какая история... В год ташкентского землетрясения мы Геннадием Ивановым, бывшим редактором «Комсомольца Караганды», где я когда-то работал, а теперь собкором «Комсомолки» по Казахстану, так вот — в 1965 году он взял меня в поездку по Узбекистану, мы очутились в Самарканде, машина остановилась возле базара, у ворот... И я увидел — синее небо, устремленную вверх Биби-ханум, ослика, фонтан, серебряную крутую дугу воды над ним, шумную толпу в цветастых одеждах... И было мгновение, запомнившееся мне навсегда: я — оттуда, там, под этим плотным, синим, фарфоровым куполом неба, я родился, прожил всю жизнь...
И был еще момент: на Мангышлаке, на высоком берегу над Каспием... Позади, за спиной, была пустыня, серая, поросшая кое-где запыленными кустиками итсегека, впереди — залитая солнцем, слегка рябящая гладь... Снизу, наискосок, поднималась овечья отара, склон кучерявился живой, колышущейся массой из черных, белых, серых овец и ягнят, а впереди ехал на осле загорелый, коричневолицый чабан в бараньей шапке, носками едва не достающий до земли... В ту минуту, видя библейскую эту картину, я как бы перенесся на две-три тысячи лет назад, во времена еврейских кочевий...
Должно быть, существуют какие-то неведомые науке гены, какая-то сокровенная прапамять, соединенная с эмоциональной структурой, выражением глаз... Если во внешних чертах отражается родовое, племенное начало, то может ли оно не отразиться на психическом складе?.. Что-то связывает меня и с Капланом, и с библейским чабаном, и с торговцем на иерусалимском (самаркандском?) базаре... Связывает — и, если всмотреться, отделяет от других...
Мне запомнилась редколлегия, которая собралась в кабинете Толмачева в январе. Расширенная редколлегия, по сути — актив журнала. Здесь не было тех нескольких человек, в поддержке которых я был уверен, кто ушел из журнала, как Володя Берденников, кто давно перестал заглядывать в редакцию, как Николай Ровенский, кто находился в отпуску, как Надя Чернова...
После сообщения о планах журнала на 1988-й начавшийся год и вяловатого их обсуждения Толмачев сказал:
— Поступило письмо от Герта Юрия Михайловича...
В холодной, настороженной, окольцевавшей меня тишине он читал:
...«Думаю, что гласность и демократия предполагают и ясность позиции, и чувство ответственности. Чем руководствуетесь Вы, намереваясь опубликовать «Вольный проезд»?.. Если после публикации «Вольного проезда» журнал обвинят в потакании антисемитизму, в разжигании национальной розни, то обвинение это будет вполне заслуженным...»
— Кто желает высказаться? — Закончив чтение, Толмачев торопливым, скользящим взглядом пробегает по неподвижным, закаменевшим лицам.
Долгое-долгое молчание.
— А о чем тут говорить? — произносит Щеголихин и поднимается, распрямляясь во весь свой могучий рост. — И вообще — что это за тон у Герта, чтобы так с нами разговаривать?.. Не вижу смысла в каком-либо обсуждении. Цветаева или Герт?.. Я выбираю Марину Цветаеву!
По сути, на этом все кончается. Щеголихину никто не возражает. Его не любят в редакции, но неприязнь ко мне, перерастающая в ненависть, пересиливает...
Их много, человек пятьдесят...
Я один.
Алексей Селянинов.
Евреи в России
Эпиграф: Жид и его кагал — все равно, что заговор против русских. Ф.М.Достоевский
Москва. Витязь. 1995
Брошюра, из которой сделаны приведенные выше выписки, была издана в десятых годах XX века и переиздана в его конце. Что изменилось за почти столетие в отношении «коренной нации» к евреям?.. Кого и в чем переубедили судьбы, страшные судьбы — дяди Ильи, тети Веры? А мой отец, погибший на фронте в первые месяцы войны?.. А дядя Костя, а Иосиф Абрамович — со стороны Ани, воевавшие в Отечественную?.. А 500 тысяч евреев, солдат и офицеров, из них в боях погибло около 200 тысяч? При «сверхбдительности» по отношению к евреям, 120 из них удостоены были за военные подвиги звания Героя Советского Союза...
Но любопытно и другое: евреи считали своей родиной страну, где жили они и их предки, страну, за которую отдавали свои жизни... Как же относилась к ним эта страна?.. Во время гражданской войны в России произошло 887 погромов. Приблизительно 40 процентов, совершили петлюровцы, 25 процентов — банды атаманов Григорьева, Махно, Зеленого и других, 17 процентов — части армии Деникина, 8,5 процента — части Красной Армии. Общее число погибших в погромах не поддается точному определению, приводимые в различных источниках цифры колеблются между 50 и 200 тысячами...
Однако нынешний антисемитизм стремится к тому, чтобы не быть поверхностным, оперирующим в основном аргументами, лежащими в сфере эмоций. Обоснование своей ненависти к евреям он ищет в истории, в глубинных ее слоях, в «памяти народной», передаваемой из века в век... Так в восьмидесятых годах благодаря изысканиям Льва Гумилева пробудился острый интерес к Хазарии.
«Л. Гумилев нарисовал предельно отталкивающую картину государства-паразита — Хазарского каганата, обложившего тяжелой данью всех ближних и дальних соседей... По Гумилеву, власть в Хазарии захватили злокозненные пришельцы иудейской национальности, усиленно обращавшие в свою веру простодушных сынов степей. Последняя версия была подхвачена нацистами отечественного разлива, поднявшими шум вселенский об извечных кознях жидомасонов, еще тысячи лет назад обкатывавших на русских землях свой сатанинский план порабощения народа-богоносца».
(Александр Бушков, «Россия, которой не было»).
Иную трактовку событиям, связанным с Хазарией, дает Высокопреосвященный Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, касаясь при этом былины «Илья Муромец и Жидовин»: «Былина описывает битву Ильи с Великим Жидовиным, заканчивающуюся победой русского богатыря. Существуют два достоверных исторических события, которые могли послужить отправной точкой для сюжета. Первое — разгром Святославом Хазарского каганата. Иудейское иго длилось по 965 год, когда хазарская держава пала под ударами дружин русского князя. Учитывая человеконенавистническое содержание учения талмудических религиозных сект, признающего человеческое достоинство лишь за «богоизбранным» народом и приравнивающего остальную часть человечества к скотам, лишенным бессмертной души, вполне вероятно, что общение с хазарскими «жидовинами» не оставило в русичах никаких приятных воспоминаний».
/«Самодержавие духа», «Надежда», Саратов, 1995 год, стр. 41/.
Несколько замечаний по поводу имеющей хождение версии, связанной с изображением Хазарии — оплота иудаизма и злейшего врага и угнетателя Руси.
В Хазарии не было государственной религии, все религии имели равные права — христианская, мусульманская, иудейская, языческая. Каждый молился тому Богу, какому хотел.
Карамзин, отнюдь не будучи юдофилом, писал о хазарах: «И сих завоевателей, кажется, не угнетало славян, по крайней мере летописец наш, изобразив бедствия, претерпенные народом его от жестокости обров, ничего подобного не говорит о козарах».
И, наконец, не хазары уничтожили Киевскую Русь, а наоборот Киевская Русь уничтожила Хазарию...
Когда я писал роман-эссе (затрудняюсь более точно определить жанр этой вещи) «Эллины и иудеи», там я цитировал обширные высказывания о евреях светлых российских умов, настроенных в пользу гонимого народа... Но позже я понял, что для России более характерна противоположная тенденция — юдофобская, в скрытой или откровенно громогласной форме. Впрочем, едва ли Россия составляет среди прочих стран исключение...
Традиция... Дух... Атмосфера... Когда я это стал понимать, а случилось это не сразу, горьким моим недоумениям пришел конец...
Что было дальше?
Дальше случилось то, что являлось абсолютно естественным, закономерным, но таким увиделось мне потом, годы спустя, а в ту пору представлялось вопиющим, абсурдным...
Национальные, племенные, пещерные чувства дремлют в человеке, прикрытые, усмиренные стыдом (наподобие спрятанных под одеждой так называемых «срамных мест»), навыками, диктуемыми цивилизацией, отвращением к тому комплексу, который называется «фашизм»... Но вот наступает «свобода», «свобода для всех и вся», проповедники «полной свободы» заявляются в зоопарк, ломают железные прутья и выпускают «на свободу» ягуаров, рысей, волков... Свобода!.. То же самое происходит и с так называемым «национальным чувством». Близость — не по убеждениям, не по нравственным категориям, не по стремлению противостоять бесчеловечному, звериному началу, таящемуся до поры до времени в человеке, а — братство, близость, единство — по крови...
Тот же всплеск звериного, стадного начала произошел вслед за публикацией «Вольного проезда» — журнал напечатал в нескольких номерах роман московского писателя Владимира Успенского «Тайный советник вождя». Это была прямая, незамаскированная апология Сталина, замешанная опять-таки на исконно-посконном русском патриотизме и ненависти к евреям... В сущности, то была декларация «Памяти», и если протестовал по поводу «Вольного проезда» я один с небольшим кружочком близких мне друзей, то здесь поднялись, зашевелились многие. У меня целые дни трещал телефон. Звонили Володя Берденников, Ровенский, Черноголовина, Жовтис, звонил из Каранды Миша Бродский, грозил написать в «Литгазету», обратиться в недавно созданный «Мемориал», звонил Саша Самойленко, собкор «Литературки», звонили десятки знакомых и незнакомых людей...
Однако нужно еще рассказать об одном эпизоде, который предшествовал публикации «Тайного советника». В 1988 году меня пригласили в одну из школ — на встречу с учениками, Все шло обычным порядком, вопросы — ответы, записки, реплики... Но вдруг... Мне показалось, что я ослышался. Я переспросил... И в ответ раздалось, прошумело по рядам:
— Мы за Сталина!
Ну и ну! Меня — как обухом по голове:
— За Сталина?.. Это почему же?..
Поднялась девушка:
— Мама говорит, все тогда было дешево, и цены каждый год снижались...
Поднялся парень и — не застенчиво, как девушка до него, а напористо, с вызовом:
— Фронтовики говорят, без него бы мы войну не выиграли!...
И это после всего... Всего...
Я написал об этом случае в республиканской комсомольской газете.
Статья моя имела неожиданный реагаж: мне позвонили из издательства и предложили (чего никогда не бывало!) написать книгу. Пока я писал ее она получалась объемистой и, по сути, охватывала всю мою жизнь — и думал, думал, думал... Но так и не мог объяснить ни предполагаемому читателю, ни себе самому, как после так называемой «коллективизации» с многомиллионными жертвами, после тридцать седьмого года, после устланной миллионами трупов дороги к Берлину, после «космополитизма» и «дела врачей», после того, что я увидел и почувствовал в Караганде — как после всего этого снова, опять...
Когда в нашем «Просторе» печатался Платонов, Домбровский, Пастернак, Мандельштам, когда у нас печатались главы Марка Поповского о Вавилове, статьи Чижевского, воспоминания сестры Есенина и другие подобные вещи, тираж не поднимался выше 25 — 30 тысяч. Когда — уже без меня — был напечатан «Тайный советник» тираж подскочил до невиданной дотоле цифры — до 200 тысяч экземпляров!
Да, Казахстан был напичкан лагерями, опутан колючей проволокой, здесь были, разумеется, не только заключенные, но и охрана, охранники, естественно, должны были найти разного рода оправдания перед своими детьми, родственниками, перед самими собой... Оправданием был Сталин! Однако 200 тысяч — это были не только охранники, не только следователи, не только кегебешники... 200 тысяч — это уже был народ...
Александр Лазаревич Жовтис и я выступили по поводу публикации «Советника» в самой демократической газете Алма-Аты — в «Огнях Алатау», ее главным редактором была не только красивая, но и отчаянно смелая женщина Надя Гарифуллина. Володя Берденников опубликовал в «Казахстанской правде» статью, названную несколько старомодно, хотя и точно: «Время определить позицию». «Блистательно усвоив концепцию «Краткого курса», — писал Володя, — В.Успенский не может обойти кое-какие досадные «мелочи», имевшие место при жизни «великого человека». Эти «мелочи» нашли объяснение: оказывается, изничтожение крестьянства в конце двадцатых годов, страшная мясорубка тридцать седьмого, дальнейшие репрессии — все объясняется повышенной сексуальностью Надежды Аллилуевой и Якова Джугашвили, автор с упоением доказывает, что они находились в любовной связи... А кроме того в романе возникает сатанинская фигура Троцкого...» Когда Володя писал свою статью, о Троцком не было принято говорить, его имя с опаской поминалось в лучшем случае в нейтральном контексте. «В борьбе со Сталиным он не гнушался никакими средствами, — говорилось в романе. — Сегодня он мог вылить на Иосифа Виссарионовича ушат демагогических помоев, а завтра всенародно раскаяться....» Но какие именно «демагогические помои» лил на Сталина Троцкий, какие слова брал обратно, какими средствами не гнушался? Кто кого выставил из страны, кто кого убил в далекой Мексике с помощью своих агентов, кто расстрелял ленинский ЦК, а если идет речь о нашей республике, то кто истребил цвет нации, кто погубил сотни тысяч казахов во время сталинской коллективизации?.. По мнению В.Успенского, все это было достигнуто «чистыми средствами»... Какие же «приемы» в политике считает он «грязными»?..
Однако В.Успенского до глубины души возмущает, что «будущее нашего Российского государства по иронии судьбы пытались решать... еврей и грузин». Впрочем, Сталин «гордился славным наследием россиян и с конца тридцатых годов говорил с любой трибуны не иначе, как «мы, русские», подчеркивая тем самым непосредственную связь с прошлым... И это делает ему честь!..»
В том же номере было напечатано мое «Письмо в редакцию», в котором я заявлял о своем выходе из редколлегии журнала, письмо М.Исаева, преподавателя алма-атинского иняза, письма Л .Шефера, профессора, зав. отделом туберкулезного института, и В.Волковой, врача-бактериолога. Все они выступали против концепции «Тайного советника». В «Огоньке» появилось письмо Т.Ильиной, И.Голяк, врачей, и с ними — еще пятерых «подписантов»: «Такой апологетики Сталина, сталинизма мы еще нигде не читали, — говорилось в письме о «Советнике». — Видимо, не случайно этот роман был привезен именно в Казахстан, где так сильна кунаевщина, а с нею и сталинщина....»
Потом в «Казахстанской правде» была напечатана ответная статья Толмачева, в Союзе писателей состоялось обсуждение романа, с критикой «Советника» выступали Галина Черноголовина, Руфь Тамарина, Виктор Мироглов, Николай Ровенский, философ Ротницкий, Сергей Злотников, молодой инженер-конструктор, попытавшийся ответить на кардинальный вопрос, им же самим и поставленный:
— Почему сильны эти консервативные настроения?.. Потому что часть нашего населения, которая гордится Сталиным, сделала очень неплохую карьеру, получает хорошую пенсию... А где, скажите, люди, которые нажимали на гашетки? Они среди нас. Они воспитали детей и внуков в своей вере... В конце концов то, о чем мы сейчас говорим, это отношение не к Сталину, а отношение к жизни... Многие хотели бы повернуть вспять гласность, демократию, заткнуть рты...
Выступил я, несколько раз меня пытались согнать с трибуны... В ответной речи ветеран с орденскими колодками на груди, кажется, преподаватель из университета, возразил — и мне, и тем, кого считал своими злейшими оппонентами:
— В последнее время модно стало говорить о Сталине, что это грязное пятно в нашей истории. Но Сталин был вождем народа, генеральным секретарем партии и нашего советского государства... Был вождем партии Хрущев, был вождем Брежнев! Вот и надо сопоставлять, чего мы достигли и при ком! (В зале шум, аплодисменты).
Вскоре «Тайный советник» был выпущен в Москве «роман-газетой» огромным тиражом. В Алма-Ате мы попытались создать литобъединение со своим периодическим органом, но те же люди, которые, публикуя «Тайного советника», трубили о «плюрализме», «свободе слова», «демократии», разрушили наши замыслы, объединение «Публицист», в которое входило более двадцати литераторов и журналистов, распалось...
25 лет назад в издательство «Жазуши» шли широким потоком письма читателей, разделявших позицию романа «Кто, если не ты?..» 25 лет назад... Что случилось теперь, в эпоху «перестройки», расцвета гласности и «плюрализма»?..
Разобраться в этом в какой-то мере помогает история...
Когда Достоевский стал издавать свой «Дневник писателя» с ярко выраженной антисемитской направленностью, он получил письмо от девушки-еврейки, в котором она возмущалась несправедливыми нападками на свой народ и говорила о его многострадальной судьбе. Достоевский ответил ей на страницах своего журнала. Да, судьба еврейского народа — многострадальна, но разве у русского народа, столетия томившегося под игом крепостного права, судьба более счастливая?..
И в самом деле, судьбы обоих народов трагичны, хотя каждая из этих судеб трагична на свой лад... Сходство в одном: не только хорошие, но и плохие, скверные качества духовного облика любого народа коренятся в его прошлом... Да, в столетия (тысячелетия!) диаспоры, преследований и гонений, еврейство сохранило способность к выживанию в самых невыносимых условиях, сохранило стремление к знанию, книге, сохранило язык, традиции, а главное — Книгу Книг, основу европейской этики, европейского гуманизма... Но вместе с тем возникло стремление к приспособительству, к лицемерию и подхалимству перед власть имущими, упрочилась тяга к Золотому тельцу, возбуждавшего яростную ненависть Моисея /Исход, 32,17-30/.
Что же до крепостного права, о котором говорил Достоевский, то оно исказило, «испортило» то, что в свое время выразилось в принципах, на которых основаны были Новгород и Псков... Лев Толстой полагал, что жестокая Салтычиха являлась исключением, крепостное право в его представлении было чем-то патриархальным, удовлетворяющим обе стороны... Боюсь отклонения от основной темы, но считаю необходимым для понимания того, что происходило во время «перестройки», сделать несколько выписок из лекций В.О.Ключевского по русской истории.
«Юридическим содержанием крепостного права была власть землевладельца над личностью и трудом крепостной души в указанных законом границах. Но какие были эти границы власти? Что такое было крепостное право около половины ХVIII столетия?.. В царствование Елизаветы помещичье право наказывать крепостных было расширено законом: указом 1760 г. землевладельцам было предоставлено ссылать своих крестьян «за предерзостные поступки» в Сибирь на поселение. Жена по закону следовала за ссыльным, но малолетних детей помещик мог удержать при себе... Точно так же закон не стеснял продажи крестьян целыми семьями и в розницу, с землей и без земли.
В ХVIII в. правительство принимало челобитья на землевладельцев за жестокое обращение, производило сыски по этим жалобам и наказывало виновных. Однако в начале царствования Екатерины Сенат предложил Екатерине меры для полного прекращения крестьянских жалоб на помещиков. Екатерина утвердила этот доклад и 22 августа 1767 г. В то самое время, когда депутаты Комиссий слушали статьи «Наказа» о свободе и равенстве, издан был указ, который гласил, что если кто «недозволенные на помещиков своих челобитные наипаче ее величеству в собственные руки подавать отважится, то челобитчики и составители челобитных будут наказаны кнутом и сосланы в Нерчинск на вечные каторжные работы....» Этот указ велено было читать в воскресные и праздничные дни по всем сельским церквам в продолжение месяца.
Целое столетие, до манифеста 19 февраля, общественное, умственное и нравственное развитие происходило под гнетом крепостного права и пройдет, быть может, еще целое столетие, пока наша жизнь и мысль освободится от следов этого гнета.
По собранным в начале царствования Екатерины II справкам оказалось, что во многих губерниях крестьяне отдавали помещикам половину рабочего времени. Впрочем, в хорошую погоду заставляли крестьян работать на помещика всю неделю, так что крестьяне получали возможность работать на себя только по окончании барской страды. Во многих местах помещики требовали с крестьян четырех и даже пяти дней работы.
До нас дошли некоторые памятники господского управления и суда в ХVIII в. Граф Петр Александрович Румянцев составил наказ своему управляющему в 1751 году... Привыкнув к военной дисциплине, он установил строгие наказания за проступки и преступления крестьян. Такими наказаниями служили денежные штрафы от 2 коп. до 5 руб., цепь, палки и плеть. За нехождение в церковь без уважительной причины виновный платил 10 коп. в пользу храма. За самую малую кражу крепостной крестьянин наказывался отнятием всего движимого имущества и по телесном наказании отдачей в солдаты...
Но строгие наказания, назначенные Румянцевым, являются решительным баловством в сравнении с взысканиями, какие устанавливали другие землевладельцы. От 60-х годов сохранился «Журнал домового управления» — тетрадь, в которую заносились хозяйственные распоряжения одного помещика. Здесь на крепостных за каждую мелочь сыпались плети сотнями, розги — тысячами ударов. Удар плетью равнялся 170 розгам. Всякий праздник дворовые должны были являться в дом господина на поклон. За неявку назначена тысяча розг. Если крепостной говел, но не приобщался, он наказывался за то 5 тыс. розог. Наказанный тяжко мог ложиться в господский госпиталь... Наказанный 100 плетьми или 17 тыс. розог мог лежать неделю, получивший не более чем 10 тыс. розог — полнедели.
Такая школа гражданственности могла воспитать только пугачевца или работника-автомата. Россия по проекту /принятому в 1742 г. Сенатом. — Ю.Г./ — строго рабовладельческое царство античного или восточного типа. Такой вид она приняла к тому времени, когда в Дании и Австрии приступили к разрешению крепостного вопроса и даже в юнкерской Пруссии правительство озабочено было мерами обороны крепостных крестьян от помещичьего произвола. Так Россия даже от стран Центральной Европы отставала — на крепостное право, на целый исторический возраст, длившийся у нас 2 1/2 века».
К чему эти выписки?..
Они дают представление о народе, который существовал долгое историческое время в условиях несвободы, который привык к этому состоянию (альтернативой для него являлась «воля» — разгул страстей, отсутствие внутренней дисциплины, бунт против государственного, а также нравственного закона). Отсюда — привычка подчиняться власти. Той власти, которая владела твоими душой и телом, которая по своему произволу могла наказывать и миловать. Отсюда — обоготворение власти, хорошей или плохой, но — Власти, которая от Бога... Отсюда — великое терпение, которым так восторгался Сталин. Отсюда — то пренебрежение к себе, к своей личности, которое приводило к сознанию собственной ничтожности. Все это в комплексе способствовало созданию культа Вождя... Диктатора, Гения, Бога на земле...
Кстати, стоит упомянуть, что — по Библии — евреи находятся в договорных отношениях с Богом. С самим Богом! И никакая власть на земле не вправе говорить от лица Бога. Разумеется, это лишь теоретически, на практике получается иное...
Но нельзя обвинять народ, ибо особа народа священна, я согласен с этими словами Жаботинского. И среди русских людей достаточно личностей, которые возлагают ответственность за все происходящее на себя... И среди евреев достаточно тех, кто во всем винит обстоятельства, только не себя самого... И там, в Алма-Ате, было немало протестовавших против сталинщины и ее пророка — В.Успенского... Но вот что любопытно: среди сторонников «Советника» не нашлось ни одного еврея... Может быть, оттого, что нас всего-то было четверо — Симашко, Тамарина, Жовтис и я... Но как бы там ни было — ни одного!
Де-Кюстрин писал в середине прошлого века:
«Все здесь созвучно — народ и власть. Русские не отказались бы от чудес, творимых волею царя, даже и в том случае, если бы речь шла о воскрешении всех рабов, при этом погибших. (Речь идет о восстановлении после пожара Зимнего дворца — «всего на стройке было шесть тысяч рабочих, из коих ежедневно многие умирали, но на смену этим несчастным пригоняли тотчас же других, которым в свою очередь суждено было вскоре погибнуть. И единственной целью этих бесчисленных жертв было выполнение царской прихоти», так писал де-Кюстрин. — Ю.Г.) Меня не удивляет, что человек, выросший в условиях самообожествления, человек, который 60ью миллионами людей или полулюдей считается всемогущим, совершает подобные деяния. Но я не могу не поражаться тем, что из общего хора славословящих своего монарха именно за эти деяния не раздается, хотя бы во имя справедливости, ни одного голоса, протестующего против бесчеловечности его самовластия. Да, можно сказать, что весь русский народ, от мала до велика, опьянен своим рабством до потери сознания».
«Тиранам нравится, когда кругом улыбаются. Благодаря нависшему над головами всех террору рабская покорность становится незыблемым правилом поведения. Жертвы и палачи одинаково убеждены в необходимости слепого повиновения».
Так то Кюстрин! СерединаXIX века! Николай I!..
Но ментальность не рождается и не исчезает на протяжении одного поколения... Ключевский прав, говоря, что следы крепостной психологии могут изживаться долго, чуть ли не сто лет...
Вот несколько цитат из дневника просвещеннейшего, европейски образованного человека — Корнея Ивановича Чуковского, записи сделаны в 1936 году на съезде ВЛКСМ:
«22/IV. Вчера на съезде сидел в 6-м или 7-м ряду. Оглянулся: Борис Пастернак. Я пошел к нему, взял его в передние ряды /рядом со мной было свободное место/. Вдруг появляются Каганович, Ворошилов, Андреев, Жданов и Сталин. Что сделалось с залом! А ОН стоял, немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюбленные, нежные, одухотворенные и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с какими-то разговорами Демченко. И мы все ревновали, завидовали — счастливая! Каждый его жест воспринимали с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы /серебряные/ и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: «Часы, часы, он показал часы» — и потом расходясь, уже возле вешалок вновь вспоминали об этих часах.
Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: «Ах, эта Демченко, заслоняет его!»
1/VI. Напишу-ка я лучше о том, что сейчас волнует меня больше всего. Я изучал народничество — исследовал скрупулезно писания Николая Успенского, Слепцова, Златовратского, Глеба Успенского — с одной точки: что предлагали эти люди мужику?.. И когда вчитаешься во все это, изучишь от А до Я, только тогда увидишь, что колхоз— это единственное спасение России, единственное разрешение крестьянского вопроса в стране! Через десять лет вся тысячелетняя крестьянская Русь будет совершенно иной, переродится магически — и у нее настанет такая счастливая жизнь, о которой народники даже не смели мечтать, и все это благодаря колхозам. Некрасов — ошибался, когда писал:
Столетий не понадобилось. К 1950 году производительность колхозной деревни повысится вчетверо.
5/VI. Вечером был у Тынянова. Говорил ему свои мысли о колхозах. Он говорит: я думаю то же. Я историк. И восхищаюсь Сталиным как историк. В историческом аспекте Сталин как автор колхозов, величайший из гениев, перестраивавших мир. Если бы он кроме колхозов ничего не сделал, он и тогда бы был достоин назваться гениальнейшим человеком эпохи. Но пожалуйста, не говорите об этом никому, — Почему? — Да, знаете, столько прохвостов хвалят его теперь для самозащиты, что если мы слишком громко начнем восхвалять его, и нас причислят к той же бессовестной группе. Вообще он очень предан Сов. власти — но из какого-то чувства уважения к ней не хочет афишировать свою преданность».
Эти записи были сделаны в 1936 году. Корней Иванович Чуковский. Борис Пастернак. Юрий Тынянов... Тот самый Тынянов, которому посвятил свою книгу Аркадий Белинков... Рабская психология?.. Или — что то же самое — борьба за «светлое, светлейшее будущее» — любыми средствами, принесение в жертву этому «будущему» миллионов и миллионов?.. Но, может быть, через все это необходимо было пройти, чтоб впоследствии написать «Доктора Живаго»?..
Но национальная, рожденная историей ментальность действует безотказно.
21 декабря 1999 года в Москве прошел вечер газеты «Завтра», посвященный дню рождения И.В.Сталина, выходу новой книги Александра Проханова и вручению генералу Альберту Макашову ордена «Звезда Сталина» /с тридцатью шестью настоящими бриллиантами/. На вечере выступил Юрий Бондарев, когда-то — автор замечательной повести «Тишина»...
— Я не сталинист, но я — сталинец! Словечко «сталинист» запустили в обиход люди, ненавидящие Сталина. Я — сталинец, потому что, глубоко убежден, и меня никто не переубедит, что Сталин — это та историческая фигура в истории человечества, которой нет равной, Ни Александр Македонский, ни Цезарь, ни Рузвельт не могут сравниться со Сталиным в прозорливости. Он видел историю на несколько лет вперед. Это и называется у государственных деятелей гениальностью.
Когда я думаю об этой необъятной личности, то прихожу к выводу, что такие люди, как он, рождаются раз в тысячелетие. Никто из ему подобных, наделенных высоким лбом, волей, вождизмом, не смог сделать в два, три десятилетия то, что сделал Сталин. Он преобразовал Россию, создал уникальное, высшее по своему развитию общество... Настоящая Россия — это Россия Сталина.
...Если ХVIII век был веком куртуазным, XIX — якобинским, то XX, сталинский, был веком коммунизма. И ничего с этим не сделаешь. Семьдесят три года прожил Иосиф Виссарионович — семьдесят три года торжествовала и Советская власть. А семьдесят три года в веке — это, значит, по крупному счету, весь век. По сути, это был сталинский век.
Сталинцев был полон зал, сталинцы стояли в проходах, протискивались в двери. Один из крупнейших московских залов в этот день устроил овацию человеку, родившемуся в этот день много лет назад в далеком селении Гори, где в тот же час, как водится, тоже в лучшем зале города, кавказские поклонники великого человека тоже праздновали великую дату, поднимали тосты, говоря: «Тамада сегодня — Сталин!»
/Приведенный выше текст был передан по Интернету/.
Десять лет назад у нас в Алма-Ате шла полемика по поводу публикации «Тайного советника»... Результат, как говорится, превзошел все ожидания...
И как тут не вспомнить Ключевского и де-Кюстрина!..
Думаю, более того — убежден, что интеллигентному русскому человеку(а «интеллигентность» в прошлые времена непременно предполагала наличие совести, нравственного чувства) стыдно перелистывать иные страницы истории своего народа, стыдно и за Владимира Успенского, и за Юрия Бондарева... И тем не менее...
И тем не менее не это сейчас меня занимает. Легенды остаются легендами, как бы ни были они прекрасны... Не знаю легенды, прекрасней чем исход евреев из Египта, избавление от рабства... Что было, чего не было на самом деле — кто знает... Но легенды, но мифы, многие считают, более глубоко и точно отражают реалии, чем иные, так сказать — «документальные» жанры. Откуда у евреев это несмирение, этот вечный протест против гнета, это стремление к свободе — любыми доступными средствами: у одних — через богатство, дающее человеку независимость, у других — через углубление в иудейское вероучение, в божественную суть мироздания, у третьих — через кровь, через слом старого мира, через жертвенное служение — «ближним» и «дальним»?.. Даже у тех, кто приспосабливается, покорствует обстоятельствам, в душе живет стремление к свободе, сублимирующееся в насмешке, анекдоте, юморе — кстати, в юморе выражается отношение не только к внешним условиям существования, но и к себе самому...
После истории с «Вольным проездом», а затем и с «Тайным советником» я все более чувствовал себя чужим... Чему, кому?.. Я не смог бы ответить... Но терпеливое, покорное восприятие жизни было не по мне... И когда Мигранян и другие социологи (немногие, впрочем, на это решались) выступили в «Литературке», говоря, что путь к демократии лежит через «власть сильной руки», для меня это было двойной, нет — тройной фальшью... Однако демократия, гласность, плюрализм, общечеловеческие ценности — слова эти с каждым днем все более утрачивали смысл...
И вот однажды...
Я назвал эту главу «Катастрофа», но все, что должно было еще случиться, было пока впереди...
Пока...
Пока однажды наши ребята, Миша и Мариша, не зашли к нам, как обычно, на обед или на ужин, и в финале, пощипывая поданный на третье виноград, не объявили, как бы между прочим, что намерены уехать... Да, уехать...
Уехать?..
В те поры для нас это значило: проститься навсегда.
Больше никогда не увидеться...
Никогда не увидеть Маришиных серо-голубых, отливающих жемчугом глаз, не коснуться ее волнистых, черных, с легкой рыжинкой волос, не услышать ее колокольчиком выпархивающего из горла смеха... Никогда не увидеть их вместе — ее и Мишу, с его острым, то прокалывающим насквозь, то скользящим в сторону взглядом, с его несокрушимо-уверенной интонацией как бы одетого в бархат голоса, с его затаившейся в чуть приподнятых уголках губ усмешкой... И никогда... Никогда-никогда не увидеть больше Сашку, Сашеньку, Сашулю...
Для нас это было то же самое, что умереть.
Для нас...
Но не в нас было дело.
Миша работал в университете, но ему, человеку очень талантливому, напечатавшему ряд статей — как в Союзе, так и в специальных издающихся за границей журналах (его специальность — электрохимия), — широкой дороги для роста не было, дорога была для «представителей коренной национальности»... Он подрабатывал, как мог, зарплаты им не хватало, хотя жили ребята без особой роскоши. Мариша работала в психиатрической больнице, мы слышали от многих ее пациентов самые хорошие отзывы о ней как враче, но проблема «роста» для нее была все та же. И потому, когда оба заговорили о самореализации, т.е. о реализации собственных возможностей — профессиональные знания, уже приобретенный опыт, английский язык — это не выглядело фальшивой придумкой.
Обычная история: отцы и дети. Мы с Аней считали эту страну своею, в 1989 году и ей, и мне было по 58 лет, мы оба работали на эту страну, мы жили ее бедами и победами... Да что говорить... И теперь, в такой тяжелый, драматический период ее существования взять и покинуть ее?.. Для нас это значило — отказаться не от родины, а от себя... Но это — для нас... У ребят были другие взгляды на жизнь. Судьба страны для них рассыпалась на множество отдельных судеб, отдельные судьбы принадлежали отдельным людям, каждый отвечал за себя... Они были подготовлены к Западу, к его главной ценности, называемой индивидуальностью... То, чем жили мы — «кто, если не ты, и когда, если не теперь?..» или «если я только для себя, то зачем я?..» — являлось для них устаревшей, ветхозаветной моралью. То, что видели они вокруг, никак в нее не вписывалось, а декларации, в чем-то заменявшие нам живую жизнь, на них не влияли...
Отцы и дети... Могли ли мы высокомерно смотреть на них, наших детей, не согласных с нами в главном, — мы, жившие для страны, воздвигавшей ГУЛАГ и, репрессировавшей, а потом посмертно реабилитировавшей миллионы людей, страны, где государству, «державе», предрекаемому ее вождями «светлому будущему» приносились в жертву личности, каждая из которых была неповторимой, особенной... Талмудическая мудрость говорит, что смерть любого человека — это гибель целой Вселенной... Было ли нам чем гордиться, можно ли было нам в чем-то не соглашаться, негодовать, поучать?..
Нет, нет...
Просто — мы оставались одни...
Они уезжали, а мы оставались одни...
Наедине со страной, где чувствовали себя все более чужими...
17 августа 1989 года.
Шереметьево-2.
Толпы народа.
Очередь к стойке, над которой табличка: «Вена».
Мы и Миркины, Володя и Нэля... И ребята, нервно ждущие, когда их пропустят внутрь, за стойку, разгораживающую не зал, а два мира...
Сашуля плачет, рвется назад, кричит: «Деда Вова! Деда Вова!..»
Объятия. Поцелуи. Прощание — скорее всего — навсегда...
Было совершено два величайших, возможно, за всю Российскую историю обмана. Их попросту даже не с чем сравнивать...
Первый обман всего народа, т.е. 250 миллионов, совершен был в Беловежской Пуще...
Помню, в разгар «перестройки» мы с Аней встретились и познакомились с Наташей Ивановой, не только блестящим литературным критиком, но и отважной, не боящейся высказывать свое собственное мнение женщиной. Мы сидели в баре Дома творчества в Дуболтах и говорили о будущем Союза, о проблемах, связанных с «развалом империи», о котором тогда толковали многие. Наташа решительно была за «развал», за распад, за отъединение республик друг от друга и, главное, от России. Демократы — а Наташа являлась демократкой с головы до ног — считали Россию повинной в колонизации и угнетении других народов, она обязана смыть со своей совести этот грех...
Думаю, никто из демократов (слово это вскоре уже нельзя было употреблять без кавычек) не жил подолгу в республиках Средней Азии, да и Кавказа, и мысли их о российских грехах, относящиеся к прошлому, теперь отдавали архаикой и чистым теоретизированием. Им и невдомек был ход мыслей, присущих трезво мыслящим людям, не одурманенным националистическими, пещерными чувствами, которые вывели сотни, если не тысячи людей на площадь Брежнева с палками, утыканными гвоздями. Вот что писал безусловно смелый и, может быть, более отчаянный, чем Наташа Иванова, казах Евней Елгезекжан в статье «Конец господства западного человека»:
Все, сказанное выше, нетрудно было предвидеть — для тех, кто, как мы с Аней, прожили в Казахстане около 35 лет. Но для «теоретиков демократии» дороги были абстракции, которым — так уж повелось на Руси — во все времена приносились огромные жертвы...
Война в Карабахе... Сумгаит... Кровавые события в Узбекистане и Киргизии... Молдавия... Грузия, вступившая в ожесточенную схватку с Абхазией... Стоит ли столь иронически относиться к формуле, утверждавшей, что «советский народ представляет собой новую историческую общность людей, связанных между собой морально-политическим единством»? Да, слова эти — из очень уж затасканного, с тертого политического словаря, но пули, кровь, тысячи свежих могил — это предпочтительней, лучше?..
Конечно, смиряя националистически-пещерные страсти, можно было в большей степени развивать собственную культуру каждого народа, акцентируя гуманистические, свойственные любой культуре принципы. Но не только единая система хозяйства, производства сближала людей — вырабатывалось ощущение общей судьбы, принадлежащей всем общей страны, и это было реальностью, а не очередным демагогическим трюком...
17 марта 1991 года большинство населения страны на референдуме высказалось за сохранение Советского Союза.
8 декабря того же 1991 года трое предводителей России, Украины и Белоруссии — Ельцин, Кравчук и Шушкевич — собравшись в Беловежской Пуще, аннулировали Союзный договор 1922 года.
СССР более не существовал.
Акт этот был антиконстуционным. Он не был согласован с республиками, входившими в Союз. Он противоречил желанию народа, выраженному на референдуме. Зато он являлся для Ельцина способом захватить власть и устранить Горбачева, который был Президентом уже не существующего государства...
Авантюризм Ельцина, провозгласившего: «пускай каждая республика и каждый регион захватят столько суверенитета, сколько смогут», не только не был осужден, преступник Ельцин не только не был подвергнут наказанию — напротив, он с помощью грязных махинаций заделался президентом несчастной страны, ее «демократическим царем».
Не знаю, сколько там, в Беловежской Пуще, было выпито водки, сколько раз алкоголик Ельцин чокался с Кравчуком и Шушкевичем, «братьями-славянами», торжествуя победу... Но после развала Союза партаппаратчики на местах заграбастали всю власть, и это было дальнейшим развитием Беловежской пирушки.. То бишь «Беловежских соглашений»...
Но в ту пору, т.е. в 1989 году, мы еще не подозревали, какой великий обман готовился там, наверху...
Мы верили Ельцину...
Мы были зачарованы его близостью к Сахарову, его обещаниями отменить любые привилегии, его демократичностью...
За два с половиной года до Беловежской Пущи я писал в стать «Помнить о Вавилонской башне»:
«Давайте вспомним историю Вавилонской башни. Люди со всей земли строили ее, чтобы достигнуть неба. Но рискованное это мероприятие не увенчалось успехом: Бог, как известно, наслал на люде множество языков, они перестали понимать друг друга, перессорились, башня рухнула... Между тем не языки были причиной катастрофического финала: людям не хватало взаимного доверия, не хватало желания слышать и понимать друг друга. Случись иначе, хорошо продуманный замысел библейских архитекторов был бы осуществлен на радость народам-строителям и их отдаленным потомкам....»
Национализм, поощряемый и раздуваемый властями, разгорался по всей стране все ярче и жарче. Мы были свидетелями того, как он проявил себя в Казахстане...
В январе 1990 года в «Литгазете» появилась статья: «Погромщики в ЦДЛ». В ней Роберт Рождественский рассказывал:
«Это заседание «Апреля» было не первым.... Узнав, что в зале находится несколько десятков молодцов, называвших себя «русскими патриотами», председатель открыл собрание и сказал, что готов предоставить слово гостям. У «гостей» был мегафон, прозвучало заявление: «А мы и не собираемся вести с вами дискуссию...» Потом — улюлюканье, ругань, злобные выкрики: «Ублюдки!.. Жидомасоны!.. Убирайтесь отсюда!.. В следующий раз мы придем сюда с автоматами!..»
Владимир Корнилов: «Как-то неловко писать о случившемся, когда в Баку льется кровь и с крыш сбрасывают людей только за то, что они армяне. Ведь в ЦДЛ десятка три ражих парней всего-навсего выкрикивали старые, как мир, угрозы евреям... Правда, одной пожилой женщине выкручивали руку, пытались отнять фотоаппарат, двух писателей ударили, Анатолию Курчаткину разбили очки и повредили глаз....»
Начальник отделения милиции И.Д.Чевка, на другой день: «Я с делом еще не разобрался, поэтому ни на какие вопросы отвечать не буду...»
А.М.Сучков, заместитель И.Д.Чевки: «Виноваты сами писатели... Одна из писательниц назвала устроителей скандала «фашистами»... Вот тут и началась потасовка....»
«Литгазета», 24 января 1990 г.
Через несколько лет Александр Яковлев, один из идеологов перестройки, писал: «Российских фашистов породил КГБ... Зачем все это КГБ было нужно? 80-е годы, диссидентство. Нужен был клапан, чтобы выпустить пар диссидентства из общества. Выбрали цель — сионизм, виновника всех бед советского народа. Выбрали исполнителя — «Память», она должна была указать народу его врага. Позже от «Памяти» стали отпочковываться новые, еще более экстремистские организации. Таким образом КГБ организационно породил российский фашизм...»
После того, как политическое издательство «Казахстан» отказалось печатать подготовленный нами сборник, я забрал оттуда свое «Раскрепощение» и отнес в литературное издательство «Жазуши». Через день мне позвонили, чтобы сказать: они берут рукопись и намерены выпустить ее в срочном порядке... Слово свое они сдержали — через пять месяцев книга была на прилавках... Я же все это время писал крайне сложную для меня вещь, которую впоследствии назвал «Эллины и иудеи». В ней мне хотелось отдать отчет себе самому в том, что же произошло с «Простором», со мной, с моими друзьями — точнее с теми, кого я числил в своих друзьях, была ли то их эволюция или обнажение подспудных страстей-предрассудков, и что такое — я сам, что такое в моем представлении — еврейство и как надо жить дальше, ощущая себя евреем...
Аня в это самое время писала статьи примерно на ту же тему, полемизируя с Игорем Шафаревичем, с его статьей, опубликованной в «Новом мире», и стараясь уяснить — прежде всего для себя — исторический смысл терминов «масонство» и «жидомасонство», все более входящих в оборот... Шел 1989 год — расцвет перестройки...
«В последнее время появилось несколько интересных исследований о масонах — Н.Берберовой «Люди и ложи», А.Авреха «Масоны и революция», Л.Замойского «За фасадом масонского храма». Средства массовой информации, однако, не торопятся оповестить читателя о наличии литературы, раскрывающей тайны масонства, его организацию, деятельность и, как выясняется, полнейшую непричастность к русской революции. Читатель же у нас, как известно, человек занятой, а теперь у него хлопот сделалось еще больше. Вот и создается возможность для «Нашего современника» и «Молодой гвардии» год за годом морочить читателя, утверждая, что революцию в России делили не россияне, а некие инородцы — жидомасоны — с них и спрос.
Природные же русские люди к революциям не склонны и ни за что содеянное в своем любезном отечестве не отвечают. При этом как-то запомятовали сочинители подобных версий о Разине и Пугачеве, Бакунине и Нечаеве, Чернышевском и Добролюбове, Желябове и Перовской и многих-многих, коих трудновато причислить к масонам, а уж к жидомасонам — тем паче...»
Так начиналась Анина статья «Сказки о жидомасонах и правда о «черной сотне».
«Что же касается «жидомасонов», то этот термин появился в начале XX века после образования «Союза русского народа», однако наиболее широкое распространение у нас в стране он получил в годы перестройки. Известные черносотенцы Шмаков, Дубровин, Пуришкевич употребляли его реже иных авторов «Нашего современника»... И далее в статье говорилось: «В послереволюционный период многие традиции черносотенства воплотились в элементы официальной идеологии и в немалой степени способствовали упрочению тоталитарного режима. Сюда можно отнести, прежде всего, обожествление деспотической власти, подавление политических свобод, порабощение личности и превращение ее в «винтик» государственной машины. Некоторые положения черносотенной утопии, например — полная изоляция от «разлагающегося Запада», практически могли быть выполнимы только в условиях тоталитарного государства... В настоящее время теория об особом экономическом и политическом пути развития России, являющейся разновидностью все той же черносотенной идеи, грозит вновь обречь страну на отсталость, а народ — на привычное полу нищенское существование... Новый этап черносотенства, как известно, связан с началом перестройки. Разгул шовинистической пропаганды, создание черносотенных организаций наподобие «Памяти» вызвало соответствующую реакцию... Семена национализма, прорастая, дают свои плоды... Страна саморазрушается, черносотенцы же клянутся в любви к Отечеству....»
Разумеется, в Казахстане такую статью печатать было негде, нам подсказали выход — в Молдавии начала выходить еврейская газета «Наш голос», ее редактор Александр Бродский опубликовал Анину статью и попросил прислать что-нибудь еще... И она написала статью «Бездорожье» — ответ на статью Шафаревича «Две дороги к одному обрыву».
«Выбор не только цели, но и средства ее достижения — проблема нравственная, не зря такое место занимает она в литературе, будь то творчество Шекспира, Достоевского или Платонова... Несомненный интерес в этом плане вызывает статья Игоря Шафаревича /«Новый мир» номер 7 - 1989 г./, а именно — тот метод («средства»), который он применяет для доказательства главных ее положений («цель»)... Фундаментом статьи является парадоксальная мысль, в соответствии с которой авторитарная система, сложившаяся у нас в двадцатые годы, объявляется «техноцентрической» и по сути родственной системе общественных и экономических отношений, сложившихся в то время на Западе....»
Что же до «истинной», «коренной» России, то ей свойственна «космоцентричность», которая выражалась в «неразвитости понятия самоценности человеческой личности, заботливо взращенной в народе норе в святость иерархиезированной государственной системы... в сочетании с энтузиазмом смирения, воспринимающего деспотизм и насилие как естественную форму существования...» И теперь, говорилось и статье, «когда, начиная с 1970 года, темпы роста валового национального продукта в нашей стране неуклонно снижаются, когда сокращается продуктивность большинства отраслей, что соответственно воздействует на жизненный уровень нашего народа, настала пора не превозносить «космоцентрическую цивилизацию», а спуститься с эфирных высот на многострадальную российскую землю и задаться вопросами сугубо материальными... Тут-то и окажется, что одна из главных бед кроется в недостатке того самого «техноцентризма», на который сетует И.Шафаревич и без которого просто немыслимо накормить народ...»
Да, мы считали себя плотью от плоти этой страны... И себя, и наших близких... Да могло ли быть иначе?.. Аня двадцать лет работала преподавателем в институте народного хозяйства, учила статистике не за страх, а за совесть — казахов, русских, уйгур, немцев, да мало ли кого... Илья, внук тети Веры, плавал на подводной лодке уже несколько лет, когда он приехал к нам в Алма-Ату на пару дней, на его голове сквозь когда-то густые, а теперь поредевшие волосы просвечивала розоватая лысина — результат радиации... Аленка, его сестра, жила в Харькове, работала врачом, лечила украинцев и русских, страдавших в прошлом от «паразитов-евреев», измывавшихся над «коренным населением»... Гриша в Астрахани проектировал промышленные объекты для сельского хозяйства, Юра, его сын, работал детским врачом... Ирина, моя двоюродная сестра, не один год работала в Моспроекте... Мой старый друг по Вологодскому пединституту Феликс Марон много лет учительствовал в школе... Володя Миркин преподавал в Алмаатинском университете на химфаке... Жовтис преподавал в пединституте, Тамара Ильина и Лев Шефер лечили больных туберкулезом... Я бы мог продолжать этот список бесконечно. Только мы с Аней старались еще и противостоять, как могли, надвигающемуся развалу страны, ее деморализации, тем волнам грязи и лжи, которые захлестывали ее...
И это отчасти помогало нам — жить, существовать...
Мы жили от письма до письма.
Сначала это были письма из Италии, потом из Бостона, потом из Техаса, из города Остин.
В Бостоне ребят встречали в аэропорту — с американскими флажками в руках.
Как мы узнали потом, во время этой торжественно-радушной встречи у ребят раскрылся один из четырех чемоданов, тот, в котором лежало скомканное в дороге, старое сашенькино бельишко... Американцы с недоумением воззрились на вывалившиеся на землю шмотки... Для Мариши это приключение осталось навсегда рубцом на сердце — рубцом стыда и позора...
Миша встретился в Америке с крупнейшим специалистом в области электрохимии, редактором журнала, где были напечатаны две Мишины статьи, тот предложил работу в своей университетской лаборатории в Остине... И ребята оказались в Техасе.
Все это звучало почти неправдоподобно — в сравнении с тем, что творилось в нашей стране. Нашей?..
Мы жили все более замкнуто, все более одиноко.
Не знаю — то ли после истории с «Вольным проездом», то ли после «Тайного советника», то ли после отъезда ребят, но нас сторонились... Давние, старые друзья... Мы попытались завести новые знакомства — ничего из этого не получилось. Я знал, о чем Аня думает, и пытался разрядить копившееся в ее душе напряжение. Предполагалось, что через год или два мы съездим к ребятам, посмотрим, как они живут... Аня прикидывала, что можно будет продать, чтобы купить билеты...
Внизу, в подъезде, висел сколоченный из досок почтовый ящик с запирающимся на висячий замок гнездом для каждой квартиры. Мы открывали его по нескольку раз в день...
Кроме писем, иногда мы звонили в Остин и слышали голоса ребят, Сашенькин задиристо-резкий голосишко... К тому же мы получили первые фотографии — «оттуда»: на одной из них, на фоне то ли широкой реки, то ли озерной глади — Мариша, прищурившись, с грустной полуулыбкой смотрела на нас, положив руку на узенькое Сашкино плечико, и он — худенький, в полосатом свитерочке, с большими, слегка недоверчивыми, прямо смотрящими исподлобья глазами...
Слова «демократия», «демократы» были для меня священны... И вот мне довелось в какой-то мере соприкоснуться с демократами... И демократами, так сказать — элитного уровня...
Первым был Юрий Карякин. Жил он в Москве у черта на куличках, чтобы добраться до него, я должен был сделать две или три пересадки. Я только что вышел из московской больницы, где профессор Левитан, добрейшей души человек, старался меня подлечить, я был слаб, голова кружилась, ноги плохо слушались... Но я ездил к Карякину не раз, не два, не три... Дело в том, что мы в Алма-Ате надеялись, что кто-то в Москве, из «видных имен», поддержит наш сборник, альтернативный по отношению к партийно-зубодробящей, пронизанной сталинизмом прессе. А кто мог соперничать с Юрием Карякиным?.. Автором блестящих книг и статей — «Ждановская жидкость» и др.?.. Мы встретились в Москве, на вечере в Доме архитектора, где выступал приехавший из Америки Наум Коржавин, в его свите, помимо Бена Сарнова и еще двух-трех человек, был и Карякин...
Мне было сказано, что звонить ему можно только между тремя и четырьмя ночи, в другое время — нельзя, он работает только по ночам... И я звонил из больницы, пробираясь в ординаторскую среди ночи, удивляя дежурный медперсонал... После больницы я жил у своей сестры Леки, в коммуналке имелся один телефон, висевший в коридоре, чтобы не будить соседей, я уходил по ночам к ближней станции метро и звонил Карякину из автомата... Потом, договорившись о встрече, приезжал к нему — и выяснялось, что он еще не успел прочитать наш сборник. Он извинялся, говорил, что моя статья ему понравилась, и очень, однако с прочими материалами он еще не смог познакомиться... В то время Москва была захлестнута надеждами на демократию, обновление всей нашей жизни, при этом шла борьба, я сам видел, как в метро, из толпы, сбившейся у стены, на которой висел предвыборный плакат с портретом Ельцина, — как из толпы к портрету подскочила молоденькая женщина, раскрыла сумочку, вынула карандашик, начертила у Ельцина на груди шестиконечную звезду и гут же скрылась из глаз обалдевшей от ее стремительности толпы...
Как было не надеяться, что Карякин поддержит нас, что 20 авторов сборника смогут доказать, что и в Казахстане существует свободна пресса?..
Но шли день за днем, нам с Аней пора было возвращаться в Алма-Ату... Я сам сочинил несколько строк — для издательства, для «упертого» директора... Юрий Карякин подписал их... Дело не в том, что они никак на издательство не повлияли, а в том, как пришлось их добывать, с какими «демократическими нравами» пришлось мне столкнуться... Мелочь?.. Не стану спорить. Но для меня именно из «мелочей» складывается представление о существе человека...
Когда мы с Аней были как-то у Карякина, сидевшего за своим письменным столом, среди полок, уставленных книгами, и вид у него был замученный, истерзанный недосыпом, и глаза его — водянисто-голубые — смотрели печально, как бы прося прощенья за непрочитанный наш сборник, Аня по выходе сказала сочувственно: «Он похож на Иисуса Христа». Не знаю... Вскоре он выступил со съездовской трибуны с предложением вынести труп Ленина из Мавзолея — вопреки желанию миллионов...
Вопреки...
Это словцо еще не раз должно быть употреблено для характеристики действий «демократов»... Не в «соответствии», не в «согласии», а — «вопреки»...
Я закончил «Эллинов и иудеев», которые писал полтора года. Будучи в Москве, я попросил Наташу Иванову, с которой мы познакомились в Дуболтах, прочесть рукопись. Она прочла, мы встретились в редакции «Дружбы народов», где без дальних слов она взялась за телефон, позвонила в новое ультрадемократическое издательство ПИК («Писатели и кооператоры») и сказала, что «Эллинов» следует напечатать, и возможно быстрее...
В новоиспеченном издательстве работали Александр Рекемчук, Валерий Оскоцкий и Яков Костюковский — все литераторы с незапятнанными именами, «прорабы перестройки», как с легкой руки Андрея Вознесенского стали называть таких людей. Меня приняли довольно ласково (здесь ценили рекомендации Наташи Ивановой), но когда мы с Аней появился в ПИКе во второй раз, тут я едва не захлебнулся в море восторгов: оказалось, все трое прочли рукопись — злободневно, современно, глубина, эрудиция... Издавать?.. Да, какой может быть разговор!.. К «Эллинам» были приложены две статьи, написанные Аней: «Бездорожье» и «Сказки о жидомасонстве», их тоже приняли с восторгом, Костюковский не пожал, а поцеловал ей руку... Шел 1990 год.
Однако в 1991 году выяснилось, что издательству необходима рецензия, рукопись препроводили Алле Гербер, тоже «прорабу перестройки», да еще и активнейшему борцу с антисемитизмом и фашизмом... Я отнес ей домой экземпляр, она обещала прочитать быстро и написать рецензию для ПИКа. Дальше потянулись день за днем, Алла Гербер, когда я звонил ей, говорила, что уже начала... Начала... Несколько раз мы побывали у Аллы Гербер — и всякий раз повторялось одно и то же: начала... уже начала...
Дело кончилось тем, что я взял у нее рукопись, дочитанную, по ее словам, до семнадцатой страницы, и мы с Аней, не солоно хлебавши, вернулись в Алма-Ату...
Что же до ПИКа, то в один из приездов мне показали в редакции листовку — не помню, от «Памяти» или от какой-то другой организации, — где назывались фамилии сотрудников издательства и, «когда пиши придут», всем угрожали — тоже не помню чем...
Впоследствии я видел продукцию ПИКа. Это были безобидные книги, вплоть до кулинарных рецептов, и между ними — редкие издания, в которых речь шла о делах давно минувших дней, о гонениях на евреев при Сталине, о самом Сталине... Все это можно было издавать без опаски. У меня было иное представление о роли демократической печати в эпоху перестройки. По крайней мере мы с Аней твердо решили: так как в «Эллинах» все конкретно — люди, события, имена — вполне возможно, что за эту вещь в Алма-Ате нам оторвут голову... Ну и пусть! Зато правда будет сказана!...
И потому ПИК, где не говорили «нет», а все оттягивали издание «Эллинов», мне стал казаться трусливо-лицемерной игрой, далекой от судеб еврейства...
Несколько раньше у меня случилась встреча с Бенедиктом Сарновым. Он знал кое-что обо мне, знал, что мы с Аней дружны с Наумом Коржавиным... Я рассказал ему о нашем сборнике, о препятствиях на пути к его изданию... Ему достаточно было поддержать нас своим авторитетом — и сборник бы вышел... Он слушал меня, не перебивая. Он сидел на диване, широко, до неприличия расставив колени. Он то ли дремал, краем уха ловя мои слова, то ли думал о чем-то своем... И не было ему дела ни до Алма-Аты, откуда мы с Аней прилетели, ни до того, что там происходило...
Когда я впоследствии слышал чью-то воркотню по поводу «еврейской солидарности», по поводу того, что евреи готовы, в ущерб остальным, помогать друг другу, когда я слышал о «Протоколах сионских мудрецов» и стремлении захватить власть над миром, создать некое Еврейское правительство, я всегда видел перед собой — Аллу Гербер, Якова Костюковского, Бенедикта Сарнова... Они ничем не отличались от Юрия Карякина... Российская среда начисто смыла о каждого из них «еврейский элемент». Ни сочувствия, ни боли за свой народ... Осталась только «боль за себя»...
Здесь речь пойдет о втором обмане. О первом говорилось — о Беловежской Пуще, развалившей страну... Второй был не менее катастрофичен, только законспирирован еще хитроумней...
Никто не видел, чтобы по улицам шли демонстранты со знаменами или транспарантами, на которых значилось бы: «Да здравствует капитализм — наше светлое будущее!» или «Вся власть — «новым русским»!» Об этом не было ни слова...
Говорили и писали о «демократическом социализме», о «радикальных реформах», о «присоединении России к сообществу цивилизованных рыночных государств», о «свободном рынке»... Этим жаргоном пользовался и Ельцин, и Гайдар, и Бурбулис, и Станкевич, и Гавриил Попов, и Юрий Черниченко, и Руслан Хазбулатов. «Обновление социализма! Долой монополию КПСС на власть в стране — вся власть Советам!» Межрегиональная депутатская группа называла себя радикальными демократами. МДГ формулировала лозунги: «Власть — народу!», «Предприятия — трудовым коллективам!», «Земля — крестьянам!», «Собственность — всем и каждому!».
Это было обманом собственного народа.
Гайдар в 1990 году предлагал руководителям СССР «крепко зажмуриться и прыгнуть в неизвестность». /«Правда», 16 апреля 1990 года/. Прыгнуть в неизвестность — и увлечь за собой всю страну?.. Прыгнуть — зажмурясь?..
Если бы «наши демократы» не обманывали, не плутовали, не жульничали, а честно объявили о стремлении вернуть страну «в капитализм», народ бы от них с негодованием отвернулся. Но мнения народного никто не спрашивал. Принцип — главнейший принцип демократии: ответственность перед народом — был ниспровергнут и заменен принципом полнейшей без ответственности...
Между тем сама ментальность народа, его подавляющего большинства, противоречила тому, что нес с собой капитализм, да еще и в той дикой, варварской форме, в которой он вскоре воцарился...
Рой Медведев в книге «Капитализм в России?» впоследствии писал: «Православная этика, как известно, решительно осуждает стремление к наживе и даже само богатство и поощряет бескорыстие, доброту, служение общему благополучию, доверчивость и самопожертвование. Тем более не могли способствовать утверждению «духа капитализма» возобладавшие в XX веке социалистические течения».
Но дело не только в этике, поскольку, разумеется, этические нормы хотя и влияют на поведение людей, но — по установке философов, этика — это все-таки наука не о сущем, а одолжном... Для меня важно заключение замечательного русского ученого-экономиста Чаянова /разумеется, расстрелянного Сталиным/. Он утверждал, что у русского крестьянина есть «потолок» в добывании средств, необходимых для существования, и если этот «потолок» достигнут, крестьянин не станет желать большего, он удовлетворен, заработав необходимое, он хочет быть свободным... Свободным... Да только ли российский это менталитет?.. Мой знакомый рассказывал, как однажды в Италии его жена сломала каблук, они обратились к сапожнику с просьбой — починить туфлю, но был уже конец рабочего дня, сапожник сказал, что он уходит домой... Мой знакомый предложил заплатить, сколько тот пожелает, лишь бы он починил каблук... Нет, — отвечал сапожник, — я ухожу... Дома его ждала семья, обед, бутылка вина, те небольшие радости, которые мог он себе позволить... Мой приятель, живя в Америке, привык к иному менталитету: заплати — и все будет сделано...
Нет, не деньги решали все...
Хорошо это или плохо?..
Не в том суть. Существует объективная реальность, которую преступно не учитывать. Политолог Алексей Кива говорит: «Для среднего россиянина идея социальной справедливости выше идеи демократии... Интересы коллектива и государства выше интересов отдельного человека. Коллективизм, солидарность ценятся выше, нежели индивидуализм. Идеи богатства, социального неравенства воспринимаются без восторга... Особо высоко ценится идея духовного начала... Игнорируя наиболее чтимые в народе ценности, демократы обрекают себя на неудачу. На фундаменте призывов строить капитализм, что вызывает у россиян не лучшие ассоциации, Россию не построишь. Ненароком можно построить новый ГУЛАГ». («Российская газета», 2 сентября 1995 года).
Что же происходило вокруг?..
У нас в микрорайоне, между дорогой и тремя нашими пятиэтажками, вытянувшимися в шеренгу, находился большой луг, зеленый, за росший травой, а по весне взбрызнутый золотом цветущих одуванчиков. Луг этот грозились застроить домами, но грозились уже двадцать с лишним лет, то есть столько, сколько все мы тут жили. И мы с опаской дожидались, когда осуществится предначертанный градостроителями проект — очень уж не хотелось нам терять серебристую от утренней росы луговину, в середине дня весело блестевшую в солнечных лучах, а зимой покрытую переливчатой, сверкающей снежной гладью...
И вот на этой радовавшей глаз и душу луговине раскинулась огромная, пестрая, шумящая с утра до вечера барахолка... «Челноки» торговали тут китайскими куртками, турецкими майками, польскими жакетками и платьями, джинсами, привезенными из Штатов, зубной, пастой, магнитофонными лентами... Чего тут только не было! Но цены на все были неслыханные... И появилось множество нищих — стариков, старух, безногих и безруких калек, сидевших у входа, с простертыми на земле кепками, платочками, жестяными коробками от консервов с горками собранной мелочи на донышке...
У меня вторым изданием вышел роман «Кто, если не ты?..» Я получил гонорар, и весь его мы уплатили за купленную для меня легкую куртку...
Обычно я поднимался около пяти часов утра и шел в очередь за молоком, держа в руках по бидончику: из молока в смеси с кефиром мы делали творог, давно исчезнувший с прилавков. Очередь бывала длиннейшей, я занимал место в ее хвосте и дожидался семи часов — тогда подвозили цистерну с молоком и продавщица, горделивой осанкой похожая на английскую королеву, начинала «отпускать» по три литра в одни руки... Когда в цистерне кончалось молоко, возникали сцены поистине шекспировские по глубине и накалу страстей... Однажды я видел, как наш приятель, с которым частенько мы встречались у Жовтисов, он преподавал западноевропейскую литературу в университете, — как он, приблизясь к заветному кранику с вяло текущей тоненькой струйкой молока, среди разъяренных, орущих, напирающих друг на друга женщин и стариков кричал, что ему, ветерану Отечественной войны, к тому же инвалиду первой группы, положено получить молоко вне очереди... Лицо его было багровым, ворот рубашки расстегнут, руки с трехлитровой банкой тряслись, казалось — вот-вот его разобьет инсульт... Не помню, чем кончилась эта баталия. Но помню, как мы перестали покупать и кефир, и молоко, и скудный наш диетический стол продолжал свое существование уже без творога, стоимость которого выросла в десятки раз...
По талонам на каждого человека в месяц полагалась бутылка водки. Аня шла на базар, чтобы ее продать и купить кусок мяса. Продать водку по подходящей цене удавалось не сразу, Аня стояла в толпе таких же, как она, «торговцев» и два, и три часа...
Перестали приносить, как обычно, пенсии на дом — теперь надо было вставать в бесконечную очередь к окошечку соцобеса, ждать, пока тебе выдадут тоненькую пачечку денег, если на сей раз их окажется достаточно в кассе, а если нет — придется прийти завтра, а потом послезавтра... В сберкассе тоже выдавали деньги малыми порциями — денег не хватало и там...
— Если так пойдет и дальше, мы никогда не увидим наших детей, нашего Сашеньку... — говорила тихонько, словно бы про себя, Аня, когда мы оставались на кухне вдвоем. — Цены на билеты растут... Мы не сможем купить билеты в Америку...
Я понимал это не хуже ее, но старался гнать от себя гнетущие, безысходные мысли...
В это время второй секретарь Московского горкома комсомола Михаил Ходорковский начинал свою деятельность в качестве бизнесмена. Первую финансовую поддержку он получил от московских райсоветов, которыми заправляли коммунисты. Впоследствии он сделался главой огромного конгламерата, в который входят банк «Менотеп», дюжина других банков, металлургический завод, один из крупнейших в России производителей титана, а также компании пищевой и химической промышленности.. Секретарь комсомольской организации Института международных отношений Владимир Потанин через некоторое время основал ОНЭКСИМбанк. Помощник секретаря ЦК ВЛКСМ Константин Затулин в 1992 году стал председателем правления фирмы «Российские брокеры», членом правления фирмы «Русское золото», одним из руководителей Московской товарной биржи...
Историк В.Иорданский писал: «Становление крупных состояний в современной России исследователи относят к 1988 — 1989 годам. Оно происходило со стремительной быстротой. С первых дней существования у российского бизнесмена обнаружились поистине безграничные претензии и неутолимые аппетиты. Иногда российское предпринимательское сословие называют порождением перестройки. Утверждение верно лишь в том смысле, что перестройка создала условия, при отсутствии которых предприниматель предпочел бы не выходить на белый свет, а остался бы в привычном для него полумраке теневой экономики. Значительно определеннее можно говорить о том что предпринимательское сословие находилось среди тех социальных сил, которые нанесли по перестройке роковой удар. Перестройка с ее идеалами социальной справедливости очень скоро стала помехой для молодого и агрессивного хищника». /«Свободная мысль», 1995 г., номер 11/.
По существу, все сказанное правильно, только вызывает сомнение «социальная справедливость» — не явилось ли это словосочетание демагогией, которая маскировала то, что происходило на самом деле?..
В это же время происходила так называемая «приватизация — прихватизация», как именовали ее в народе...
План приватизации исходил из того, что производственный потенциал страны является общенародной собственностью. В 1991 году балансовая стоимость всех производственных фондов России определялась суммой в 1 триллион 260,5 миллиарда рублей. Население России равнялось 148,7 миллионов человек, следовательно каждый имел право на 8476 рублей. Или, округленно, на 10 000 рублей. Эта сумма в 1991 году равнялась половине стоимости автомашин «Жигули» или «Москвича». Один из главных «демократов» Анатолий Чубайс в 1992 году объявил, что каждый гражданин России в конце года сможет располагать своей долей собственности, равной по стоимости автомашине «Волга», а то и двум «Волгам»...
Анатолий Чубайс возглавил министерство по приватизации.
Известно, что в мире приватизационный процесс рассчитан на длительное время. Так, например, одна из самых мощных нефтяных компаний «ПЕТРОКАНАДА» сначала создала целый промышленный цикл, довела его до высшей степени производительности и только потом, под четким контролем государства, приступила к приватизации, при этом процесс приватизации рассчитан на 10 — 12 лет. Там же, в Канаде, считается, что частному сектору не под силу вкладывать огромные средства в те отрасли народного хозяйства, которые дадут отдачу лет через двадцать, поэтому такие расходы берет на себя государство — модернизируя предприятие и держа под своим контролем. В Англии было приватизировано начиная с 1979 года две трети имевшегося там госсектора. За это время число владельцев акций возросло с 7 процентов до 25 процентов от общей численности самодеятельного населения. Преобразования затронули 46 видов бизнеса, такие как связь, транспорт, добычу и переработку газа, нефти и угля, электроэнергетику, т.е. базу национальной экономики. При этом на приватизацию одного крупного предприятия уходило в среднем 6 лет.
Что же происходило в России?
Чубайс объявил: «Целью приватизации является построение капитализма в России, причем в несколько ударных лет, выполнив ту норму выработки, на которую у остального мира ушли столетия».
Не напоминает ли это сталинское «Выполним пятилетку в четыре года!» и т.п.?
Но «скорей-скорей-скорей» преследовало вполне очевидные цели. Предприятия покупались по мизерной стоимости. Чиновники, ведавшие разбазариванием созданной народом собственности, получали громадные взятки. Те, кто имел ваучеры, не могли приобрести не то что обещанные Чубайсом одну-две «Волги» — ваучеры теряли в цене, их за гроши скупали «новые русские» и пускали в ход.
Реформы Гайдара, его «шоковая терапия» прокладывала путь к светлому капиталистическому будущему.
Рой Медведев пишет: «Потерявшие все свои сбережения, обобранные и обманутые разного рода «финансовыми пирамидами», видя везде бешеный рост цен, десятки миллионов российских граждан были растеряны и подавлены... И ваучеры, и полученные по ним акции были для них пустыми бумажками. Но никаких выгод не получало от проводимой приватизации и государство. Доходы от приватизации составляли менее одного процента доходной части бюджета».
Зато «новые русские демократы» (я бы назвал их именно так) не забывали себя. Александр Смоленский когда-то был наборщиком, напечатал «налево» Библию, за что получил 2 года принудработ. Нынче он является главой одного из крупнейших банков «СБСАгро» и пожертвовал 53 кг. золота для покрытия куполов храма Христа Спасителя. Он дал в 1996 году беспроцентный кредит Чубайсу в 3 миллиона долларов для создания фонда поощрения частной собственности. Через несколько месяцев «приватизатор» Чубайс положил на свой личный счет в банке 3,7 миллиарда рублей дохода...
Американский политолог Питер Реддуэй писал: «Чубайс — это нечистоплотный и лицемерный политик...» Он провел приватизацию в России слишком быстро и «посодействовал при этом своим личным и политическим друзьям в приобретении призовых кусков нечестными способами... На мой взгляд, мы должны прекратить помогать коррумпированному правительству и прекратить поддерживать людей, которые не работают в интересах их собственного народа». /«Вашингто пост», 24 августа 1997 года/.
На съезде казахстанских писателей в 1991 году я сидел рядом Димой Оськиным. Знакомы были мы давно, с конца пятидесятых, когда я жил в Караганде, а он приехал из Подмосковья на Казахстанскую Магнитку в Темир-Тау. Работал он простым рабочим на строительстве — то домны, то разных цехов, то домов для жилья, но главное — был он очень талантлив, писал и стихи, и прозу, и статьи о непорядках на стройке...
У него не была голова замутнена сложными соображениями «про» и «контра». Он сказал мне:
— Ты думаешь, там, на площади, когда Ельцин полез на танк — там кто вокруг кучковался? Кто вопил: «Ельцин, Ельцин!..» Новая буржуазия, всякие хапуны и жуки, набившие свои карманы!.. А ты— «демократия», «демократия»! Какая тут, к чертям, демократия?..
Незадолго до съезда в «Литгазете» появилась небольшая статейка: «Апрель» в марте». В ней говорилось:
«Учредители республиканского общества «Апрель» (а это такие весьма известные в республике и стране писатели, как М.Симашко, Ш.Елеукенов, Ю.Герт, С.Санбаев, Г.Черноголовина, М.Ауэзов и другие) называют целый ряд фактов, когда казахстанские средства массовой информации отказали им в публикации статей, очерков, содержавших критику сталинизма и произведений, пропагандирующих великодержавную идеологию, национальное чванство. Сейчас учредители «Казахстанского апреля» публикуются в «Неве», «Дружбе народов», «Октябре», «Литературном Киргизстане», получая отказы в казахстанских газетах и журналах. Брошены на полку общественно-политического издательства «Казахстан» альманахи клуба «Публицист» (а именно этот клуб еще в прошлом году стал центром консолидации апрелевцев)....»
Писательский съезд, на котором речь шла о сталинизме, о его жертвах, можно было считать нашим триумфом. Выступавшие разделяли нашу позицию, не нашлось никого, кто оправдывал бы сталинский террор, сталинские репрессии в области литературы. Но в номере «Простора», который вышел вскоре, наши друзья-антисемиты отвели душу в статье «Апрелевские» игры в сентябре» /съезд проходил в сентябре, отсюда и название/.
Опускаю грязные намеки, которыми пронизана редакционная статья, вроде того, что «до сего времени в печатных и публичных выступлениях просторовцев умалчивалась предыстория этой разнузданной компании», которая состояла в протесте против публикации «Вольного проезда». Все дальнейшее — нападки на «Тайного советника вождя», выступления против публикации апологетики Сталина — являлось местью засевших в Союзе писателей-евреев и тех, кто не то подчинился им, не то был ими подкуплен:
«Вот суть разногласий. В печати, с трибун одни и те же лица /назовем их поименно: Морис Симашко, Юрий Герт, Г алина Черноголовина, Николай Ровенский, Александр Жовтис, Руфь Тамарина, Владлен Берденников/ в одну и ту же дуду вещали: у журнала не тот курс, не та редколлегия, ну и, конечно, «Простор» печатает не те произведения.
Пора приподнять фальшивую завесу...
Казахстанский писатель Юрий Герт в 1988 году и позднее заявлял, что разошелся с редакцией «Простора» из-за публикации на его страницах романа «Тайный советник вождя». Темнит уважаемый Юрий Михайлович! Речь шла о другом произведении.
«Я вновь перечитал — пишет он редактору, — теперь уже с обозначенными в тексте купюрами «Вольный проезд» Марины Цветаевой.
И по-прежнему полагаю, что печатать это произведение в «Просторе» сейчас не следует».
Морис Симашко: «Какова же суть напечатанного в журнале /а точнее перепечатанного из белоэмигрантского журнала начала 20х годов в Париже/ весьма заметно для читателя сокращенного материала? Она проста и подтверждает махровую черносотенную и белогвардейскую концепцию о том, что революцию в России произвел немецкий шпион Ленин с группкой еврейских комиссаров».
Александр Жовтис: «Поскольку весь текст Цветаевой проникнут ярым неприятием революции, концепция автора очевидна. Кроме того, антисемитские тенденции, исторически объяснимые для восприятия Цветаевой конца 1918-го года, звучат совершенно недвусмысленно».
Галина Черноголовина: «Как член партийного бюро, курирующий цеховую партийную организацию журнала «Простор», я попросила для ознакомления «Вольный проезд» еще до его публикации и дала письменное заключение... Я подчеркнула, что эту публикацию могут взять на вооружение экстремисты из общества «Память».
Случайна ли попытка казахстанских апрелевцев скомпрометировать редакцию и редколлегию журнала «Простор» на недавнем республиканском писательском форуме? Нет, не случайна. Похоже, апрелевские группы на местах получили одинаковые инструкции. Главный редактор журнала «Знамя» Григорий Бакланов публично заявил: «Сейчас говорят: мы должны быть милосердны. Но к злу милосердными быть нельзя. Люди, которые уродовали умы и души, должны быть судимы нравственным судом». Но разве не уродование умов и душ — стремление удержать под спудом наследие Марины Цветаевой?
И вот еще вывод: ныне московский «Апрель» на ладан дышит, а его казахстанские приверженцы все еще высоко несут знамя с осиновым листом...»
«Простор», октябрь 1991 года.
После подобных публикаций дышать становилось нечем...
«Лицо» и «изнанка» национализма...
В том же 1991 году в Москве вышли мемуары Нурсултана Назарбаева «Без правых и левых». Автор презентировал 10 августа 1991 года в алма-атинском Доме дружбы с зарубежными странами.
На издание мемуаров откликнулась казахстанская газета «СДемократ»:
...«В редакции “СДемократа” заметили некоторые странности в фактической стороне мемуаров. Вот наш экземпляр, испещренный на 180-й странице вопросительными знаками и отточиями:
«Демонстранты двинулись на улицы Алма-Аты... (Речь идет о событиях в декабре 1986 года —- Ю.Г.). Когда собравшийся на площади народ устремился в город, я (т.е. Нурсултан Назарбаев. — Ю.Г.) понял, что или я должен решиться на поступок, или спокойно вернуться в здание ЦК. Второе представилось мне непростительной изменой людям— они были правы! Я пошел с ними, в голове колонны».
Ярко вставшее перед глазами зрелище председателя Совета Министров республики, члена Бюро ЦК и пр. и пр., идущего во главе колонны антипартийной и антиправительственной демонстрации в 1986 году — такое, конечно, не скоро забылось бы, увидь это наяву... И благополучное пребывание прошедшегося по площади предсовмина в прежней должности еще два с половиной года, и назначение его московским ЦК на должность Колбина (т.е. секретарем ЦК КПК) в 1989 году — это тоже впечатляет...
Экспертиза «С-Демократа».
Хасен Кожа-Ахмет — композитор, диссидент.
— Хасен, как участник демонстрации в декабре 86-го, видели Вы Н.Назарбаева во главе колонны демонстрантов?
— Нет, не видел. Я был там с начала и до конца, его я там не видел в том качестве, как он теперь утверждает.
— Мог ли он поступить так, как описывает теперь?
— Нет, не мог. Если бы это было на самом деле, он не остался бы председателем Совета Министров...
Газета комментирует:
«В конце концов где вы видели вообще мемуары совсем без вранья? Не в наших силах запретить врать политикам, но и не в их силах запретить нам при случае ткнуть пальцем в написанное ими, как Коровьев со сцены «Варьете»:
— Поздравляем, гражданин, соврамши!»
(«С-Демократ» номер 6 /12/за 1992 год.).
Далее — изнанка национализма, или кому и для чего нужно его раздувать, говорить о традициях, о предках и т.д.
Далее приводятся данные из книги Сагындыка Мендыбаева, Николая Фомина и Виктора Шелгунова «Семья Назарбаевых: истоки благосостояния».
Кто самый богатый человек в Казахстане? Какая семья в Казахстане владеет наибольшими ресурсами? Самый богатый — президент Назарбаев, самая богатая — семья Назарбаевых. Рядовые граждане могут наблюдать лишь верхушку золотого айсберга: шикарные лимузины, строящиеся и уже отстроенные резиденции в разных концах республики, богатые охотничьи угодья, площадки для гольфа и дорожки для конных прогулок. 22 июля 1993 года журнал «Пари матч» сообщил, что семья Назарбаевых приобрела роскошную виллу в Сан-Тропезе — на одном из самых красивых курортов Франции. В июне 1996 года британская «Файненшл Таймс» указала Нурсултана Назарбаева в числе 25 самых богатых людей мира. В феврале 1998 года лондонская «Гардиан» опубликовала свой рейтинг мировых богачей Назарбаев оказался уже на восьмом месте. В августе 1998 года турецкая газета «Миллиет» сообщила о новом приобретении семьи Назарбаевых — еще одной виллы на берегу Средиземного моря. 15 июля 1999 года в российском еженедельнике «Собеседник» появилась информация о приобретении виллы в Лондоне. Особняк, построенный середине XIX века, в разное время занимали Итальянская академия и консульство Французской республики. Полезная площадь этого четырехэтажного здания составляет почти полтора квадратных километра. Обошлась эта покупка в 18 миллионов долларов... Единственным источником валютных ресурсов в Казахстане является экспорть нефти, меди, цинка и других металлов, а также природный газ, редкие и редкоземельные металлы, зерно, хлопок, шерсть, лекарственное растительное сырье, осетровая икра... Только за первые два года независимости на зарубежных счетах казахстанской элиты осело около 1,1 миллиарда долларов.
Думается, «самостоятельный» Казахстан не был среди других республик исключением...
Гайдар...
Ситуация в российской экономике в декабре 1991 года была тяжелейшей. Из нее было несколько выходов. Можно было, как пишет Рой Медведев, ввести в стране чрезвычайное экономическое положение, контроль над экспортом и импортом, карточки на важнейшие продукты... Но Гайдар, монетарист, воспитанник гарвардской школы, решил иначе. Не знаю, чем его свиноподобная физиономия импонировала Ельцину, но тот решил, что «мальчики в коротких штанишках», никогда не знавшие ни нужды, ни голодного бурчания в желудке, «мальчики» из так называемой «элиты» выведут страну на путь «шоковой терапии» и светлого капиталистического будущего!..
Через 8 месяцев после начала гайдаровских реформ академик Олег Богомолов писал: «Падение жизненного уровня обгоняет сокращение производства. Товарооборот уменьшился вдвое, реальные доходы населения, видимо, еще более. По сравнению с январем 1991 года стоимость жизни возросла не менее чем в 20 раз... Люди пытаются приспособиться к изменившимся условиям, чтобы выжить: экономят на чем можно, разводят огороды... Утрачиваются стимулы для развития сельского хозяйства. Значительная часть валютной выручки /до 1 млрд. долларов в месяц/ утаивается и оседает за рубежом....»
«Все смешалось в доме Облонских» — разрыв с «Простором», антисемитизм — открытый, откровенный, гайдаровские реформы, распад страны, отъезд ребят... И понимание того, что в Америке я никому не буду нужен, и мое писательство, моя ментальность, защита ценностей, которые я исповедовал всю жизнь, сопротивление их разрушению — все это имеет смысл здесь, только здесь...
Не знаю толком, что происходило в душе моей жены... Миркины, Володя и Нэля, твердили об отъезде, о воссоединении с детьми. И вместе с тем я все более ощущал себя чужим в своей стране... И передо мной была Аня, ее сокровенная, иногда выплескивавшаяся тоска...
Но было не только это...
Я помню, как мы с Аней сидели на кухне, и тут же крутился магнитофон. На пленке было записано десятка полтора песен — и «Ванинский порт», и «Я — Черная моль, я — Летучая мышь...», и «Мурка», и была среди них одна...
Вдруг на меня накатило... Я держался, стиснув зубы, скосив глаза в окно, за которым ветер срывал последние листья с росшей за нашими окнами акации...
И я не выдержал — упал головой на стол, на сложенные на столе руки — и заплакал... Не мог остановиться, унять хлынувших из меня рыданий... Не помню, когда я плакал, рыдал подобным образом...
Я видел перед собой Маришу, ее волнистые, черные, с искоркой, волосы, ее светло-голубые, лазурные глаза, ее округлые щеки, ее высокую нежную шейку...
Я внезапно почувствовал невероятную даль, разделявшую нас, горбом вздувшийся океан... «Никогда... Никогда...» — звучало в моих ушах.
Аня не утешала, не пыталась меня остановить — наверное, ее поразило то, что она увидела, услышала... Но я... Я не мог остановиться и после того, как песенка закончилась.
В те минуты — именно в те — для меня и было все решено...
Да, все решила простенькая, пошловатая в чем-то песенка... Она поставила в моих метаниях точку.
Незадолго до нашего отъезда раздался телефонный звонок. Звонивший представился: Лео Вайдман, из «Казахстанской правды». Он предложил мне зайти в редакцию, обсудить важный для меня вопрос... Когда?.. В любое время...
Странный звонок, странное приглашение... И еще более странным было появление в газете (не в «Казахстанской правде», куда его не пустили, а в «Вечерней Алма-Ате») моего интервью под заголовком; «Я не говорю вам прощай, я говорю—до свидания!» И сопровождалось оно такой врезкой:
«На этот раз слухи оказались действительно не преувеличенными. Гражданин Республики Казахстан, известный русский писатель Юрий Герт уезжает в Соединенные Штаты Америки. Но отнюдь не из политических соображений. Есть вещи поважней, чем политика, чем жизнь впроголодь. Они именуются обстоятельствами, которые очень часто оказываются выше нас. Писатель уезжает, чтобы жить вместе с теми, ради которых все мы живем. С ним наша встреча перед дальней и трудной дорогой, размышления о происходящем, о пережитом, о бесконечном».
Интервью было напечатано в двух номерах. Вот отрывки из него, которые говорят о времени (шел июль 1992 года) и не только о нем... Это были последние слова, произнесенные на земле, где я прожил 61 год.
Вайдман: Как вы, Юрий Михайлович, понимаете ныне происходящее? В моем сознании это как-то не монтируется: демократия и тотальный разор, обнищание духа, деградация нравственности... Много говорят и еще больше пишут об ушедшем в прошлое политическом режиме, а у меня такое ощущение, что он вполне тот же самый, только с иным лексическим и репрессивным аппаратом... Если Юрий Герт, никогда в своих произведениях не бегавший от острейших проблем своего времени, возьмется — или уже взялся? — за очередной роман, как он объяснит природу переживаемого обществом катаклизма?
Герт: Мне сдается, что лишь круглый идиот или политический авантюрист станет претендовать на объяснение «природы» переживаемого нами катаклизма. Слишком водоворотны события, слишком фальшивы многие лозунги, слишком обескуражены вчерашние оптимисты, слишком зловещи усмешки недавних партократов... Происходит невероятное. Миллионы людей, только-только вдохнув воздух свободы, сегодня со страхом взирают на бешеные цены, против воли грустя о временах всевластия генсеков и кегебистов, когда не было гласности, но была дешевая колбаса... Как объяснить, что происходит вокруг нас? Почему, прожив годы и годы в добром соседстве, армяне и азербайджанцы стали убивать друг друга? Почему немцы, депортированные Сталиным «в места не столь отдаленные», ныне едут в Германию, а не возвращаются на берега Волги? Почему чеченцев сегодня не пускают в московские гостиницы? Как получилось, что Прибалтика принимает дискриминационные законы, кое в чем напоминающие нюрнбергские, только на сей раз направленные не против евреев, а против русских? Вы можете объяснить все это?.. Я — нет.
Вайдман: Гете писал: «В юности мы все хотим построить дворцы для человечества, в старости начинаем понимать, что сможем вычистить лишь его навозные ямы». Что, стремление к социализму, к идеалам добра и справедливости было нашей юностью, а теперь мы чистим его казармы от сталинизма, волюнтаризма, застоя, перестройки и Бог знает от чего еще? А.Д.Сахаров не случайно подчеркивал необходимость конвергенции капитализма и социализма, не находя идеальной ни ту, ни другую систему... Сейчас демократические реформы, т.е. реставрация дореволюционной общественно-политической системы, тоже не идут — их не приемлет трудящаяся масса...
Герт: Это естественно. Но мне хочется сказать несколько слов по поводу «утопий», от которых мы якобы освободились. Теперь уже страной, текущей млеком и медом, оказался не Советский Союз, а Российская империя, в которой всем жилось и сытно, и вольно, но явился Ленин со своими большевичками-разбойничками — и все погубил похерил... Или по-человечески сочувствуя зверски расстрелянной царской семье, мы перестали упоминать о 9 января 1905 года, когда на петербургские мостовые легли сотни трупов убитых в упор простых доверчивых русских людей, направлявшихся к Зимнему с хоругвями и молитвой... Обличая революционеров, разогнавших Учредительное собрание, мы умалчиваем о дважды разогнанной Государственной думе. Восхищаясь государственным умом Столыпина, забываем о Льве Толстом, который, содрогаясь от стыда и боли, выкрикнув свою знаменитую статью «Не могу молчать!», протестуя против казней крестьян...
Но это еще полбеды...
Вайдман: Что вы имеете в виду?
Герт: Прежде всего — слова, повторяемые теперь чаще любы «национальное самосознание», «национальная гордость», «национальная история» и т.д. О «национальном» говорят бывшие секретари обкомов, ставшие внезапно казачьими атаманами, о «национальном говорит и Александр Солженицын, и герой позорной войны в Афганистане Руцкой, и «ум, честь и совесть» московских демократов Станкевич. Но в одни и те же слова каждый вкладывает свой смысл. Одни стремятся уяснить, что в мировую культуру внесли ученые, писатели, врачи, путешественники, которыми гордится его народ, другим важнее — сколько народов покорено было его предками, сколько городов сожжено, жителей пленено и т.д. На Западе германский фашизм именуют «нацизмом». Мне кажется, тут схвачена самая суть...
Наш парламент обсуждает статьи новой Конституции, обдумывает законы, по которым будет жить демократическое государство... А в это время из республики уезжают немцы. Уезжают евреи. Уезжаю русские, присмотрев, где в «ближнем зарубежье» удастся приложить к делу работящие руки, умные головы.
Где и с чего это все началось? Кто затеял эту непотребную дележку: «наши — не наши», «свои — чужие»?..
Борис Ельцин, непредсказуемый российский Президент, сходу брякает: «Славянин славянина не обидит....» Чепуха, шутка, о которой вероятно, сам же Ельцин вскоре пожалел... Но все ли «не славяне» поймут это как шутку?.. А их — что же, можно обижать?.. Особенно после того, как три славянских лидера в Беловежской Пуще взялись решать судьбы миллионов, ни у кого не спросив разрешения и совета?.. И в республике, где бастуют шахтеры, где месяц за месяцем люди не получают зарплату, где пенсионеры не сводят концы с концами, где день заднем падает производство, парламентарии требуют, чтобы все, отложив дела, занялись усвоением правил лингвистики... Да, надо знать язык земли, на которой живешь, кто спорит, но — может быть, не в столь скоротечном порядке?..
Когда-то, работая над переводом романа Мухтара Магауина «Голубое марево», я столкнулся с коранической версией описанных в Библии событий. Только пророк Моисей здесь назван был Муса, Авраам — Ибрагим, Иисус — Иса, Ной — Паймагамбар, что же до Евы, то она именовалась в соответствии и древнееврейской традицией: Хава... Но что поразило меня: другие имена трансформировались в согласии с языковыми и историческими особенностями, Адам же на любом языке оставался Адамом. И смысл этого слова был один и тот же: человек...
Адам — «человек» — создан был по образу и подобию Бога. И весь род людской пошел от него. Белые, черные, желтые, краснокожие... Русские, немцы, казахи, англичане, калмыки, французы, евреи — все народы, населяющие Землю, — все дети Адама, все — в равной мере — подобие Бога... Все — братья... Древние люди, создатели библейских легенд, ведать не ведали, что такое «компьютер» или всеобщие выборы президента... Но неужели в чем-то главном они были мудрее нас?..
Похоже, что так...
Мы и Миркины уезжали из Алма-Аты 31 июля.
Билеты нам достались в «нулевой» вагон — да, на табличке с номером вагона значилось: «О». Это показалось мне символичным... «Нулевой вагон»... Мы уезжали в «нулевом вагоне»...
И Миркиных, и нас пришли проводить старые друзья, старые знакомые... Среди тех, кто пришел проститься с нами, были Володя и Валюша Берденниковы, с которыми прожили мы, по сути, всю нашу карагандинскую и алма-атинскую жизнь, и Леня и Соня Вайсберги, ближайшие наши друзья по духу и убеждениям, и Витя Мироглов, с которым наши отношения кратко разладились после истории с «Воль
ным проездом», а тут он пришел, мы обнялись, расцеловались, все разделявшее нас, ушло, исчезло в тот миг... Пришла Руфь, роднее которой никого у нас не было, пришел Александр Лазаревич Жовтис, пришел Морис Симашко, давний наш друг, не друг — скорее брат. Пришла Тамара Калеева, бескорыстно перепечатавшая все 500 страниц моих «Эллинов и иудеев»... Пришел Сергей Ларин, сосед наш по квартире, живший под нами, на третьем этаже... Пришла Надя Чернова, с которой мы работали вместе в «Просторе», и с нею — Лариса Дробот, наш корректор, читавшая верстку всех моих вещей, опубликованных в журнале, странная одинокая, красивая женщина, бывавшая у нас дома, а мы — у нее... Был Игорь Мандель и жена его Ира, на чьей свадьбе в шестидесятых я разыгрывал, хорошо подвыпив, роль тамады...
Было много друзей и знакомых Володи и Нэли, кто-то фотографировал, кто-то снимал на кинопленку... Не знаю, как для других, для меня это все было подобно смерти — без воскрешения... И было горько, страшно, безысходно... Да, там были дети — Мариша, Сашенька, Миша... Здесь была — прожитая жизнь... Жизнь, для которой я стал чужим...
Объятия, поцелуи, слезы... И руки, машущие вслед тронувшему поезду...
Надя Чернова — уже в Америку — прислала стихотворение, вложив его в письмо Руфи:
Последняя строчка была совершенно фантастической, но и в тот прощальный миг мне хотелось всех обнять, прижать к груди, неотрывно, навсегда... Караганду, Алма-Ату, всю отделившуюся от меня, канувшую в прошлое жизнь...
В Москве нас встретил Борис, муж моей двоюродной сестры Ирочки (так и только так привыкли ее звать с детства). Рослый, крупный, деловитый, он погрузил наши вещи в «Рафик», усадил в него Аню и меня, Володю и Нэлю и отвез к себе, на Сокол, где нас ждала Ирочка. Нарядно, как всегда, одетая (впрочем, любой наряд бывал ей к лицу) красивая, темноволосая, с большими карими, слегка удивленными глазами, она казалась еще более, чем обычно, удивленной, даже изумленной, глядя на выгруженные из машины вещи. Лицо ее, с горько приопущенными уголками по-детски припухших губ, выражало недоумение, смешанное с испугом... Вероятно, ей не верилось, что мы видимся в последний раз...
Миркины уехали к родственникам, Аня и я остались в переполненной вещами квартире, потерявшей привычный уют, строгую завершенность — оба, Ирочка и Борис, были строителями, архитектура и планировка были им сродни... Теперь же все здесь было перевернуто вверх тормашками, как и вся наша жизнь.
На другой день мы с Ирочкой поехали на кладбище. Я положил букет темно-красных роз у подножья памятника Ирочкиных родителей — Анны Дмитриевны и моего дяди Брони, они умерли год назад, она — спустя две недели после смерти мужа... Когда-то Москва была переполнена моими и Аниными родичами, все звали к себе, обижались, если мы не приезжали... Теперь Москва казалась опустевшей, в ней не осталось почти никого...
Чуть ли не на каждом углу раскинулись толкучки — так же, как и в Алма-Ате. На одном из них, почти рядом с Ирочкиным домом, я купил хозяйственную сумку, в нее мы уложили мою пишущую машинку, а в футляр поместили, по совету знающих людей, сервиз, подаренный в начале века моей бабушкой тете Мусе — свадебный подарок... Авось таможенники не станут, как тогда говорили, «шмонать» там, в футляре... И в самом деле — вечером, когда мы очутились в Шереметьево-2, нас пропустили за перегородку почти не трогая, не проверяя вещей.
Борис провожал нас... Еще дома он вручил мне на прощанье «Декларацию независимости» — маленькую, с ребячью ладошку, книжечку, которая хранится у меня до сих пор.
Завтра, — думал я, — завтра мы окажемся в Америке... Там, где Сашуля... Где Мариша с Мишей... Где Наум Коржавин... Куда уехал Белинков... Где — в штате Вермонт — проживает ныне Солженицын... Завтра, завтра, завтра... — повторял я про себя, поднимаясь по трапу в самолет.
Из «Декларации независимости»:
«Мы считаем самоочевидными истины: что все люди созданы равными и наделены Творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относятся право на жизнь, на свободу и на стремление к счастью, что для обеспечения этих прав люди создают правительства, справедливая власть которых основывается на согласии управляемых, что если какой-либо государственный строй нарушает эти права, то народ вправе изменить его или упразднить и установить новый строй, основанный на таких принципах и организующий управление в таких формах, которые должны наилучшим образом обеспечить безопасность и благоденствие народа».
В Нью-Йорке — да, это был Нью-Йорк! — мы шли растянувшейся на ст о или даже двести метров толпой, чтобы перейти из одного крыла гигантского аэропорта Кеннеди в другое. Нашим предводителем была быстро семенившая впереди женщина, увешенная золотом (оно блестело у нее в ушах, переливалось на толстой, в жирных складках шее, на шарообразной, дерзко выпиравшей из розовой блузки груди). Ее толстые, мускулистые ноги напоминали кегли, обращенные головками вниз, ее ягодицы самостоятельно, казалось, живут, перекатываются под короткой, туго натянутой юбкой, наш перегруженный разного рода поклажей караван созерцал ее в основном со спины. Впрочем, иногда она оглядывалась, презрительно топыря густо намазанные яркой помадой губы и бросая идущим за ней следом:
— Не отставать!.. Кто потеряется, за тех я не отвечаю!..
С нею рядом шла — точнее: двигалась такой же рысцой — ее спутница, она не запомнилась мне, и о чем они увлеченно щебетали там, впереди, я тоже не знал, сосредоточившись, с одной стороны, на картинно-тяжеловесных, чугунных ядрах (казалось, юбка вот-вот лопнет под их напором), а с другой — на изнемогавших от быстрой ходьбы стариков и старух, с неуклюжими сумками, тючками, сетками, у всех были замученные лица, молящие глаза, ноги шумно шаркали по асфальту, из груди рвалось хриплое, с присвистом дыхание... Казалось, еще чуть-чуть — и кто-то из них упадет... Те, кто помоложе, старались перехватить у стариков что-нибудь, но у всех были полны руки, оставалось только покорно следовать за нашей руководительницей с нагрудной планкой, на которой значилось «ХИАС». Временами ее упрашивали помедлить, дать передохнуть больным, уставшим после ночного перелета, не поспевавшим за нею, но тщетно. Представительница ХИАСа (мне представлялось — она из Одессы ) воображала себя Моисеем, ведущим евреев через пустыню Негев...
Пока мы шли за нею, мне казалось, мы ступаем не по американской, а по родимой нашей земле...
«Декларация», подаренная мне Борисом, была написана в 1776 году. Для России это было время царствования Екатерины II, время расцвета крепостного права, которое превратилось в право собственности на людей. «Черный народ» реагировал на это Пугачевским бунтом. Издатель и просветитель Новиков посажен был в крепость, Радищев — по убеждению императрицы «бунтовщик хуже Пугачева» — приговорен к смертной казни, затем замененной ссылкой в Сибирь. За что же?..
В «Декларации независимости» говорилось: «...Народ вправе изменить его (т.е. государственный строй. — Ю.Г.) или упразднить и установить новый строй». И далее: «Когда длинный ряд злоупотреблений и насилий... обнаруживает стремление подчинить народ абсолютному деспотизму, то право и долг народа свергнуть такое правительство....»
Александр Радищев писал в оде «Вольность» о том же:
«Государь, которому свойственны все черты, отличающие тирана, не может быть правителем свободного народа» — было сказано в «Декларации». Ее написал Томас Джефферсон, ее подписали делегаты Континентального Конгресса, представлявшие тринадцать североамериканских штатов. Произошло это 4 июля 1776 года. Четырнадцать лет спустя за те же принципы автора «Путешествия из Петербурга в Москву», скованного цепью, между двумя конвойными солдатами, везли в Илимск... Томас Джефферсон впоследствии стал президентом Соединенных Штатов, Александр же Радищев покончил с собой, выпив смеси азотной и серной кислоты и, стремясь прекратить страшные мучения, перерезал себе горло...
Зато в Кливленде ждали нас — не одна, не две, а три машины. За нами приехал давнишний друг Миркиных — Кельберг. Он жил в Штатах уже несколько лет. Андрей в Алма-Ате работал в музучилище, преподавал фортепиано, его жена была инженером. Здесь он стремился восстановить свое реноме, у него были ученики, он давал уроки, купил дом. Об этом узнали мы потом, Андрей усадил нас в машины — одной управлял он сам, другой — его молоденькая дочка Анечка, третьей — ее муж Владик. И мы понеслись, вытянувшись в линию, по городу, в котором предстояло нам жить.
Мы мчались мимо низеньких домишек, расписанных графитти, мимо чистеньких, свежевыкрашенных бензоколонок, мимо магазинчиков с облупившимися вывесками, а вдали вздымались в незамутненную августовскую голубизну прямоугольные и островерхие небоскребы, шпили стилизованных под готику церквей, краснокирпичные билдинги начала века... Вчера была Москва, сегодня — Кливленд... Но соприкосновение с Америкой произошло, когда мы остановились перед небольшим двухэтажным домом на улице Нобл.
Андрей не без торжества на круглом, с веселыми ямочками лице распахнул перед нами разделенные коридором двери — перед нами оказалось две квартиры, одна для Миркиных, другая для нас. Обе были обставлены мебелью: стол, стулья, диваны, кровати, холодил ник, под потолком висели шарики с приветственными надписями, ленточками, спускавшимися до пола, и на столике в узкогорлой вазочке нам улыбались, распахнув белые лепестки, так хорошо нам знакомые ромашки... Андрей раскрыл холодильник — он ломился от фруктов, овощей, от изящно упакованной еды в цветастых, испещрены множеством надписей оберток...
Мы прожили здесь почти год. Мы учились экономить каждый цент — на горячей воде, на газе, на электричестве. Когда подоспела зима, мы — вместо вторых рам — оклеивали окна прозрачным пластиком. Все это было естественно для рефьюджей, как теперь мы назывались. Мы продали нашу кооперативную квартиру с многотомной, собиравшейся десятки лет библиотекой, с обстановкой, посудой, картинами и безделушками — за 5 тысяч долларов некоему «новому русскому», точнее — корейцу, сумевшему перевести эту сумму в Кливленд... Так получилось у нас, так получилось у Миркиных. Все доллары эти ушли на уплату за квартиру — по 350 долларов в месяц. Но в качестве рефьюджей, т.е. беженцев, мы получали фудстемпы, на которые можно было приобрести продукты, и некоторую сумму в долларах. Никогда не жил я ни на чьи подаяния, а теперь мне казалось, что я стою толпе нищих на церковной паперти с протянутой рукой...
Но это было не все, далеко не все... Стол, стулья, диван, желто кресло с высокой спинкой.... Все с так называемого «гарбича» или «гараж-сейла», или кем-то пожертвовано для таких, как мы... Мне мерещились прежние хозяева этих вещей. Они могли быть добрыми, больными, уже умершими, злыми, сварливыми, чистюлями или грязнулями и т.д. — главное же заключалось в том, что все вещи был чужими, они вносили в дом чужой дух, за ними стояли чужие тени... Я не мог преодолеть чувства брезгливости, садясь в глубокое кресло или беря в руки вилку с красной, оправленной в пластмассу ручкой... Возможно, эта брезгливость была связана с детством, когда в Ливадии — и дома, из-за туберкулеза у матери, и вне дома — из-за туберкулезных, лечившихся в санаториях больных — мне строго-настрого запрещалось контактировать с чужими людьми, чужими вещами!,
Но еще противней (другого слова не подберу) была наша хозяйке, Марта... Ей доставляло удовольствие стучаться в дверь и, когда она распахивалась, видеть растерянные, испуганные лица. Она была всего лишь супервайзером на службе у компании, которой принадлежал дом, но она ощущала себя властью. У одних она требовала подписать договор на год — или за квартиру будет повышен рент. У других, намеревавшихся сменить жилье, удерживала депазит, т.е. внесенный при найме квартиры залог — под предлогом, что квартиру нужно ремонтировать перед тем, как сдавать новым жильцам. У нас вместо четырех газовых конфорок горела одна — и Марта в ответ на просьбу починить плиту отговаривалась тем, что Билл, слесарь, занят, или что компания не может расходовать больше положенного на ремонт...
— Мы, американцы, привыкли жить рассчетливо, считать каждый доллар, — сказала Марта как-то Ане. — Не то что вы, русские...
— Мы не русские, — возразила Аня. — Мы такие же, как вы, евреи...
— Какие вы евреи!.. — побагровела Марта. — Евреи по субботам не работают, ходят в синагогу, а ваш муж и в будни, и в праздники тарахтит на машинке!..
Помимо газовых конфорок у нас вдобавок испортился кран, вода на кухне текла не переставая тоненькой струйкой. Не знаю, что подействовало на Марту, но она смягчилась и обещала наконец-то прислать Билла. Сама она была из Венгрии, там погибла вся ее семья, она, девочкой, спаслась чудом, бежав из гетто... Возможно, где-то в душе таилось нечто вроде сочувствия к нам... Она привела Билла, седого, животастого старика с добродушно-улыбчивым лицом. Он исправил кран и наладил газовые горелки. Но этим дело не кончилось. Я, с моим английским, в основном помалкивал, зато Аня кое-что рассказала ему про нас, упомянула о моем отце... На другой день Билл пришел к нам снова, поставил у двери ящик со слесарным инструментом, присел к столу и достал из кармана бумажник. Он вынул из него несколько фотографий. На тускловатых снимках многолетней давности он, Билл, выглядел рослым, стройным красавцем, облаченным в военную форму, с пилоткой, залихватски заложенной под сержантский погон. Короткими корявыми пальцами, раздутыми в суставах, он пощелкивал то по одной, то по другой фотографии, приговаривая:
— Ливия... Италия... Будапешт...
В этот момент в комнату вошла Марта. Не знаю, что ее взбесило — то ли разложенные по столу фотоснимки, то ли недопустимо-дружелюбный наш разговор... Но она остановилась в дверях, уперевшись кулаками в крутые бока — в красной кофте, в белых брюках, обтягивающих толстые ляжки, — и слова вылетали из ее рта со свистом, смешанные с брызгами слюны:
— Сегодня не уикэнд!.. Сегодня каждый человек должен работать!.. «Русские» этого не знают, но Билл, американец, должен это знать!...
Стены, казалось, дрожали от ее крика...
В первые же месяцы эмиграции я прочитал несколько книг по истории Америки, они были написаны американцами. Что мне сразу бросилось в глаза? Две страсти, которые послужили фундаментом американской цивилизации: стремление к наживе и стремление к свободе.
Жажда наживы привела к созданию первой английской колонии в 1607 году в Джеймстауне, будущем штате Виргиния. Эта экспедиция была организована Лондонской торговой компанией в надежде, подобно испанцам под руководством Кортеса, найти на неизведанном материке, через 100 лет после Колумба, золото и другие сокровища. Но ничего такого высадившиеся на американском берегу здесь обнаружили. Напротив, они столкнулись лицом к лицу с величайшими трудностями. Все их усилия были направлены лишь на то, что как-нибудь выжить. Однако начиная с 1612 года они, обучившие местных индейцев, начали выращивать табак. Лондонская компания везла его в Европу, получая немалый барыш. Колонисты, образовав небольшие фермы и селения, превратили свои хозяйства в процветающие, так как виргинский табак очень ценился в Европе...
Жизнь колонистов была если не бурной, то деятельной. Они не ждали указаний от райкома, от обкома партии — где, что и когда сажать. К 1619 году новые поселенцы обратились в Лондонскую компанию с просьбой образовать путем выборов местное правительство—и Лондонская компания согласилась. В Виргинии была создана — впервые в Америке! — «репрезентативная легислатура». Она объявила, что губернатор, назначаемый Англией, не вправе взимать налоги без ее одобрения, собранные же средства могут расходоваться только в соответствии с ее указаниями. Члены легислатуры не подлежат аресту. Так здесь закладывались основы американской демократии и личной индивидуальной свободы.
Но в том же 1619 году, в августе, в Виргинию прибыл голландский корабль с рабами-неграми. 20 из них было продано колонистам: на табачных плантациях требовался тяжелый, изнурительный труд... Так помимо демократии и индивидуальной свободы, на американской земле возникло рабство... И оно просуществовало до 1863 года, т.е, 250 лет, вплоть до Гражданской войны.
Меня же поразило, что наши, пришвартовавшись к американскому берегу, становятся в чем-то расистами — морщатся, когда речь заходит о неграх, и при этом не устают восторгаться американской демократией... Одного только человека я встретил, настроенного решительно и бескомпромиссно. Это был наш врач Марк Меламуд, пятнадцать лет назад приехавший из Ленинграда.
— Я поссорился со своим другом, — сказал он. — Вы так скверно отзываетесь о неграх, — говорю я ему. — Но вы забываете, в чьей стране вы живете, забываете, кем были созданы ее богатства, которыми, кстати, вы пользуетесь... — Меламуд вздохнул. — С тех пор мы перестали встречаться...
Но вернемся к 1619 году. В то время в Виргинии было около 2000 жителей. Сюда приплыл корабль, на котором было 90 девушек. Они предназначались тем поселенцам, которые соглашались внести 120 фунтов табака в уплату за их проезд.....В чем-то мне напомнило это казахстанскую целину, куда вначале приезжали преимущественно мужчины...
В Америке нас многое удивляло, нет — поражало...
Вот мы с Аней идем по узенькой, застроенной одноэтажными домами с мансардами и террасками. На ступеньках стоит трех-четырехлетний негритенок, улыбка у него — без преувеличений — от уха до уха, он машет нам ручонкой и кричит: «Хай!» — обычное здесь приветствие. И все, кто попадается нас навстречу, говорят «Хай!» и улыбаются так, словно мы давно знакомы... Однажды, еще студентом, попал я в какое-то вологодское сельцо, утром пошел пройтись по главной улице — и все, от мала до велика, идя навстречу мне, убавляли шаг и здоровались. Я отвечал: «Здравствуйте!...» и в смущении спешил пройти мимо...
Мы ехали в автобусе, он остановился, драйвер попросил нас пересесть, а сам опустил на шарнирах продольную скамью, на которой мы сидели. Образовалась ниша. Драйвер вкатил в автобус коляску, в которой сидел инвалид, установил ее в нише, закрепив специально для этого предназначенными ремнями. Все это заняло не меньше пяти-семи минут. Люди в автобусе молчали, они относились к тому, что делал драйвер, как к чему-то заурядному, обычному. Нас же такая забота об инвалиде потрясла: в Союзе мы не видели подобных приспособлений, да и можно представить, как негодовал бы весь автобус на затянувшуюся остановку...
В определенный день недели мы с Володей и Аней отправлялись в расположенную неподалеку церковь. Там волонтеры выдавали нам свертки с продуктами — маслом, консервами, замороженной курицей... Я проклинал свое нищенство, но что было делать? Приходилось смириться...
Впрочем, все это были пустяки. Когда мы прибыли к Марте на Нобл, квартира у Миркиных была уже обставлена мебелью, диваном, широченными, как бы предназначенными для любовных утех кроватями, покрытыми светлыми стегаными одеялами. Нам же Андрей сказал, чтобы мы немного подождали — и все будет... И в самом деле, если мебель для квартиры Миркиных оказалась пожертвованной еврейскими семьями через синагогу, то наша обстановка спустя несколько дней была привезена из христианской церкви, от прихожанки миссис Эйбл. И кровати, и комод, и подзеркальный столик, и тумбочка — все было антикварным, изящно отделанным, из черного дерева, старой, нестандартной работы... Почему миссис Эйбл пренебрегла возможностью выручить за свой гарнитур немалые деньги? Почему она сделала нам такой роскошный подарок, которым любовались все, кто бывал в нашей квартире?..
Андрей возил нас в синагогу, как выяснилось впоследствии — консервативную, находившуюся, по американским эталонам, где-то между ортодоксальной и реформистской. Из того, что там говорили с кафедры, я ничего, разумеется, не понимал, сидел и читал «Поучения отцов» в Сидуре, присланном когда-то Вихновичем из Ленинграда в Алма-Ату. Но вот что любопытно: никто из евреев, приходивших в синагогу, не сблизился с нами, не осведомился, откуда мы, почему здесь и т.д. Мы чувствовали себя в синагоге чужими, И это в то время, когда в протестантской церкви, где по воскресеньям играл, сопровождая службу, сын Андрея, люди улыбались нам, непритворно радовались встрече с нами, задавали вопросы, приглашали сесть рядом... Это было в той самой церкви, прихожанкой которой являлась миссис Эйбл...
Зато нам повезло с соушелворкером — Ирой Сурис, работавшей в «Джуиш фемили». Она была редкостным человеком — по душевной доброте, вниманию, стремлению помочь в любых затруднениях. И когда у меня случилась операция, она прибежала к нам на Нобл, чтобы заполнить анкету, касающуюся моей инвалидности — дезабилити, как это здесь называется... Но об этом потом...
Для Америки характерно не только стремление любыми путями добыть барыш, для нее характерны не только пляски вокруг Золотого тельца... 11 декабря 1620 года к берегу Массачусетса пристал корабль, называвшийся «Мэйфлауэр» — «Майский цветок». На нем плыли английские пуритане, находившиеся в оппозиции к официальной церкви. К тому же английское правительство постоянно осуществляло жесткий надзор за религиозными движениями. Но демократические идеи пуритан сумели выжить несмотря на правительственное давление, преследования и религиозную диктатуру. Однако пуритане хотели обрести землю, где бы они могли основать сообщество, свободное в своих религиозных убеждениях.
И они пустились в неимоверно трудное путешествие через Атлантику. Это значило, что им пришлось преодолеть океан, где волны вздымались выше утлого их кораблика, а мачты, ванты и весь корабельный такелаж обрастал сосульками, палуба покрывалась ледяным настом, женщины и дети лежали пластом, измотанные морской болезнью... Но для пилигримов убеждения были дороже всего, в том числе и жизни...
Они отрицали церковное главенство короля и хотели создать свою церковь. Еще во время плавания они выработали «Мэйфлауэрское соглашение» (или «Мэйфлауэрский договор»), в котором говорилось, что наилучший порядок в обществе зиждется на справедливых и равно обязательных для всех законах, которые могут быть изменены только сообща и с одобрения всей колонии. Это соглашение стало началом традиции религиозной и политической свободы, которая образует основу американского общества.
Так сказано в американской энциклопедии, в книгах, излагающих движение американской истории. Не думаю, чтобы закон здесь был равен для всех... Но так или иначе, принцип этот был провозглашен в начале ХVII века, когда в России и помыслить о том было невозможно. В это время престол заняли Романовы, бояре составляли, как сказали бы нынче, элиту общества, «чернь» подчинялась не закону, а власти, власть же сосредотачивалась в руках знатных, сильных и богатых...
Надо сказать, что первые колонии в Америке создавались отнюдь не по взмаху волшебной палочки — в первую же зиму из прибывших 102-х человек на «Мэйфлауэре» в Массачусетс погибло от голода и цинги около половины колонистов...
Доктор Меламуд обнаружил у меня в кишке опухоль диаметром в 5 сантиметров и предложил избавиться от нее — если, разумеется, она уже не успела переродиться в рак. Честно говоря, моя жизнь перестала меня интересовать. Свой долг перед женой я выполнил — мы были в Америке. А представить свое существование без родины, без привычной среды, без языка, который был для меня воздухом, водой, землей — всем, без чего нельзя жить... После встречи с врачом, по дороге домой, т.е. на Нобл, я весело напевал-насвистывал мелодии из оперетт. А через несколько дней оказался в госпитале Маунт Синай, когда-то основанном еврейской общиной.
Мне вырезали треть кишок, вместе с опухолью, которая оказалась не переродившейся в раковую. Та часть кишок, которая была подвержена неспецифическому язвенному колиту, осталась при мне — я не хотел, чтобы удалили и ее, сделав наружный вывод... В госпитале я пролежал шесть дней, не подозревая, что каждый день обходится страховой компании в тысячу с лишним долларов.
Мне говорили, что я должен благославлять Америку — ведь она спасла мне жизнь...
Приехала Мариша. Случилось это недели через три после моей операции. Она была, как и прежде, красива, глаза ее блестели, как голубые незабудки, взбрызнутые утренней росой. Она была настроена победно — и не зря: после того, как она сдала экзамены на врача, готовясь к ним совершенно самостоятельно, в ответ на разосланные резюме она получила шестнадцать офферов — приглашений приехать, представиться, оценить предлагаемую работу... У нее был отличный английский — из Кливленда она ехала в Чикаго, ей принесли заказанные билеты — и вместе с девушкой, которая привезла их, она так весело, так безудержно хохотала, как если бы они обе здесь, в Америке, родились и прожили жизнь...
На улице стояла редкая для Кливленда зима, морозная и снежная, она же была одета в легкие, не по сезону, туфельки, в легкое пальтишко и шаль с кистями, привезенную, кажется, из России. Все ее имущество умещалось в раскладной чемодан, взятый ею напрокат у знакомых: в него можно было уложить, не сминая, одежду, а для путешествия по шестнадцати городам это было весьма важно...
Друзьями у Миши и Мариши в Техасе оказались родственники (сын) драматурга Александра Володина, «шестидесятника», фронтовика. После отъезда Мариши мне попалось в одной из газет интервью, которое давал Володин то ли в России, то ли приехав погостить в семье сына. Мне запомнились четыре строчки из его интервью, все эти годы они то исчезали, то всплывали в памяти:
Когда я размышлял об истории Америки (разумеется, не претендуя на глубину и широкую осведомленность), мне вспоминались строки Александра Радищева из его «Путешествия»: «Таков есть закон природы: из мучительства рождается вольность, из вольности рабство....»
Вот выписка из «Истории США» А.Невинса и Г.Коммоджера, изданная на русском языке в Нью-Йорке в 1991 году:
«В колонии Массачусетского залива существовала, подобно Виргинии, представительная система управления. Однако здесь было решено допускать к гражданству только лиц, принадлежащих к одной из церквей. Так сложилась теократия, церковное государство.
...Пуританская церковь в Массачусетсе и Коннектикуте десятилетиями осуществляла жестокий церковный деспотизм. По сути дела это был отказ от идеала пилигримов, того самого идеала, ради которого они покинули родину и переплыли Атлантический океан — отказ от сепаратистского самоуправления приходов...
В Массачусетсе теократия зиждилась на четырех принципах. Только пуритане могли голосовать или занимать официальные должности, посещение церкви считалось обязательным, любая новая церковь должна быть признана официально церковью и государственной властью, церковь материально поддерживается властями.
Любые подозрительные действия, настроения и мысли подвергались преследованиям и наказаниям. Так в Сейлеме, в Массачусется, было повешено 19 мужчин и женщин, которых сочли колдунами и колдуньями»...
В феврале 1993 года случилось невероятное: в газете «Новое русское слово» напечатали мой рассказ «А ты поплачь, поплачь....» Рассказ этот был написан сразу после Шестидневной войны, в 1967 или в 1968 году, пару раз я читал его на собиравшихся у нас за праздничным столом «междусобойчиках», но о том, чтобы его напечатать, и мыслей у меня не было... И вдруг!..
Так я на себе испытал действие Первой поправки к Конституции США, в ней говорилось о свободе слова и свободе прессы...
То, что происходило в Массачусетсе несколько веков назад, у нас представлялось как нельзя более современным: за более или менее вольное слово приходилось отсиживать срок или тебя изгоняли, выпроваживали, под усердным приглядом кагебешников, за границу, туда, «где живут чужие господа и чужие — радость и беда....» Мой рассказ «из детства» пролежал в столе более тридцати лет... Я читал-перечитывал напечатанные в газете строки — и не очень верил глазам... Но вскоре в газете «Мир», издающейся в Филадельфии, был напечатан еще один мой рассказ «Сионист», а затем — в газетке местного Джесиси — первая главка «Эллинов» — «Шереметьево-2»...
У меня возникла надежда на то, что когда-нибудь и мои «Эллины и иудеи» будут напечатаны... (В те поры я еще не представлял себе конкретно, сколько стоит издать книгу в США — стране свободы слова — устного и печатного...). Пока же я повторял и восторгался тем, что в свое время в «Заметках о штате Виргиния» говорил Джефферсон: «...Зачем подвергать мысль насилию? Чтобы добиться единства мнений. А желательно ли единомыслие? Не более, чем желательны одинаковые лица или одинаковый рост. Введите тогда прокрустово ложе, так как есть опасность, что люди большого роста могут побить маленьких, сделайте нас одного роста, укорачивая первых и растягивая вторых... Достижимо ли единообразие? Со времени введения христианства миллионы невиновных мужчин, женщин и детей были сожжены, замучены, оштрафованы, брошены в тюрьмы, и все же мы ни на дюйм не приблизились к единомыслию. К чему приводит принуждение? Одна половина человечества превращается в дураков, а другая в лицемеров».
Меня постоянно удивляло отношение «наших» к неграм или, как принято называть их здесь, к афро-американцам.
Начну с того, что когда мы переселились в четырнадцатиэтажный билдинг, на восемьдесят пять процентов заселенных стариками-неграми, Роберта, старая негритянка, пришла проведать заболевшую Аню, принесла ей соответствующую открыточку — «на Кристмас», и это когда «наши» не очень-то часто наведывались, чтобы помочь, хотя бы спросить о здоровье. Потом Роберта показала нам свою комнату, сплошь в коврах и ковриках, искусственных цветах, фотографиях на стенах — одной она особенно гордилась: на ней ее сын, в охране Клинтона, сам Клинтон и она, Роберта, были засняты рядом, крупным планом...
Однажды на собрании жильцов («митинге») выступил негр, по виду — учитель, всегда в жилетке под пиджаком, всегда в галстуке, подтянутый, спокойный, с удлиненным интеллигентным лицом, с трепетной заботливостью ухаживающий за своей безвылазно сидящей в кресле-каталке женой... Это был негритянский праздник — день освобождения от рабства, и он сказал, что они, негры, нашли свой путь в жизни — нелегкий путь... Но есть народ, который страдал не меньше нас, дорога, по которой он идет, тяжела, этот народ — евреи, и мы должны помнить о них и помогать им, как можем...
Когда «митинг», проходивший в нижнем вестибюле, закончился, Аня подошла к нему, чтобы поблагодарить за теплые слова о евреях, и он спросил: «А вы еврейка?.» Она ответила: «Да». Тогда он сказал: «Телом я негр, но по духу своему я еврей» — и стал говорить о Библии, Книге, которая предназначена для всех людей...
Между прочим в учебнике английского языка, которым пользовались мы на курсах, была картинка: умывальник и над ним табличка: «Только для белых», а рядом — такой же умывальник с табличкой: «Для цветных». И дата: 1956 год. Это был год XX съезда, мне тогда исполнилось 25 лет. Что может сравниться с унижениями, которым подвергались негры — нет, не в эпоху рабства, а чуть не сто лет спустя... Будь я негром и будь мне в ту пору 25 лет, рубец — да не рубец, а глубокая рана — осталась бы у меня на всю жизнь, и кровоточила бы, и заставляла бы по временам скрежетать зубами...
Когда-то в детстве я читал — а скорее всего мне читали, отец или мать — «Песнь о Гайавате»... Мог ли я предполагать, что «Песнь» эта зазвучит вновь, когда я ступлю на землю Гайаваты? Что благоуханные строки Лонгфелло, переведенные Буниным, перестанут для меня быть только литературой?.. Мичиган... Онтарио... Эри... Койахога... Да, Койахога, по которой однажды поплывем мы с Аней на прогулочном кораблике?..
Историки считают, что индейцы пришли на североамериканский материк из Азии примерно 20 000 лет назад. Одни исследователи до заселения материка белыми насчитывают 20-30 миллионов аборигенов, другие приближаются к 100 миллионам. Так или иначе, но цифры эти весьма относительны.
Существует предание, по которому индейцы приветствовали белых поселенцев, помогали им освоиться в новых, незнакомых краях и т.д. Что же касается бледнолицых, то они принесли, следуя «Песне о Гайавате», аборигенам благую весть:
Естественно, индейцы отвечают благодарственными словами бледнолицему наставнику:
На самом деле все обстояло иначе, как об этом свидетельствуют романы Фени мора Купера и Майн-Рида, любимые нами когда-то. Да и не только романы. В американской энциклопедии говорится об ожесточенных войнах между новоприбывшими поселенцами, устремившимися на Запад, и индейскими племенами. Правительство послало регулярные войска, которые использовали ружья и пушки против пик и луков. А в 1830 году Конгресс принял закон о перемещении индейцев на земли, расположенные к западу от Миссисипи. И в течение десяти лет на эти земли было «переселено» более 70 000 аборигенов. Множество индейцев при этом погибло. Путь, который вынуждены были проделать индейцы, они называли «Дорогой слез».
Все обстояло сложнее, чем это может показаться на первый взгляд. Впоследствии правительство приняло еще несколько актов, наделявших каждого индейца землей, были попытки превратить вольных охотников-звероловов в фермеров и т.д., но из этого мало что получилось. В 1934 году количество земли, принадлежавшей индейцам (резервации) уменьшилось с 56 миллионов гектаров в 1887 году до 19 миллионов, а число индейцев после контактов с европейцами сократилось с одного миллиона до 350 тысяч.
История — жестокая штука, не ведающая зачастую пощады, человеколюбия, гуманности в нынешнем смысле. Все это так. Но переселение индейцев на запад от Миссисипи напоминает мне «переселение» чеченцев, калмыков, поволжских немцев, крымских татар в сталинские времена, во многом обреченных на гибель в новых, непривычных для них условиях. А что до «гуманной» христианской цивилизации, принесенной на американский материк из Европы... Стоит ли сравнивать «кровожадных ирокезов» и прочих краснокожих, вооруженных ножами и стрелами, с устроенном в центре Европы Холокостом, тщательнейшим образом организованном, с точным расписанием поездов, подвозивших в назначенные пункты сотни тысяч жертв, с оркестрами на перроне, с печами, превращавшими детей, женщин, стариков — в прах и пепел? Или с атомной бомбой, сброшенной на Хиросиму? Или с бомбежкой Дрездена, уничтожившей в одну ночь триста тысяч жизней?...
О, да! Евреи, проклятый Богом народ, распявший Христа... Но как быть с индейцами, обитавшими в девственных лесах? И с миллионами замученных, брошенных в огонь? Как быть со злом и зверством, гнездящемся в человеке?...
Эти строчки Наума Коржавина все время вертелись у меня в голове...
Приходят письма — издалека, из Алма-Аты, из Москвы, из Минска, из Астрахани, из Израиля, приходят письма из близи — из Техаса, от Миши и Мариши... Кстати, Миша приезжал в Кливленд тоже — я лежал тогда в госпитале, после операции, опутанный проводами и проводками, и Миша, на минутку заглянувший в палату — по-прежнему красивый, иссиня-чернобородый— с некоторым испугом в карих подергивающихся глазах всмотрелся в меня...
Но впервые я ощутил себя «дома», когда в Кливленд на летние каникулы приехал Сашка, Сашенька, Сашуля... Он не приехал — он прилетел, и мы с Володей и Нэлей, стоя перед воротами — гейтом — откуда должен был он появиться, всматривались в реденьким ручейком вытекающую из гармошки-прохода толпу, боясь, что за эти пять лет он изменился, мы его не узнаем...
Но мы его узнали, не могли не узнать... Он подрос, он тащил за спиной тяжеленный (так мне показалось) рюкзак, он шел быстрой, уверенной походкой... Но был — для нас — все таким же маленьким, худеньким, рыженьким цыпленком, которого хочется обнять, приласкать, прижать к груди... Но Сашка в свои 9 лет ощущал себя взрослым, он только приопустил головку, давая себя поцеловать в макушку, и на том все нежности закончились...
Он жил — пополам — у Миркиных и у нас. Мы старались развлекать его, как могли. Мы ходили к ближнему озеру и играли там в мяч, мы купили ракетки и пытались играть во что-то наподобие тенниса. Перед приездом Сашеньки я на большом листе плотной бумаги вычертил и заштриховал шахматную доску и нарисовал кружки, которые изображали шахматные фигуры — купить нормальные шахматы нам было не под силу... Мы играли, лежа на полу, расстелив «доску» и стремясь не перепутать коней, слонов и пешек... По вечерам, приглушив свет, мы читали вслух Пушкина — «Пиковую даму», «Метель», а Сашка в ответ читал нам по-английски Киплинга и «Ворона» Эдгара По. Мы ходили с ним в ближнюю, за два квартала, библиотеку, и он брал там удивительную муру вместо классики, на которой я настаивал... Только позже я понял, что прав был не я, а он: вокруг была живая, не книжная Америка, говорившая ребячьими голосами, используя не омертвевшие грамматически-выверенные языковые формулы, а сленг — уличный, отрывистый, образный, раскованно-рискованный...
У нас не было телевизора, мы смогли купить его только на следующий год, а пока Аня всячески изощрялась в готовке, Сашка любил все остренькое, а я по утрам к завтраку сооружал то грибок из яйца, венчавший сложенную из овощей пирамиду, то намеревающиеся вступить в сражение корабли, которые Сашка съедал во имя победного американского флага... В чем никак не могли мы соперничать с Миркиными, так это в картежных играх, они знали их множество, а меня, несмотря на сашкино негодование, почему-то тянуло от них в сон....
Однако тут, в карточных играх, проявился мой не то чтобы «анти», но, если угодно, «не-американизм», и в этом с виду пустячке нашло выражение иное, не-американское отношение к жизни. Дело в том, что я не любил выигрывать. Не любил во что бы то ни стало добиваться успеха. Мне запомнилась когда-то в юности вычитанная в шахматном учебнике фраза Тартаковера: «Лучше красиво проиграть, чем некрасиво выиграть», как-то так она звучала. И в шестидесятые годы, когда заговорили о «целях» и «средствах», для меня успех, выигрыш, достижение цели любой ценой представлялось безнравственным, грязным, чуть ли не «сталинистским»... Я понимал умом, что Сашка живет в стране, где каждый должен рваться вперед, захватывать первое место, этому начинают учить с детства... Но я не мог огорчать Сашку, не мог спорить с малым ребенком, в чем-то уже «американцем»... И когда мы боролись, я, хохоча, падал на карпет, обессилев от смеха, и Сашка ломал, гнул, седлал, колотил меня, как хотел...
Боже, Боже... Я читал в ту пору Ясперса и Соловьева, я искал ответа в Библии: в чем суть мировой гармонии, если таковая существует?.. Дальше, чем об этом сказано было три тысячи лет назад, в Книге Иова, человечество не пошло... Я был атеистом, но мне всегда казалось, что жизнь, космос, вселенная должны иметь какой-то смысл, какую-то таинственную, скрытую цель, ведь не может быть такое совершенство, как цветок розы, с его изощренными формами лепестка, его красками, его ароматом, с его колючками, стерегущими его нежную
красоту, возникнуть нечаянно, бессмысленно? Какое мастерство требуется от художника, чтобы, подражая природе, воссоздать цветок, подобный живому — по форме и краскам, но без его аромата, без развития — от бутона до падающих на стол увядших лепесточков?.. А дуб, гигантское дерево, вырастающее из желудя размером с ноготь?.. А непрерывная линия жизни, которая с незапамятных времен тянется — через сперматозоид, яйцеклетку, неся в себе глубочайшую тайну воссоздания жизни и наследственности?..
Но когда я касался рыженькой головки Сашки, я задавал себе тот же вопрос, что и в Книге Иова: в чем суть всемирной гармонии?.. Ее замысел?.. Ее конечная цель?..
Там, в Книге Иова, ответом было: вера... Вера в конечную, божественную справедливость... Но у меня ее, веры, не было...
Америка прекрасна... Я говорю это с полным убеждением в своих словах. Америка — молодой, развивающийся организм, со своими пороками, своими добродетелями, главная из которых — не знаю, от чего происходящая — от пуританской ли религии, от Ветхого Завета с гневными речами пророков, от нравственных начал, цементирующих громадную страну... Но вместо столь хорошо известной нам русской — российской!.. — гордыни, вместо замазывания собственных грехов и постоянного указывания на грехи чужие — Томас Джефферсон произнес то, что мне представляется сутью духовного начала Америки:
— Я дрожу за мою страну при мысли, что Бог справедлив!..
Эту максиму стоило бы присоединить к Десяти заповедям — в качестве одиннадцатой...
У меня сохранились письма, присланные нам на Нобл, когда мы были совсем одиноки. Это письма от Мариши и — коротенькие — от Сашки. За частными подробностями в них просвечивает вживание в жизнь Америки, причем без всяких подспорьев, надеясь только на собственные голову и руки...
В сентябре 1654 года французский капер «Святой Чарльз» пришвартовался к пристани Нью-Амстердам, расположенной на острове Манхеттен. На его борту находилась группа из 23-х евреев — мужчин, женщин и детей, усталых, оборванных, без гроша в кармане, но душевно стойких, мужественно перенесших нелегкое плавание. Они нуждались в отдыхе и помощи, однако губернатор Петер Стювезанд не разрешил им сойти на берег. Он был известен своей грубостью, своими диктаторскими методами, своей приверженностью к строгому следованию немецкой реформистской церкви. Вопреки либеральной политики, которой придерживалась голландская Вест-Индская компания, от имени которой он действовал, Петер Стювезанд осуществлял жесткий контроль над маленькой, данной ему в управление колонией. Нью-Амстердам находился как бы в изоляции от соседних колоний, среди которых были и британские, и шведские, и другие голландские поселения. Голландцы в Нью-Амстердаме занимались сельским хозяйством, губернатор держал в своих руках торговлю с индейцами.
Откуда появилась здесь эта маленькая группа евреев, почему она предполагала найти пристанище в голландской колонии в Северной Америке?
Дело в том, что сначала евреи были изгнаны в 1492 году христианнейшей королевской четой Изабеллой и Фердинандом из Испании (глава инквизиции Торквемада, имевший, кстати, еврейских предков, играл в этом не последнюю роль). Между прочим, евреи здесь прожили около 1500 лет и считали Испанию своей родиной, как и «русские» евреи считали родиной Россию, хотя просуществовали тут лишь три века — после раздела Польши.
Из Испании часть евреев отправилась в Италию, Турцию, северную Африку, а часть бежала в Португалию. По разрешению короля их приютили на небольшой срок, а затем изгнали из страны (в 1498 году). Некоторое количество евреев поселилось в Бразилии, в шестнадцатом веке — заморской португальской колонии. И в Бразилии, т.е. в те времена чуть ли не на краю земли, не желавших креститься евреев преследовали за веру. Однако им стало легче жить, когда голландцы завоевали несколько бразильских городов, в том числе и Ресиф, где располагалась еврейская община числом в 5000 человек. Но в 1654 году португальцы вернулись, евреев изгнали из Бразилии, многие переселились в Голландию, другие осели на Ямайке, на Барбадосе, на Карибских островах, а небольшая группа решила оправиться в принадлежавший голландцам Нью-Амстердам...
Они оставались на корабле, пока Вест-Индская компания не прислала Стювезанду приказ разрешить им сойти на берег. Он неохотно подчинился, и евреи получили возможность торговать с индейцами, правда, не имея наравне с другими колонистами гражданских прав.
Десятью годами позже, в 1664 году, английский король послал флот, чтобы захватить Нью-Амстердам, и эта земля стала колонией Англии. Нью-Амстердам был переименован в Нью-Йорк, в честь брата короля герцога Йоркского. Это был город, где еврейская община впоследствии сделалась самой многочисленной — и не только в Америке, но и во всем мире.
Мы переехали в дом по 8-й программе. Это большущий четырнадцатиэтажный билдинг, облицованный красным кирпичом. Про себя я называл его Экваториальной Африкой, поскольку заселен был он преимущественно неграми, старыми и больными. Они все были предельно вежливы, добродушны, предупредительны. Жили здесь и белые американцы — из Венгрии, из США, и тоже — отменно вежливые, улыбчивые. Но в отличие от Ани я почти не понимал по-английски, Аня же вступала со всеми в разговоры, отчасти из желания попрактиковаться в языке.
Мы ездили на курсы на 18-ю «Ист», курсы назывались «интернациональными» — и в самом деле, кого только здесь не было! Китайцы, палестинцы, иракцы, югославы, «русские»... Нам выдавали талончики для бесплатного проезда в автобусе — на курсы и домой. Однажды мне не хватило талончика — и мое огорчение, вероятно, весьма выразительно отразилось на моем лице. Полтора доллара в одну сторону, полтора в другую... Три доллара были для нас величайшим богатством... И вдруг из-за соседнего стола поднялся молодой человек из Ирака и протянул мне свой талончик... Меня очень тронул его жест, идущий, как я почувствовал, от сердца... И стоило немалых усилий уговорить иракца взять талончик обратно...
Там же, на курсах, мы познакомились с Виноградовыми — очень славной парой из Ленинграда. Оба высокие, рослые. Грегори, как называли его на курсах, или Гриша, как называл его я, — с добрыми, внимательными глазами и красивым, обрамленным седеющей бородкой лицом, и его жена Валя, с круглыми, порхающими по щекам ямочками и в любой момент готовыми сложиться в улыбку пухлыми губами.
Как и мы, Виноградовы последовали за детьми, которым хотелось свободы. Они, дети, были уверены, что добьются того, чего хотят, без внешних опор и подмог. Их областью была медицина. Что до Гриши, то он занимался в Ленинграде строительством, работал в проектном институте, у него вышло три книги по специальным инженерностроительным вопросам. Здесь он и Валя жили, опять-таки как мы, в доме по 8-й программе, в квартире у них было светло, уютно, по стенам висели со вкусом подобранные фотографии родного города, написанные маслом картины, принадлежавшие кисти художника с непростой биографией, живущего в нашем Кливленде...
Что сблизило меня с Гришей? Редкостный для нашей эмиграции интерес к еврейской истории. Людей, которых бы занимало прошлое своего народа, были единицы. Гриша же брал в библиотеке тома из десятитомной истории евреев Семена Дубнова и штудировал их. Мы разговаривали о германском фашизме, о российском антисемитизме, о выдающихся еврейских талантах, немало сделавших (а если блюсти пропорции — то много больше других!) для русской и всемирной культуры и науки. Мне в особенности запомнились два его рассуждения.
Первое — о вере в Бога и религиозных обрядах. Как и я, Гриша вырос в атеистических традициях и полагал, что соблюдение десяти заповедей и норм нравственности, следующих из них, составляют суть духовного начала для евреев. Тот, кто живет по этим правилам — нравственным — считается достойным человеком. Ему будет покровительствовать Бог. Для христианства же, более снисходительного к людским слабостям и порокам, главное — любовь к Богу. Грешить и каяться, грешить и каяться, а покаявшись — просить о прощении и спасении...
Любовь к Богу доминирует над стилем жизни, который избирает христианин. Однако для евреев свойственно стремление к Царству Божьему на земле, к устроению жизни на началах справедливости и нравственных законов — по Торе и Талмуду. Для христиан же, особенно для православных, является характерным — пренебрежение к земным порядкам и поиск небесной справедливости.
Что же до второго вопроса, то суть его в стремлении переделать мир, изменить его, отсюда — роль еврейства в мировой истории. Переделка мира — какими средствами? Только ли взломом, разрушением прежних порядков и учреждением новых, чистых, высокого духовного благородства? То есть — революцией?..
— Нет, — отвечал Гриша, — миссия евреев — нести в мир заповеди Торы, влиять словом, убеждением...
Я не спорил. Для меня это был наиболее приемлемый способ. Для меня — не для мира...
И тем не менее, натерпевшись в Европе гонений, запретов, жестоких наказаний за свои убеждения, американцы /тогда еще только лишь «колонисты»/ хотели создать новую жизнь, сотворить новый мир...
В Мериленде обосновалась семья английских католиков Калвертзов. На родине католиков преследовали, и Калвертзы хотели добиться за морем-океаном иных, свободных порядков. Первое поселение Цецилий Калвертз основал в Мериленде в 1634 году. Здесь занимались, подобно виргинцам, выращиванием табака, колония росла и процветала. Однако для поселенцев суть жизни заключалась не в этом, иначе зачем они бы покинули «старую, добрую Англию»?.. Мериленд привлекал и католиков, и протестантов. В 1649 году Калвертзы, чья семья была признанной главой колонии, учредили гарантии для религиозной свободы для тех и других. Это был первый акт, обеспечивающий религиозную терпимость в Северной Америке.
Стоит отметить, что среди пилигримов имелись не только стоеросовые мужички. На «Мэйфлауэре» приплыли в Америку Джон Робинсон, учитель, получивший образование в Кембридже. Старейшиной среди пилигримов был Уильям Брюстер, тоже закончивший Кембридж. В 1636 году, спустя 16 лет после того, как «Мэйфлауэр» пристал к берегу Массачусетса, основан был Гарвардский колледж. Еще ранее легислатура Массачусетса потребовала, чтобы каждый поселок, где проживает хотя бы 50 семей, содержал на свои средства школу.
В «Двух трактатах о государстве» Джона Локка находятся зерна американской «Декларации независимости», а по сути — зерна американской демократии.
«Истинным средством против незаконной силы является сила», — писал Джон Локк.
В «Письмах о терпимости» он развил учение об отделении церкви от государства.
В нашем доме поселился ленинградский писатель Яков Липкович с женой Риммой. Нам везло на ленинградцев — дальше их число среди наших знакомых будет возрастать... Липкович был весьма заметной фигурой в литературном мире Ленинграда. Он закончил во время войны ленинградскую Военно-медицинскую академию, воевал, потом стал профессиональным писателем, его повести печатались в ленинградских журналах, его пьесы шли в театрах Москвы, Ленинграда, Казани, Перми.
В Америке он оказался отчасти из-за стремившейся уехать старшей дочери, отчасти из-за невозможности свободно писать о том, что давно залегло в душу. Он был велик ростом, толст, с несколько женоподобным лицом и острыми, под кустистыми бровями, колючими глазками...
То, о чем писал он, что печаталось в русскоязычной американской прессе, так или иначе связано было с антисемитизмом, во многом пережитым им самим. Ему перевалило за семьдесят, он боготворил Америку и старался забыть Россию, главной же душевной его любовью являлся Израиль...
Мы часто спорили, особенно когда речь заходила о русской литературе. При этом иногда мне припоминалась встреча с Вадимом Кожиновым в Москве, в ЦДЛ, где мы оказались за одним столом. В это время в «Литературке» шла в нескольких номерах полемика между ним и Бенедиктом Сарновым. Было время «перестройки», антисемитизм, пользуясь «свободой слова», «гласностью» и т.д., набирал силу. Кожинов доказывал, что великие русские писатели негативно изображали евреев, еврейский народ, его роль в российской истории. Сарнов же исходил из фальшивых установок прежних лет: антисемитизм чужд русской литературе, выдвигаемые Кожиновым взгляды ложны и т.д.
Мы с Аней наблюдали, как подходили к Вадиму Кожинову друзья-приятели, чокались, поздравляли, а он с ехидной улыбочкой сообщал им, что «размазал Беню»...
Мы спорили с Яковом, он не мог простить ни Гоголю, ни Достоевскому, ни Тургеневу, ни Некрасову антисемитских тенденций, он вообще не хотел принимать их творчество, тогда как я, во-первых, считал, что необходимо брать во внимание их отношение к собственному народу, собственной стране — безжалостно-критическое («То сердце не научится любить, которое устало ненавидеть»), а во-вторых — помимо антиеврейских настроений каждый из них обладал широчайшим спектром чувств и мыслей, обогативших и русских, и евреев своей глубиной и мощью...
Не следует, однако, думать, что Америка во все времена была страной, исполненной сплошного благолепия... В Нью-Йорке до 1737 го да евреи не имели избирательных прав. После Войны за независимость, когда всем американским гражданам гарантировалась свобода религии, в Мериленде евреи добились ее только в 1816 году, а в Северной Каролине лишь в 1868 году. В связи с тем, что после Гражданской войны возросла эмиграция немецких и польских евреев, религиозное отчуждение от них стало приобретать расистский характер. Тем более это стало проявляться в конце XIX века, когда из Восточной Европы в США эмигрировало более 600 тысяч евреев. В 80-90 годах евреев перестали принимать в некоторые частные школы, не допускали для жилья в «приличные» кварталы, многие компании отказывались брать их на работу.
В те же годы, когда в России происходил процесс Бейлиса, в США разгорелась куда более страшная кампания против Лео Франка. Дело происходило в Атланте, на карандашной фабрике, в 1913 году. На этой фабрике работала Мэри Фэган, девочка, которой в ту пору еще не исполнилось и четырнадцати лет. Лео Франк являлся здесь менеджером. Мэри Фэган вошла к нему в кабинет, Франк вручил ей конверт с причитающимися Мэри деньгами. Цех, где она работала, был временно закрыт из-за задержки с поставками некоторых деталей, Мэри спросила, не получены ли они. Франк ответил, что нет. Она вышла... И тело ее в ту ночь, на 27 апреля 1913 года, обнаружил в подвале фабрики сторож Ньют Ли...
Состоялся суд. Обвиняемым в преступлении оказался Лео Франк. Процессу над ним предшествовала антисемитская истерия, овладевшая Атлантой и подхлестываемая прессой. Утверждалось, например, что еврейская религия, осуждающая какие-либо преступные действия евреев-мужчин по отношению к еврейкам, терпимо относится к изнасилованию евреями христианок. И что «еврейские деньги» способны влиять на происходящее в Атланте, в том числе и на решение суда. Один из присяжных впоследствии признался, что им, присяжным, дали понять, что если они оправдают Франка, из суда им живыми не выйти.
В день процесса окрестности суда были заполнены людьми, вооруженными винтовками, они скандировали: «На виселицу еврея!» Франка признали виновным, судья приговорил его к смертной казни через повешение. Губернатор штата заменил смертную казнь пожизненным заключением. Однако решение губернатора вызвало новый приступ антисемитской истерии, на евреев нападали, бойкотировали их магазины и предприятия. В тюрьму проникла вооруженная толпа из 25 человек. Лео Франка вынесли из тюрьмы, швырнули в машину, которая привезла его к дому, где когда-то жила Мэри Фэган, пододвинули к росшему рядом дереву стол, велели Франку взобраться на него и, захлестнув горло веревкой, выбили стол из-под его ног...
В 1982 году, 69 лет спустя после расправы над Лео Франком, восьмидесятитрехлетний свидетель на судебном процессе Алонсо Манн сообщил имя подлинного убийцы, который во время следствия пригрозил ему расправой, если он расскажет все полиции... Только в 1986 году, после тщательного расследования показаний Алонсо Манна, Лео Франк был реабилитирован...
Вряд ли следует рассказывать здесь о Генри Форде — его история, связанная с изданием «Протоколов сионских мудрецов», достаточно известна. Кампания, носившая злобно-антисемитский характер, была развязана в 1920 году. Сборник статей «Всемирный еврей», включавший «Протоколы», был распродан в США в количестве 500 тысяч экземпляров и переведен на многие языки. В кабинете Гитлера в Мюнхене висел портрет Форда в натуральную величину. В 1931 году Гитлер в беседе с американским журналистом заявил: «Генри Форд для меня — источник вдохновения».
Не только американские еврейские организации, но и Федеральный Совет Христовых Церквей бурно протестовали против акций Генри Форда. 110 известных американских политических лидеров, в том числе и президент Вильсон, опубликовали совместное письмо в связи с фордовскими инсинуациями. В 1927 году суд признал выдвинутые против евреев обвинения ложью и клеветой, и Генри Форд вынужден был заявить, что книга «Всемирный еврей» способствовала распространению оказавшихся фальшивкой «Протоколов». Более того, Форд сказал, что осведомлен «о достоинствах евреев как народа» и о том, как много «их предки сделали для человеческой цивилизации, развития торговли и промышленности, а также об умеренности и усердии евреев, о бескорыстной заинтересованности их в благосостоянии общества».
Моя книга «Эллины и иудеи» пролежала в качестве рукописи более пяти лет. Что до «ПИКа», то я обнаружил в филадельфийской газете список антифашистских произведений, которые «ПИК» намеревался издать, в нем значились и мои «Эллины». Попытки связаться с московским издательством ни к чему не привели. Я адресовался в русскоязычные издательства в США, полагая, что для них проблема антисемитизма в Союзе представляет идейный, а не меркантильный интерес. И что же получилось в результате моего обращения в Нью-Йоркское издательство «Либерти»?.. Там назвали столь головокружительную цифру, которую надо заплатить за издание, что и думать о том было смешно... Поиски спонсора тоже ни к чему не привели.
Мне посоветовали послать рукопись в Израиль. Там жил наш алмаатинец, человек, знающий толк в полиграфии. Когда мы с Аней, предварительно с ним списавшись, попытались отослать рукопись, на почте нам сказали, что это будет стоить 35 долларов. Но мы-то, кроме фудстемпов, получали в месяц на обоих 157 долларов, минус 30 за квартиру, минус двадцать-тридцать за телефон.,. Однако нам объяснили, что есть такая форма отправки — «бай-бот». Оказалось, что тогда нужно уплатить всего 5 долларов... Мы послали рукопись, убежденные в том, что там-то издание состоится...
Но не тут-то было... Наш знакомый переговорил с владельцем крупного издательства, и тот заломил такую цену — хоть стой, хоть падай, даже побольше, чем в «Либерти»...
Рукопись продолжала лежать у меня в столе — не в той стране, где цензура, Комитет по печати и т.д., а там, где свобода слова, свобода прессы и никаких ограничений — пиши, говори, печатай, что хочешь... Были бы деньги... Были бы деньги... Были бы деньги...
Летом 1994-го мы с Аней впервые увидели Нью-Йорк...
Миша и Мариша отправились в путешествие по Англии, они в первый раз позволили себе так провести отпуск, а мы прилетели на Лонг-Айленд, где они жили, неподалеку от госпиталя, в котором работала в качестве резидента Мариша, и остались на две-три недели с нашим внуком Сашенькой...
По сравнению с Кливлендом Нью-Йорк был потрясающим. Во-первых, здесь, в отличие от Кливленда, люди не только ездили в машинах — они х о д и л и по улицам. Во-вторых, они были нормальным образом одеты, в отличие от Кливленда, где меньше всего заботились о своей внешности, о некоем эстетическом начале, без которого не обходились в России ли, в Казахстане ли, в Москве или Риге... Нью-Йорк был европейским городом, и в редкие наши поездки в «столицу мира» из Лонг-Айленда наибольшее наслаждение доставляли нам прогулки по улицам, в толпах спешащих, разнообразно и со вкусом одетых людей... Мы побывали дома у Марка Поповского, когда-то напечатавшего в «Просторе» главу из книги о Вавилове — «Тысяча дней академика Вавилова». Поповский принял нас приветливо, рассказывал об Америке, о «Новом русском слове», в котором регулярно печатал очерки об эмигрантах из России, вносивших свою лепту в культуру и науку США, рассказывал и о том, как его «возили в Европу», чтобы поставить редактором какого-то русского журнала... Я спросил, что это значит — «возили»... Поповский усмехнулся и понизил голос, будто нас кто-то мог слышать: «А вы думаете, здесь такие вещи происходят сами собой?.. Без ведома соответствующих органов?..» Я подумал, что это вполне естественно — мало ли кого любая «иностранная держава» может заслать в другую страну под личиной «эмигрантов»...
Но главное наше удовольствие связано было с «общением» с ребятами и Сашкой... В каком-то смысле они уже сделались «американцами», и когда я читал привезенные в Нью-Йорк свои рассказы, Мариша морщила носик и отводила в сторону глаза. Как-то я припомнил засевшую у меня в мозгу фразу критика Аннинского — по поводу того, что моральный, нравственный поступок всегда бывает в ущерб тому, кто его совершает... Мариша встретила мои слова весьма суровой гримаской, сказав, как бы про себя, что для нас это было «всегда так....» Но не придавая особого значения нашим «идейным разногласиям», и Аня, и я после кливлендского одиночества испытывали радость — оттого, что ребята — тут, рядом, не за океаном...
Между прочим на Лонг-Айленде произошла история, с виду незначительная, но в дальнейшем послужившая мне сюжетом для маленькой повести «Котик Фред».
Если коротко, то суть ее такова.
У ребят был кот, которого — все трое — очень любили. Когда ребята уехали, на кота напал опоссум и перегрыз ему горло. Я не сразу заметил это, а когда увидел у кота на шейке рваную рану, из которой сочилась кровь, мы решили, что необходимо что-то предпринять, и повезли беднягу в госпиталь для животных. Врач осмотрел кота и сказал, что существует два варианта: один — «усыпить» его... (У Сашки глаза сделались жалкими, обескураженными, но в них, на самом донышке, таилось жесткое «нет»...) или же сделать операцию, зашить рану... Это будет стоить триста пятьдесят долларов. Аня переспросила: «Сколько?..» — и когда врач повторил эту цифру, снова не поверила ушам. Она побледнела. Потом лицо ее приняло землисто-пепельный оттенок. Она прислонилась плечом к стене — ее качнуло из стороны в сторону, она боялась упасть... Она сказала, что у нас нет таких денег, и объяснила, что ребята, хозяева кота, в отъезде... Врач сказал, что это не имеет значения, они приедут и расплатятся... Аня горестно посмотрела на Сашку и согласилась на операцию.
Операция прошла удачно, как сообщили нам по телефону, однако необходимо в послеоперационный период продержать кота несколько дней в госпитале, при этом каждый день стоит 50 долларов. Если ждать приезда ребят, чтобы они расплатились за все, должно пройти еще недели две, сумма получается изрядная... Необходимо взять кота домой. Но при этом нужно уплатить — и за операцию, и за содержание в госпитале в течение нескольких дней... А где взять деньги? Около тысячи с гаком?..
Мы принялись звонить нашим немногочисленным нью-йоркским знакомым, но по разным причинам ничего не смогли добиться. Мы протелефонировали Володе Миркину в Кливленд, чтобы он прислал нам на необходимую сумму мани-ордер, а когда мани-ордер был получен, оказалось, что без счета в банке получить по нему деньги отнюдь не просто... Случайно в сумочке Мариши обнаружились банковские карточки, Аня позвонила в банк, рассказала всю нашу злополучную историю, над нею смилостивились... И в кошачий госпиталь, перед тем, как взять кота домой, была перечислена положенная сумма более тысячи долларов...
Я опускаю подробности, которые придавали сюжету с котом более запутанный вид. Опускаю, поскольку дело не в них, а в том отношении к домашним животным, кошкам и собакам, которые здесь, в Америке, являются полноправными членами семьи.
Впрочем, когда наши ребята вернулись, приключения с котом их ничуть не озадачили, они отнеслись к этому, как к норме.
В моем архиве сохранился номер газеты «Ритмы Кливленда», издававшейся в «Джесесси». В этом номере был напечатан мой очерк о человеке удивительном, нашем соседе. Вот он, этот очерк...
Я хочу рассказать об Иосифе Суркине. Мы живем в одном доме. Когда в ответ на звонок я поднимаю трубку, раздается негромкий глуховатый голос:
— У вас не найдется свободной минутки?.. Я попросил бы вас зайти...
Пока я жду лифта, пока иду по коридору к двери, на которой значится «708», я успеваю подумать о многом. Собственно, не подумать даже, а задать самому себе вопросы, на которые не знаю ответа.
Разве любой, большой или маленький талант — не загадка?.. И разве не загадка Иосиф Суркин, к которому я иду?.. Хороший человек, мягкий, добрый, с голубыми, то мечтательными, то улыбчивыми, то цепко наблюдающими глазами, но в общем-то человек и человек, ничего особенного. И вот однажды он звонит и с каким-то даже испугом в голосе произносит: «Прошу вас посмотреть, что у меня получилось...»
На балконе у Иосифа, на заляпанным глиной столе я вижу небольшую, вершка в полтора, фигурку: развевающаяся одежда, взлохмаченная, падающая на грудь борода, поднятые в благословляющем жесте руки... Моисей. Перед ним — толпы людей, идущих по дну Красного моря, позади — грохот фараоновых, пустившихся в погоню колесниц... Колесниц нет, как нет и народа, пересекающего пустыню, но, глядя на глиняную фигурку, я все это вижу, слышу...
Когда это было?.. Год назад, возможно чуть больше. Потом рядом с Моисеем (первой, во многом еще наивной пробой сил) встал еврей, прижимающий к груди свиток Торы, затем — Стена Плача с приникшей к ней головой молящегося. Кажется, это не мертвые камни, которым тысячи лет, он слышит, как в них стучит, бьется бессмертное сердце древнего народа, струится его многострадальная кровь... А вот — трое, читающие Книгу Книг: три еврея, три человека, вынырнувшие из потока ежедневной суеты, внимающие голосу вечной мудрости: не сотвори себе кумира... Не убий, не укради... А вот и совсем иные характеры: продрогший на ветру мальчонка, торгующий папиросами (помните: «Купите, купите папиросу.,.»), вот жители местечка с колоритными лицами и жестами, они обсуждают новость о готовящемся ли погроме или о том, что их сосед собрался в Америку... А дальше — музыканты, скрипачи... Ах, что бы там ни случилось, а ты, скрипочка, играй, плачь или радуйся, печалься или смейся — только играй, живи, не умирай, не поддавайся тем, кто жаждет растоптать тебя, разбить, заставить замолкнуть...
Откуда это взялось? — думаю я. — Пусть пока это всего лишь работа любителя, дилетанта, не знающего ни школы, ни ученья у мастеров... Другое интересует меня. Какие нити соединили с Моисеем, Торой, Стеной Плача, Скрипачом, волшебно взлетевшим на крышу и там, посреди неба, наигрывающим свою вечную песенку, — его, Иосифа Суркина, который и всю-то жизнь вспоминал о своем еврействе, может быть, лишь когда заполнял в анкете пятую графу?.. Он и к Библии-то прикоснулся, кажется, только в Вене, по пути в Америку, приняв подарок еврейской общины, с которым не расстается с тех пор... Почему, почему, почему?.. И почему началось для него все с Моисея, с Исхода?.. Не потому ли, что и сам он в свои шестьдесят пять пережил свой собственный Исход из другого Египта?..
Где, когда почувствовал он себя евреем?.. Тогда ли, когда, по пути на фронт, в Киеве узнал — не из газет, а от очевидцев — о Бабьем Яре?.. Или на фронте — на Висле, под Берлином, в Праге — там, куда его, лейтенанта, командира взвода зенитчиков, бросала война и где он заглянул в горящие огнем ненависти глаза злейшего врага еврейства — фашизма?.. Или когда, вернувшись с победой к себе в Киев, узнал вдруг, что евреи теперь числятся на особом счету: не защитники государства и его строители, а — космополиты, продавшие свою родину... Или когда, женившись, уехал с молодой женой Изабеллой в Магадан и там, работая скромным экономистом, снова столкнулся с режимом, загнавшим в лагеря миллионы людей, искалечившим миллионы судеб и евреев, и русских, и кого-кого там только не было... И еврейское, особенно отзывчивое на человеческие страдания сердце отозвалось и на этот раз... Не знаю, не знаю... Но откуда у него, жителя Киева, этот ни с чем не сравнимый, трогательный еврейский колорит?.. Где и что видел он подобное? Может быть, то был его дед, Беня Суркин, огромного роста, сильный, прочно на земле стоящий человек, переживший и погромы, и революцию, и петлюровщину?.. Или поселок, в котором жили одни евреи — и пшеницу сеяли, и сады разводили, и огороды сажали, а маленький Иосиф приезжал туда летом, к бабушке и дедушке — по линии матери — под Кривой Рог?.. В те годы американский «Джойнт» вкладывал значительные средства в организацию еврейских земледельческих поселений на Украине, в Крыму, присылал машины, зерно, породистый скот... Или то был отец Иосифа, человек тихий, самоуглубленный, призванный в армию в начале войны и погибший немного спустя?.. Ах, кто знает, где оно дремлет и когда проснется — наше еврейство?.. Но в какой-то миг оно пробуждается — у одного, когда в лицо ему бросят «Жид!», у другого, когда увидит он полотно Шагала, у третьего, когда он вглядится в знакомые и незнакомые черты на старинных, случайно сохранившихся фотографиях...
И вот Иосиф — здесь, в Америке, у него большая, дружная семья, все работают или учатся, осваивают американскую жизнь. И самая младшая в семье — Эсенька, правнучка, еще недавно только-только научившаяся лепетать по-русски, теперь уже чуть-чуть лепечущая по-английски... Дедушка — нет, прадедушка! — слепил для нее из пластилина собачку, что-то еще... И ощутил, что пальцы его тянутся к глине, что им приятно чувствовать ее податливость и прочность, что она, глина, моментами начинает жить, принимать форму... И руки, пальцы вступают с нею в таинственный, обоюдо-радостный контакт... Она слушается, она поддается, она понимает с полуслова... Как не поймет, может быть, самый близкий друг...
Не за горами день, когда ему стукнет 70. Он лепит. А я, как и многие из тех, кто видел его работы, думаю: откуда что берется?..
В чем загадка искусства, как ее разгадать, объяснить? Впрочем, надо ли разгадывать чудо, без которого нет искусства?..
...Обо всем этом я размышляю, пока жду лифта... Пока иду к двери, за которой... Не знаю, что меня ждет за ней на этот раз. Библейский пророк? Местечковый мудрец? Или наш брат, эмигрант?
Я останавливаюсь у двери, стучу и, услышав негромкое «входите», перешагиваю через порог...
Я говорю: «путешествие», а не просто «поездка»... Это слово — «путешествие» — куда более значительно, торжественно и куда больше соответствует роли, которую сыграл Израиль в моей жизни.
Я писал об Иосифе Суркине, однако теперь тот же вопрос задавал самому себе: когда, с каких пор ощутил я себя евреем?..
Да, меня били мальчишкой, меня оскорбляли словом «жид», и совсем недавно, в связи со статьей Марины Цветаевой я ушел из журнала... Но все это было не то, совсем не то. Меня преследовал «негатив», негативное отношение ко мне как к еврею, что же до «позитива», положительной начинки слова «еврей», то она была чисто теоретической, умозрительной. Все люди — братья, у всех одна праматерь — Ева, один праотец — Адам... И вот...
И вот — я никогда не забуду этого краткого момента — наш самолет коснулся земли... Земли Палестины... Земли Израиля... Это было все равно что коснуться земли сказочного царства Гвидона или не менее сказочной Атлантиды... Или воспетой Гомером Трои... Или Китежа... Самолет бежал по аэродромной дорожке, а передо мной — нет, не перед моими глазами, а где-то внутри, выхватываемые из хаоса не связанных между собой впечатлений, — мелькали Моисей в облике микельанджелевского творения, царь Давид, Соломон, Пророк Исайя, Иуда Маккавей, защитники Массады, Бар-Кохба... Нет, мне было не 26 лет, когда играет воображение, не требуя, чтобы со стороны его возбуждали... Мне было 65 — возраст, когда воображение угасает, когда холодный реализм хоронит резвую, не знающую преград романтику... И все-таки, все-таки...
Самолет остановился, но я... Я будто прилетел к себе домой. И мои дальние, за тысячи лет от меня пребывающие предки-родственники где-то там, возле самолетного трапа, ждут меня...
Такое у меня было чувство. Разумеется, оно стерлось, исчезло, когда мы спустились на землю — на трапе теснились, громко разговаривали, потом стремились поскорее проникнуть в аэровокзал, встать в длиннейшую очередь в связи с визой и надлежащими формальностями... Наконец, после знакомого нам по Союзу хаоса, в который погружен был главный зал аэропорта, мы услышали, как нас окликают — это были Гриша, недавно переселившийся во след своим детям из Астрахани в Израиль, в Иерусалим, и рядом с ним — его сын Вова, которого я видел когда-то в Астрахани, он учился в пятом классе, а мне нарисовал для обложки будущей книги поле, усеянное цветущими ромашками... Вова был гораздо выше отца, с открытым лицом и добродушной улыбкой сильного физически человека. Мы все расцеловались и сели в маленькую, расхлябанную, с облупившимися бортами машинку, подобие нашего «Москвича» первого выпуска, и покатили в Иерусалим.
В Иерусалим?.. Тот самый, который осаждали римляне?.. Тот самый, который захватывали крестоносцы?.. Тот самый Иерусалим, о котором сказано: «Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет правая рука моя! Пусть прилипнет язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалим во главе веселия моего!..» И вот мы катили по вечерней степи, похожей на казахстанскую, на мангышлакскую или астраханскую, но впереди... Впереди был Иерусалим!..
Гриша и его жена Нонна жили в двухэтажном доме, подняться в их квартиру было далеко не просто для Ани — следовало преодолеть наружную лестнице (дом располагался как бы на взгорке), затем взобраться по крутым лестничным маршам. Но все это осталось позади — квартира у Гриши состояла из двух комнат, сыроватых и прохладных, несмотря на конец апреля. Нам отвели спальню. И вот...
И вот — даже не верится! — мы сидим за столом — не в Астрахани, не в Алма-Ате, а в Иерусалиме... Гриша был такой же молчун, как и раньше. Но сидеть с ним рядом, хоть и молча, было приятно. Какое-то странное ощущение близости, родства, не нуждающееся в словах. А он посидит-посидит, потом вдруг обнимет за плечи, рассмеется: неужели это ты?.. Не верю, не могу поверить...
Волосы у него седые, тонкие, лицо, как и раньше, в веснушках, но в ссутулившейся фигуре есть нечто покорное, смиренное. Я спросил его:
— Как тебе переезд?.. Как Россия?.. Жалко было?..
Мне вспомнилось, как в начале семидесятых мы ходили на астраханское еврейское кладбище, как разыскивали могилы бабушки, тети Муси, как потом стояли перед могилами Гришиных родителей, дяди Оси и тети Розы... И говорили о Шурке Воронеле (тогда все называли его Шуркой), о его намерении уехать из страны, уехать в Израиль... Мы оба тогда никак не разделяли его намерений, и вот — прошло около двадцати пяти лет, и он оказался прав: я в Америке, Гриша в Израиле... А родина, Россия — где-то там, в туманной дымке...
На мой вопрос Гриша ответил не сразу, он помолчал, подумал, провел рукой по подбородку, размышляя, как это делал всегда.
— Видишь ли, когда у меня обнаружили рак (у Гриши за год или два до отъезда обнаружился рак предстательной железы, его лечили, он долго лежал в онкологическом диспансере, я в письмах уговаривал его ехать в Израиль, где с такими заболеваниями борются успешней, чем в нашей богоспасаемой Астрахани)... Когда я заболел раком, я должен был по болезни получить добавку к своей пенсии, а она, пенсия, и без того не маленькая: 220 000 рублей... Я пришел к врачу, он должен был подтвердить диагноз и выдать мне по этому поводу справку... Так вот, он прикинул, какая у меня пенсия и сколько я стану получать после добавки, и говорит: я получаю за свою работу 120 000 рублей, для семьи, как вы понимаете, этого мало, чтобы как-то нам прожить, я должен работать на трех работах... А вы вон сколько получаете... — Гриша помолчал. — Я ушел и больше к нему не приходил... Понимаешь, страна уже не та, не прежняя, она другая... И вот из этой другой страны я и уезжал. Это не моя страна. С одной стороны — бедность, с другой — богатство, нажитое сам знаешь каким путем... А здесь нам всего хватает... Лишнего мы, конечно, себе не позволяем, но и ни в чем не нуждаемся...
Его тревожила не собственная судьба, нет, а судьба его детей — Вовы и Юры. Вова стал христианином мессианского толка, религия сделалась стержнем его жизни... Юра увлекся историей хазар, ему кажется (я знал об этом по его письмам), что истина — там, а не в извращенном и вульгаризированном иудаизме... Юра первый в семье мечтал об Израиле, но теперь хочет вернуться в Россию, считая, что только там он сможет состояться...
История Израиля, как я понял, Гришу мало интересует. Как и ситуация, в которой находятся евреи во всем мире. У него ясный, инженерский ум, направленный узким, но ярким лучом. Он не столько размышляет, обобщает, сколько собирает факты...
Вова работал в госпитале для неизлечимо больных детей, ему трудно было выкроить время, но однажды он предложил нам нечто вроде экскурсии под названием «Ночной Иерусалим». Он заехал за нами и родителями после 12 ночи и повез в центр города...
Собственно, это не был центр, это была площадка, на которой под стеклом стоял экипаж Монтефиоре, в котором он по приезде в Палестину (а Монтефиоре приезжал из Англии в Палестину семь раз, причем последний раз в возрасте 91 года) отправлялся из Яффы в Иерусалим. Вообще же это был человек замечательный во многих отношениях: он занимался филантропической деятельностью, будучи богатым финансистом, во время наполеоновских войн вступил добровольцем в гвардию, служил 4 года, закончил службу в чине капитана. В 1837 году Монтефиоре был избран шерифом Лондона, он стал первым евреем — членом Лондонского королевского общества, королева Виктория возвела его в рыцарское звание... Что же до Палестины, то здесь были арендованы новые земли для еврейских поселений, евреи обучались на цитрусовых плантациях возле Яффы сельскохозяйственному труду, с помощью Монтефиоре в Иерусалиме были открыты первая аптека и первая поликлиника, строились жилые кварталы, появились первая типография, первая ткацкая фабрика... Дважды, защищая права евреев, Монтефиоре приезжал в Россию, был принят Николаем I и Александром II, правда, ни тот, ни другой не сдержали своего «царского слова» и не облегчили, как обещали, участь российских евреев...
Мы осмотрели карету Монтефиоре, прочитали таблички, объяснявшие, кто такой был Монтефиоре (к стыду своему, мы не были осведомлены в этом), но с площадки, помещавшейся на возвышении, виден был Иерусалим...
«О, Иерусалим, Иерусалим!..»
Он как будто повис между небом и землей — множество золотых огоньков, где сгустившихся, где слегка разреженных, как звезды в небе. И можно было представить себе Иерусалим как продолжение небесного свода, с опрокинутыми вниз пылающими созвездиями, только никак не обыкновенным городом, выстилающим землю своими огнями.... Они, эти огни, простирались внизу, они парили в пространстве, облекая в свое сияние окружавшие город холмы, они возносились вверх, смешиваясь со звездными факелами и звездной пылью...
Когда мы, затаив дыхание, созерцали эту россыпь мерцающих в теплом воздухе огней, мне вспомнился Крым, залитая огнями Ялта, лежащая вдоль морской, отрезанной молом бухты, и огни, парящие облаком над нею... И вспомнилось давнее, не замутненное дымом не-бо над Астраханью, с четким, как в атласе, контуром созвездий, с огромными, ярко горящими звездами, казалось, готовыми рухнуть на землю под действием собственного веса... То, что мы видели — внизу, по сторонам, над головой — был Иерусалим или вся моя минувшая жизнь?..
Мы возвращались домой, как будто побывали в храме...
Но прежде, чем вернуться к Грише, мы очутились у Вовы — среди ночи, как в давнишние молодые времена, когда не особенно различались ночь и день, было бы хорошо вместе... Нечто подобное, богемное, я почувствовал, когда Вова привез нас к себе домой.
Надо сказать, что Вова без всякого усилия со своей стороны издал в Москве книжку своих — очень современно написанных — стихов. В Астрахани он был известен как бард, его песни передавали по радио даже после того, как он уехал. Он великолепно рисовал, и мы с Аней видели его рисунки пером и тушью на стенах Гришиной квартиры... Однако теперь, когда он приобщился к баптистской церкви, все — стихи, песни, рисование — подверглось полному отрицанию. Нужна вера в Бога, только вера в Бога, остальное противоречит ей...
Нас встретила слегка испуганная поздним приходом, растерянная, тихая, без особых экспрессий — очень милая русская женщина в самом центре Иерусалима... В комнатке для детей помещалась двухэтажная кроватка, на ней спали девочки, что же до маленького, полуторагодовалого сынишки Илюши, то он, разбуженный нашим появлением, выполз из своей низенькой кроватки и уселся на полу, независимый с виду, с румяными щечками, крутым лобиком, светлыми — в маму — нежными волосиками...
Мы сидели на кухоньке, пили чай, вино, разговаривали о баптистской общине, во главе которой стоял пастор из Америки, умевший искренне и красноречиво убеждать... Год назад он заболел раком и вернулся к себе домой... Но именно встреча с ним привлекла и Вову, и Свету к баптистской церкви, в основном англоязычной, и она смогла отлучить Вову от алкоголизма, привезенного из Союза, и — в самом церковном здании — выделить для него бейсмонд, который он оборудовал под кукольный театр...
Он и Света уже много лет занимались кукольным театром, сами мастерили куклы, писали тексты спектаклей, сами являлись и режиссерами, и кукловодами-актерами... Здесь, в Израиле, в соответствии с принятым ими христианством, они ставили спектакли на евангельские сюжеты, но для страны, исповедующей иудаизм, сюжеты эти были чужими, а в чем-то даже и неприемлемыми... Сейчас, несмотря ни на что, Вова работал над спектаклем об Ионе, которого проглотил кит, и мы увидели забавную, почти в рост человека куклу по имени Иона (Вова сфотографировал меня, беседующего с библейским персонажем), лодку, кита...
Все это было для нас предельно неожиданным — Иерусалим, баптизм, кукольный театр, Иона... Но главное впечатление от этой ночи связано было со звездным небом, которое находилось и вверху, над нашими головами, и внизу, опрокинутое на землю, так что казалось — мы сами — где-то внутри этого неба, поднялись, улетели с земли...
Если говорить о национальном составе израильтян, то тут мы не заметили плотного, частоколом стоящего евреизма. Может быть, наши наблюдения были случайны... Нонна, Света, их наполовину русские (а у Светы — на три четверти) русские дети... О какой этнической «чистоте» можно тут говорить?.. Но речь не только об этносе... С таким разнообразием, порой парадоксальностью биографий мне еще не приходилось встречаться.
Я мало знаком был с Нонной до Израиля. Высокая, плотного сложения, немного располневшая со времени моего давнего приезда в Астрахань, с карими глазами и ломким, с повелительными интонациями голосом... Она закончила, как и Гриша, рыбвтуз, потом работала в горкоме, в обкоме партии, в промышленном отделе, но что было у нее внутри?.. Я диву дался, видя, как она покупает крестик на тонкой серебряной цепочке, к тому же она сама сказала, что раз в неделю ходит в христианскую церковь. Отчего все это? От осознания неправедно прожитой жизни?.. Думаю, нет. Поскольку то, что сейчас творится в России, она не принимает, как и Гриша. Другое дело — удары, полученные от сыновей: сначала — отъезд Юры, затем отъезд Вовы... Возникшее одиночество. Ведь она всегда принимала энергичное участие в жизни детей, помогала устроиться Юре — в Рязани, потом в Астрахани, помогала Свете получить работу после училища в архитектурном управлении и т.д. Горечь жизни приводит к религии, к вере в то, что в конце-концов справедливость восторжествует и все наши муки не останутся без воздаяния... Партия, в юности, в чем-то заменяла церковь.
Я спросил, каким образом складывался у нас в Союзе первоначальный капитал?.. И получил объяснение этому.
В городе находится управление по торговле одеждой, обувью и т.д. Поступает партия, скажем, обуви. От управления зависит — на
какую базу отправить эту партию, от базы — в какой магазин. В магазине продают часть обуви по госцене, остальное идет налево — по цене более высокой. То, что налево, разбирают люди, которые по еще более высокой цене продают обувь на барахолке. Так нарастает цена, пока обувь доходит до потребителя. Далее — обратный процесс: деньги текут в магазин, оттуда — на базу, оттуда — в управление...
Это один способ. Другой — при распределении материальных средств. Например, от тебя зависит, сколько стали выделить какому-то заводу. Ты даешь треть того, что требуется. Тогда в той или иной форме тебе дают взятку, иначе завод встанет... Так складывались большие тысячи. Денежные люди... В их интересах и возникла «перестройка». Они, эти «денежные люди», начали покупать промыслы, заводы... Иначе — зачем деньги? Новые владельцы предприятий переезжают в город, покупают дорогие квартиры и т.д.
Нонне нравится Израиль, нравится Иерусалим. Но в глубине ее души — ощущение банкротства... Зачем, ради чего жили, работали?.. Да к тому же еще и заканчивать жизнь в изгнании...
Стена Плача...
Я помнил скульптуру Иосифа Суркина: к выложенной из кирпичей стене приник — не ухом, а сердцем, всей своей плотью — старый еврей, накрыв голову талесом... Он слушает... Он беседует с Богом...
То, что я увидел, мало походило на изображенное Иосифом.
Вова, обладатель машины, вызвался привезти нас к Стене Плача. Кроме Ани и меня, в машине были Света с Илюшечкой, Света тоже была здесь в первый раз. Вова оставил машину сразу за Яффскими воротами, дальше мы шли пешком через еврейские кварталы Старого города, чистенькие, с выложенными камнем улочками-переулками, с развалинами синагоги, ее намеренно не реставрируют, просто укрепили тонкую широкую арку, в которую, если смотреть со стороны, прекрасно вписались развалины... Иногда нам встречались ортодоксы, все в черном, в долгополых кафтанах, иногда и в обшитых мехом шапках... Мы спускались вниз, к площади перед Стеной Плача, по множеству лестниц. На одной из них Вова запросто, по-товарищески заговорил с музыкантом, державшем в руке кларнет. Ему было лет 45, он подрабатывал, собирая мелочь, которую подбрасывали ему туристы, но в этом году, жаловался он, туристов немного, раза в три меньше, чем всегда. Они с Вовой поговорили об общем знакомом, который недавно поехал в Германию на заработки... Вова, как я по-нял, тоже время от времени выходит на угол — с куклами, сценками, собирая вокруг множество детей, это приятно, только вот денег у детишек не водится...
Еще когда мы сходили вниз по широким каменным ступеням, оттуда, снизу, слышалось как бы клокотание, отдаленный густой шум, подобный морскому прибою. Наконец мы увидели с высоты большую квадратную площадь и на ней — массу народа, кишевшего на противоположной Стене Плача стороне. Там собирали в кучу экскурсантов, устраивали перекличку, пели «Шолом-Алейхем», переговаривались, горласто смеялись — разномастно одетые люди, не испытывающие (так, по крайней мере, казалось) никакого благоговения в священном для еврейства месте, не стремящиеся блюсти хотя бы тишину...
Ближе к Стене толпы разделялись на мужчин (у правой части Стены) и женщин (у левой). Мы с Вовой, державшем на плече Илюшеньку, пошли направо. Здесь было довольно много людей, они стояли, растерянно переглядываясь, не зная, что делать дальше. Стена... Чтобы подойти к ней, следовало взять ермолку (их выдавали тут же), точнее — склеенное из картона ее подобие, накрыть ею голову...
Перед Стеной стояло несколько молящихся. В гуле и гаме, накрывающих площадь, трудно было сосредоточиться, ощутить молитвенное настроение. В тех, кто молился, раскачиваясь взад-вперед, что-то бормоча, закрыв глаза, чувствовалось усилие отрешиться от шума, уйти в себя, но люди эти выглядели совершенно неестественно, ничуть не гармонируя с творившимся у них за спиной базаром... Именно — базаром...
В Стене, между каменными блоками белесого цвета, с закругленными от касаний и времени закраинами, я заметил в широкой щели множество записок, сложенных кое-как, производящих впечатление неопрятности, чуть ли не урны... Я подумал, что можно было бы свернуть их поаккуратнее, ведь предназначались они не кому-нибудь, а непосредственно Господу Богу... Мальчуган лет десяти что-то писал, расположась на табуретке, стоя перед нею на коленях, — видимо, тоже некое послание Богу... Поблизости молодой мужчина, румянощекий, с коротко подстриженной бородкой, по форме напоминавшей полумесяц, замер перед Стеной, молча, с углубившемся в себя взглядом, и было похоже, что он — единственный на площади, относящийся к Стене, как положено, и что у него особые взаимоотношения с Богом, они сообщаются между собой наедине, путем прямого чтения мыслей друг у друга...
Когда мы отходили от Стены Плача, картонную ермолку полагалось вернуть. Рядом на столике находилась коробка для пожертвований, в ней горкой лежала мелочь, я бросил в нее несколько шекелей...
Аня вышла из женской сутолоки, держа в руках пачку листовок и брошюрок, навязанных ей агитаторшей от иудео-христиан... Там содержалось и приглашение в их церковь, и отпечатанная на отдельном листке проповедь...
Не такой рисовалась мне Стена Плача, не такими — пришедшие к ней евреи... Базар, базар под открытым небом, синим, знойным, под ярким солнцем, для которого нет ни тайны, ни чуда...
И какой-то нелепостью веяло от картины, на которой — вверху, под золотым шатром, полуяйцом-полусферой, сияла мечеть Омара, а где-то внизу кучковались, шумели, молились евреи...
И однако именно здесь, в Израиле, я испытал то чувство, которое прежде всегда отделяло и отдаляло меня от других. Это случалось, когда я заговаривал о человеческом достоинстве, о необходимости решительных действий, отпора любому, в любой форме антисемитизму... На меня смотрели с непониманием и усмешкой: о каком отпоре может идти речь?.. Я и сам не знал этого толком. И лишь когда сделалось известно, как израильская молодежь воспринимает фильм «Список Шиндлера», с какой иронией, даже презрением относится она к тысячам тысяч, покорно идущим на заклание, мне стало ясно: истинное сопротивление возможно только здесь...
Здесь я увидел молодых людей, юношей и девушек, облаченных в военную форму, с автоматами через плечо или болтающимися на груди. Они, солдаты израильской армии, были повсюду — на улицах, в автобусах, на площади перед Стеной Плача. Я увидел на главной иерусалимской улице, в самом центре, окна без стекол, с заостренными зубцами вдоль рам, и черные подпалины на стенах, и балкон с развороченными, смятыми воздушной волной железными перилами... Я ежедневно садился в автобус по маршруту 18, проходившему вблизи от дома, где жили Гриша и Нонна. Здесь, по этому маршруту, недавно прогремели взрывы, из автобуса выплеснулись фонтаны крови, залили асфальт... Здесь шла реальная борьба за существование еврейского народа, продолжение той борьбы, которая началась двадцать два века назад Маккавеями, которая была продолжена девятнадцать веков назад защитниками Масады... Народ разгибается, сознает себя народом... А я?.. А все мы, обретающиеся в благословенной Америке?..
Но о Масаде речь еще впереди...
О Масаде... О той самой Масаде, о которой говорят надписи на множестве маек, мы видели их и в Иерусалиме, и в Беер-Шеве, и в Тель-Авиве: «Масада больше не повторится!»
Не знаю, стало ли это в Гришиной семье обычаем или случилось это в связи с нашим приездом, но в пятницу к нему пришла на седер семья Вовы и приехал Юра из Беер-Шевы, всю свою семью привезти он не мог. И вот Гриша, как библейский патриарх, сидел во главе стола, за которым расположились Вова, Света, две прелестные их девочки, Гришин внучонок Илюшенька, которого Гриша и Нонна регулярно ездили нянчить, кроме них — Юра и мы с Аней... Седер, пятница, преддверие субботы...
Перед тем, как приступить к еде, Вова прочитал молитву. За ним поднялся Юра и так же, в полной тишине, прочитал молитву на иврите (Вова — на русском). Тут братья конкурировали между собой, и это была не просто конкуренция самолюбий, а — религий, вер, убеждений...
Юра — фигура сильная, в значительной мере эгоцентричная. В религии для него важно то, чем он является в ней, какова его роль, значительность. В детстве и отрочестве он много болел, здесь, в Израиле, иврит ему не давался, в Астрахани он был детским врачом, в Израиле работает электриком... Отсюда — стремление самоутвердиться, и не столько в собственных глазах, сколько в глазах окружающих...
Тонкие губы, острый тонкий нос, глубоко посаженные очень синие, печально-зоркие глаза, серьезные, всматривающиеся, углубляющиеся в собеседника... Негустая восточная бородка... Ему около 40 лет. В свое время мы с Аней сыграли некоторую роль в его судьбе. Чтобы встретиться с нами, он прилетел из Астрахани в Ленинград, где мы проводили отпуск, и задал нам огромное количество политико-философских вопросов. Тут было все: и Солженицын, и диссидентство, и прошлое России, и отношение к Октябрю... Ни мать, работник обкома, ни отец своими ответами его не удовлетворяли. Нас же интересовало другое: почему он принял фамилию матери — Сахаров? Он объяснил, несколько смущенно, что на студенческих концертах, когда он выступал в русском костюме и с балалайкой, фамилия «Горжалцан» выглядела смешным диссонансом... Такое объяснение для нас не выглядело основательным. Зато мы — втроем — читали Бялика, которого дал нам наш ленинградский друг Вихнович, Бялик потряс и Аню, и меня своей «Поэмой о погроме», и впечатление от нее, испытанное Юрой, было сильнейшим... Его эволюция, вплоть до приезда в Израиль, имела начальной точкой, полагаю я, именно ту нашу встречу...
И еще, думаю я, и его, и Вову в чем-то оттолкнули носители ортодоксального иудаизма — в стране, куда они с юношеской страстью рвались. Юра и его русская жена Анечка в течение года проходили гиюр, желая сделаться стопроцентными евреями, затем трижды сдавали «экзамен», при этом всякий раз надо было ехать из Наарии, где они жили, в Тель-Авив, и вопросы, которые им задавались раввинами, были заковыристы, и сама процедура никак не соответствовала принципам Галахи. Юра до сих пор эти экзамены расценивает как прямое издевательство... Тем не менее гиюр они прошли, обоим их сыновьям и самому Юре в больнице сделали обрезание...
Оттолкнули его не только раввины-ортодоксы, но и порядки, с которыми Юра столкнулся. Например, в бригаде, в которой он работает, 4 человека, все «русские», т.е. евреи, но если бы среди них оказался действительно русский, не-еврей, его бы не взяли на военную базу, где они сейчас кладут проводку. Не-евреев, т.е. русских врачей в больницы берут, соблюдая процентную норму. К арабам относятся лучше — их попросту боятся. Альтернативные кладбища только теперь начали создаваться — после истории с убитым солдатом, которого ортодоксы не желали хоронить, как других, поскольку он, по их мнению, не являлся полноценным евреем... И это, и субботний ритуал представляется молодежи абсурдом: он, Юра, например, не может поехать к родителям в субботу из Беер-Шевы: автобусы не ходят. Значит, надо в пятницу после работы мчаться на последний автобус, отправляющийся в Иерусалим вечером... Свадьбы, точнее — регистрация браков, скверная зарплата, дорогое жилье — и молодежь стремится уехать... А школа?.. Восемь лет бездельничают, зато последние четыре года учатся по перегруженной программе, сдать экзамен на аттестат зрелости могут далеко не все, не сдавшим выдается простая справка, а это в свою очередь снижает шансы найти работу...
Такое, со слов Юры, получили мы представление об Израиле. Мне кажется, он в чем-то сгущает краски, будучи обозленным на всех и вся собственными неудачами... Но дело не только в этом...
— Никогда, пожалуй, мы с женой не были так единодушно счастливы, когда узнали, что Рабин убит...
Юра пришел к выводу, что его мать, Нонна — из хазар...
Хазары импонируют ему своей веротерпимостью и гуманистическими догматами, которые более значительны, чем и десять заповедей и учение Иисуса Христа...
Он хочет вернуться в Астрахань, так как в Хазруте, книге, где сосредоточено учение, которое исповедовали хазары, сказано, что придет пора появления руководителя, пастыря, к нему придут многие и многие... Так что учить и вести надо именно там, где существовала когда-то Хазария... Он, Юра, подразумевается, и есть этот пастырь... У него бывают пророческие видения, потом они сбываются... И про необходимость отъезда в Астрахань тоже говорилось в одном из них... Между прочим, Гриша подтверждает, что иные из Юриных предсказаний сбывались...
Перед нашим приездом в Израиль я написал Саше Воронелю, что неплохо бы встретиться... Он созвонился с Гришей и в назначенный день приехал к нему вместе со своей женой Нинэлью, ранее известной мне в качестве переводчика. Стихи Нинэли Саша привез когда-то в Алма-Ату и мы опубликовали ее подборку в «Просторе», теперь она стала известным в Израиле романистом...
И вот мы сидим за столом, трое, и с нами — наши жены... Прошло почти пятьдесят лет со времени нашего астраханского «бунта». И нам — не по 16 — 17 лет, а по 65 — 66... Мы старики. Каков итог нашей жизни?..
Саша Воронель в чем-то все такой же — с узким лбом в продольных глубоких морщинах, у него сохранилась привычка — думая, рассекать ими лоб... И все такой же мясистый, с широкими крыльями ноздрей нос... И такие же припухшие веки над карими глазами, смотрящими внимательно, с затаенной усмешкой... И все тот же темпераментно-взволнованный голос, несколько приглушенный, чтобы в споре, сдерживая себя, по пунктам изложить собственные, кажущиеся неопровержимыми аргументы...
Они с Нинелью приехали в Израиль в 1974, после нескольких лет пребывания «в отказе». Он и тогда, в Москве, уже имел в науке известное имя, работал в Дубне, в лаборатории Сахарова, издавал нелегальный журнал «Евреи в СССР»... В Израиле он сразу был зачислен в университет на должность профессора, ему дали квартиру, за которую надо было заплатить 50 тысяч долларов — половину платы взял на себя университет. Сейчас, двадцать лет спустя, Саша ежегодно участвует в международных конференциях физиков, преподает в университете, является главным редактором журнала «22»... Можно рассматривать его нынешнюю жизнь как успех, но я больше склонен был считать ее поражением...
Конечно, юношеские мечтания, парящие над реальностью, сплошь и рядом оказываются неосуществимыми. Конечно, взамен отброшенных в сторону идеалов приходит более трезвая оценка — мира, в котором мы живем и который когда-то хотели переделать, а также своих, явно недостаточных для этого сил... Однако — каковы итоги?..
Не знаю, как Саше и Грише, но мне казалось чудовищным то, что мы — не в России, а в Иерусалиме... И это после надежд, связанных с «оттепелью»... С пробуждением страны, в котором принимали мы некое участие... И это — после наших иллюзий по поводу всечеловеческого братства... По поводу взаимосвязанности судеб миллионов и миллионов... После Караганды с ее страданиями, после скорби о мертвых, расстрелянных и замученных, после радужных, расцветающих надежд — на то, что для выживших подобное никогда не повторится... После новых иллюзий, уже «перестроечного» плана... После всей этой галиматьи с «демократией», «гласностью» и т.п. — оказаться Бог знает где, в чужой земле, среди чужих людей... Не значило ли это — предать собственные идеалы, предать себя?..
Когда-то мы учились в одном классе, выступали на диспутах, выпускали рукописный журнал, затем нас допрашивались в КГБ и только по счастливой случайности не упрятали в лагеря... Теперь мы обитали — я в Штатах, Гриша и Саша — в Израиле, что же до России, то страна эта выгнала нас, мы желали ей счастья — но мы были ей не нужны...
Саша и Нинэль привезли большую пачку номеров журнала «22», три вышедших в Израиле сборника Сашиных статей и воспоминаний, сборники стихов и пьес Нинэль. Что же до их приезда из Тель-Авива в Иерусалим, то здесь они бывают еженедельно: Сашина мама находится в местном норсингхоме, ей 90 лет, у нее помутился разум... Я хорошо помнил ее: она была красива, изящна, всегда нарядно одета и без памяти любила своего сына и остро тревожилась за него...
Мы с Аней, в ответ на приглашение, обещали приехать к Воронелям после Беер-Шевы, где нас ждали Феликс Марон и Нина Соколова — после женитьбы каждый остался при своей фамилии...
Палестина, Палестина...
Можно ли побывать в Палестине — и не ощутить, что эта земля связана с Иисусом Христом, с его муками, с его проповедью любви ко всем людям?..
Перед тем, как ехать в Израиль, мы решили перечитать — вслух, как обычно это мы с Аней делаем, — Булгакова и принялись за «Мастера и Маргариту», за те главы, в которых фигурирует Иешуа... И что же?.. Я и раньше знал, по ранним булгаковским рассказам, о весьма выразительных антисемитских нотках, в них звучавших, но тут... Я изумлялся не Булгакову — себе: как от меня это прежде ускользало?.. Евреи, в ярости требующие казни Христа, и Пилат, который не хочет согласиться с ними, который грозит Каиафе: «Так знай же, что не будет тебе, первосвященник, отныне покоя! Ни тебе, ни народу твоему...» И далее: «Увидишь ты не одну когорту в Ершалаиме! Придет под стены города полностью легион Фульмината, подойдет арабская конница, тогда услышишь ты горький плач и стенания! Вспомнишь ты тогда спасенного Варравана и пожалеешь, что послал на смерть философа с его мирною проповедью!» Тут Булгаков полностью разделяет евангельскую притчу, послужившую основой для религиозной ненависти к евреям, впрочем, не только религиозной: «Жиды Христа распяли!» — этот боевой лозунг служил оправданием погромов, любых форм угнетения, злобных преследований в быту — даже столь гуманные философы-христиане, как Сергий Булгаков, писал в 1944 году, находясь в Париже, что все беды, которые терпят евреи, — отмщение за казнь Христа!..
Зато Понтий Пилат... У Булгакова это не жестокий прокуратор, стоящий на страже Рима и карающий за любую попытку протестовать против давившей душу и тело власти могучей римской империи, но человеколюбец, справедливец, готовый прощать и миловать... (Кстати, его слова об арабской коннице, подступающей к Ершалаиму, оказываются вполне пророческими ныне...).
Раньше, в шестидесятые годы, когда «Мастер» был только что опубликован и эта публикация с предисловием Константина Симонова в журнале «Москва» рассматривалась как великая победа творческой интеллигенции, дышавшей, как тогда говорили, «воздухом XX съезда». В то время мы не обращали внимания на подобные вещи — это было до того, как Юрий Домбровский рассказал мне о тех вымыслах, связанных с судом над Христом, которые содержатся в Евангелиях, и до того, как случилась обострившая мой слух история с публикацией очерка Цветаевой, и до того, как я прочитал множество книг и статей, в малой мере процитированных в «Эллинах и иудеях»...
Итак, Нонна добыла билеты на экскурсию по местам, связанным с Иисусом Христом...
Мы шли по улице, которая называется «Виа Долороса» — Дорога на Голгофу, Крестный путь, которым шел Иисус Христос к месту казни... Экскурсия наша насчитывала человек тридцать-сорок, улочка то сужалась, то расширялась, наша группа то перегоняла другие экскурсионные группы, то с ними смешивалась, и, как обычно бывает в экскурсиях подобного рода, наше внимание было поглощено не столько тем, что нас окружало, сколько стремлением не отстать, не потеряться...
Как ни странно, на меня самое большое впечатление произвело начало нашего «крестного пути» — Гефсиманский сад и низенькие, какие-то горбатенькие деревца, называемые и маслинами, и оливами. Узенькие их листочки, темнозеленые сверху и серебристо-серые, как бы покрытые пушком снизу, напоминали мне листики казахстанского лоха, растущего на безводье, в лесках. Но не это поразило меня, а слова нашей экскурсоводки.
— Масличные деревья, — сказала она, — живут очень долго, этим вот маслинам не меньше двух тысяч лет... — И она указала на карабкающиеся по горному склону деревца.
— Так они видели Христа?.. — спросил кто-то.
— Вполне возможно...
Я подобрал с земли несколько веточек, оброненных кроной. Я держал на ладони эти серовато-зеленые листочки, как будто в самом деле они были свидетелями моления о чаше («Если возможно, да минует Меня чаша сия»), они слышали, как Иисус шептал, обращаясь к своим ученикам, предавшим его вскоре: «Душа Моя скорбит смертельно, побудьте здесь и бодрствуйте со Мной...»
Я держал, осматривал, щупал узенькие бархатистые листочки, поднятые с комковатой, сухой, поросшей реденькой травкой земли — и словно видел перед собой худощавого, с длинными, до плеч, волосами, остроносого еврея средних лет, с бородкой клинышком, с голубоватыми, пронзительными, озаренными внутренним светом глазами... Он был романтиком, подобно персонажам Шагала, реющим над землей... И вот — его ждала расплата...
Как и все утописты, он вынырнул из будущего, из стремнины времен, способный противостоять уносящему вдаль течению, способный грести назад и выгрести к эпохе, его породившей...
Там, где римские императоры провозглашали себя богами, он говорил об Отце Небесном. Там, где власть не знала ни жалости, ни пощады, он говорил: «Кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» — в надежде на пробуждение совести. «Кесарю кесарево, — говорил он, — Богу Богово...» — провозглашая свободу и независимость Духа, Души. И там, где почитали только силу, он говорил: «Блаженны нищие духом... Блаженны плачущие... Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю...»
Он верил, свято верил в Человека, в то, что Человеку присуща совесть, в отличие от Зверя, и верил, что люди должны поступать с другими так, как хотят, чтобы эти другие так же поступали с ними... Все это возмущало римского прокуратора и пресмыкающихся перед ним первосвященников Анну и Каиафу. Что же до сочинителей Евангелий, то им проще и удобнее было свалить всю вину за смерть Иисуса на евреев, а не на Рим, и вложить народу в уста совершенно нелепые слова: «Кровь Его на нас и на детях наших».
«И на детях наших...» И на виновных, и на ни в чем неповинных.. Так ли уж далеко отсюда до Холокоста?..
«Виа Долороса» — «Дорога скорби»... Она была слишком отреставрирована, слишком выметена, вычищена, стены домов, церквей, монастырей так и лоснились от свежей краски... И там, на Голгофе, где под обжигающим солнцем корчились в муках трое, прибитые к окруженным римскими легионерами крестам, где Иисусу смачивали пересохший рот пропитанной уксусом губкой, воздвигнут был грандиозный храм Гроба Господня, блистающий золотом, расписными потолками, драгоценными окладами множества икон, сотнями пылающих свечей в изощренной работы подсвечниках... По храму сновали рослые, румянолицые монахи в черных одеяниях, размахивали кадилами, пропитывая ладаном воздух, строго следили за порядком... Внутреннее убранство храма подавляло своим богатством, внушало трепет, но не имело никакого отношения к страданиям гонимого пророка, возвестившего, что «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» и «Горе вам, богатые!.. Горе вам, пресыщенные ныне!..»
Впоследствии, размышляя над феноменом Иисуса, Аня оставила открытым вопрос, был он сыном Божьим или только сыном человеческим. Ей казалось, что его проповедь, его жизнь, его колоссальная уверенность в собственной правоте — результат воздействия неких сил, непостижимых нашим приземленным разумом... И в самом деле, разве не загадка — Пушкин? Шекспир? Моцарт? Микельанджело? Разве не является тайной тайн неведомо откуда взявшаяся гениальность, озаряющая светом своим наше тусклое бытие?.. И что можем сказать мы о Христе (не учениках его учеников, не последователей его последователей, извративших суть учения Иисуса кровавыми бойнями крестоносцев, инквизициями, преследованиями евреев, иноверцев, еретиков...), что можем сказать мы о сгустке гуманнейших идей, которые существуют, живут уже две тысячи лет, продолжая и развивая еще более древние нравственные постулаты, зафиксированные в Торе?..
И вот мы, простившись с Иерусалимом, с Гришей и Нонной, приехали в Беер-Шеву, к Феликсу Марону и Нине Соколовой, его жене, по старой памяти носящей свою прежнюю фамилию...
Феликс и Нина — мои давнишние друзья. С Феликсом жили мы в одной комнате общежития вологодского пединститута, Нина училась на том же курсе, занималась фехтованием, участвовала в кружке выразительного чтения (разучила и читала со сцены мою первую повесть «Токарь пятого разряда»), помогала выпускать факультетскую газету, а по праздникам у нее в доме собиралась наша студенческая компания, пила водку, закусывая солеными огурцами, и пела «А я остаюся с тобою, родная моя сторона, не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна...» Все мы были иногородними, нам хотелось домашнего тепла, уюта, мы обретали у Нины то и другое... И теперь, в Беер-Шеве, вспоминали о Вологде, обо многом. Нина была шахматисткой, как и Феликс, в связи с шахматами они познакомились, на третьем курсе поженились. Из-за антисемитских выпадов отца Нины они ушли из дома, поселились в каком-то полуподвильном этаже, порядком бедствовали... Но, как сказано кем-то, любовь все превозмогает. Спустя почти сорок лет она отправилась за Феликсом в Израиль: «Я сказала ему — я как декабристка еду за тобой...» Оба они были учителями, прожили всю жизнь поблизости от Вологды в небольшом городке Соколе. Нина любила свою школу, организовала в ней музей, посвященный артисту Орленеву, была трижды лауреатом всесоюзного конкурса чтецов... Здесь, в Беер-Шеве, она не чувствует себя дома, редко выходит на улицу, потолстела, разбухла, болит рука, болят ноги... «Меня нет», — говорит она о своем нынешнем существовании.
«Меня нет...» Нина — русская женщина, преданная, самоотверженная, терпеливая, не выплескивающая свои чувства наружу — как и многие русские женщины. Обе дочери Феликса и Нины — Женя и Лена — полукровки, вдобавок их мужья — русские, у Жени муж умер, у Лены — приехал в Израиль, зовут его Ваня. Следовательно, у детей их, т.е. у внуков и внучек Феликса и Нины, всего одна четверть еврейской крови... Эта ситуация характерна для Израиля (если вспомнить Гришину Нонну...).
Что же до Феликса, то я не знаю человека, который мог бы сравниться с ним по душевности, доброте, миролюбию... Он таким был в годы нашего студенчества, таким остался навсегда. Правда, мне запомнился вечер, даже ночь, когда мы с ним бродили вдоль пересекавшей город реки Вологды, растерянные, сумрачные: в газетах было помещено сообщение об аресте врачей, «убийц в белых халатах». Что делать, как быть — нам?.. Поскольку мы тоже — евреи?.. Стоял январский мороз, набережная была безлюдной, казалось, мы затеряны в огромном, пустынном, мертвом мире. Может быть именно в ту ночь мы оба ощутили свою отнюдь не умозрительную связь с еврейским — нашим — народом...
Мы провели несколько дней у Нины и Феликса. И было что-то близкое, родное — в их семье, в атмосфере учительской интеллигентности, что-то от Чехова, от литературы 19-го века...
К Маронам как-то вечером зашли их друзья — Арон и Рая Вейцманы, учителя, преподающие в одной из местных школ. Я прочитал «Балладу о сортирах». На другой день Нина сказала:
— Спасибо за рассказы, во-первых — они хороши, во-вторых — они твои... Нет, это во-первых... Когда ты читал, ты был прежним... Даже не было заметно, что ты седой... Помолодел, глаза у тебя зажглись... А теперь ты снова сделался старым, как и все мы...
Говоря это, Нина печально улыбалась. В ее голосе, во всем ее облике было много теплоты, даже нежности, так — незримо — веет от горячей печки теплом, особенно когда к ней приникаешь с мороза — промерзшими руками, щекой...
И Аню, и меня совершенно очаровала их внучка Анечка — тоненькая, с развитой грудью, узкими, плотно сжатыми губами, с пронзительным взглядом голубых, строгих глаз. У нее выпуклый лоб, широкие светлые брови, суровая скупая улыбка... У Анечки был в России муж, отличный слесарь. Когда они оба пришли в ОВИР, чтобы сдать паспорт и получить новый, он опустил руку в карман за паспортом, но так его и не вынул...
Анечке 22, она учится в сельскохозяйственном колледже, много занимается, лекции читают на иврите. Несколько месяцев она проработала в кибуце. «Пошлют на поле — полоть... Потом все перекапывают... Спрашивается, зачем пололи?..» Такой работы — впустую — много. Кибуц держит отели, мотели, обслуживает туристов, а на полях работают арабы... У нее отношение к кибуцу презрительное, как к очередному обману. В ней сильна разочарованность в той жизни, которой она живет, но характер у нее сильный, независимый. Ее уважают в учебной группе, часто звонят, советуются... Поговорить с нею обстоятельно нам не удалось. Замкнута. Но за столом слушала наши рассказы с любопытством, ловила каждое слово.
Ее удивляет и оскорбляет всякая ложь. Например, она ездила в Финляндию и Данию в составе школьной экскурсии, формировавшейся в Москве. После того, что они видели, все ребята решили жить только на Западе. Но вот что противно: школьники-экскурсанты считались русскими, а встречали в Москве их родители-евреи... К тому же родители — все, как один — были дипломатами...
Прощаясь, Анечка слегка разморозилась, даже потянулась поцеловаться...
Аня — моя... Анечка — внучка Феликса и Нины... Анечка — жена Юры Сахарова, гришиного сына... К сожалению, нам не удалось побывать у них дома, ребятишки, Тимоша и Даня, валялись в гриппе, но Юра и Анечка приходили к Маронам, а напоследок мы даже сфотографировались с Анечкой — она преподнесла нам билеты для поездки на Мертвое море и в Масаду, пришла проводить, помахала рукой вслед экскурсионному автобусу...
«Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка...» Меня давно занимало — почему в этой исконно-посконной, исполненной щемящей грусти и бесшабашного веселья еврейской песенке присутствует русская балалайка?.. Я так и не нашел ответа. Зато здесь, в Израиле, в Беер-Шеве встретился с балалайкой, и не просто музыкальным инструментом, а — судьбой...
Анечка кончала музыкальное училище по классу балалайки, а для Юры идеалом женственности были голубые глаза, косы до талии и — балалайка... Они познакомились в Рязани, где Юра проходил врачебную практику, и вскоре она стала его женой...
Анечка пришла к Феликсу, как я и просил, с балалайкой. Не то чтобы красивая, но — артистичная: волосы распущены, отброшены на спину, глаза светло-голубые, всего выразительней — плечи, которыми она поводит, расправляя во время игры, как перед взлетом... И — широкий, отрывистый взмах руки, похожей под расписным, цыганистым платком на крыло... И такая же — до пола — юбка...
Когда уезжали, таможня не хотела выпускать балалайку: художественная ценность... (Действительно, балалайка у нее не стандартная, особенная — она вместе с бабушкой, у которой воспитывалась, ездила в село, к мастеру-балалаечнику, он мастерил привезенную Анечкой в Израиль балалайку целый месяц). Пришлось заплатить — чтоб выпустили... А дальше случилось так, что багаж, отосланный из Астрахани, не пришел, потерялся, на руках остались только — Тимоша, Дима и балалайка...
Вначале жили в Наарии. Была долгая, унизительная процедура с гиюром. Хотелось доказать проводившим экзамены раввинам: я и сама, без вашего гиюра, кое-чего стою... Взяла балалайку, подъехала к отелю, стала играть — не балалаечное, а классику, в переложении для балалайки... Собрался народ, за час-полтора у меня скопилось почти 75 шекелей. Я и потом приезжала к отелю, играла — не столько ради заработка, сколько для себя, чтобы почувствовать себя человеком...
— А теперь?
— Теперь работаю на большом заводе, две тысячи рабочих, сплошь женщины, производим электронное оборудование. Все в белых халатах. В месяц получаю 2400 шекелей. Сижу одна в комнате, в должности оператора, наблюдаю за приборами, которые управляют производственным процессом. В пять утра встаю, за нами приходит автобус. В три часа я уже дома. Раз в год — отпуск. Поездки коллективом на Эйлат. На заводе ценят добросовестных...
— А балалайка?
— На весь Израиль нас пятеро — балалаечников, я одна женщина... Как-то раз меня пригласили в ансамбль, играли в ресторане, но заплатили мало, я сказала: «Моя цена — в два раза больше...» И от дальнейших выступлений отказалась...
Мертвое море... «Лунный пейзаж» по пути к нему, так многократно называли песчанно-холмистую местность наши экскурсоводы... Соляной столп, в который превратилась оглянувшаяся назад жена Лота... Кибуц, в котором торговали упакованной в пакетики целебной грязью, фирменным мылом, разными лосьонами, притираниями, все это за немалую цену... Для меня же главной целью поездки была Масада, о которой я столько читал. В Беер-Шеве, проходя с Феликсом по улице, я увидел на прилавке «Иудейскую войну» Иосифа Флавия, купил ее и прихватил с собой. Прихватил, чтобы полистать главы, посвященные Масаде, около или в самой крепости, вернее — среди остатков ее, среди развалин, которым более двух тысяч лет — построил Масаду (на иврите слово это обозначает «крепость») брат Иуды Маккавея первосвященник Ионатан...
Мы поднялись, как и все, на фуникулере на вершину горы, а точнее — на вершину крутой, почти отвесной скалы, но не пошли за экскурсией, на площадку с реставрируемыми крепостными сооружениями, а присели поблизости от входа внутрь, на скамеечке, под крытой галерейкой. Отсюда все было видно — и окрестности Масады, и дикие, вырастающие один поверх другого, серые уступы, без единого клочка травы, и едва заметная, вырубленная в камне тропа, и синее, головокружительно-глубокое небо над крепостью... Над бывшей крепостью... Бывшей, бывшей...
Я не встречал в мировой литературе ничего более потрясающего, чем то, что произошло здесь в 73 году н. э., 15-го нисана, в первый день Пасхи... (Я не перевожу эту дату в современный российский календарь, ибо не знаю, что было на территории нынешней России в апреле, соответствующему еврейскому месяцу нисан, в том 73-м году...). Ни одна трагедия Шекспира не встанет вровень со случившимся тут — и не с одним, не с двумя, не с десятью человеками — их было 960...
Масада явилась финалом Иудейской войны (66-70 гг.), войны маленького, по сути — ничтожного государства, если сравнивать его с величайшей в мире Римской империей. Около миллиона евреев погибло в этой войне, около ста тысяч было взято в плен — и что произошло с ними дальше?.. Одних продали в рабство на рынках Азии и Африки, других оставили д ля борьбы с дикими зверями в римских цирках, часть отобрали, чтобы на потеху толпе сбросить с Тарпейской скалы. Тит, победитель Иудеи (у него было войско в 80 тысяч легионеров, а осаждавшийся четыре года Иерусалим защищало 23.400 еврейских воинов), празднуя в Берите и Кесарии дни рождения своего отца и брата, устроил военные игры и гладиаторские бои, во время которых множество пленных евреев, для увеселения публики, брошено было на растерзание львам и тиграм. При этом Второй Храм, гордость Иудеи, был разграблен и сожжен, превращен в груды пепла...
В Масаде засели сикарии, «кинжальщики», самые «левые», как сказали бы мы сейчас, самые ожесточенные враги Рима. И не только Рима — для них противниками были те, кто предпочел не бороться с Римом, а подчиниться, покориться ему (очень современная психология, присущая ныне отнюдь не малому количеству евреев...). «Ведь нет никакой разницы, говорили сикарии, между ними и чужими, так как они постыдно продали свободу, за которую так много было войн, и сами облюбовали римское рабство»...
Защитники Масады, с которыми были и жены, и дети, не хотели становиться рабами, не хотели, чтобы их жен насиловали и убивали римские легионеры, не хотели, чтобы детей их сбрасывали с Тарпейской скалы... Между тем Сильва, римский полководец, окружил всю местность снаружи обводной стеной и принял все меры, чтобы никто из гарнизона крепости не мог бежать. За крепостью находилась скала, лежавшая на 300 локтей ниже Масады. Сильва приказал своему войску занять ее и подвозить к ней землю. Сооружена была насыпь в 250 локтей высоты и в 50 локтей ширины. Здесь находились осадные машины, которые могли с помощью тарана сотрясать крепостную стену. К тому же на площадке в 50 локтей построили башню в 60 локтей высоты, сверху до низу обшитую железом. С нее римляне метали камни и стрелы, отгоняя со стены защитников Масады...
Какая крепость устояла бы перед римским войском, столь изощренном в искусстве осады?..
Элиазар, вождь сикариев, понял, что падение Масады неминуемо, и обратился к своим товарищам с такой речью: «Уже давно, храбрые мужи, мы приняли решение не подчиняться ни римлянам, ни кому-либо другому, кроме только Бога, ибо Он Один истинный и справедливый Царь над людьми. Да не посрамим себя мы, которые не хотели переносить рабство прежде, не предадим себя теперь добровольно и рабству, и самым страшным мучениям, которые нас ожидают, если мы живыми попадем во власть римлян! Ибо мы первые восстали против них и последними прекратим борьбу. Я смотрю на это как на милость Божью, он даровал нам возможность умереть прекрасной смертью и свободными людьми, чего не суждено другим, попавшим в плен...»
Так говорил Элеазар. Но его мнения отнюдь еще не разделяли все присутствующие. Одни спешили принять его предложение и чуть не возликовали от радости, так как они смерть считали великой честью для себя, но более мягкие охвачены были жалостью к своим женам и детям, они со слезами переглядывались между собой и тем дали понять о своем несогласии. Элеазар продолжал повышенным голосом, вперив свой взор в плачущих: «Жестоко я ошибался, если я мечтал, что предпринимаю борьбу за свободу с храбрыми воинами, решившими с честью жить, но и с честью умереть... Каждому должно быть ясно, как жестоко римляне будут нам мстить, когда возьмут нас живыми... Тут одни будут видеть своими глазами, как уводят его жену на позор, там другой услышит голос своего ребенка, зовущего к себе отца, а он, отец, связан по рукам! Но нет! Пока эти руки свободны и умеют еще держать меч, пусть они сослужат нам прекрасную службу...»
В ожидании, когда вернется экскурсия, мы читали Иосифа Флавия, стараясь представить, что и как происходило здесь, на этом месте, 1923 года назад... Тогда тоже был месяц нисан, т.е. апрель, и наступал первый день Пасхи, главного праздника для всех евреев, и богомольных, и атеистов, и агностиков вроде меня, — праздник освобождения от египетского рабства... И все, все здесь было таким же, как в тот день: те же серые скалы, те же крутые утесы, то же вечное, синее небо... Правда, в то время не было ни этой скамеечки, на которой мы сидели, ни этой галерейки, ни фуникулера, ползущего по стальному тросу снизу вверх и затем сверху вниз... Там, на площадке, по которой бродила наша экскурсия, находились развалины дворцов и складов царя Ирода, ритуальные ванны и древнейшая в Израиле синагога эпохи Второго Храма, но вряд ли все это помогло бы вообразить событие, совершенно невероятное... Описанное Иосифом Флавием в стиле классических трагедий, игравшихся перед многотысячным амфитеатром, оно не дает представления о происходившем в сотне метров от места, на котором сидели мы с Аней, рядом с дорожной сумкой и металлической тростью, на которую в последние годы, из-за непорядка с мениском в колене, Аня опиралась при ходьбе...
Воображение отказывает. Я просто перечислю сообщаемые Флавием факты. Обнимая с любовью своих жен, лаская своих детей, защитники Масады исполняли над ними свое решение, как будто чужая рука ими повелевала. Их утешением в этих вынужденных убийствах была мысль о тех насилиях, которые ожидали их у неприятеля. И ни один не оказался слишком слабым для этого тяжелого дела — все убивали своих ближайших родственников одного за другим... Затем избрали по жребию десять человек, которые должны были заколоть всех остальных. Расположившись возле своих жен и детей, охвативши руками их тела, каждый подставлял свое горло десятерым. Когда последние пронзили мечами всех, они метали жребий между собой. Кому выпал жребий, должен был убить всех девятерых, а в конце самого себя... Наконец оставшийся самым последним поджог дворец и вонзил в себя меч до рукояти.
Одна старуха и одна родственница Элеазара вместе с пятью детьми спрятались в подземный водопроводный канал и затем рассказали обо всем, происходившем у них на глазах. Число убитых, включая женщин и детей, достигло 960 человек....
Я думал о Масаде и там, на скамеечке, и потом. О трагедии Масады. И о самом «духе Масады» — духе сопротивления, духе, превыше всего ценящем свободу. Думал о том, что ведь должен, должен этот «дух Масады» унаследоваться множеством поколений, живших в галуте... Но рабское, холуйское, приспособленческое начало глубочайшим образом вкоренилось в наши души, съело гордость, съело чувство человеческого достоинства, заменив его жалобными всхлипами по поводу антисемитских выходок, оскорблений, государственной дискриминации...
«Масада не повторится!» Я понимаю это не в том смысле, что дух ее умер и погребен в давнем прошлом, а в том, что римляне — любого сорта и склада — не добьются больше ее поражения...
«Масада не повторится!»
Дай Бог, дай Бог...
Саша Воронель, как и обещал, встретил нас на тель-авивском автобусном вокзале, куда мы приехали из Беер-Шевы. Он подхватил наш чемодан и повел нас к своей машине. По дороге он сказал:
— Я почти дочитал твою вещь... (Я оставил ему «Эллинов», когда мы встретились у Гриши). Там не хватает двух слов: «Российская империя». Были бы они — все можно было бы сократить наполовину...
— Почему?
— Да ведь ясно же: русский народ — имперский, все мечтали от него освободиться...
Мы не смогли сразу найти машину, Саша не помнил точно, где он припарковал ее. Оставив Аню на скамеечке, мы отправились ее разыскивать. Искали машину чуть не полчаса, пока обнаружили в двух или трех кварталах от вокзала, нового, еще не имеющего надлежащей площадки для паркинга... Мне показалось это маленькое приключение символичным: Саша не знал, куда поставить машину, но знал, и совершенно точно, как и куда вести человечество...
Российская империя... Имперский русский народ... Мы с Аней прожили в Казахстане, то бишь в имперской колонии, 35 лет и хорошо представляли себе «благодетельные последствия» развала СССР... Однако Саша и слушать не желал никаких возражений, да я и не очень на них настаивал, помня, как в давнопрошедшие времена, в десятом классе, мы беспрерывно спорили, какого бы предмета ни коснулись. Может быть, на меня повлияла Америка, может быть — что-то другое, скажем, возраст или прикопленный жизненный опыт, но у каждого есть право на собственное мнение, и мнение это является результатом биографии, виденного, слышанного, читанного, в значительной мере — пережитого, так что это так называемое «собственное мнение» не так просто переменить...
После квартир Гриши и Феликса жилище Воронеля, профессора Тель-Авивского университета, показалось мне роскошным. В квартире было пять или шесть комнат, находилась она в центре Тель-Авива, и зеленом районе, дом на 12 этажей, живут в нем офицеры-отставники. В большой комнате — ливингрум — стена, обшитая коричневой мешковиной, на ней — около 50-ти масок, порой страшных, с изуродованными, гримасничающими выражениями лиц. «Когда я езжу куда-нибудь, не могу себе отказать...» — объясняет Нинэль. Три большие матрешки на стеллаже. И ничего еврейского. Множество книг, стеллажи с книгами — в основном русские, советские издания. И зарубежье — самиздатовское. Огромный обогреватель, он же кондишен, от которого мы в первый день (вечер) замерзли, так как не умели его выключить. Два компьютера — в большой комнате и там, где Сашин кабинет.
(Забавно: в Астрахани у Воронеля была отдельная комнатка, весьма комфортная квартира, в которой жили его родители и дедушка. И Грише, и мне все это представлялось невероятным шиком. Здесь, в Израиле, да и в нашей кливлендской квартире по 8-й программе сохраняется та же дистанция в «уровнях жизни», которая определяет взгляды, нравственные принципы...).
К вечеру Саша и Нинэль ушли на совещание: ученые из России хотят обратиться к Пересу, чтобы государство помогло обустроить новоприбывших, дать им надлежащую работу. Перес присутствовал на совещании, обещал помочь. Ему, впрочем, не очень верили: предвыборные обещания... Тем не менее журнал «22», в котором регулярно печатает свои романы Нинэль и где Саша является главным редактором, журнал этот выходит при содействии отдела культуры министерства науки и искусств, общественного фонда «Москва — Иерусалим» и т.д., что, по-моему, совершенно невозможно в Америке...
Вечером и на другой день я расспрашивал Сашу об Израиле, об арабах, об отношении — его, лично — к России и т.д., и в основном то, о чем говорил он, поддержки у меня не встречало, напротив... Но я стремился не спорить — из тех соображений, которые приводил выше.
Рабин, говорил Саша, прав, другого выхода нет — нужен мир, но с позиций силы. Россия, «с позиций силы» утверждавшая себя в качестве колониальной державы, для него была неприемлема, враждебна. Революция, большевики, Ленин — все укладывалось в некую схему. Конкретные обстоятельства, индивидуальная человеческая жизнь, сочувствие, сострадание — все это находилось вне схемы. О неграх у Саши столь же враждебное, жесткое до жестокости мнение, как и об арабах: никаких послаблений, демократия, закон... Иначе над Америкой нависает черная опасность, по отношению к неграм необходимы суровые меры, запреты, история с Симпсоном доказывает это...
Тут я не мог не возразить, не опрокинуть «настоящее» в «прошлое», но Саша стоял на своем. Я пытался убедить его в том, что — может быть хватит учить? То мы, евреи, учили Россию, теперь — американцев, как им надо жить... Да, оправдание Симпсона, вероятно, виновного в убийстве белой жены и ее любовника, не соответствует понятию «закон», однако вся черная Америка была предельно возбуждена, президент и правящие круги, возможно, не хотели повторения событий 1993 года в Лос-Анджелесе... Да, «закон есть закон», когда нравственные начала, традиции, воспитание примерно одинаковы. А если нет?.. Но не умозрительные рассуждения подействовали на Сашу и Нинэль, а рассказ о нашем доме, живущих в нем неграх — приветливых, учтивых, добропорядочных — старых и больных неграх, в отличие от грубоватых, порой озлобленных — молодых, которых мы порой встречаем в магазинах и т.д.. Для Саши и его жены услышанное было внове...
Я замечаю, что для евреев характерны чрезвычайная теоретичность, происходящая от рационального склада ума (отсюда не языческое поклонение пню и т.д., а невидимому, абстрактному Богу), а также от недостатка живого, чувственного элемента, и потому нет у нас Есенина, есть Мандельштам... И мало красочных эпитетов, мало живописности — взамен ее «современная живопись», музыка, математика... Мало плоти. Может быть хасиды это сознавали, хотели восполнить?..
Такого рода «восполнение» происходит, заметил я, за счет матерных слов. И Саша, и Нинэль, и в текстах журнала слова эти хвастливо выпирали, в употреблении их сквозила явная нарочитость... Я не удержался и об этом сказал. Мне возразили: свобода... Свобода во всем... Однако — почему же «во всем»?.. Человек утвердил себя в качестве человека, когда возникли сформулированные Моисеем запреты... Но суть для меня не только в этом. Я прожил в общежитии с вологодскими, «от земли», ребятами, затем — 2,5 года в армейской казарме, затем 35 лет в кругу литераторов... Матерщина была междометием, эмоциональным выплеском. Теперь принято — ради щекотания половых органов — материться обязательно — мужчинам при женщинах, женщинам при мужчинах... Аня росла не в рафинированной обстановке, где зажимали девичьи ушки в ответ на каждое грубое
словцо. Но когда мы гуляли в садике возле нашего дома в Алма-Ате и присели на скамеечку, рядом с нами расположился молодой казах и начал материться. Мы поднялись, чтобы уйти, но мне показалось непристойным — то, что позволил он себе всю эту грязь при Ане... Я вернулся и высказал ему все, что хотел. Для него я был «аксакалом», раза в три старше, чем он... «Ну, ты меня запомнишь...» — пробормотал он и ткнул меня чем-то в бедро. Я не сразу заметил, что джинсы мои окрасила кровь и течет она все усиливающейся струйкой... Ударь он меня ножом-финкой на три-четыре сантиметра левее, он пропорол бы кишку или мочевой пузырь... Милицейский фургон стоял поблизости, из него выскочили, но никого, понятно, не поймали... Потом приходили к нам домой, составляли протокол, знакомый врач настаивал, чтобы мне делали противостолбнячную сыворотку...
Так это было. Что же до Саши, то в школе с его языка не слетало ни одного матерного слова (в отличие от меня). Теперь же, подчиняясь «интеллигентской» моде, он провозгласил «полную свободу» словоизвержения...
О Свобода!.. От рабства, от крепостничества, от материального ига... Сейчас мы сидели в квартире главного редактора литературного журнала и наслаждались великой Свободой — вершиной добытых прежде Свобод!..
На другой день Саша привез нас в Кейсарию, находившуюся на пол-пути от Тель-Авива до Хайфы. Он знал и любил это место — и в самом деле, мало найдется, вероятно, уголков на земном шаре, где в такой же мере сосредоточилась бы, сконцентрировалась бы, спрессовалась память Истории...
Саша водил нас по территории Национального парка Кейсарии (так это теперь называлось) и рассказывал — о древнейшем периоде персидского правления за почти три века до н. э., когда финикийцы построили здесь первое поселение; и об эллинистическом периоде, начавшемся за триста лет до н. э. и длившемся три века; о сменившем его римском периоде, с 37 года до н. э. и до 324 года н. э.; о периоде византийском, затем арабском, затем об эпохе крестоносцев, мамлюков, оттоманской империи... Нинэль и ее племянница, присоединившаяся к нам в Тель-Авиве, слушали Сашу без большого интереса, поскольку бывали наверняка в этом месте и раньше, но для Ани и для меня все, что мы видели, представлялось чем-то вроде застывшего сгустка времени.
Это еще царь Ирод построил в начале, в самые первые годы н. э,, город, названный им Кейсарией, — в честь своего покровителя Октавиана Августа, римского императора. И мы спустились к сцене колоссального, на 4000 посадочных мест, сооруженного при том же Ироде театра — наши голоса разлетались по всему амфитеатру, слышавшему две тысячи лет назад монологи из трагедий Эсхила, Софокла, Еврипида... И все это на вольном воздухе, под шум доносившегося с берега прибоя... Тут же были развалины и подземные залы, где гремели своими доспехами крестоносцы тысячу лет спустя — рыцари Круглого Стола короля Артура, рыцари Ричарда Львиное Сердце, вальтерскоттовского Айвенго... Романтика ранних отроческих лет в моем воображении перемешивалась с погромами, резней, насилиями, которые чинились крестоносцами по дороге к Гробу Господню, — евреев было ими перебито, думаю, больше, чем сарацин... Случилась забавное приключение: как раз когда Саша говорил о сарацинах, то есть арабах, владевших Кейсарией с VII по XI век, через центральный вход потянулась большая группа ребятишек лет восьми-десяти... Они остановились под аркой, в проходе, гладили камни, из которых была сложена ограждающая парк стена, гладили, словно чувствуя излучаемое этими камнями нежное тепло... С ребятишками был мужчина
— высокий, худощавый, видимо учитель. Саша оборвал свою речь-инвективу против арабов, извечных врагов евреев, хмуро заметив, что вот они, потомки сарацин... И в этот момент какой-то мальчуган помахал нам рукой, высоко вскинув над головой тоненькую ручонку с растопыренными пальцами... Я ответил. Тогда сосед того мальчика, тоже весело улыбаясь, поднял руку и послал мне воздушный поцелуй, коснувшись ладошки губами. Я ответил тем же. И в ответ — рощица детских рук — по мере движения группы, она двигалась мимо нас: кто махал, кто посылал поцелуи, у всех радостно горели глаза, и один мальчуган — маленький, полненький, загорелый — выскочил из рядов, точнее — из живого, льющегося мимо нас ручейка, подбежал ближе, прилег на камни-ступени, ведущие на небольшое возвышение, на котором стояли мы втроем, и, продолжая махать рукой, крикнул: «Шолом алейхем!..» — и тут же убежал, опустив застенчиво голову. Мы стояли, махали ребятишкам, ошеломленные...
Не знаю почему — то ли густо-синее, до черноты, море с белыми, как ягнята, гребешками, похожее на море — Черное море моего детства, то ли ребятишки... Но я вдруг вспомнил, что то ли во втором, то ли в третьем классе — во всяком случае до войны — я прочитал в журнале «30 дней», основанном Горьким, пьесу о Бар-Кохбе, она потрясла меня... Это было мое первое знакомство с еврейской историей, еврейской литературой... Как она, эта пьеса, попала ко мне? Скорее всего, мне дал ее прочесть отец... И вот, спустя почти 60 лет, я — в Израиле, в Кейсарии, которая была центром для римлян, подавлявших восстание Бар-Кохбы...
Бар-Кохба...
Римский император Адриан приказал воздвигнуть в Иерусалиме храм Юпитеру на месте разрушенного Титом Второго Храма, сам же вновь отстроенный Иерусалим, уподобленный прочим римским городам, назван был Элия Капитолина. Евреям запрещалось соблюдать субботу, делать брит-милу, женщинам — погружаться в микву и т.д., за нарушение императорского указа полагалась смертная казнь.
Во главе восстания стоял Шимон бар-Косба, которого рабби Акива назвал «Сыном Звезды», почему впоследствии Шимон бар-Косба стал известен как Бар-Кохба. Он был властным и вспыльчивым военачальником, человеком гигантской силы и громадного личного обаяния. Под его знамена стекались десятки тысяч еврейских бойцов. Бар-Кохба не отличался благочестием, он говорил: «Боже, если ты не хочешь нам помогать, то не помогай хоть нашим врагам, ибо тогда мы, наверное, победим». Под предводительством Бар-Кохбы евреи отбили у римлян 50 крепостей и около тысячи городов и селений. Главным городом восставших был Бейтар. Шел 132 год н. э.
Адриан поставил во главе римлян своего лучшего полководца — Юлия Севера, который применил тактику тотального уничтожения, она состояла в сожжении посевов, разрушении жилищ, деревень, городов, а кроме того в истреблении всего живого: мужчин, женщин, детей, стариков, домашнего скота. Целый год римское войско вело осаду Бейтара. Наконец город был взят Юлием Севером. Из Бейтара не вышел живым ни один из его защитников. Бар-Кохба погиб в бою. Иудея превратилась в пустыню... Погибли десятки тысяч евреев, а тех, кого взяли в плен, продали в рабство. Рабби Акиву римляне привезли в Кейсарию — туда, где ныне прогуливались мы с Сашей Воронелем... Здесь было казнено, судя по дошедшим до нас данным, более двадцати тысяч восставших.
Поразительна судьба рабби Акивы (его полное имя — Акива бен-Иосеф). Он не был из аристократического рода и до сорока лет служил пастухом. В сорок лет он впервые обратился к Торе. Через некоторое время сделался духовным руководителем еврейского народа. Самым существенным в еврейском вероучении Акива считал принцип: «люби ближнего твоего, как самого себя». В «Пиркей авот» («Поучениях отцов») содержится глубоко диалектическая мысль рабби Акивы: «Все предвидено, но воля дана...» Это значит: человек сам отвечает за свои поступки, ему дана свобода выбора, хотя Богу заранее известно, чем определится выбор, чему будет отдано предпочтение — добру или злу...
Акива был не только сторонником Бар-Кохбы, но и вдохновителем восставших. Римляне это знали. Римский наместник Руф решил примерно его наказать. На эшафоте палачу было приказано рвать тело Акивы железными клещами... В то время казнили тысячи людей — за исполнение субботы, за обрезание, за съеденный у всех на виду кусочек мацы... Акава принял муки страшной казни, как герой и страдалец, проявив неколебимую веру, твердость духа, несокрушимую преданность народу... Когда рвали на куски его тело, Акива шептал слова молитвы: «Слушай, Израиль! Господь Бог наш — Бог един!..» Поблизости от эшафота находились его ученики. Потрясенные мужеством Акивы, которому в это время уже исполнилось восемьдесят пять лет, они говорили:
— Учитель, учитель!.. Где же мера терпению твоему?..
Все это происходило вскоре после разгрома восстания в 135 году н. э. (по некоторым данным, до казни Акиву продержали три года в тюрьме). И так же накатывали на берег волны, шуршали галькой, и вились в небе чайки, перекликаясь капризными детскими голосами, шелестели на слабом ветерке деревья... Только не было стоянок для автомашин, магазинчиков с антиквариатом, ресторанов на открытом воздухе...
Рабби Акива не выдавал себя за сына Бога. Никогда рабби Акива не лицемерил, не убеждал прощать и любить врагов своих... Он ненавидел римлян, как врагов евреев. И мечтал всю жизнь об избавлении своего народа от римского владычества, о восстановлении Иерусалима и Храма...
Он был похоронен в Тверии, туда, к его могиле, приходят люди... Но никто не знает в точности, где, в каком месте Кейсарии была его Голгофа, и нет ни храма, ни синагоги, ни хотя бы каменной плиты в память о ней...
Мы возвращались в Тель-Авив поздним вечером. Город сверкал, переливался, перемигивался огнями, которые рекламно вспыхивали на фасадах домов, змеились над крышами, плясали в витринах продолжавших торговать магазинов. Кинотеатры, кафе, разного рода увеселительные заведения, функционирующие чуть ли не всю ночь массажные кабинеты... Толпы на улицах — девицы с распахнутыми на груди блузками, в мини-юбочках, обтягивающих полноватые бедра, с золотыми висюльками в ушах, на шеях, с золотыми бегущими искрами на пальцах... Парни, вожделенно смотрящие на девиц... Я знал, что и те, и другие завтра наденут рюкзаки, повесят на плечо автоматы и вернутся в свои части... Но все, что было сейчас перед глазами, слишком контрастировало с тем, что виделось (или воображалось) нам в Кейсарии, откуда на память Аня везла шесть маленьких, с наперсток, рюмочек из темно-фиолетового стекла, под цвет моря, — самый дешевый из предлагавшихся там сувениров... Мне же, при въезде в богатый, роскошный Тель-Авив, припомнились слова рабби Акивы: «Бедность украшает дочь Израиля, как красная ленточка — шею белой лошади...»
На другой день мы улетели в Америку — к себе, так сказать, домой...
Не помню в точности, когда мы отправились в Бостон, да это и не имеет значения. Мы взяли билеты на автобус и добирались до Бостона более пятнадцати часов. За это время мы вдосталь насмотрелись на леса по обе стороны дороги — бескрайние леса, то с густо растущими елями и соснами, то с раскидистыми дубами, кленами, белоствольными есенинскими березками — все напоминало Россию средней полосы и ту, что расположена северней — Владимир, Вологда, Архангельск... Изумляли просторы, никак не сообразующиеся с представлением о дорогой стоимости земли, почему и положено считать Америку родиной небоскребов... Простор, ширь, невероятная размашистость... И все это связано с молодостью, ростом страны, еще недавно дикой, покрытой дикими лесами с дикими, живущими в них племенами... Какие-нибудь 400 лет назад... Во времена польского нашествия на Россию, во времена Лжедмитриев — Первого и Второго, Алексея Михайловича, боярской думы...
Первые столкновения между британскими солдатами и американскими ополченцами произошли в апреле 1775 года. «Декларация Независимости» была принята 4 июля 1776 года. Парижский мир заключен в 1783 году. Результаты отделения от Англии:
— Губернаторы не назначаются королем, а избираются народом. (Кстати, Ельцин, подобно английскому королю, назначал губернаторов).
— В Пенсильвании, Северной Каролине, Джорджии, Вермонте сняты все ограничения избирательного права, в других штатах в этом направлении был также достигнут значительный прогресс.
— Многие тори отправились в изгнание. С их отъездом стало меньше придаваться значения личному достоинству, культуре, различным формам отдыха и все больше — самоутверждению, деятельной энергии. В американском обществе стал выдвигаться на первый план торговец и спекулянт. Все считались равными, все спешили и почти все думали главным образом о долларе. /А. Невинс, Г.Коммаджер, «История США», стр. 112, Телекс, 1991, Нью-Йорк/.
— Упразднение англиканской церкви как государственной.
— Конфискация земель тори. Например, в конфискованном имении сэра Джона Джонсона в штате Нью-Йорк поселилось около 10000 фермеров.
— Возникло требование о всеобщем обучении, о создании бесплатных общественных школ. В 1785 году принят указ: миллионы акров земли, в соответствии с ним, стали достоянием народных школ (чтобы обеспечить средства для образования). О Вашингтоне, Джефферсоне, Рузвельте известно многое, но гораздо меньше знают об Эндрю Джексоне, избранном президентом в 1828 году и вновь избранном в 1832. В той же «Истории США» о нем говорится: «Вступление Джексона в должность президента считается началом нового периода в американской жизни... Джексон был одним из немногих президентов, сердце и душа которых были всецело на стороне простых людей. Родился он в нищете. Отец умер при рождении сына — и семья оказалась не в состоянии купить даже могильный камень. Мальчик рос в бедности и унижении. Отсюда его вспыльчивость, чувствительность и сострадание к угнетенным. Юношей он сражался в революционных войсках, в те годы в сражениях погибли два его брата. Джексон стал адвокатом. Его попытки в торговле привели к недоверию и прямой ненависти к банкам, банкирам... В Иллинойсе вырос долговязый парень, не имевший представления о салонных манерах и латинских склонениях, но которому суждено было спасти республику».
В 1836 году Джексон ввел десятичасовой рабочий день на государственных верфях. Это приветствовали трудящиеся, ибо, например, в Массачусетсе они работали по 12-14 часов в день за 5 долларов в неделю. При Джексоне избирательное право было предоставлено всем мужчинам в большинстве штатов — ив тех, где до того существовал имущественный ценз. Ему удалось ликвидировать главный банк страны — банк Ника Биддла, захватившего финансовую монополию. «Нравы в этот период становятся проще, обхождение демократичней». Множатся газеты. С 1833 года издается первый в США литературный журнал «Никербокер». Фенимор Купер и Вашингтон Ирвинг были ярыми сторонниками Джексона.
Одной из важнейших особенностей Штатов являлась «движущаяся граница» — т.е, граница, непрестанно движущаяся на Запад. В ее движении различаются три стадии. Первая — авангард, охотники на пушного зверя. «Отважная и дерзновенная порода людей — неотесаны, но гостеприимны, честны. Они ловко обращались стопором, ружьем и удочкой, ненавидели индейцев». Вторая группа — «смешанная группа охотников и фермеров». Жили они уже не в хижинах, как их предшественники, а в бревенчатых домах. Расчищали землю от лесных зарослей, питались своим хлебом и овощами, охотились на оленей, враждовали с индейцами. Третья группа: не только фермеры, но и врачи, учителя, земельные спекулянты...
К 1830 году больше половины американцев выросло в среде, где традиции и условности Старого Света отсутствовали или были слабы. На Западе людям приходилось стоять на собственных ногах. Их вес в обществе обусловливался не богатством, происхождением или проведенными за учебой годами, а тем, чего сами они могли добиться. После 1820 года правительственную землю можно было купить за 1 доллар 25 центов за акр, а после 1862 года получить бесплатно, просто на том основании, что человек на ней поселился.
Европейцы, приезжавшие в Нью-Йорк, поражались, видя в людях такие редкостные для Старого Света качества, как прямолинейность и независимость. Рабочие не снимали шляп и не говорили «сэр», чтобы заработать лишний шиллинг, а носильщики брали работу, будто делали одолжение. Американская прислуга не была одета в ливреи, ела обычно за одним столом с хозяевами и называлась «помощниками»...
В Бостон пригласил нас Виктор Снитковский, там жила его семья — жена Анечка (так ее все называли) и двое детей — Миша и Софа, оба заканчивали Брендайский университет (Виктор объяснил, что в 30-х годах Гарвардский университет неохотно принимал евреев, тогда «денежные» евреи сложились и открыли Брендайс). Мы с Виктором были мало знакомы в Алма-Ате—встречались на собраниях «Мемориала» и однажды столкнулись на почте — он отправлял книги в Америку, намереваясь податься туда же, за своими, уехавшими в Бостон год назад. В Америке мы списались, Виктор публиковался в газетах и присылал мне свои напечатанные материалы.
Он был рослый, медлительный в движениях и разговоре, с красивым, четко очерченным овалом лица, спокойными карими глазами, пухлыми, сочными губами... В Алма-Ате он работал главным инженером в проектно-строительном институте, потом зам. директора, в Бостоне же служил сторожем, развозил пиццу, какое-то время стоял за прилавком в большом магазине, перетаскивал грузы на склад... Тем не менее Виктор был влюблен в Америку, она нравилась ему тем, что предоставляла каждому множество различных возможностей, дети его чувствовали себя вполне самостоятельными, жена, работая массажисткой, имела пациентов-американок, это позволило им приобрести четырехкомнатную квартиру в доме с бассейном, на берегу океана...
Анечка (мы тоже только так ее называли) была балериной в Алма-Атинском театре оперы и балета, в Америке она немного располнела, но в теле ее, в плавных, выразительных жестах, в улыбчивом лице, в ярких, горячих, как бы летящих навстречу глазах сохранился театральный, артистический стиль.
В Бостон прилетел из Алма-Аты наш давнишний приятель Игорь Мандель, по сути — больше чем приятель: он был сыном Аниной сослуживицы по институту народного хозяйства, приходил к нам еще мальчиком, школьником, впоследствии мы присутствовали на его свадьбе и следили за различными перипетиями его жизни. Он располагал к себе — умом, эрудицией, добротой. В Алма-Ате он отпечатал на компьютере моих «Эллинов» и, отправляясь в командировку в Штаты, прихватил с собой дискету с текстом. И я, и он полагали, что некто, стремящийся бороться с антисемитизмом, сумеет издать мою книгу... Но все попытки ни к чему не привели, результат оказался нулевым...
Игорь приехал в Бостон, чтобы прослушать в Гарварде курс лекций. Мы с Виктором заехали за ним в гостиницу, где он жил, платя 150 долларов в сутки. Мне показалась эта цифра какой-то астрономической: мы с Аней, помимо фудстемпов на 200 долларов, получали в месяц 157 долларов, и это на все про все... В тот день я впервые ощутил, что значат деньги здесь, в Америке...
Игорь был все такой же — эрудированный, прямой и резкий в суждениях, с внимательными, холодноватыми, светлыми глазами, на донышке которых таилась изредка выплескиваемая наружу скептическая усмешка... Но что-то новое просматривалось в его внешнем облике — что-то размашисто-самоуверенное, вальяжно-независимое, в чем проступало стремление «быть как американцы». То же ощущалось в его вызывающе-яркой одежде, невероятной для прежнего Игоря... Но главное состоялось за столом, который с ресторанным шиком накрыл Виктор, последнее время работавший кем-то вроде помощника официанта в придорожном ресторане. Потом, когда за окнами стемнело, а над океаном загорелись яркие звезды, мы перешли на балкон, продолжая возникший спор...
Дело в том, что Игорь привез из Алма-Аты большой конверт с письмами наших друзей и знакомых, и в письмах этих, спустя четыре года после нашего отъезда, сочетались боль, тоска, безнадежность — пожалуй, это, последнее, и угнетало больше всего: безнадежность... С них, с этих-то писем все и началось...
К тому времени, когда мы встретились, Игорь переменил квартиру на более обширную, в центре города, приобрел машину и, помимо занятий бизнесом, работал в консалтинге. Как живут, что едят, чем перебиваются другие, как сам он заявил, его не интересует. Между прочим, наши знакомые здесь, в Америке, получали весьма «благополучные» письма, в них говорилось, что люди как-то устраиваются, приспосабливаются; наши же друзья и близкие бедствовали и, ненавидя прошлое, с его ГУЛАГами и тотальным контролем партии, не могли обрести место в новой обстановке. И вот мы, за хлебосольным столом, на котором располагались всевозможные закуски, ароматное, только что из духовки, сочное мясо, бутылки с вином и пепси-колой, под звездами и веющим с океана свежим ветерком, за тысячи и тысячи километров от России, от Алма-Аты, рассуждали о бедах, от которых сами ушли...
Вопрос был коренной для русской литературы, да что там — литературы... Для всей российской жизни, и не только российской... Вопрос о цели и средствах... Игорь отстаивал право на любые средства, которые в конце-концов приведут к благу для всего народа (под «благом» разумелся капитализм), ради такой цели можно и пострадать... Мы вспоминали «слезу ребенка», растущую страшными темпами смертность, миллионы появившихся беспризорных детей, небывалое количество туберкулезных, замершие предприятия, безработицу, грабящую страну «элиту», осуществляющую так называемую «приватизацию»... Спор наш был бесконечен. И самое странное (для меня) заключалось в том, что Виктор поддерживал Игоря Манделя...
Они думали, что горой стоят за «новую страну», «новое общество», хотя на самом деле ими владела старая, кровавая идеология. Жертвы, жертвы, жертвы... Жертвовать жизнями одних ради жизней других... Кто дал на это право? И от чьего имени вершится страшный этот суд? И — во имя чего: как и прежде, «во имя счастливого будущего»?..
Я впервые видел перед собой бизнесмена. Его мать была коммунисткой — не от нее ли унаследовал Игорь жестокие принципы, которые им руководили?.. Но ведь и сам он кое-что испытал в жизни: поехал в Одессу с отличной диссертацией по экономике — и получил отказ: только что из института, куда он обратился, уехал в Израиль молодой ученый, защитивший диссертацию, вдобавок с такой же фамилией «Мандель», и директор огорченно, с рассчетом на понимание, разводил руками... А позади у Игоря была армия... Были годы жизни в терзающих личность условиях диктатуры отпетых мерзавцев, жуликов и демагогов... И после всего этого... Что вело его, если не собственная выгода?..
Но продолжать спор мне не хотелось. Мы встречались еще несколько раз, и я видел, как переменился отзывчивый, чуткой в прошлом человек, бизнес что-то стер, вымыл из его сердца, прибавив жестокость, безжалостность... Мелочи, мелочи, мелочи...
Что же до Виктора и Анечки, то мы расстались друзьями. Правда, у меня остался неприятный осадок от публикаций Виктора: не требовалось особой храбрости, чтобы, обретаясь в Америке, поносить уже приказавшую долго жить советскую власть... Но чем занимались так называемые «демократы» в России? Гребли денежки, хапали взятки, становились банкирами, держателями акций... Виктор же, человек добрый, мягкий, семейственный, довольствовался положением «шестерки», хотя при всем том во всю изобличал советскую власть...
Из Бостона мы возвращались на автобусе той же компании «Грейхаунд». Снова за окнами тянулись «русские» леса, аккуратные, словно нарисованные на картинке фермы, городки, похожие один на другой... Но теперь мы были полны Бостоном. И вспоминали прекрасный музей искусств с экспонатами, не только связанными с когда-то обитавшими на территории Массачусетса индейцами, но привезенными из Египта, Греции, романских стран. Причем особенно сильное впечатление произвела картина Гогена, изображавшая художника в окружении гаитян и гаитянок, то сидящих на траве, то играющих, танцующих, лазающих по деревьям — и подпись: «Кто мы? Откуда? Куда идем?» Библейский этот вопрос я поставил заголовком к одной из глав моих «Эллинов», но здесь он касался не только евреев, а всего человечества... Поблизости от музея искусств находится музей Изабеллы Стьюарт Гарднер — коллекция картин и скульптур эпохи Ренессанса... В солнечное утро мы ходили по улицам Бостона, отведенным для еврейского праздника, здесь на столах громоздилось множество книг, и по недорогим ценам, кое-что мы купили... Но в память особенно врезалась бухточка, к ней привез нас Виктор: с высокого берега открывался вид на полосу синей, как летнее небо, воды и на хоровод белых, как чайки, яхт, отраженных в зеркально-спокойной поверхности маленького залива... Такая безмятежность, такая полнота счастья, такая отрешенность от всякой суеты и мелочности струилась от этой бухточки, что оторваться от нее значило — что-то потерять, утратить...
Но были еще и другие моменты, связанные с Бостоном. Город этот был основан английскими пуританами в 1630-м году, в нем возник первый в Америке колледж в 1636 году, к 1773 году относится «Бостонское чаепитие» — первый реальный вызов Британской короне... Бостон позднее именовали «Колыбелью свободы», «Американскими Афинами»... Именно там-то и разгорелся наш спор о России, о целях и средствах, а точнее — о гуманном и циничном отношении к человеку... Именно в Бостоне в середине прошлого века составился удивительный кружок, или школа Эмерсона, о которой в «Литературной истории Соединенных Штатов Америки» говорится: «Ни совершенством стиля, ни тем более глубиной философского проникновения американская литература не превзошла пока коллективных достижений Эмерсона, Торо, Готорна, Мелвилла и Уитмена».
Америка «Золотого тельца» — и Америка Ральфа Эмерсона...
Наши аристократы, владевшие обширными поместьями и сотнями крепостных, могли толковать о бескорыстии, душевном благородстве, высоких духовных устремлениях... Но о чем говорили, писали, что проповедовали друзья и почитатели Эмерсона — в стране, где все решал доллар, доставался ли он честным путем или путем разного рода спекуляций?..
Они не только придерживались принципов трансцендентализма, но и сами вырабатывали эти принципы. От пуританства ими был унаследован всепроникающий морализм. «Стяжательство в общественной и частной жизни создает атмосферу, в которой тяжко дышать», писал Эмерсон. Превыше эстетики, превыше политических игр, превыше экономических выгод ценилось нравственное начало. При этом считалось, что нравственность существует внутри человеческой личности, а не внедряется извне. Личность неповторима и независима, но вместе с тем она подчиняется чему-то более высокому, чем она сама... Равенство, братские чувства, соединяющие людей, демократия в качестве моральной и политической доктрины... Эти принципы лежали в фундаменте трансцендентализма.
Когда-то в юности Уитмен распахнул передо мной ворота в мир, во вселенную, его языком, его стихами разговаривали со мной звезды, море, горы, травинки под ногой, листочки, колеблемые ветром...
Он писал: «Я помню, было прозрачное летнее утро. Я лежал на траве... и вдруг на меня снизошло и простерлось вокруг такое чувство покоя и мира, такое всеведение, выше всякой человеческой мудрости, и я понял, что Бог — мой брат, и что душа Его — мне родная... И что ядро всей вселенной — любовь».
Он писал: «Так как заветнейшая моя мечта заключается в том, чтобы поэмы и поэты стали интернациональны и объединяли все страны земного шара теснее и крепче, чем любые договоры и дипломаты, так как подспудная идея моей книги — задушевное содружество людей (сначала отдельных людей, а потом, в конечном итоге, всех народов земли), я буду счастлив, что меня услышат, что со мною войдут в эмоциональный контакт великие народы России...»
Уитмен являлся — для меня — преддверием к Маяковскому. Их роднили масштабы, грандиозность чувств, современные образы, словарь... Маяковский, думалось мне, вырос из Уитмена...
Что до Мелвилла, то я читал его «Моби Дик» в Гагре, лежа на крупной гальке, возле пронизанного солнцем до самого дна моря... То было время моего увлечения экзистенциализмом — конец шестидесятых, ощущение воскресающего сталинизма, желания не сдаваться ему, противостоять — без всякой надежды победить надвигающийся морок... И вот — Мелвилл... Сосредоточенная, безнадежная погоня за Белым Китом... Упрямая, безумная воля Ахава... Разумеется, был уже прочитан «Старик и море», но после «Моби Дика» мне казалось, что Хемингуэй сидит у Мелвилла в левом кармане... Но если «Старик и море» ложились в ситуацию поражения шестидесятых, поражения не дерзко парящих в небесах, а вполне реальных планов, то — откуда возник Мелвилл? Как в середине прошлого века почуял, к чему приводит извечная борьба со Злом? Ведь в том, ХIХ-м веке, еще существовали радужные иллюзии, еще не угасла вера в человека, его возможности, его силу?.. Мелвилл был провидцем, пророком, человеком двадцатого века, неведомо как очутившемся в ХIХ-м...
А Торо? Ближайший друг Эмерсона?..
Я купил книгу Торо «Уолден, или жизнь в лесу» в начале шестидесятых, она показалась мне скучной, я вернулся к ней в сумеречную эпоху Брежнева—и прочитал в один присест... В то время люди нашего с Аней возраста стремились получше одеться, обставить квартиру, съездить в Болгарию или Чехословакию—романтические мечтания «оттепели» увяли. Молодежь не знала, куда себя девать: ей хотелось высоты, полета, но и она увязла в мещанстве, прежние идеалы вызывали у нее только саркастическую усмешку...
В 1850 году Конгрессом США был принят закон, по которому беглых негров-рабов полагалось вылавливать и возвращать на Юг. Торо написал в связи с выдачей одного из невольников, приурочив свое выступление к празднованию Дня Независимости: «Я жил весь последний месяц, охваченный чувством громадной, неизмеримой потери. Сперва я не мог понять, что со мной. Потом я понял — я потерял родину». Это соответствовало и моему настроению — родная земля уходила у меня из-под ног...
«Думали ли вы когда-нибудь о том, что за шпалы уложены на железнодорожных путях? Каждая шпала — это человек, ирландец или янки. Рельсы проложили по людским телам, засыпали их песком и пустили по ним вагоны. Шпалы лежат смирно, очень смирно... Я с удовольствием узнал, что на каждые пять миль пути требуется целая бригада людей, чтобы присматривать за шпалами... Ведь это значит, что они когда-нибудь могут подняться».
Могут подняться... Но когда, когда?..
С писателями из окружения Эмерсона, «золотым фондом» Америки, ее «золотым веком» я познакомился сто лет спустя после расцвета их творчества. Это были мои писатели. И когда я думал об Америке, я думал прежде всего о них. О Хемингуэе, Фолкнере, Стейнбеке, Драйзере, Джеке Лондоне... О Чаплине, Спенсере Тресси, Кенте... Это была м о я Америка... И было досадно, что именно там, в «Американских Афинах», развернулся наш спор, и за нашими оппонентами стояла, по их мнению, вся Америка, хотя то была всего лишь часть Америки — Америка «деловая», Америка бизнеса, Америка доллара, Золотого тельца... Такой грезилась им будущая Россия... Им — не нам...
Спустя год мы приехали, а точнее — прилетели в Бостон во второй раз. И на сей раз это были — для нас с Аней — в самом деле «Американские Афины» — из-за встречи с Наумом Коржавиным. Виктор Снит-ковский привез нас к нему — в маленькую, заставленную старой мебелью, заваленную книгами, порядком захламленную квартирку — и казалось, он сам, Наум, едва вмещается в нее — круглоголовый, разбухший, улыбающийся, в чем-то похожий на увеличенного до странных размеров ребенка... Мы сидели в задней комнатке, тесной от книжных стеллажей, от компьютера, подаренного Науму его почитателями к семидесятилетию, от бумаг, черновиков, набросков... Мы говорили — о чем?.. Конечно же — о России, о чем еще можно было говорить, находясь в Америке, в Бостоне?.. Люба принесла сваренную из пшеницы кашку, чай и горку таблеток — для Наума. Когда-то, в 1963-м, приехав в Караганду, Наум печально и по-секрету, пряча глаза, сообщил, что разводится со своей женой, что в Кишиневе он встретил другую женщину... И прочитал посвященные ей стихи;
Это и была Люба. В Москве мы однажды столкнулись в прихожей, она входила, я уходил и не успел толком разглядеть ее... Здесь, в Бостоне, она показалась мне уже не молодой, со следами непростой жизни на лице, с лучиками морщинок, бегущих от уголков темнокарих, с вишневым отливом глаз, с голубоватыми тенями в подглазьях, но при всем том сохранившей прежнее обаяние и красоту. А когда она появилась, неся мелкие тарелочки с кашей, когда вспомнились мне давние коржавинские стихи, мне показалось — в комнатку вошла та, давняя Караганда 1963-го года, с Мишкой Бродским, Пичугиным, Премировым, Берденниковым, Авербухом, Кесслером, Караганда — с ее дымящимся от мороза воздухом, с ее по-шакальи завывающими ветрами, степными, бесящимися в ущельях между домов... И Москва — Москва унылых диссидентских семидесятых, и Москва 1989-го, времен «перестройки», приезда в Москву Наума Коржавина, его выступления в доме архитекторов... О Господи, все, вся жизнь вместилась в эту комнатушку, в эту бостонскую комнатенку... Почему и зачем мы здесь?..
Та же мысль, не мысль — то же тоскливое недоумение стискивало, как железные клещи виноградинку, мое сердце, когда через день или два Коржавины со своим приятелем ленинградцем Натаном Готкаргом приехали к Снитковским. И снова, за обильно уставленным стоном, шла речь о России. Не помню в точности, о чем тогда говорилось, мы с Аней саркастически отзывались о Гайдаре, о Ельцине, о губящих Россию реформах, Наум в отместку назвал меня коммунистом... Но чем и как могли мы — отсюда — помочь России?..
В «Эллинах» я писал об антисемитизме в стране, которая была и остается моей родиной... Наум принял христианство и, говоря, чуть не каждую минуту крестился и что-то бормотал о Христе... Я не спрашивал его, что заставило его креститься—думаю, два фактора: вера в Бога и сопровождающие эту веру обряды в христианстве более либеральны, так сказать, чем в иудаизме, а второй фактор — ощущение себя внутри русской культуры, причастным практически к русской, а не еврейской истории, и — отчуждение от еврейской ментальности, неприятие ее. Но это лишь мои догадки, не больше. Другое дело — чрезмерная совестливость, которую Наум всегда носил в себе. Чрезмерная — т.е. не знающая меры, перехлестывающая, распространяющаяся не только на себя... В 1992 году Наум опубликовал в «Новом мире» мемуарную повесть «В соблазнах кровавой эпохи». В рецензии Михаила Золотоносова, опубликованной в «Московских новостях» за 1 ноября 1992 года, сказано: «Украинские крестьяне, считавшие виновниками голода в основном евреев (как можно понять Коржавина), отомстили им во время гитлеровской оккупации. Реконструируя мысли друга юности Яши Гальперина, волею обстоятельств оказавшегося в оккупированном Киеве, автор пишет, что Яша должен был ощущать себя виновным перед людьми, пострадавшими в 1933 году и теперь пытавшимися отомстить: «Их тоже надо было опасаться, против них надо было принимать меры предосторожности, но безусловной правоты перед ними Яша не чувствовать не мог». Почему не мог? Да потому, что некие евреи участвовали в организации голода. Яша Гальперин, как Эмма Мандель, которому тогда было восемь лет, несут поэтому групповую ответственность. Манипулируя понятиями вины (в юридическом смысле) и греха (в теологическом), Коржавин пытается посадить евреев на скамью подсудимых, делая их если не виновными, то греховными.
Во-первых, понятие коллективной или групповой ответственности само по себе является преступным. Во-вторых, рождение антисемитизма, будь то Украина, Франция, Испания, Германия или Соединенные Штаты — отнюдь не 1933 год. В-третьих, сам рецензент фальсифицирует историю, говоря об «организации голода», словно голод был целью, а не следствием неумелой политики. Все это создает один из тезисов антисемитизма, и Золотоносов, полемизируя с Коржавиным, сам подыгрывает антисемитам.
Однако не об этом хотелось мне сказать.
В 1958 году Наум написал одну из своих главных вещей — «По ком звонит колокол». Ему было 33 года — возраст Христа, возраст прозрений, откровений, озарений... Поэма (иначе ее не назовешь) заканчивалась строками:
«Мы» — поколение Коржавина, в чем-то — мое... «Мы место свое на земле занимаем...»
Прошло сорок лет. Америка. Бостон. Велфер. Медикейт...
Мы сидели за столом, в просторной комнате, стены были увешены картинами, привезенными Виктором из Алма-Аты, а за окнами лежал снег, мерцали золотые огоньки, словно прочерченные на листах линованной бумаги... Пора подводить итоги. А что в итоге?..
И:
И:
И:
«Кто мы? Откуда? Куда идем?..»
Вопрос этот гвоздил меня все эти годы. Я не мог согласиться с теми, кто с презрением, с ядовитой ухмылкой, с то ли наигранным, то ли совершенно искренним отвращением отворачивался от страны, с которой была связана молодость, работа, друзья, жизнь... И я не мог благословлять ее, эту страну, с пробудившимся в ней антисемитизмом, с удовольствием избавившуюся от нас — и тех, кто любил ее, и тех, кто ее ненавидел; тех, кто стремился принести ей хоть какое-то благо — и тех, кто думал только о своем кармане, своей собственной шкуре... Все мы были для нее — одно.
Что же такое мы есть? Там, на своей родине, оказавшиеся чужими — и чужие здесь, в Америке — и по языку, и по культуре, и по той роли — «беженец!» — на которую обречены... Кто мы?.. Евреи?.. Но что такое — еврей?.. «Спасибо антисемитам, — говорят некоторые, — это они помогли нам сохранить свое еврейство». Так ли это?..
А Израиль, с его мозаикой происхождений, культур, менталитетов? Марроканские, йеменские, сефарды, ашкенази, живущие на Земле Обетованной, дети израильтян и сами отцы и матери там родившихся?.. Взаимные трения, иногда — неприязнь, доходящая до ненависти — и все это внутри одного народа... Еще годы и годы пройдут, пока он сольется в одно, станет единым народом, единой нацией, единой страной...
Так кто же мы, евреи из СССР, беженцы, рефьюджи, ныне обитающие в Америке?.. Я писал рассказы, маленькие повести, чтобы уяснить для себя, что мы есть, чем были... Марк Поповский связал меня с Игорем Капланом, издателем, живущим в Филадельфии, аттестуя его как доброго, порядочного человека. Таким он и оказался. В ежегоднике «Побережье» я печатал свои вещи с 1994 года (не получая, понятно, гонорара, что представлялось чем-то несуразным по сравнению с тем, к чему мы привыкли в Союзе). Но и это было некоей отдушиной — публикация раз в год... Кроме того кое-какие мои рассказы печатала «Панорама», кое-что — «Еврейский мир». Но мне хотелось объединить их в книге, и Каплан взялся ее издать.
Книжка вышла спустя год, внешне похожая на обыкновенную общую тетрадь, с белой бумажной обложкой и набранном на компьютере заголовком: «Северное сияние». Заголовок — спокойный, не рекламный, не бьющий в глаза — придумала Аня (в соответствии с заглавием включенной в сборник повести). Тираж книжки был умопомрачительный: 200 экземпляров. И это после моего первого романа, изданного тиражом в 210 000 экземпляров, после стотысячных тиражей, естественных для Союза... Стоило издание книжки 900 долларов — для нас это была огромная сумма. Часть ее удалось выручить за счет присылаемых чеков по 7 долларов — с просьбой прислать один экземпляр. «Еврейский мир» опубликовал один из рассказов плюс адрес автора и цену заказа...
Так или иначе, но в Америке, оказалось, можно издавать книги, не оглядываясь на Комитет по печати, на ЦК, на цензуру, на редактора — первого и самого придирчивого политического надсмотрщика... В книжку вошли два рассказа, пролежавшие у меня в столе больше тридцати лет — как и все остальное «на еврейскую тему»... Но кто станет читать их — здесь? Они были нужны там... И «Эллины»... Чтобы издать их, необходима куча денег. Но где их взять?..
Если бы я не был агностиком, то я бы должен был поверить в Бога, в божественное провидение... Это оно, а никакая не случайность, послало к нам в Кливленд Саню Авербуха. Другого объяснения, как ни крути, я не нахожу.........И вот мы сидим в Америке, в Кливленде, и говорим о Караганде... Что-то невероятное, фантастическое грезится мне в этом факте. Я переворачиваю время, нашу жизнь, как подзорную трубу, и прикладываю к глазам обратной стороной. И что же?.. Малышка-Маринка, вцепившаяся в поручень своей деревянной кроватки пухлой ручонкой... Промерзшие окна, покрытые инеем в палец толщиной... Аня, со светлорыжей, как будто солнечным лучом увитой головкой, ставит на стол скудно-аппетитную закуску — винегрет с горошком, свеклой и луком, горячую, окутанную парком картошку... Санька, юнец девятнадцати-двадцати лет, трет ладонь о ладонь свои одесские, не привыкшие к тридцатиградусному холоду руки, ноздри на его красивом лице хищно вздрагивают, ловя винегретно-картофельный аромат... Могли мы тогда думать, что спустя... не годы, а жизнь... мы снова встретимся в Кливленде, штат Огайо?.. И на столе, разделяющем кухонную площадку и ливингрумм, Аня поставит все тот же салат, специально сооруженный для Саньки, мы с нею есть его не можем, и дымящуюся картошку, которую мы едим?.. И Санька — так, по старой привычке, мы его именуем, — Санька будет сидеть напротив — все с теми же карими, горячими, но слегка усталыми, без веселого блеска глазами, с окаймляющей лицо седоватой бородой, только голос у него будет все тот же, одесский, ломкий, напевный, с подвывом в особенно эмоциональных местах... До сих пор помнил я коротенькое, незатейливое Санькино стихотворение, напечатанное в «Комсомольце Караганды», — может быть потому, что в моем воображении связано оно было с моим отцом:
Не верю!
О Господи!.. Было ли это?.. С кем — с нами?.. Когда, где, в каком сне? Или то, что сейчас, нам только снится?.. Или мы во сне видим Караганду, Володю Берденникова, Манделя, в которого Санька в ту пору был просто влюблен?..
У него была бурная жизнь. Он приехал (репатриировался, так там говорят!) в 1971 году. Занимался историей российского еврейства, публиковал свои работы на иврите и английском, вел по «Голосу Израиля» передачу «Недельная глава Торы», жил и работал в кибуце, участвовал в войне Судного дня, в Ливанской войне 1982 года...
О чем мы говорили все четыре дня, которые он прожил у нас?.. Разумеется, об Израиле, о еврействе, перескакивая с войны Йом-Кипур к Булату Окуджаве, которого впервые мы услышали в магнитофонной записи в Караганде, говорили о моем романе «Кто, если не ты?..», который Санька читал еще в рукописи, и о всемирном антисемитизме. Его поразили мои слова о том, что каждый уважающий себя еврей должен жить в Израиле. Видно, Санька ждал от меня иного... Но я объяснил ему, почему мы очутились в Америке, и дал прочитать «Эллинов и иудеев» — опять же в рукописи, как некогда «Кто, если не ты?..»
Он прочел «Эллинов» залпом. И сказал, что ничего не обещает, но попробует... Попробует добиться поддержки «Джойнта» и, с его помощью, издания книги в России. Я этому не слишком верил, тем более, что Санька ничего определенного не обещал. Что же до «Джойнта», то обращение к нему представлялось мне забавным: ведь это «Джойнт» обвиняли в 1953 году по «делу врачей», «Джойнт» фигурировал тогда в качестве шпионской организации...
Санька читал свои стихи, я отворачивался, чтобы скрыть слезы...
Русская сосна
Мы не виделись ровно 33 года... Мы спорили. Санька упрекал меня за наивность, за стародавнюю веру в интернационализм, в то, что, грубо говоря, «все люди — братья»... «Неужели ты не видишь, как весь мир враждебен евреям, как нас хотят стереть с лица земли? Как лицемерна скорбь по поводу Холокоста?.. Ведь ты сам говоришь, что центром судьбы нашего народа, его единственной надеждой является Израиль?..» Но я не мог преодолеть себя. Мне казалось, что евреи несут в себе всемирное, интернациональное начало, что наука, музыка, медицина, философия, Библия — да, Библия, как протест против язычества — в романском, славянском, англо-сакском, мусульманском мире — все это суть еврейства, не замыкающегося лишь на своем, на собственной судьбе!..
— Хватит! — говорил Санька, теребя бороду. — Разве ты не видишь, чем платит мир за то, что дали ему евреи?..
Времени было мало, мы не успели доспорить...
Санька позвонил нам из Нью-Йорка:
— Кажется, все получится, как я говорил... «Эллины» будут изданы в России... Но пока еще не следует радоваться — пока...
Спустя полгода «Эллины»-таки увидели свет — в Москве, тиражом в 1000 экземпляров. Издатель сообщил, что книга будет распределена по еврейским библиотекам, двести экземпляров, остальное — 800 экземпляров — будут мои, я смогу распоряжаться ими, как мне захочется... Но с помощью Бориса, мужа Ирочки, мне едва-едва удалось получить 200 экземпляров — сто пятьдесят я просил раздать моим друзьям в Москве и отослать Грише Карпилову в Минск, остальное я получил здесь, в Кливленде...
Но дело не в этом, а в Сане Авербухе. Шесть лет моя рукопись, при полнейшей свободе слова, не могла превратиться в книгу — ни в Москве, ни в Нью-Йорке, ни в Иерусалиме... Все решил «Джойнт», а главное — старая наша дружба с Саней Авербухом, она не исчезла, не остыла, не иссякла...
Добрый наш знакомый (слово «добрый» употребляю я здесь не в банально-пустом, а в полновесном смысле) Исаак Михайлович Фурштейн, вернувшись из поездки в родной ему Ленинград, или по новому-старому Санкт-Петербург, сказал, что купил там, в Печатном дворе, «Эллинов и иудеев» за полтора доллара... Он сообщил об этом с радостным удивлением, на полном, округлом его лице сияла улыбка. Весть, излетевшая из не по-стариковски румяных губ, звучала как сенсация. Да и в самом деле — сидя в Америке, в Кливленде, дотянуться до Петербурга, да еще и до Печатного двора... Это и в самом деле было сенсацией для меня, и приятно было, что привез ее именно он, Исаак Михайлович Фурштейн...
Мы познакомились вскоре после нашего приезда. Исаак Михайлович жил, как и мы, в доме по 8-й программе, но квартира его была не просто жильем, обиталищем — это было нечто вроде маленького музея еврейской культуры, начиная с великолепного подбора книг, в строгом порядке расставленных по полкам, и кончая картинами, гравюрами, фотографиями, развешенными — в столь же строго-изысканном порядке — по стенам. На видном месте располагалась небольшая статуэтка микельанджелевского Моисея, привезенная из Италии. Но Исаак Михайлович — большой, грузный, румянощекий, никогда не снимавший черной ермолки с полысевшей головы /ему было около восьмидесяти/ — не был замкнут лишь на культуре еврейства — по случаю и без всякого случая он дарил нам с Аней записи Козловского, Вертинского, Изабеллы Юрьевой, изумительной Галины Каревой... Романсы на стихи Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Фета... Книги, театр, живопись — он был воплощением ленинградской, русской, европейской культуры, с ним можно было беседовать на самые разнообразные темы... Но не это привлекало меня к этому замечательному — для нашей эмиграции — человеку.
В отличие от ненавистных мне болтунов, легко, «по сезону», меняющих свои убеждения, если только можно назвать это «убеждениями», Исаак Михайлович в суровые для еврейства годы собрал и продолжал собирать библиотеку из книг еврейских классиков — поэтов, прозаиков, философов, публицистов, религиозных деятелей. Он родился в Молдавии, в хасидской семье, и его религиозное мировоззрение, полагаю, не являлось фальшивой подделкой, как у иных прибывающих в Америку или Израиль, где вера в Бога и посещение синагоги превращаются в столь же необходимый атрибут существования, как прежде — вера в Сталина и «строго обязательная» явка на партийно-профсоюзное собрание... Трепетный огонек зажженной матерью свечи, талес, наброшенный на отцовские плечи, пасха и маца — в память об избавлении от египетского рабства и блуждании по пескам пустыни, свиток Торы — Пятикнижия Моисеева — от буквы до буквы переписанной от руки на пергаменте и хранимой в особом футляре, деревянном или серебряном, в синагогальном шкафу, называемом арон кадеш... Все это отложилось в душе ребенка, затем — юноши, отложилось и осталось на всю жизнь...
Ленинград, учеба, проектный институт «Гипростекло»... Руководитель группы, начальник отдела, главный конструктор того же архитектурно-строительного отдела, главный инженер проекта... При его, Фурштейна, участии было построено 12 заводов, и первые в том числе заводы, производившие стеклопластики и цветную стеклоткань. И параллельно с этим происходило собирание книг, скупаемых тайно и полутайно у прежних владельцев и букинистов, таких как «История евреев» Семена Дубнова в десяти томах, редкостная в те времена «Еврейская энциклопедия» — в шестнадцати, «Талмуд» — в семи, переведенный на русский язык, журналы «Еврейская старина», «Еврейская жизнь», «Восход», издававшиеся в дореволюционной России, книги о еврейских погромах, сочинения Иосифа Флавия, Герцля, Жаботинского...
К Фурштейну приходили, у него читали, набирались ума-разума еврейские диссиденты, отказники, люди, в сердцах которых загоралось, искрило чувство причастности к судьбе своего народа... Так было в Ленинграде, так продолжается и в Кливленде, куда, вслед за дочкой, Исаак Михайлович прибыл в начале восьмидесятых.
Когда мы приехали, он часто выступал в газете «Ритмы Кливленда», издаваемой Джесесси, вел семинар по истории еврейства. Однажды, по его предложению, на этом семинаре выступил и я, прочитав один из моих рассказов. Теперь он ведет семинар или, точнее, лекторий в «русской» синагоге ребе Кейзена... Иногда мы встречаемся. Как-то раз мы пригласили Исаака Михайловича к себе домой — его и еще две-три семьи, высокоинтеллигентных, широкообразованных, в какой-то мере на себе испытавших прелести российского антисемитизма... Его слушали — вежливо, холодно, отчужденно. Там они были русскими, здесь — американцами. Еврейство в их представлении несло в себе «местечковое» начало, которое заставляло морщить носы, кривить губы. Хотя предки наши, не далее прадедов и прабабушек, а то и дедушек-бабушек, жили в местечках, блюли обычаи, чтили Тору... Между прочим, все, кто находился в тот вечер у нас дома, были людьми добрыми, отзывчивыми, но... весьма далекими от своего народа, ассимилированным и, об их детях и внуках не говорю... Но в каждом из них подремывали гены, просуществовавшие тысячи лет, а наследственность, выраженная и в чертах лица, и в складе тела, и в психике, и в качествах ума, беспрерывно давала себя знать. И ассимиляция, по сути, выглядела лишь маской, хотя носители ее считали эту маску истинным своим лицом...
Все сказанное в значительной мере относится и ко мне, и потому я рассуждаю об этом без всякого высокомерия, скорее с печалью... Что же до Фурштейна, то мне он всегда представлялся чем-то вроде высокой, уходящей в облака горы — посреди ровного, без единого бугорка, поля...
Естественно, мы с ним кое в чем не были согласны. Отечественная война, считал я, избавила миллионы евреев от продолжения Холокоста, советская армия освободила обреченных на смерть узников концлагерей, и — нет, не Сталину, закоренелому антисемиту, а множеству погибших на фронте обязаны мы жизнью... Исаак же Михайлович (фронт являлся частью его биографии) называл советский режим фашистским, войну — схваткой между двумя фашистскими режимами... Он не мог простить — ни уничтожения еврейской культуры, ни закрытия еврейских школ, ни расстрела Еврейского антифашистского комитета, ни государственной дискриминации евреев... Я понимал его, но не мог полностью принять его точки зрения.
Впрочем, споры наши представлялись мне зачастую схоластикой. Нас уравнивало то, что мы — и там, и тут жили в галуте, не у себя...
Что есть галут? Или то, что называют более употребительным словом — диаспора?..
Америка, представляется мне, — самая демократическая в мире страна. И однако...
В двадцатые годы сильнейшее влияние здесь приобрели Ку-Клукс-Клан, который требовал объявить беспощадную войну черным, евреям, иностранцам. В Ку-Клукс-Клане тогда насчитывалось 5 миллионов человек.
В ту пору евреев дискриминировали в сфере бизнеса, в сфере общественных и социальных услуг. Евреям отказывали в некоторых гостиницах, для них был закрыт доступ в иные клубы, бары или рестораны. В ряде крупных городов (Нью-Йорк, Детройт, Вашингтон и др.)даже в пятидесятых и шестидесятых годах еще существовали «закрытые районы», где евреи не могли снять квартиру. В таком положении оказалась, например, Барбара Стрейзанд, безуспешно пытавшаяся снять квартиру в Нью-Йорке на Пятой авеню, или Брэкстон Розенбаум, изобретатель искусственного сердца,— он так и не смог купить дом в Гросс-Пойнте, пригороде Детройта. Говоря о засилии евреев в банках, крупнейших компаниях и профсоюзах, Гитлер писал в «Майн кампф»: «С каждым годом становятся они во все большей степени хозяевами, контролирующими то, что производит эта стодвадцатимиллионная нация». Между тем в опубликованном в 1964 году отчете Американского еврейского комитета говорилось, что в руководящем составе 50-ти ведущих корпораций США евреи составляют только 1 процент, в автомобильных компаниях «Дженерал моторе», «Форд» и «Крайслер» — менее четверти процента. Евреев почти не было среди служащих крупных банков и страховых компаний, в системе коммунальных услуг, руководстве юридических фирм на Уолл-стрите. Такие данные приводились в отчете, который охватывал период в 25 лет, с 1937 по 1962 год.
В начале шестидесятых Калифорнийский университет провел опрос общественного мнения, который показал, что 64 процента опрошенных американцев, узнав евреев поближе, стали лучше к ним относиться, 74 процента считали, что евреи — сердечные, приятные люди и они становятся все более похожими на американцев. Но 10 процентов заявили, что евреи захватили слишком много власти в Америке, а 26 процентов — что они слишком укрепились в бизнесе, 34 процента — убеждены, что евреи так хитры, что с ними трудно конкурировать.
Руководитель исследования, профессор Калифорнийского университета Чарльз Глок считает: «Одна треть американцев лишена антисемитских предрассудков, еще треть имеет их, но открыто не высказывает, последнюю треть составляют открытые антисемиты». Любопытно, что 60 процентов американских студентов никогда не слышали о Холокосте, а 22 процента молодежи вообще не верят, что такое могло произойти...
Во второй мировой войне участвовало более полумиллиона американских евреев — 550000 человек. 40 тысяч из них погибли, 36 тысяч были награждены 61448 медалями и наградами за храбрость. Но, как ни странно, именно в это время, по словам социолога Давида Рейсмана, «накал враждебных чувств по отношению к евреям находился чуть-чуть ниже точки кипения». Другой эксперт писал, что «антисемитизм распространился по всей стране и особенно силен в городских центрах». На северо-востоке США возникли антисемитские банды, состоявшие из молодежи. Они оскверняли еврейские кладбища, поджигали синагоги, разрисовывали стены домов свастиками, распространяли антиеврейскую литературу. Жертвами антисемитски настроенных подростков становились дети. Их избивали на улице, по дороге в школу, по дороге из школы... (См. мой рассказ «А ты поплачь, поплачь...»).
Антисемитские настроения разжигались памфлетами, анекдотами, песенками о евреях. Вот одна из таких песенок (подстрочный перевод):
Так создавался стереотип еврея-труса, который отсиживается в тылу... Не тот ли же самый стереотип имел хождение и у нас: «Они в тылу сражались за Ташкент» и т.д.
Что есть галут?..
Я уверен, что американские евреи были полны сочувствия к евреям Германии. Но что могли они сделать, чем помочь?.. Ведь они сами жили в галуте...
Из 63000 евреев, покинувших Германию в 1933 — 34х г. г., только 6514 был разрешен въезд в США.
В 1939 году еврейским беженцам, прибывшим на корабле «Ст. Луис», американские власти отказали в убежище. В том же году корабль «Святой Ирис» покинул Германию и взял курс на Гаванну. На его борту находилось 937 еврейских беженцев. Они имели все необходимые документы для въезда в США и должны были на Кубе переждать, пока американские чиновники закончат положенные формальности. Но когда «Святой Ирис» плыл к берегам Америки, в эмиграционных законах произошли перемены, в соответствии с ними прежние разрешения не действовали... 35 дней корабль кружил по Атлантическому океану, ожидая, что какое-нибудь правительство поможет его пассажирам. Наконец Англия, Франция, Годландия и Бельгия согласились приютить беженцев...
8 декабря 1942 года президент Американского еврейского Конгресса раввин Вайз, возглавляющий избранную Конгрессом делегацию, встретился с Рузвельтом и представил ему подробное сообщение на двадцати страницах — о плане Гитлера по уничтожению евреев. Рузвельт заявил, что он потрясен, узнав, что два миллиона евреев уже уничтожено... Тем дело и кончилось.
В 1944 году в Освенциме только за один день, за 24 июля, в газовых камерах было уничтожено 46000 евреев. Подпольщики «лагеря смерти» пытались связаться с внешним миром, но на сведения, которые удалось им передать, не отреагировало ни одно правительство. Было решено, что только личные свидетельства узников Освенцима смогут помочь. Словацким евреям Рудольфу Ворбе и Альфреду Ветцлеру удалось бежать. Они во всех подробностях изложили на тридцати страницах методы уничтожения, применявшиеся в концлагере. В заключение предлагалось разбомбить газовые камеры, крематории и подъездные пути. Копии документов были разосланы правительствам стран-союзников. Но и на сей раз все закончилось ничем. Правительство США устами своих военных представителей заявило, что «нет никакой возможности тратить время летчиков на бомбардировку лагерей в самый разгар войны».
Между тем узники Освенцима решили начать восстание. Розе Роботе, еврейской девушке двадцати трех лет, из Польши, работавшей на складе одежды, поручили связаться с подругами-землячками, которые работали в секторе по производству взрывных устройств. Вскоре составилась бригада из двадцати девушек, они приносили подпольщикам динамит... Но зондеркоманда, которая обслуживала печи крематория и в которую входили узники концлагеря, узнала, что эсэсовцы намерены уничтожить их в ближайшие дни, раньше намеченного срока восстания. И зондеркоманда решила действовать на свой страх и риск. Они взорвали один из крематориев, прорвали колючую проволоку и бежали из лагеря, с ними бежало еще 600 человек. Почти все они были убиты. Эсэсовцы вышли на девушек, вместе с Розой доставлявших взрывчатку. Девушек зверски пытали. Они никого не выдали. Их казнили на виду у остальных узников Освенцима...
В это самое время, желая лишний раз подчеркнуть свой нейтралитет по отношению к своим соплеменникам, евреи, входившие в ближайшее окружение Рузвельта или имевшие вес в Конгрессе, всячески уклонялись от давления на правительство. Бернард Барух вообще избегал касаться темы еврейских беженцев. Мало помог им Давид Найелс, помощник президента. Советник президента Самуэль Розенман считал проблему спасения европейских евреев слишком щекотливой и деликатной, чтобы обсуждать ее с Рузвельтом...
(В этой главе использованы книги: Якова Рабинера «Антисемитизм в Америке», Ковчег, Нью-Йорк, 1996; Э.Н.Нитобурга «Евреи в Америке на исходе XX века», Москва, 1996).
Прошлую главку я начал с утверждения, что Соединенные Штаты Америки являются демократичнейшим в мире государством. Сведения, сообщенные выше, отнюдь не опровергают этого положения. Демократия, как постепенно стал я понимать, не является царством добра и справедливости, — она дает возможность сформироваться различным тенденциям, вступить в борьбу, какой-то восторжествовать /временно/, какой-то потерпеть поражение /временно/, затем снова вступить в схватку... Демократия — это не диктатура Добра или Зла, при всей относительности этих понятий. Это скорее свобода борьбы, свобода выбора...
Да, для этой страны вовсе не были чужды антисемитские тенденции. Но вот мы в Америке... И что же?..
Мы с Аней получаем ежемесячно 380 долларов — каждый. Лично мы не дали этой стране ничего. Всю жизнь мы работали на другое государство, пеклись о благосостоянии, образовании, культуре другого народа. Что мы — для Америки?.. Но она обеспечивает нам вполне достаточный прожиточный минимум. Не гуманно ли это?.. Ведь таких, как мы, тысячи, десятки тысяч, и в основном — если говорить о Союзе — это евреи...
Восьмая программа... У нас две комнаты (у каждого своя) плюс одна большая, общая. Мы платим за эту квартиру 30 процентов от получаемого пособия. Примерно 300 долларов уходит на питание. Из остающихся денег часть мы платим за телефон, часть — за телевизор, остающиеся деньги тратятся на одежду, почтовые расходы, на междугородные поездки в автобусе, на самолете, на внутригородской транспорт (у нас нет машины), при этом в качестве «синьор ситизен» мы тратим — каждый — на одну поездку 50 центов.
Стоимость медицины в США — колоссальная. Но нам ежемесячно присылают медикейд. С его помощью мы не платим — за посещение врача, за лекарства (здесь очень дорогие), за госпиталь. За все страховым компаниям платит государство. И все это — не демагогия, не лозунги, не сантименты: это реальная помощь, реальное содержание беженцев из Союза, преимущественно евреев — на средства американского налогоплательщика.
Другое дело — налоги, которые платят Мариша и Миша. Налоги эти значительно превосходят затраты на родителей... Однако могло быть иначе, и от этого размеры пособия для родителей не изменились бы.
Кстати, слово «беженец»... Я слышал такое толкование: беженец — это человек, бросивший все, бегущий по дороге, под обстрелом, спасающий свою жизнь... Но что до нас, то мы лишились своей крыши, квартиры, мебели, библиотеки и т.д., здесь мы живем из милости, по благородству американского народа. Мы живем в чужой стране, с чужим языком, с чужой культурой. Мы изгнаны из страны, которую привыкли считать своей. Одни отправились за детьми, другие — за «счастливой жизнью», третьи — из-за постоянно преследующего — всю жизнь — антисемитизма, четвертые — уехавшие в Израиль — окунулись в обстановку постоянного напряжения, интифады, войны... Беженцы... Все зависит от того, с какой стороны посмотреть...
Я писал об антисемитизме — по большому счету. Однако первое время нас поражали магазины, где продавали мезузы, семисвечники, могендовиды, книги на иврите, на идиш, на английском — об Израиле, об иудаизме, о еврейской истории... Мы увидели синагоги — ортодоксальные, консервативные, реформистские... Правнучка Иосифа Суркина изучает иврит, приятель Сашки ходит в еврейскую воскресную школу... Судя по разного рода справочникам, в США имеется множество еврейских организаций, благотворительных, объединяющих, сопротивляющихся антисемитизму...
О таких возможностях в Союзе мы не могли даже подумать... Но если говорить о еврейской жизни в Америке, то не следует думать, что она устраивалась сама собой...
Почти в одно и то же время в Кливленде оказались мы и Колкеры — Борис и Эстер. Борис — рослый, крупнотелый, уверенный в себе, знаток нескольких языков, в том числе — эсперанто. В качестве эсперантиста он был одним из немногих пропагандистов этого изобретенного Замменгофом языка и автором нескольких учебников эсперанто, изданных в Союзе. Что до Эстер, то прежде она была учительницей математики, но главное, что ее выделяло, это уникальная еврейско-библейская красота, которая столь редко встречается у наших соплеменниц: широкий лоб, нос с горбинкой, большие шоколадные глаза, яркие губы над округлым подбородком.. Борису, владевшему свободно английским, не требовалось учить его на курсах, а с Эстер мы познакомились на занятиях, она ходила в широченном, не по ее фигуре, плаще и зарабатывала уборками в домах богатых евреев...
Благодаря Колкерам смогли мы познакомиться с людьми удивительными, а в общем, возможно, и не удивительными для Америки, но мы впервые увидели — здесь, где многое, если не все — решает доллар, людей совершенно особого склада... Они были приглашены Борисом и Эстер на встречу в Джесесси. Там их мы с Аней и увидели — крепких, мужественного вида, седоватых американцев, сидевших вместе с женами за длинным столом, лицом к залу... Но что-то было в них для нас близкое — мягкое, слегка растерянное, интеллигентное... Однажды Колкеры принесли нам «Панораму» за май 1988 года со статьей «Он был первым», в ней один из присутствовавших на встрече, Лу Розенблюм, рассказывал о себе и своих коллегах...
«Интерес к Советскому Союзу появился у меня в 1962 — 1963 годах. Мы открыли для себя эту проблему, занимаясь изучением последствий Катастрофы, тем, какие выводы из этих трагических событий извлекли американские евреи и что они делают, чтобы предотвратить их в будущем.
Я жил тогда в Кливленде. Мы обратились в Еврейскую федерацию города и предложили создать Комитет, который будет заниматься сбором и публикацией соответствующей информации. Комитет создали, но его председателем назначили человека, который заявил, что у евреев Советского Союза никаких проблем быть не может. Он ничего не знал и не хотел знать о них. Вскоре стало ясно, что мы не получим поддержки и от более крупных еврейских организаций.
В такой ситуации у нас возник вопрос: если широкая еврейская общественность страны ничего не знает о проблемах советских евреев, то насколько знакомы с ними раввины? Мы составили специальный вопросник, разослали примерно 300 раввинам в разные части страны. Оказалось, большинство из них было в курсе и религиозных, и культурных ограничений и запретов в жизни советских евреев, но почти все они объявили капитуляцию перед «всесильным» Советским Союзом, лишь несколько раввинов написали о том, что необходимо протестовать.
Аналогичное отношение к проблеме было и среди многочисленных деятелей и сотрудников различных еврейских организаций. Причинами тому были как бюрократическая инерция, так и, как ни странно, информация, получаемая от правительства Израиля, которое давало вполне ясные указания — придерживаться тихой дипломатии, не поднимать шума, не устраивать никаких массовых демонстраций протеста и т.д. Я думаю, позиция Израиля диктовалась боязнью того, что привлечение общественного мнения к положению советских евреев приведет лишь к усилению их страданий.
Но мы, маленькая группа энтузиастов Кливленда, считали, что необходимо действовать. В эти годы (середина — конец шестидесятых) я работал в НАСА и по долгу службы много разъезжал по стране. В свободное время я мог заниматься поисками единомышленников, налаживать с ними связи. В Лос-Анджелесе я нашел маленькую группу, занимающуюся проблемами советского еврейства под руководством, как ни странно, специалиста-синолога Айрин Ибэ. Одним из членов этой группы был Зэв Ярославский — тогда еще старшеклассник. Потом я нашел группу единомышленников в университете Беркли, руководимую профессором Дэвидом Вайсом. Нашел такие же группы в Монреале, в Торонто, в Майами, мы наладили связь со студенческой группой Джейкоба Баринбаума в Нью-Йорке. Начали проходить первые демонстрации и митинги протеста, начался поворот в сознании американского еврейства, в их отношении к братьям из СССР.
В 1969 году ситуация изменилась в более благоприятную для нас сторону. К этому времени в Израиле проживало уже 2-3 тысячи евреев, которым удалось вырваться из Советского Союза. Именно в этот момент начала там активно действовать Энн Шанкар, американская еврейка, жена крупного израильского миллионера. Она разыскивала имена и адреса отдельных лиц и групп и снабжала нас адресами и прочими подробностями. Одной из первых кампаний тогда стала массовая отправка поздравительных открыток от американских евреев, стремящихся оказать помощь советским собратьям. Вслед за этим мы начали кампанию телефонных звонков в СССР. Впоследствии советские власти спохватились и стали прерывать наши телефонные разговоры, но мы уже завязали много тесных контактов...
После 10 лет упорной работы, в начале семидесятых, нам удалось привлечь к проблемам советских евреев не только американских евреев, но и все наше общество. А за этим последовала соответствующая реакция Конгресса, и одними из первых были сенатор Джексон и мой конгрессмен Вэник.
Здесь надо сказать, что проведение в жизнь закона, который потом получил название Поправки Джексона-Вэника, заняло два года, в течение которых приходилось преодолевать активное сопротивление правительства и, в частности, такого деятеля, как Генри Киссинджер. В этой борьбе нашему Комитету довелось сыграть важную роль. Нам удалось привлечь к этой проблеме внимание тех законодателей, которых ранее никогда особенно не волновал «еврейский вопрос»... Что же до Генри Киссинджера, то он выступал против Поправки, объясняя это опасностью вызвать слишком сильную реакцию верхов Советского Союза по поводу столь «болезненной темы» и, как следствие этого, даже начать ядерную войну... Такова была точка зрения тогдашней администрации, но время достаточно четко показало, кто на самом деле был прав...
Что же до Поправки Джексона-Вэника, то она запрещала определенные торговые отношения со странами, которые применяли в своей практике отрицательное отношение или жесткие ограничения на свободу эмиграции их граждан и определяла подобную практику как ущемление гражданских прав.
Вот на этом этапе мне пришлось «уйти на покой». Как уже говорилось, я работал в НАСА, как и другие мои коллеги, у меня к тому времени родилось четверо детей, моя общественная деятельность шла в ущерб и моей работе, и семье. Но главная цель, которую мы ставили перед собой, была достигнута...
Надо сказать, в последующие годы я, подобно всем моим единомышленникам, был удивлен и — более того — разочарован пассивностью и безразличием подавляющего большинства евреев, которые вырвались из СССР и зажили в условиях свободных обществ Израиля, США и прочих стран. Хотя, конечно, я понимаю, что при переезде в другую страну эти люди столкнулись с непростыми проблемами и не могли уделять много времени общественной деятельности, которая была и остается добровольной и неоплачиваемой...
О себе. По отцовской линии мои предки приехали в Америку из той части Закарпатья, которая когда-то была Венгрией. Мои деды по материнской линии жили в Галиции. Я окончил школу и иешиву в Нью-Йорке, затем посвятил себя занятиям химией. В Кливлендской лаборатории НАСА начал работать сразу после окончания университета. Увлекся физикой, занимался проектами преобразования солнечной энергии в электрическую. Мы сделали много для того, чтобы передать разработанную нами технологию на службу не только «чистой науке», но и людям как в нашей стране, так и в странах Европы, Азии и Африки...»
Кстати мы узнали из сказанного мимоходом, что все расходы, организуя движение в помощь советским евреям, брали на себя Лу Розенблюм и его друзья-единомышленники. Некоторые из них, чтобы все увидеть, во всем убедиться самим, ездили в шестидесятые годы в СССР, затрачивая на билеты и гостиницу свои невеликие заработки. «Вот она, Америка, — думалось мне, — Америка, которой мы не замечаем....»
Мне всегда хотелось быть редактором журнала. Начиная со школьной поры, когда мы выпустили наш нелегальный, идеологически-вредный журнал «Вонзай самокритику!» И потом, когда я работал в «Просторе», особенно в последние тягомотные годы... Ах, думал я, если бы, если бы... Наивное это желание угасло, как угасает всякая несбыточная мечта, похожая на прохудившийся воздушный шарик, опустившийся на землю...
Но земля-то под нами была американская... И однажды, зайдя к нашим бывшим соседям, Якову и Марине Стуль (мы около года прожили в одном доме на Нобл), я выплеснул на общее обозрение вполне маниловскую идею: а что, если мы в Кливленде станем выпускать ежегодник подобный тому, который издают в Филадельфии?.. К моему удивлению эта мысль понравилась. Марина и Яков у себя в Челябинске преподавали — он в техническом институте, она в институте культуры, к тому же Марина писала, печаталась... Через несколько минут на листе бумаги был набросан состав предполагаемых авторов. Требовалось только узнать, кто и что захочет поместить в сборник, и собрать материалы...
Сутью ежегодника, мне представлялось, должна быть еврейская проблематика. Но — не просто «еврейская проблематика»... По мате риалам, приходившим к нам из России и Казахстана, все возвращалось на круги своя: в засахаренном виде изображались взаимоотношения между русскими и евреями, что же до антисемитизма, то о нем и речи не было, лишь умилительные подробности, а если попадались какие-то неприятные детали, так из давнопрошедших времен... Почему же евреи едут в чужие края, в Израиль, в Америку, в Канаду и даже — даже! — в Германию, где земля перемешана с пеплом жертв Холокоста... Почему?.. Но не следует в чем-то винить оставшихся. Им жить вместе с другими народами, необходимо искать и находить нечто позитивное, связующее, не обостряющее враждебность, и снова — как раньше — врать, врать! Мы, эмигранты, обязаны говорить правду. Мы можем то, чего не могут себе позволить они...
Так это началось. И сразу сложилась небольшая группа литераторов — прозаиков, поэтов, историков, публицистов. У Ани решено было взять в сборник статью о Столыпине и перевод нашумевшей статьи, по сути — философского трактата Джорджа Сороса; у Якова Липковича — несколько рассказов; у Исаака Михайловича Фурштейна — очерк о евреях в Америке; у Сани Авербуха — израильские стихи, но не жалобные, а исполненные боевого духа и отваги. Прислала по моей просьбе стихи Руфь Тамарина — с неожиданной для нее еврейской интонацией. Два рассказа дал я: оба были слишком велики для газет. Зоя Фалькова, ленинградка, принесла цикл стихов. Борис Колкер обещал в будущий сборник очерк о Замменгофе, а пока передал нам с Липковичем (составителям) описание Кливленда. Особо следует остановиться на Тамаре Майской... Но о ней несколько позже.
Борис Колкер позвонил президенту Еврейской Федерации, попросил назначить встречу. Спустя пару месяцев президент Роберт Голдберг позвонил Борису, попенял на то, что находился в отъезде, в Минске, а потом в Израиле...
На встрече присутствовали, помимо президента, его помощник и работник Федерации, разбирающийся в вопросах печати. Звали его Майкл. Свидание длилось полтора часа. Борис изложил нашу просьбу, наши планы. Помимо того мы передали Федерации книги участников сборника, чтобы показать, что его авторы — не новички в литературе. Мистер Голдберг благосклонно все выслушал и обещал найти спонсоров. Мы ушли обнадеженные. Цель встречи была достигнута.
Прошел год... Прошло два года... За это время в России усилился антисемитизм (в Москве — Макашов, на юге — Кондратенко, повсюду возбуждали юдофобское настроение олигархи...), но это ни в какой мере не повлияло на Федерацию. Нам объясняли, что собранные Федерацией деньги (миллионы) идут на обеспечение материальных потребностей российских евреев, это раз, и два — не следует им помогать, пускай уезжают... Сборник наш, точнее — рукопись, по-прежнему перемещался из квартиры Якова Липковича в мою и наоборот...
Прошел еще год — третий... В декабре 1999 года нам объявили, что сыскался, наконец, спонсор, но он желает сохранить инкогнито. Мы собрались в Джессеси, явился Майкл, пришел выбранный Федерацией издатель — Миша Файнштейн, журналист, владелец местной газеты «Русский магазин». Было сказано: на сборник дают 5 тысяч долларов... Мы передали папку с рукописями и фотографиями Файнштейну...
С тех пор миновал еще один год — четвертый... Но наш сборник, посвященный еврейским проблемам, до сего времени еще не издан...
Когда он будет издан — Бог весть...
Но надежда по-прежнему теплится у нас в сердцах...
Тамара Майская... Одна из участниц нашего сборника... О каждом из его авторов можно написать целую повесть, а то и роман... Что же до Тамары Майской, передавшей для сборника три своих рассказа, то она не просто беженка, она — явление...
...У нее молодые, карие, с горячей искоркой глаза, маленький, изящно вылепленный нос, выпуклые, двумя валиками, губы... Ее и раньше, и теперь приглашают в художественную студию, она позирует — и тем немного добавляет денег к своему скромному, как и у нас, пособию. Она уехала из Союза в Америку в 1974 году. Когда мы оказались в Кливленде, она прожила здесь уже восемнадцать лет... Мы познакомились три или четыре года спустя и с тех пор не столь часто видимся (общественный транспорт у нас отнюдь не идеальный), но перезваниваемся почти каждый день.
Тамара недавно получила медаль — за Ленинградскую блокаду. В начале войны ее отец ушел в армию добровольцем, она с матерью, сестрой и дедом осталась в Ленинграде, родном ее городе. Ей было тринадцать лет, когда наступила страшная зима сорок первого — сорок второго. Как-то я спросил: что в эту зиму они ели?.. Варили клейстер. Пекли из горчичного порошка лепешки. Однажды, стоя в нескончаемой очереди, она получила две доски жмыха, это было счастье: жмых ломали, толкли, из получившейся муки тоже пекли лепешки. Мать купила за тысячу рублей килограмм гречки — из нее варили суп, насыпая пять столовых ложек в большую кастрюлю, наполненную водой. Жили впятером — в кухоньке, там стояла буржуйка, ее топили отцовским журналом «Большевик». Дед был суров и строг: он не разрешал съедать получаемую по карточке порцию хлеба (125 грамм) в один раз, ее делили на-двое: на утро и на вечер. Весной 1942 года, по «дороге жизни», через Ладожское озеро, они добрались до «материка»...
Отчего же — в 1974-м?.. Тогда ведь большинство из теперешних эмигрантов и помыслить не могло, чтобы отделить себя от страны, которую — хороша она или плоха — считать своею... Вообще — когда, почему возникло желание покинуть Россию?..
Давно-давно... Когда ей было лет шесть, в Ленинграде гастролировал МХАТ, ставили «Синюю птицу» Метерлинка. Маленькая девочка представляла себе, что Синяя птица обитает где-то в царстве Ночи (роль Ночи играла необычайно красивая артистка), и Тамаре, шестилетке, хотелось — далеко-далеко, поближе к Синей птице...
Потом был Московский университет, западное отделение на филфаке. Были друзья, товарищи, были надежды на вольное, углубленное изучение философских систем, стремление осмыслить мир и себя в нем... У нее было две подруги-единомышленницы — Сима и Эрика. У Симы родители, «старые большевики», подверглись высшей мере наказания — расстрелу. Сима не рассматривала их судьбу как «исключение». Молоденькая девушка обобщала, вырабатывала свое отношение к режиму, к советской власти... Что же до Эрики, латышки, то и она была настроена очень оппозиционно. Ее отец был тоже из «старых большевиков», дома у них велись разговоры о Сталине, о его не считающейся ни с чем власти, о том, что существующие порядки ни в малой степени не соответствуют тому, ради чего совершалась революция...
Сима говорила, когда ее подруги сравнивали Сталина и Гитлера: «Гитлер уничтожал своих врагов, а Сталин — своих сторонников». И еще: «Нам по двадцать лет, Сталину — семьдесят, мы его переживем...»
Среди фронтовиков, учившихся в МГУ, был Л.Лазарев, который в дальнейшем стал одним из виднейших литературных критиков. Он отличался прямотой, честностью, убежденностью и не любил «умничающих девченок» с западного отделения. Как-то раз Тамара и ее подружки написали записку примерно такого рода и передали ее преподавателю: «Почему мы, материалисты, не стараемся заинтересовать крестьянина в его работе материально, а вместо этого призываем его верить в идеальное светлое будущее?» Преподаватель прочитал записку вслух и сказал: «Написавшие плохо представляют себе, что такое материализм...» Лазарева же записка возмутила (он являлся секретарем факультетской комсомольской организации). В ответ на его упреки Тамара заметила: «Между прочим, вы старше нас всего на четыре года....» Он ответил: «Не на четыре года, а на две эпохи».
Это было время Ждановского доклада, время разгрома Зощенко, Ахматовой, время многочисленных постановлений, связанных с искусством, время дискуссии по языкознанию, в которой принимал участие сам Сталин... Все это вызывало яростное неприятие со стороны Тамары. Но при этом она порой чувствовала себя одинокой в своем отрицании окружающего... До тех лет, когда началась кампания против космополитов. У них на курсе училось довольно много девушек-евреек, они тоже не признавали пропаганды антисемитских измышлений... И Тамара уже не казалась самой себе изолированным от всех существом...
Наступили шестидесятые... Но реальных перемен, которых ожидали многие, в том числе и Тамара, не произошло. По существу все осталось по-прежнему. А те Тамарины сокурсницы, которые в период «борьбы с космополитизмом» негодовали по поводу инспирированной властями кампании, превратились в откровенных конформисток...
Солженицын... Самиздат... Она писала рассказы, киносценарии — без всяких иллюзий, связанных с публикацией, с постановкой кинофильмов. Давала читать их только близким друзьям. Но осуществиться как писатель, полагала Тамара, она могла лишь за границей... И в 1974 году она ступила на территорию страны свободы и демократии...
С невероятным трудом удалось ей заполучить из Союза собственные рукописи. Ей говорили прежде, что в Америке ее будут восторженно приветствовать люди, протестующие против советских порядков, ее поддержат, ей помогут... Но в Америке она что-то не замечала вокруг себя восторженных толп. Она зашла, находясь в Нью-Йорке, в редакцию газеты «Новое русское слово», к главному редактору Седых. Редакция газеты выглядела донельзя убогой, у Седых не было даже своего кабинета. Он внимательно выслушал Тамару и не сказал ничего обнадеживающего, поскольку ситуация для пишущих на русском языке в Америке была не из лучших. Единственное издательство им. Чехова закрылось, «Новое русское слово» — единственная функционирующая русская газета... «В Европе все иначе... Там издается «Континент», вокруг него собрались отличные писатели, публицисты...» Как раз в это время Белль выступил в печати с тем, что «Континент» финансируется ультрареакционным, чуть ли не профашистски настроенным в прошлом газетным магнатом... Тамара сказала: «Я хочу быть независимой». Седых усмехнулся: «Тогда, боюсь, вы по-прежнему останетесь в подполье... В андерграунде... Как и там...»
Выйдя из редакции в совершенном смятении, она было направилась к германскому посольству... Она знала и преподавала немецкий язык, знала немецкую литературу, ей нравилась немецкая культура — в широком смысле... Но она вспомнила, что говорила в Союзе: «Я никогда не поеду в страну, которая уничтожила шесть миллионов евреев....»
В 1984 году она издала в Америке свою первую книгу сценариев и пьес «Погибшая в тылу», в 1988 году вышла вторая ее книга «Корабль любви». Обе потребовали от Тамары немалых денег. Но я, к великому сожалению, на собственном опыте усвоил, кто здесь читает книги, написанные на русском. Молодежь занята работой, изучением языка, нас читают — если читают — одни старики-эсесайщики, но они экономят каждый доллар и не покупают книг...
Спрашивается — зачем мы здесь?.. Для кого, для чего?.. Получается, что судьба писателя, враждующего с режимом, установленным на его родине, трагична: он не нужен ни там, ни здесь...
Где же выход?..
Мы понадеялись на Еврейскую Федерацию, на ее — по американским масштабам — весьма скромную денежную помощь... И что же — каков итог?..
Однажды мы с Аней были у Исаака Михайловича Фурштейна — и заспорили. Речь шла о моих рассказах. Незадолго перед этим в «Джуиш фемили» состоялась моя встреча с читателями, собралось человек 70 — 80. После моего вступительного слова последовали вопросы, выступления, выступил и Фурштейн с добрыми, прочувствованными словами, потом я читал рассказ «Ночной разговор», не дочитал, собрались еще раз, чтобы услышать окончание... Короче говоря, и обсуждением, и отзывами о моих рассказах я не мог быть недоволен, так что спор наш у Фурштейна имел скорее теоретический характер и не царапал мое авторское самолюбие.
— Тора, — сказал Исаак Михайлович, — запрещает критиковать евреев, говорить о них плохо... Это прежде всего относится к галуту...
В моих рассказах в самом деле проглядывали критические нотки, переходящие иной раз в откровенную сатиру.
— Но как быть?.. Ведь русская литература была беспощадна к своему народу. Гоголь, Гончаров, Щедрин, Достоевский... У наших евреев тоже достаточно недостатков и пороков, чтобы литература не умилялась, не льстила... Чтобы она стремилась избавить их от приспособительской, галутской ментальности...
— Но это значит — вкладывать оружие в руки антисемитам...
— А подменять истину ложью?.. Не кажется ли вам, что это напоминает почивший в бозе соцреализм?..
— И все-таки...
Мы не доспорили. Да и можно ли однозначно решить эту проблему?.. Тем не менее, вернувшись домой, я раскрыл «Сидур» и сразу обнаружил такое место в главе «Поучения отцов»: «Раббан Симеон, сын Гамалиилев, говаривал: На трех основах стоит мир: на истине, правосудии и мире; так сказано: «Истину, суд и мир творите во вратах ваших». Я позвонил Фурштейну и прочел ему эти строки, поскольку «Сидур» для него является безоговорочным авторитетом...
Прежде я не встречал евреев в такой концентрации, как здесь. Но теперь замечавшиеся прежде пороки превращались отнюдь не в единичное явление... Мне приходилось и прежде наблюдать, как смелый, готовый «пострадать за правду» журналист Хурин, мы познакомились еще в Караганде, стал бизнесменом, без всякого стыда принимая участие в разграблении страны с первых лет «перестройки». Я видел, как евреи, боявшиеся даже пикнуть-пискнуть по поводу антисемитизма, процветавшего у них на глазах, здесь, в Америке, колотили себя в грудь волосатыми кулачищами, толковали о Холокосте, разоблачали сталинскую политику, «дело врачей» и т.д. — в основном события не менее чем пятидесятилетней давности... Я видел, как люди, пролезавшие «во власть» там, разъезжавшие по заграницам, голосовавшие на партсобраниях за любые резолюции, а дома шепотком рассказывавшие «антисоветские» анекдоты, — как они великолепно приспосабливались здесь, покупали дома, ловчили, делались богатыми бизнесменами... А те, кто пребывал в Союзе в разряде «мелких сошек», оставались такими же «мелкими сошками» и в Америке. «Выбившиеся в люди» презирали их, смотрели на них свысока...
Между прочим, я знал о печальном конце превосходного алма-атинского врача и человека, который, не умея приспособиться к израильской жизни, покончил с собой; знал и другого, физика-теоретика, чей конец в Земле Обетованной оказался таким же. Знал я и страдавших от антисемитизма там и потерявших себя, свою личность, профессию, положение, привычный стиль жизни — здесь... Я понял, что эмигра ция — это не простое переселение, а — трагедия, в особенности для пожилых, теряющих в этой новообретенной жизни детей и внуков, которые становятся завзятыми «американцами»... Все это, пропущенное через себя, через свое сердце, превращалось в импульс, толкавший к машинке, к бумаге, к занятию вполне бессмысленному... Одно утешало: и там, в прежней жизни, я писал «для себя», и здесь — тоже...
Так были написаны маленькие повести «Мой друг — Боря Липкин, миллионер», «Котик Фред», «А он не умел плавать...» И статья «Розовый антисемитизм», в которой затрагивалась проблема евреев-олигархов. Они разжигали в России антисемитизм, хотя сами в любой момент могли драпануть за рубеж, оставив в качестве извечных жертв евреев-трудяг, ни в чем не отличавшихся от русских бедолаг, страдавших от «разбойного капитализма», как называл российский капитализм Джордж Сорос...
Но почему, с какой стати меня волнует судьба евреев-олигархов, даже вне зависимости от растущего в России антисемитизма?.. Почему их пороки, скверные, подлые черты их характеров заставляют меня стыдиться самого себя?.. Какое я имею отношение к этим людям?.. Да никакого. Но вот Наум Коржавин в стихах, посвященных голоду на Украине, писал: «Пока молчу — та кровь на мне», разумея евреев, которые в то время — среди других — являлись там начальством...
Я не был с ним согласен. Нет, не был...
Однажды мы с Аней возвращались с велфера и уже подходили к нашему дому... Левой рукой я поддерживал Аню, дорожку замело снегом, а в правой у меня был мой дипломат с документами и хозяйственная сумка, привезенная из Алма-Аты. Я еще ничего не успел сообразить, когда между нами черной ракетой рванулся высокого роста парень, повалил на землю Аню и меня, ухватил дипломат и сумку... Не знаю, как я вцепился в дипломат, выхватил его, но парень убежал, держа в руке сумку. Аня лежала на земле, палка ее валялась тут же. Я помчался за парнем, откуда только взялась у меня такая резвость... Мы вбежали в улочку, миновали несколько домов, потом парень свернул во двор и пропал, скрылся за невысоким заборчиком... Я вернулся. Аня поднялась, попыталась остановить машину, чтобы ринуться за мной... Я был в ярости: свалить на землю старую женщину, да еще прихрамывающую, опирающуюся на палку... У нее был разбит нос, кровь капала с переносицы и подбородка. Нас увидела обслуга, вызвала полицию. Через 15-20 минут приехали двое полицейских, расспросили нас, записали сказанное. Подошла одна из жительниц нашего билдинга, черная, и добавила некоторые приметы налетевшего на нас парня — оказалось, она видела его и раньше...
Несколько дней у Ани страшно болела рука — на сгибе, выше кисти. Она плакала от боли. Валя Виноградова посоветовала использовать мазь, которую принес потом Володя Миркин, она у него была... На другой день после случившегося происшествия мы отправились в Кливленд клиник, в эмердженси румм, просидели там часа три, наконец, сделали рентген, но не определили — есть трещина или нет, лишь через 10 дней, после повторного снимка, это можно будет выяснить. Выдали повязку. Сделали противостолбнячный укол, после которого Аня четыре дня маялась — из-за температуры и вообще скверного состояния... Постепенно рука стала проходить, но продолжалась головная боль, головокружение... В сумке, украденной парнем, находилось пятьдесят долларов, но по сравнению с самочувствием Ани это были пустяки...
Вот что произошло потом. Утром, когда мы завтракали, к нам постучали. Вошла светлокожая черная женщина, невысокая, плотная, с широкими плечами, налитой грудью. Она обняла Аню, прижала к себе, повторяя «Мерри кристмас» (все случилось накануне рождества) — и вручила конверт с деньгами. Аня постаралась от него отказаться, вернуть... Но женщина была настойчива. Она твердила: «Вери сорри, простите нас за этого скверного парня... Не обижайтесь на нас...» Аня что-то бормотала в ответ. Женщина обхватила меня, прижала к груди, расцеловала — мне ничего не оставалось, как в ответ поцеловать ее — и бросила через мое плечо конверт в комнату, на пол... Растерянные, мы вышли проводить ее до лифта, не зная, как следует вести себя в подобных случаях. На конверте было написано: «Фром пипл оф Джейлот» — «От народа (людей) Джейлота». «Джейлот» — так назывался дом, в котором мы живем... Через несколько дней нас встретил на улице приветливый молодой (точнее — средних лет) негр Пол, чья весьма симпатичная мать живет в одном с нами доме. Он всегда оживленно здоровается, весело шутит... Но тут он сказал: «К вам все хорошо относятся... Но из-за одного подлеца тень падает на весь наш народ...» Пол тоже извинялся, по его глазам, по утратившему обычную веселость голосу было видно — он растерян, опечален случившимся...
Живущая у нас на этаже Роберта поздравила — открыткой — нас с Кристмасом, в открытку оказались вложенными 10 долларов... Что же до конверта, почти насильно врученного Дэдди с 11 этажа (мы установили, как ее зовут), то в нем находился 31 доллар, преимущественно замусоленными однодолларовыми бумажками... Собирали по всему дому, в нем живут весьма небогатые люди... К тому же больные и старые...
Мариша, с которой мы решили посоветоваться, как нам быть, сказала: ни в коем случае не возвращайте деньги, это не этично... Напишите благодарственную открытку и повесьте на доску внизу... Так мы и поступили.
Но все это имело не только трогательный, но и глубоко философски-психологический характер, если попытаться проникнуть в человеческую душу, взглянуть на нее изнутри...
Выходит, Наум был прав... «Пока молчу, та кровь на мне...» Грех, совешенный кем-то, принадлежащим к тому же народу, что и ты, воспринимается отчасти как твой собственный... «Ты» — это не только «ты», это и ты сам, твоя отдельность, индивидуальность, личность, и — частица общего, частица народа, твоего народа, и его грехи и доблести становятся как бы твоими собственными...
В самом деле, отчего во мне все вскипает при мысли о Березовском, Ходорковском и т.д., а при мысли о таком прячущемся где-то в тени олигархе, как Черномырдин или тот же Потанин — нет?.. И почему черная женщина Дэдди или славный этот парень Пол испытывают стыд в связи с нашим происшествием и, не имея к нему никакого отношения, хотят загладить свою, не существующую вину?.. Почему та же Роберта и с нею еще кто-то, подписавший рождественскую открытку, подпись была очень неразборчива, мы не могли выяснить, кому она принадлежит, — почему они, эти люди, вложили в открытку 10 долларов?.. Да, мы хотели как-то поблагодарить всех за добрые чувства, купили и отнесли Дэдди и Роберте по коробке «русских» конфет, но все это — мелочь, несоизмеримая с глубинами, открывшимися перед нами.
Грех, совершенный неведомым мне евреем на другом конце земли, — это мой грех. Подвиг Анилевича или мудрость Эйнштейна — моя гордость. Они — и грешники, и праведники — ближе мне, чем, к примеру, Ломоносов или Джефферсон. Они мне роднее. Это мой народ.
Но ведь этим чувством, в обиходе называемом «национальным», обладаю не только я, еврей. Это чувство присуще и русскому, и чеченцу, и французу. Им тоже ближе, родственней свой, чем чужой. И если людьми не руководит высокое нравственное чувство, отсюда может происходить и ксенофобия, и презрение к инородцам, ибо они — не наши, и все это коренится, скрывается в подсознании, врожденном, инстинктивном...
Так или иначе, но совестливость — за себя и за свой народ — пожалуй, и образует фундамент нравственности...
Будучи в Нью-Йорке два или три года назад, нам с Аней довелось воочию познакомиться с человеком замечательным... Более того — не только замечательным, но необыкновенным... Незадолго до нашей поездки в Нью-Йорк я послал в газету «Форвертс» рассказ «Лазарь и Вера», послал без всякой надежды на публикацию, он был чрезмерно велик для газетной полосы... Через неделю раздался телефонный звонок —звонил Владимир Наумович Едидович, главный редактор «Форвертса». Он расспросил меня, кто я, что я, а о рассказе сказал, что пока его не прочел, он слишком большой для них... Необычно было, что звонит главный редактор, такого здесь, в Америке, еще не случалось... Через пару дней он позвонил снова, сказал, что будут рассказ печатать, не меняя ни строки, только в редакции предложили другое название — «За чужие грехи», газета еврейская, а «Лазарь» отдает евангелием... Я согласился. Рассказ напечатали.
Так возникло наше знакомство.
«Форвертс» благодаря Володе (так мы стали называть друг друга — Володя, Юра) Едидовичу сделался, так сказать, моим вторым домом. Там публиковались мои рассказы, статьи. По иным вопросам спорили мы ожесточенно (например, существует ли особая «еврейская нравственность»), я писал Едидовичу яростные письма, он возражал не менее яростно мне.
Я знал, с его слов, что он много лет служил на флоте, плавал на подводной лодке — инженером-радиолокаторщиком. Его отец был директором еврейской гимназии в Вильнюсе, и здесь, в Америке, Володя то и дело сталкивался с выпускниками этой гимназии, благоговейно чтившие память отца, знатока еврейской культуры, литературы, языка идиш. После службы на флоте Едидовича пригласили в один из академических институтов, там он опубликовал более ста научных статей, а здесь очутился, как я понял, вослед за двумя своими дочерьми... Что же до «русского» «Форвертса», то его основание — целиком его заслуга (раньше газета выходила на идиш и английском).
Для меня он был единственный демократичный редактор, и, общаясь с ним, я думал, что демократия — это не строй, не законы, не традиции, а душевная суть человека, его психика..־ Кстати, Едидович по моей просьбе прислал для нашего сборника отличный рассказ. Мне надоели вечные жалобы, стенания, обращения к Богу, покорность судьбе. У него этого не было: женщина, мать, убивала поляка, служившего немцам и надругавшемся над нею. Дух рассказа во многом гармонировал с духом самого Едидовича.
И вот мы с Аней оказались в Нью-Йорке. Едидович уже оставил должность главного редактора, ему исполнилось 76 лет. Однако каждую неделю он печатал в газете статью концептуального содержания... По приезде в Нью-Йорк я позвонил ему, наткнулся на его жену, приветливую, добросердечную Олю, она сказала, что Едидович во дворе чистит свою машину от завалившего ее снега и что она читала мои рассказы... Вскоре позвонил Едидович и настойчиво пригласил приехать к нему домой, в Нью-Джерси. Через день или два мы встретились на автовокзале и отправились к нему. Через полчаса мы вышли из автобуса посреди маленьких двух— и одноэтажных домишек и двинулись по узенькому тротуарчику вдоль них, укутанных в снег по самые трубы, похожих в чем-то на привычные наши строения. В одном из домиков Едидович распахнул наружную дверь, мы вошли...
Самым поразительным в Нью-Йорке был дом, вернее — квартира Едидовича. Старенький, за 25 долларов купленный стеллаж, забитый книгами; диван, покрытый пледом с вышивкой, изображавшей Неву и ее легко узнаваемые берега; на телевизоре — каслевский, отлитый из чугуна Дон-Кихот, такой же, как у меня; вторая, столь же тесная комнатка, с кроватями и компьютером — все вместе: и спальня, и рабочий кабинет. А на стене — типичный, только увеличенный портрет дедушки: открытое лицо, крепкие скулы, ясный, широкий лоб, небольшая бородка — и смотрящие прямо, в упор умные, серьезные глаза...
Посреди американской роскошной мебели, широченных диванов, изысканных светильников, посреди купленных на гаражах за бесценок вещей—бесчисленных статуэток, посудин, безделушек, эта квартира поражала чеховской интеллигентностью, презрением к излишествам, отсутствием заботы о телесном комфорте. И Оля, и Володя жили другими устремлениями...
Здесь я узнал, что Володя в 1943 году, когда ему исполнилось 18 лет, пошел добровольцем в армию. Служил в зенитных частях на берегу. Немцы совершали пикирующие налеты на батареи, зенитчики бежали в укрытие и кто куда, командир же батареи расстреливал бегущих из пистолета... Потом Володя 21 год служил на флоте на Дальнем Востоке.
Не так давно зашел он в редакцию английского «Форвертса». Редактор сказал ему, что их редакция получает в качестве субсидии три с половиной миллиона долларов. «Русский» «Форвертс» получал несравненно меньше... «Мы для них чужие», — произнес Володя с грустью. Что до меня, то, вспоминая наш сборник и Еврейскую Федерацию в Кливленде, я чувствовал то же самое...
Едидович, уже за столом, с яростью набросился на ортодоксов и рассказал, как один из них, весьма уважаемый человек, заказал в «русском» магазине свинину и, чтобы все это происходило не на виду, велел принести заказ к себе в машину... Володе отвратительно было любое лицемерие, другое дело — искренняя вера... Ее он ценил и уважал.
Мы говорили об Израиле, о России, о разных-разностях, и во всем я встречал полное сходство с моими оценками, включая и Березовского, о котором Едидович не мог говорить без отвращения. Аня говорила о Руцком, воевавшем в Афганистане, а потом возглавлявшем защиту Белого Дома, и о генерале Рохлине, чьи части первыми вошли в Грозный — его офицеры по какой-то неизвестной причине были арестованы и уже три года находятся в тюрьме, а жена Рохлина обвиняется в убийстве мужа... Темное дело, которое и не думают распутать, прояснить...
Между тем, пока шел застольный разговор (давно я не ощущал такой близости в эмоциях и мыслях), мне вспоминался единственный «ресторанный» юбилей, на котором довелось нам присутствовать: здесь было человек сто пятьдесят, не меньше, особо выделялись грудастые, животастые, жирнозадые женщины, увешенные золотом, лоснящиеся самодовольством, да и мужчины не слишком отличались от них, напротив нас сидел — нет, восседал — некто в распахнутой на груди рубашке, с толстенной золотой цепью на шее, он потребовал для себя какой-то особенный коньяк и пил его в одиночку, перед ним заискивали, лебезили... Нам объяснили: он владелец бензоколонки. Но суть не только в этом веселившемся, отплясывавшем под «Хава-нагилу» обществе... Люди, куда более интеллигентные, осведомленные в политике, в разного рода искусствах, в литературе, истории и т.д., падали ниц перед Америкой, перед бесчисленным количеством предлагаемых в магазинах сыров, специй, колбас, деликатесов, стремясь забыть о своем прошлом, о России, или испытывая к прежнему «месту своего обитания» только ненависть и отвращение... Зато Израиль... О нем были рады поговорить — в застолье, исполненные сочувствия к его защитникам и ненависти — к арабам, при этом уписывая за обе щеки невиданные прежде еды, запивая их невиданным прежде питьем...
Я вспоминал обо всем этом и думал: что нужно этому худощавому, невысокому, болезненного вида человеку?.. Откуда в нем эта неистовость, этот жар, когда говорит он о своем народе, откуда эта любовь-страдание, когда речь идет о России?.. Он мог бы спокойно жить, писать мемуары, проводить время с детьми и внуками, тем более, что у него не слишком-то здоровое сердце, ему недавно вставили шесть тончайших трубочек в сжимающиеся сосуды, чтобы помочь свободной циркуляции крови... Но нет, что-то мешает его спокойствию, что-то порождает в нем острую боль за народ, перетерпевший и разгром Второго Храма, и изгнание из Испании, и ужас германского Холокоста, на который равнодушно взирали культурнейшие народы Европы и Америки, исповедующие христианство, гуманнейшие заповеди своего Учителя... Почему ему стыдно — за пороки своего народа, в которые, поминая Березовского и прочих олигархов, другие тычут пальцем?.. Почему дороги ему тысячелетние черты благородства, великодушия, мудрости, готовности к жертвам — ради одной только воли к свободе, избавления от многоликого, принимающего разные формы рабства?..
Я сидел за столом, слушал Володю, Олю — и думал о том, что сказал мне Саня Авербух, звонивший из Иерусалима. Мы говорили о том, что отталкивает, ожесточает против собственного народа... Но в заключение Саня сказал: «Знаешь, нельзя говорить так о народе в целом... Он не только сейчас — он всегда был таким, и когда Моисей водил его по пустыне, и когда Бог снабдил его десятью заповедями... Он движется, он в пути... Каким бы ни был он — это наш народ, и мы — плоть от плоти его, со всеми его грехами и со всем хорошим...»
Вероятно, Владимир Едидович пришел к этим мыслям сам, без помощи Сани Авербуха, пришел гораздо раньше меня...
«Завершая определение американской демократии, помимо личной свободы и массового участия народа в демократическом процессе, необходимо упомянуть еще один фактор. Это готовность всей душой откликнуться на трагический опыт человечества. Американцы обязаны этим даром тому, что их демократическое мышление берет свое начало в библейской традиции пуританства, которая включает в себя и ветхозаветную жажду справедливости, и христианскую любовь к ближнему».
«В жестокой конкурентной борьбе выживали те, кто наиболее четко воплощал в себе целеустремленность бизнесмена. Это были такие люди, как Дж. П.Морган, Вандербильт, Джей Гульд, Дэниэл Дрю, Джон Рокфеллер, Эндрю Карнеги, Чарльз Т.Йеркс, Соломон Гуггенхейм, Генри Форд, Дюпон. Некоторые из них были честными по стандартам чести делового человека, другие без колебаний прибегали к силе, вероломству и подкупу. Все они занимались бизнесом без сентиментальности и жалости, даже если были набожными в церкви, преданными семье и мягкосердечными с друзьями.»
«С 1881 по 1905 годы в США было 37 ООО забастовок. Около 1900 года детский труд стал объектом общественного скандала. 1 750 ООО детей от 10 до 15 лет работали на заводах и рудниках, в консервной промышленности и на болотах, где выращивали клюкву. Нов результате профдвижения ко времени Первой мировой войны в большинстве штатов (хотя бы в теории) запрещен был детский труд; установлен 8-часовой рабочий день для женщин, выработана система компенсаций за несчастные случаи на производстве.
С 1870 по 1920 год в США прибыло 20 миллионов эмигрантов. Страна была многим обязана им. Они проделали тяжелую, изнурительную работу, необходимую для быстрой и дешевой разработки природных богатств. Они подняли целину степей, они проложили колеи трансконтинентальных железных дорог, они разрабатывали залежи железной руды и угля... Они придали американской жизни яркость и красочность, а в некоторых областях значительно увеличили ее культурное наследие. В 1930 году ни в одном крупном оркестре США не было дирижера, носившего англо-саксонское имя....»
В середине XX века жизнь в США во многом изменилась... «Молодой американец воображает себе жизнь в виде рога изобилия, богатства которого сыплются в руки тех, кто их подставляет. В соответствии с семейными доходами, а иногда и превышая их, американцы ни в чем, за небольшими исключениями, не отказывают сыну или дочери. Внимание подростка сосредоточено на том, что он может получить — сначала от родителей, потом от жизни. Подрастающая девочка учится вытягивать обновки и подарки из отца, потом она будет то же проделывать с мужем. Мальчик сосредоточивает внимание на преемственности артефактов: от игрушечного ружья и электрической детской железной дороги к автомобилю, желательно с открывающимся верхом. Их запросы простираются в бесконечность... Родителей часто осуждают за уступчивость и потакания, но ведь правда и то, что само общество с его ощущением изобилия основывается на принципе безграничных возможностей».
Америка противоречива.
Я рад был присягнуть Америке Джефферсона, Эмерсона, Мелвилла, Торо, Уитмена... Америке Лу Розенблюма... На шестом году жизни в США мы с Аней стали гражданами Америки. Обладателями «Сертификата о гражданстве». Обладателями врученных нам после торжественной церемонии украшенных звездочками — пятюдесятью, по числу штатов — флажков... Но у Америки, как и у России, по меньшей мере — два лица. Можно, конечно, видеть только одно из них, но мы, на примере России, обладаем уже недюжинным опытом...
За годы президентства Клинтона экономика США достигла небывалого уровня, безработица перестала являться проблемой, социальное обеспечение распространилось на беднейшую часть населения... Но 40 миллионов — одна пятая американцев — лишена постоянной медицинской помощи, так как программа, предложенная Клинтоном и его супругой, была провалена Конгрессом. Вопрос о владении оружием — внутри страны — повис в воздухе.
Фармацевтические компании не пускают на территорию США европейских конкурентов и — в связи с чрезвычайной дороговизной лекарств — получают громадные барыши...
На фоне всего этого вдруг разгорелась кампания, связанная с оральным сексом президента и Моники Левински, скорее всего подосланной республиканцами. Весь мир хохотал над американской «демократией», которая лезет к президенту в штаны. Лесбиянство, педерастия, групповой секс, картины соития по телевизору, в театре, в кино и т.д., но до подобного дело еще не доходило... Надо представить, что в это время переживали жена президента, его дочь... И, главное, по какому конституционному праву можно лезть в чужую, даже не-президентскую, постель?..
Да, ничего не поделаешь — Америка противоречива, как сама жизнь...
Я не люблю словцо «совок». Оно как бы предполагает иную генерацию, к которой — упаси Бог — щеголяющий этим словом не принадлежит. На самом же деле каждый из нас несет в себе наше прошлое, хорошее оно или плохое. Оно — как яйцо в скорлупе: что там внутри — два желтка или один, свежее оно или протухшее... «Совок» — всего лишь скорлупка яйца, снесенного матушкой-Россией...
Мы были на дне рождения у Леночки Мескиной, певицы, владеющей низким, сильным, «бархатным» голосом. Вскоре она сделалась нашим близким другом... По ходу дела, встав из-за стола, уставленного запретными для меня закусками, я вышел на балкон и там разговорился с одной из приглашенных — Марией Маркович, немолодой, но парадоксально энергичной, живой, плещущей эмоциями... Мы говорили об Америке, от которой она была в абсолютном восторге... Но меня заинтересовало другое: после окончания университета в Одессе ее направили в Караганду, где она проучительствовала три года, как раз до того времени, когда туда приехали мы... Более того: школа ее находилась в Михайловке, той части города, где мы с Аней первое время жили, где находилась редакция «Комсомольца Караганды»... Впоследствии, придя к нам домой, Мария принесла карагандинские фото — она среди своих учеников: грубоватые, славные, озорные лица, открытый, бесхитростный, прямой взгляд — без лукавого московского пижонства... И это наше «землячество» сблизило нас... Вскоре мы познакомились и с Изей, мужем Марии, предельно скромным, без всяких амбиций человеком, невысокого роста, широковатым в плечах, с внимательным, бьющим в упор взглядом исподлобья, с застенчивой улыбкой на губах... Талантливый, вдумчивый математик, он, как и Мария, превосходно владел английским и преподавал в школе, где его высоко ценили: такой методики, которой он пользовался, здесь и не видывали...
Помимо всего, Изя подолгу сидел на интернете и временами снабжал меня любопытными материалами. Например, об американском расисте и антисемите Дэвиде Дюке, главаре американских фашистов. Для Дюка евреи являлись врагами России, где они учинили в 17 году революцию, а также Америки, где им принадлежит чуть ли не вся власть. «Пробуждение» — так называется книга, в которой он рассказывает о постепенной выработке антисемитских взглядов. А взгляды это такие: Ленин был женат на еврейке и дома разговаривал на идиш; из 384 комиссаров, назначенных в 1918 году, двое были неграми, тридцать — русскими, более трехсот — евреями. Троцкий и Литвинов, сами будучи атеистами, руководили сообществом раввинов
всего мира, давали им инструкции — очевидно, ради торжества всемирной революции... И т.д. Потом Изя вручил мне ксерокс, в котором говорилось, что немецкий историк Нольте пришел к выводу, что Гитлер являлся единственным надежным противником коммунизма... Таким образом Изя соучаствовал в подборе материала для моих статей в «Форвертсе».
Я подарил Марии «Северное сияние» и «Эллинов». У нее возникла мысль: устроить в «Джуиш фемили», где она работала в качестве волонтера, встречу мою с читателями. Меня поразило ее бескорыстие и энергия, с которой она взялась за устройство этой встречи. Ведь следовало найти подходящий вариант объявления, отпечатать его, сделать ксерокопии, развезти по домам и магазинам («русским»), раздобыть микрофон, договориться о помещении, расклеить вырезки из газет, расставить мои книги и т.д. Изя принимал во всем этом участие. Почему? Ради чего?.. В Союзе подобного вопроса не возникло бы: общественная работа, взаимопомощь... Другое дело — здесь, где все решают деньги.,. Вот это бескорыстие, стремление помочь представляется мне «совковостью», присущей, кстати, и таким американцам, как Лу Розенблюм.
Встреча удалась. Я увидел в зале Виноградовых, Фурштейна, Тамару Майскую, Эстер, Лену, Вилена, еще несколько знакомых лиц. Я рассказал о себе, о том, что никогда не считался «дамой, приятной во всех отношениях» и даже попросту «приятной дамой», мои вещи подолгу лежали в столе или выходили в искаженном виде... Рассказ «Ночной разговор» вызвал ожесточенные споры в связи с проблемой ассимиляции. Собравшиеся рассказывали о себе, о фактах из жизни. Проблема не имела решения... Молодые люди, внук эсэсовца и девушка-еврейка, внучка участника Отечественной войны, любят друг друга и не хотят руководствоваться прошлым, живущим в сердцах старшего поколения... На этом кончается рассказ, точнее — маленькая повесть. Можно было бы написать ее продолжение: что ожидает молодоженов через несколько лет... Увы, прошлое не исчезает из нашей памяти, наша ментальность консервативна... Но я не написал продолжения, пусть остается светлая надежда. Ведь еще не известно, кому или чему принадлежит будущее...
Но я рассказываю о Марии и Изе. Мы собирались у нас, чтобы обсудить, что можно сделать, находясь в Америке, с волной антисемитизма, поднятой в России генералом Макашовым, губернатором Кондратенко, евреями-олигархами, вызывающими злобу со стороны не-евреев, распространяющих эту злобу на весь еврейский народ... Я думал об издании своих книг в России, о возможности финансирования этих изданий богатейшими еврейскими организациями—разумеется, без всяких претензий на какую-то выручку для себя... Мария вела об этом разговор в «Джуиш фемили», ей ответили: «Им плохо? Пускай уезжают....» Ни Мария, ни Изя, ни мы с Аней не способны были что-то реальное придумать, и это бесило меня больше всего...
Итак, мы жили в Америке, но душа...
И Аня взялась за перевод скандальной статьи Джорджа Сороса, напечатанной в журнале «Атлантик». Статья посвящена была проблеме свободного рынка, но не беспредельно свободного, а регулируемого государством. Мало того, «главная мысль данной статьи, — писал Сорос, — заключается в том, что сотрудничество и взаимодействие должны стать неотъемлемой частью системы конкуренции, они несовместимы с лозунгом «выживания наиболее приспособленных». И далее: «В противоположность закрытому обществу, где свободомыслие представляет повод для репрессивных акций со стороны государства, открытое общество гарантирует защиту разных направлений: либерально-демократического, социал-демократического, христианско-демократического или какого-либо иного демократического толка...»
На Сороса напали — и справа, и слева. Но Аня на свой страх и риск, без мысли о том, что где-то удастся перевод напечатать, долго работала над ним. Ей хотелось расширить экономический кругозор «наших», остановившихся в своих представлениях о капитализме чуть ли не на уровне начала прошлого века...
Перевод мы разослали в несколько русскоязычных изданий. Наконец откликнулся журнал «Время и мы». Виктор Перельман предложил Ане написать статью, которая была опубликована вместе с переводом Сороса и называлась «Российская демократия и разбойный капитализм» с подзаголовком: «Кавалерийская атака российских реформаторов». Я обрадовался этой публикации больше, чем любой собственной...
Статья Сороса, помимо прочего, важна была для меня по крайней мере по двум причинам. Во-первых, Сорос финансировал, оказывается, оппозиционные силы в таких странах, как Венгрия (его родина) и Польша («Солидарность»). Во-вторых, в его статье, не называя это впрямую, обозначались в системе современного капитализма социалистические элементы, и в этом он солидаризировался с мыслями Сахарова о будущей конвергенции... В дальнейшем Перельман заказал Ане перевод еще одной статьи того же Сороса и нечто вроде комментария к ней — взгляд на нынешнюю ситуацию в России. Сроки были чрезвычайно сжатые, Аня, как говорится, не спала — не ела, переводила — и в журнале появилась еще одна ее публикация.
Кроме того, Аня работала над статьей «Есенин, Троцкий и НЭП», однако одиозная фигура Троцкого пугала русскоязычные издания. И российские «патриоты», обвинявшие Троцкого в смерти Сергея Есенина, не получили (по крайней мере здесь, в Америке) должного отпора...
Шли годы нашей жизни в Америке. У нас возникали новые (или воскресали старые) знакомства. Вдруг раздался телефонный звонок, незнакомый голос назвал мое имя и для проверки предложил процитировать несколько строк из «Дяди Сэма», школьной нашей пьески... Звонил Сема Сегал, ученик нашей школы номер 14 в Астрахани, где он учился классом или двумя ниже, чем я. Он помнил и Гришу, и Воронеля, и многие куски из нашего спектакля... Живет он в Баффало, с женой Аллой, в Америке уже более десяти лет, по специальности — врач, два его сына имеют свои бизнесы в Москве и на Украине... У нас с Семеном установилась переписка; будучи в Москве, он взял у Ирочки два десятка «Эллинов» и привез в Америку, передал мне... В 1999 году в Москве вышел оплаченный его детьми сборник сердечных, исполненный томительной боли стихов...
Когда-то, будучи в армии, я познакомился с Лазарем Шапиро — и он, и я напечатали свои первые опусы в журнале «На рубеже». От его брата впервые я услышал, что существующий у нас в стране режим иначе, как троглодитским, не назовешь... Лазарь, старше меня года на два, уже учительствовал. Когда в Петрозаводск на несколько дней приехала моя бабушка, чтобы повидаться со мной, он поместил ее к своим родственникам... И вот — звонок, задыхающийся, хриплый, астматический голос осведомляется, я ли это... Оказалось, Лазарь звонил в Алма-Ату, в «Простор», там ему дали мой телефон... Шапиро живет лет десять в Тель-Авиве, у него жена Катя, дочь, которая пишет на русском, английском, иврите стихи для детей... Мы перезваниваемся, насколько при наших финансах это возможно.
А недавно — снова звонок: Моисей Шнейдер, из Пенсильвании... Он напомнил, что мы были знакомы еще в Караганде, он с женой Аней приходили к нам домой, я подарил им «Кто, если не ты?..» Моисей — инженер, Аня — биолог, оба работают на заводе, а в Караганде он работал на заводе горно-шахтного оборудования — ГШО... Он оказался очень добрым, энергичным, не бросающим слов на ветер человеком: его друзья прислали мне чеки с просьбой отослать последнюю мою книгу... Кстати, двоюродный дедушка Моисея — знаменитый подводник времен Отечественной войны, я просил Моисея написать о нем... Ведь так мало известно о евреях героической биографии...
Приехал и живет в Нью-Йорке Абрам Львович Мадиевский, в прошлом главный режиссер Алма-Атинского драмтеатра. В шестидесятых он пытался поставить пьесу Галича «Матросская тишина», но ему не дали осуществить дерзкий замысел... Он звонит, сообщает о каждой моей публикации в «Форвертсе», газета приходит к нам с запозданием...
Понемногу собираются в Америке наши ближайшие, многолетние друзья. Леня и Соня Вайсберги живут в Рочестере, там же — Марийка, их дочь, со своим семейством. В Чикаго — Леня Бродский, сын Миши Бродского, врач, прибывший в США по обмену кадрами и мечтающий здесь остаться...
Знакомства бывают нечаянными, случайными, но среди них возникают и такие, за которые следует благодарить судьбу. Однажды мы были на выставке в художественной галерее. Я остановился перед картинами, выполненными акварелью и гуашью, они были написаны в реалистической манере, но сквозь манеру эту проступал не бьющий в глаза лиризм, проступали душевность, грусть, солнечность... Особенно в картинах из старо-еврейской жизни... Мне показалось, художник был бы прекрасным иллюстратором рассказов из моей книги, о которой я тогда не мог и помыслить...
У стенда, увешанного картинами, сидела молодая женщина, словно сама изображенная на полотне в спокойной, гармоничной манере Рафаэля. Я осторожно, в полвзгляда, посматривал на нее, не решаясь заговорить... Мне всегда казалось, что у еврейских женщин лица несколько грубоваты, черты слишком резки, нервны, сокровенное так и рвется наружу. Но тут все было иначе. В глазах темно-вишневого оттенка, в яблочно-выпуклых, округлых скулах, в ясном, открытом лбе ощущались тишина, покой, уравновешенность, — возможно, лишь кажущиеся... И в зрачках — какая-то глубинная, внутренняя сосредоточенность...
Однако я решился, спросил — не приходилось ли ей работать с издательством, иллюстрировать книги. Да, — сказала она, — там, в Кишиневе...
Через некоторое время они стали для нас в Кливленде самыми близкими друзьями — Саша Брин и ее муж Мариус, носивший испанскую фамилию — Шпанер...
Они уехали из Кишинева в 1990-м, в сущности — не уехали, а бежали: на видных местах развешены были классические, почерпнутые из давней традиции лозунги — «Русских — за Днестр, евреев — в Днестр», «Утопим русских в еврейской крови». Все это происходило спустя 45 лет после победы над германским фашизмом, после того, как отец Саши Брин, выпускник Ленинградской военно-медицинской академии, отвоевал на Восточном фронте, освобождая Румынию, Чехословакию, Венгрию от организаторов Холокоста...
Шла так называемая «перестройка»...
Зато в Америке... Саша осматривалась вокруг — и не могла надивиться. Район, в котором они жили — она, Мариус и трое сыновей — не был особенно фешенебельным, здесь в одном ряду стояли дома и домишки «белых» и «черных», латинос и евреев. Но если в пору ее студенчества подруга тайком, на ушко, сообщала о себе, что она еврейка, то здесь никому в голову не приходило это скрывать. Кресты и полумесяцы на куполах, церкви адвентистов и баптистов, синагоги ортодоксов, консерваторов и реформистов существовали бок о бок. По праздникам и по субботам в еврейских окнах горели свечи; трепетали зажженные женскими руками огоньки менор; могендовиды, сотворенные искусными руками мастеров, украшали нежные девичьи шейки... И Саша впервые почувствовала себя свободной, раскрепощенной... Мало того—способной вырваться из плена, в котором пребывала душа ее всю прежнюю жизнь...
Можно ли представить немецкую литературу без Гейне или Фейхтвангера? Или русскую живопись — без Левитана, скульптуру — без Антокольского? Или Италию — без Модильяни, Америку — без Гершвина и Бернстайна?.. Громадный мир открылся перед Сашей Брин, мир множества красок, страстей, трагедий, и все это находило свой отклик в ее сердце. Но в душе у нее прочно занял уголок истерзанный, исстрадавшийся еврейский народ...
Они... Это о них писал Хаим Бялик в «Сказании о погроме». Это о нас, о наших предках он писал, и о ее, Саши Брин, предках тоже... Она с особенной, колющей сердце остротой ощутила это в Америке. Что-то всколыхнулось в ней, как и в Иосифе Суркине... Она родилась полвека спустя после описанного Бяликом кишиневского погрома, но ей было девять лет, когда ее сестренку, которой было всего четыре с половиной, пронесли мимо с соседнего двора — с разбитым в кровь личиком, и какой-то мальчуган кричал ей вслед: «Жидовка, так тебе и надо...» Сцена эта врезалась в Сашину память навсегда...
В Кишиневе она прожила тридцать три года, там закончила художественную школу, но истинным художником сделалась только здесь. Мы бывали у нее дома, спускались в бейсменд, где размещалась ее «картинная галерея». Сашина бабушка — ее нет, она умерла — по ее словам, как бы продолжает стоять где-то рядом, когда она рисует, и что-то рассказывает, шепчет, припоминает... И то, чего Саша никогда не видела, начинает превращаться в зримость, в реальность. Вот местечко, из которого все мы вышли״. Местечко, родившее прекрасных поэтов, музыкантов, людей науки, мудрых философов и вероучителей... А вот две говоруньи на фоне убогих домишек... Вот восседающий в независимой позе (кум королю...) возчик на двухколесной тележке... Вот «Ньюкамерз» — так называется картина, на которой изображена еврейская семья на возу, нагруженном бедняцким скарбом, с главой семьи, нахлестывающем унылую лошаденку, — борта телеги прогнулись, кривые колеса вот-вот лопнут, рассыпятся, но воз куда-то движется, кнут рассекает воздух, лошадка плетется... Куда? Куда?.. Где он, балабуст, мечтает укрыться от вражды, унижений, кровавых наветов — Вечный Странник, Вечный Жид?.. Он еще не ведает, что там, впереди — Холокост, который ожидает его соплеменников, а то и его самого, его детей... Саша Брин рисует и это — детей в лагере, за колючей, вцепившейся в лохмотья проволокой... О, в ее работах столько горького, тяжелого, но вековечный, неистребимый еврейский юмор, жизнестойкость и жизнерадостность, мудрая и добрая улыбка, с которой всматривается она в этот жестокий, хмурый, неприветливый мир...
Глаз художника, пронизывая поверхность, проникает в суть... У нее есть пейзажи с грустными, заброшенными русскими церковками, увиденными близ Перми, похожими на нищенок на обочине дороги, они ничуть не напоминают о Православной Церкви, в лице своих иерархов благословлявших еврейские погромы. Рисунки зданий и площадей Рима — оборотная сторона медали, на которой вычеканено разрушение Титом Иерусалима. В Санкт-Петербурге, недавно еще громыхавшего антисемитскими речами в Румянцевском садике, Саша с любовью пишет Неву, пушкинские «мосты, повисшие над водами»... Да и в Америке ее привлекли не столько небоскребы, сколько нечаянное знакомство с удивительной парой клоунов, мужем и женой, выступающих в госпиталях перед больными детьми: смех и веселье маленьких, прикованных к своим кроваткам калек служит им ни с чем не соизмеримой платой... И она, Художник, рисует их в клоунских нарядах, с улыбкой от уха до уха... Это Америка?.. Да, это Америка...
Но сердце ее, Саши Брин, как ни парадоксально, принадлежит изгнавшей ее России...
Так же, как и сердце Мариуса, ее мужа... Широкоплечий, медвежеватый, с прячущими ироническую усмешку глазами, был он в Союзе инженером, добросовестным, отвечающим за каждый свой шаг, здесь же он уже десять лет работает простым рабочим на предприятии, выпускающем приборы со стеклами, способными в зависимости от света и температуры менять заложенные внутрь надписи-указатели. Работа нелегкая, но из желания помочь тем, кто не вписался в иные формы американской жизни, Мариус помог многим «русским» устроиться на этом же предприятии. Теоретические знания у него удивительно сочетаются со здравым смыслом. Да, диктатура, тоталитаризм, антисемитизм, ГУЛАГ и прочие прелести советской власти, и не столько советской, сколько партийной... Да, все так... Но когда во время ланча работяги-американцы просили его рассказать, как жилось ему в Советском Союзе, он объяснял:
— «Крыша», то-есть квартира, которая стоит здесь треть зарплаты, стоила там гроши... Правда, мы там не имели своих домов, не имели просторных комнат в двух или трех уровнях, но и не горбатились всю жизнь, чтобы заплатить за свои квадратные метры... Электроэнергия?.. Четыре копейки киловатт, опять же гроши... То же самое — телефон, правда, без иногородних переговоров... Транспорт?.. Если ты получал 120 — 180 рублей в месяц, у тебя уходила треть, а то и четверть денег на самолет от Кишинева или от Алма-Аты до Москвы...
— А образование?
— Бесплатное. И в школе, и в любом институте.
— Бесплатное?.. Как это так?..
— Да вот так. Платило государство.
— А медицина?
— Тоже бесплатная. Правда, много хуже, чем здесь, это факт. И в поликлинику явишься — надо ждать приема часами... Но не платишь ни копейки... А врачи... Они разные, как и здесь.
— А детские садики?..
— Тоже бесплатно. И матери давался оплачиваемый отпуск на два месяца до родов и на два после.
— А если хозяин хочет уволить?
— Хозяина нет, есть администрация. Но без согласия профсоюза никого не уволят.
Американцы, и белые, и черные, разевали рты, веря и не веря Мариусу. Но он никогда ни в чем не врал...
— Зачем же ты уехал оттуда?..
Объяснить было трудно. Трудно, поскольку в лагерях работали заключенные, строили города, прокладывали дороги, пускали в ход предприятия... Военная промышленность, в непрестанной конкуренции с Западом... Шла «холодная война», поглощавшая до 70 процентов бюджета... Потом началась «перестройка» — развязали глотки антисемитам, начались «малые войны» в Приднепровье, Карабахе, Киргизии, Узбекистане... Партийная номенклатура подняла знамя национализма... Жулики, ворюги стали господами положения...
— У меня здесь дом, — говорил Мариус. — Две машины — одна моя, другая жены... Там у меня не было ни одной... О двух машинах не приходилось даже и мечтать...
Его слушали, хмыкали, ему верили — как это: жить без машины... Разве это возможно?..
Слушая рассказы Мариуса, я вспоминал Аркадия Белинкова. Вырвавшись из страны, где более двенадцати лет, со студенческой скамьи, провел он за колючей проволокой, где ее величество Свобода почиталась высочайшей ценностью, он поразился американскому прагматизму, исходившему не от рабочих, а от либеральной интеллигенции... Бесплатно... Бесплатно... Бесплатно... Свобода?.. Но свобода требует денег... Белинков так и умер в Америке, не обретя компромисса в понимании американских нравственно-материальных ценностей...
Мариус остался таким же, как был. И в этом заключалось его сходство со мной и с Аней...
...Мы сходились все больше, все ближе. Этому способствовали попытки собрать написанное мной в годы эмиграции и издать книгу. Я позвонил Саше Брин и попросил ее нарисовать обложку. Саша и Мариус приехали к нам, взяли тексты отпечатанных на машинке рассказов и повестей. Души наши соприкоснулись. Еврейская тема нам всем была равно дорога, хотя Мариус не стремился рвать на груди рубаху и стучать кулаком в грудь. Но, судя по фамилии, далекие его предки были изгнаны из Испании, поколесили по Европе, добрались до Польши, затем оказались в России, чтобы впоследствии ступить на американскую землю...
Что до книги, то Германия перевела мне 2.400 долларов в порядке компенсации за эвакуации из Крыма. (Как могли они компенсировать смерть отца, матери, деда?..) Я прибавил к этому тысячу долларов, скопленных за два года — гонорары плюс чеки за «Северное сияние» и «Эллинов». К тому же мне повезло: меня познакомили с молодой женщиной Нэлли Сметанкиной, из Воронежа, она брала один доллар за страницу набора. Но пришлось занять денег, чтобы дотянуть до пяти тысяч — столько стоило издание книги.
Меня беспокоило, как отнесется к рассказам Нэлли, человек русский, а значит — руководящийся расхожими стереотипами еврея. Но я не услышал никакого недовольства. Нэлли оказалась очень славной, искренней, по-русски порывистой женщиной — ей было всего 22, ее мужу 23, они бывали у нас. Оба нам нравились. Они закончили экономический факультет в Воронеже, Илья должен был завершить свою диссертацию на американском материале, но здесь им пришлось работать в одной из гостиниц Детройта, убирать номера, потом они перебрались в Кливленд, где он поступил в компьютерную фирму...
Нэлли подготовила макет книги, я договорился с издательством при журнале «Вестник», издающемся в Балтиморе, и через два месяца книга была готова. 500 экземпляров. С обложкой Саши Брин, очень точно уловившей суть рассказа «Лазарь и Вера», по которому, настояла Аня, и называлась вся книга. Но к тому времени Нэлли и Илья вернулись к себе в Воронеж...
Это была четырнадцатая моя книга, третья в эмиграции. Вряд ли мне удалось бы издать ее в Алма-Ате или в Москве. Евреи, живущие там, неизбежно чувствуют себя гостями, приживалами, чем-то вроде пришей-пристебай... Об одном из ярчайших примеров сообщили мне в письме: Геннадий Толмачев, сызнова редактор «Простора», сочинил книгу «Лидер» — о Назарбаеве, финансировал ее издание крупнейший казахстанский банкир, еврей, а фотоматериал дал Иосиф Маляр, когда-то друг Зенюка... Два еврея и один антисемит лижут ягодицы бывшему партийному, а ныне государственному диктатору-президенту...
Здесь я был полностью свободен. Мало того. Во многих вещах я стремился изобразить скверные черты, свойственные нашему племени. Я предполагал, что среди «наших» это вызовет ответное недовольство... Впрочем, на встрече, которую вновь устроила в «Джуиш фемили» Мария Маркович, подобных упреков я не услышал...
Книга не исчерпывала суть нашей жизни. И новая вещь «Семейный архив», над которой сижу я уже два года, не является центром нашего (моего) существования...
Мне часто вспоминалась Алма-Ата, кухня, покрытый пластиком стол и безудержные, рванувшиеся из меня рыдания — постыдные, горькие... Боже-Боже, к чему мы здесь, в Америке, в Кливленде, если между нами и Нью-Йорком — тысячи миль, вечность?..
Почему-то перед моими глазами все время маячит Мариша в красненьком пальто, с ранцем за плечами, с красной от мороза мордочкой... И бабушка с дедушкой, встречающие ее вечером, под огнями фонарей, на углу перекрестка улиц «Правды» и «Абая»... Мы бывали рады — нет, счастливы, когда видели ее у нас... Но это случалось редко и помалу... В Нью-Йорке же мне казалось — я только и слышу ее каблучки, дробь их по паркету — оффис, госпиталь, институт, анализ, магазины, кухня... Все.
Мишу мы почти не видели, хотя общение с ним бывало приятно... Его, например, наблюдения над Германией, где происходила одна из конференций, в которой он участвовал, были и тонки, опираясь на еле уловимые впечатления, и глубоки... Зато Сашуля... Он приезжал в Кливленд обычно летом, во время каникул. Ему нравилась музыкально-драматическая группа детей при Джессеси, а нам — его общение с ребятами, умение двигаться по сцене, выразительно жестикулировать, петь... Но у нас не было машины, гости посещали нас изредка, мы не играли в карты и вообще считались людьми скучными, унылыми. Единственное, что могло развлечь Сашеньку, это компьютер, присланный в подарок Виктором Снитковским (он купил себе новый). Тем более мы радовались возможности повидать Сашеньку, Мишу и Маришу в Нью-Йорке, когда возникал случай.
И такой случай представился в начале 2001 года. Мы оказались в Нью-Йорке. Ребята летом не смогли использовать отпуск, и теперь, зимой, им хотелось дней на десять слетать в Италию, на юг — на Сицилию, в Неаполь... Чтобы Сашка не оставался один, мы и приехали в Нью-Йорк.
Я не стану описывать подробности. Меньше всего меня интересовали выставки, музеи. Величайшим наслаждением было просто бродить по улицам, наблюдая прохожих, толпу, витрины, вывески... В Кливленде мы привыкли к домикам, тишине, безлюдью. Здесь нас окружала живая жизнь. Однажды мы были в Метрополитен-опере на «Докторе Фаусте» Бузони — прекрасная музыка и супер-модерновая постановка, несколько затемнявшая смысл...
Первый раз несколько лет назад мы зашли в собор Св. Патрика — и были поражены — не величием, а особенной атмосферой внутри него. Высоченные, в готических «веревках» потолки, скульптуры, часовенки, горящие свечи, органная музыка, живописные изображения... И все это посреди бурлящего, заполненного куда-то спешащими людьми города... Я видел, как, никем не неволимый, входил с улицы человек, становился на колени между скамьями (там, внизу, приделана дощечка для колен) и замирал — оставаясь наедине со своими мыслями, чувствами... Это было удивительно и трогательно: выдернутый из суеты человек, перед самим собой, перед Богом, перед собственной совестью — как это ни обозначь... Когда я смотрел на таких мужчин или женщин, у меня влажнели глаза, в горле камнем застревал комок...
Я помог Сашуле соорудить стенд на тему: «Распад Советского Союза». Когда к нему пришли вечером друзья, мы тише воды, ниже травы сидели в своей комнате, и Сашка был нам за это весьма благодарен. Однако главным событием для нас было совместное посещение Карнеги-холла.
Собираясь на концерт, Сашка спросил, как мы хотим, чтобы он оделся: обычно или... Мы сказали — как ему хочется. И он оделся в белую рубашку, галстук, бело-серые брюки. В Карнеги-холле он предложил нам раздеться в гардеробе и сам заплатил за это. Потом провел нас в лифт, а затем — на положенные по билетам места. Он сидел между нами, внимательно слушая Филадельфийский оркестр, а я вспоминал, как одиннадцать с половиной лет назад, малышом четырех с половиной годочков, в кургузой, горбящейся на спине курточке, очутился он за перегородкой, над которой висела табличка «Вена», и плакал навзрыд... Сейчас он в десятом классе, ему 16, он выпускает газету в 1300 экземпляров... (Когда-то за журнал «Вонзай самокритику» нас потянули в КГБ). Спасибо тебе, Америка... Приехали ребята — после Палермо и Неаполя. Я не помню, чтобы они были так теплы, душевны, приветливы. Мы ездили на Брайтон, где в книжных магазинах купили несколько книг, в том числе и «Книгу жизни» Дубнова; потом оказались в Грин-Виллидж, где люди живут свободно, не стесняясь сексуальных пороков; нас привели в крохотное английское кафе «Чай и симпатия», там было тесно от маленьких столиков — на двоих, на четверых, и пирожные, и взбитые сливки — все было вкусно и безвредно... Дома у ребят следовало произвести перепланировку: прибыла мебель из Франции, ее требовалось расставить...
Ребята — все трое — прижились, вжились в Америку. И мы оба радовались за них...
Мы радовались за ребят, но сами...
О, да, будь мы в Алма-Ате, я не столько бы думал о «Семейном архиве», сколько о пропитании. Да и — думал ли?.. Ведь тут мне вырезали девять лет назад опухоль, от которой я давно бы помер, оставаясь там. А если бы и выжил, то три мои книги так и остались бы голубой мечтой... Мы оба, я и Аня, ни за что не смирились бы с желанием вытеснить из Казахстана всех «инородцев» — так, вероятно, теперь именуют в Казахстане всех не-казахов. Что это была бы за жизнь?..
И однако... И однако... Вспоминается мне Малая Алмаатинка, ее плеск, ее пена, ее играющая солнечными искрами вода... Вспоминаются волжские плесы, розовые на закате, как бы из толстого, уходящего в глубину литого стекла... Вспоминается людская круговерть площади Революции (как там она теперь называется?..), где мы с Аней встречались столько раз... Вспоминается темно-синяя, рябящая поверхность Невы с тонким силуэтом Петропавловской крепости... А главное — русские лица, мужские, женские, детские, стариковские — русоволосые, широковатые, со слегка вздернутыми носами, с широко посаженными серо-голубыми глазами, в джинсах, в пушистых норковых шапках, в юбках, плещущих возле колен...
Мистика... Все это — мистика... Там Горбачева сменил Ельцин, Ельцина — Путин... И учрежден старо-новый герб государства Российского — хищный двуголовый орел, символ имперской власти, ненавистный всем входящим в империю народам, кроме русского... И триколор, учрежденный Петром I, ради своих побед, ради славы России положившего треть населения страны в сырую матушку-землю... И гимн, до сих пор звучащий у меня в ушах: «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил...» На труд и на подвиги... О, Русь!.. Тебе, как и в прежние времена, нужен царь-батюшка, чтобы было на кого молиться и кого проклинать!.. Нет, нет, нет!.. Народ, этот самый любимый мною народ выбрал Путина?.. Нет, не хочу!.. Я там много лет ощущал себя эмигрантом. Но здесь-то, в Америке — тем более... За эти девять лет у меня появились друзья и добрые приятели — Мариус и Саша Шпанер-Брин, с ними смастерили мы последнюю книгу... Тамара Майская, чьи четыре книги стоят у меня в шкафу... Леночка Мескина, для которой петь — радость, как для всех — ее слушать, принимать сердцем идущие от нее волны печали, веселья, грусти... Иосиф Суркин с его удивительным чудо-искусством... Фурштейн, берегущий традиции еврейских, запечатленных в «Сидуре» мудрецов... Мария и Изя, исполненные дружелюбия и отзывчивости, Гриша и Валя Виноградовы, Володя Давидовский с его космическим тезисом Канта (перехваченным, кстати, у Гиллеля, хотя и без ссылки на него: «Не делай другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе...»), Колкеры, Эстер и Борис, мы близки с ними уже много лет... Лена и Давид Левины, заядлые спорщики, но всегда готовые прийти на помощь... Но эта земля, по которой я хожу, не стала моей... Я ничего не сделал для нее, для живущих на этой земле людей...
Я здесь чужой.
Чужой, поскольку у меня иная ментальность, иной язык, иные представления о счастье, о взаимоотношениях между людьми. О, я искренне благодарен за все американской земле, но... Но я и здесь чувствую себя Вечным Странником, Вечным Жидом...
Единственная страна, где хотелось бы мне жить, — Израиль...
Эта глава состоит в основном из писем, полученных нами с 1992 (вторая половина) по 2000 годы. Письма от родных и друзей — из Казахстана, России, Белоруссии, из Израиля... Они, эти письма, отражают сложившуюся ситуацию — в стране, которая была и остается нашей родиной, а также свое, индивидуальное отношение к происходящему — со стороны каждого из авторов писем. Помимо прочего, любопытно сравнить приводимые здесь письма — по духу, настроению, содержанию — с теми, которые получал я в шестидесятые годы, в эпоху «оттепели»... Письмо, в случае необходимости, сопровождаются данными о том, кем и откуда оно было послано.
Э.Монокрович — метеоролог, мы случайно познакомились в садике возле нашего дома. Стихотворение мы получили уже в Кливленде, оно было написано, судя по дате, в день нашего отъезда из Алма-Аты.
Юра Сахаров /фамилия матери/ — сын Гриши Горжалцана и его жены Нонны. Анечка — его жена.
Валя Берденникова, ее приписка:
Александр Лазаревич Жовтис — профессор, стиховед. Женя — его сын, правозащитник. Пытался создать в Казахстане социал-демократическую партию.
Муж Оли Семен — инженер, начинающий бизнесмен. Мы познакомились незадолго до отъезда.
Михаил Бродский, мой друг с 1958 года. В 16 лет поступил в летное училище, воевал, потом был шахтером, потом горным инспектором. Учился в карагандинском горном техникуме вместе с Наумом Коржавиным.
Николай Иванович Ховряков — наш давний карагандинский приятель. Будучи в ополчении в начале войны, попал в плен, затем отсидел «десятку». Многие годы собирал литературу о Есенине, раритетные издания поэта.
Роман Шерман — издательский работник в Алма-Ате, ныне живущий в Израиле. Я просил его найти издателя, которого заинтересовала бы проблема современного антисемитизма. По своей наивности я не ожидал кинжального вопроса — и где? в Израиле?.. — «А кто будет платить?..»
... У
Как осуществлялась демократия в России
Москва-93
1. За тем, что происходило в Москве, мы, не отрываясь, наблюдали по телевизору. Наблюдали, следили, пытались вникнуть... И не понимали, что творится возле Белого Дома, как стали называть Дом Советов, где располагался Верховный Совет России... Белые стены, ряды окон — и черные клубы дыма... Отблески пламени... Грохот орудийных выстрелов, автоматные очереди... Колючая проволока на площади перед Белым Домом, ряды солдат в пятнистой, ягуаристой форме... И это — в центре Москвы... Улицы, запруженные народом... Толпы с то мрачными, то яростными, остервенелыми лицами, но в большинстве — с растерянными, расширенными, полными тяжелого страха зрачками... При всей нашей с Аней неприязни к Ельцину трудно было представить, что он, Президент, допустил такое, более того — сам явился детонатором взрыва...
И это — демократия «по-ельцински»?.. Можно ли представить, что в Вашингтоне из танков, орудий, пулеметов расстреливают Конгресс, в чем-то не согласный с президентом?.. Но почему же тогда демократ Клинтон одобрил действия Ельцина?.. Можно ли вообразить себе нечто такое в Лондоне... В Париже... Гул канонады по парламентам... Правда, британские парламентарии обратились в Федерацию независимых профсоюзов России: «Ельцин провозгласил необходимость роспуска парламента для стабилизации демократии. Это порочная практика... Мы полагаем, что подавление демократии в России будет иметь негативные последствия для Европы и для всего мира» /«НГ», 29.9.93/. Но главы государств ведущих стран Запада поддержали Ельцина, что же до Белого Дома, то Запад воздвиг вокруг него стену глухой международной изоляции...
Почему такое случилось? Ведь на Западе постоянно шумели, клокотали по поводу «прав человека» в тоталитарной советской системе... А теперь?.. Ведь в Белом Доме находились представители, которые были избраны народом? Законодатели?.. Расстреливать их — не значило ли — в символической форме — расстреливать народ?.. Или такой президент, как Ельцин, был выгоден прагматичному Западу?..
В те дни было убито 147 человек — с 3 по 5 октября, из них гражданских лиц — 122. И ранено 372 человека, из них гражданских лиц
— 256. Цифры эти, приводимые официально, подвергались сомнению в прессе. При некоторых подсчетах назывались иные цифры: от нескольких сот до нескольких тысяч. Михаил Горбачев писал 9 октября в «Комсомольской правде»: «На мой взгляд, то, что произошло у Белого Дома, было ничем не оправданной местью... Минуло уже несколько суток, а тела погибших в здании до сих пор не выдают, якобы с ними работают следователи... Создается впечатление, будто власти просто пытаются скрыть, что в Белом Доме убиты сотни людей... Нашу армию заставили пролить кровь. Такое нельзя простить...»
2. Чего они хотели?.. Письма, приведенные выше, — это в какой-то мере «глас народа». Это крик души, крик отчаяния... Они вовсе не писались для публикации... Так чего же хотели те, кто засел в Белом Доме?
«Начатая в январе 1992 г. экономическая реформа, нацеленная на создание рыночного хозяйства путем резкого отказа от регулирующих функций государства, с использованием «шоковой терапии», уже к весне обострили социальную обстановку в стране... В этих условиях усилилась критика правительства реформаторов и принятой ими модели экономической реформы. Оппоненты противопоставляли правительству свой подход, в основе которого — большая постепенность, большая регулирующая роль государства, большая социальная защищенность... Избрана неверная модель экономических преобразований, худший из возможных вариантов, игнорирующий социальные аспекты реформ, приведший к обнищанию массы, к резкой поляризации общества, его разделению на сверхбогатых и нищих...»/Из предисловия к книге «Ельцин — Хасбулатов», Москва, «Терра», 1994, стр. 3, 12/.
«Почему люди так спокойно отнеслись к беловежским соглашениям? Потому что надеялись, что появится новая форма Союза СНГ.
«Верховный Совет обвиняют в том, что он приостанавливает приватизацию. Мы не раз говорили, что Верховный Совет за приватизацию... Но мы требуем, чтобы приватизация шла законно, в соответствии со специальной программой. Но такую Программу президент не представляет. В результате приватизации наживаются мошенники, мафиозные структуры и разные заезжие дельцы. А народ пока только теряет... /Хасбулатов, из выступления по парламентскому ТВ 12 августа 1993 г., там же, стр. 492 — 493/.
3. Что сделал президент Ельцин?
Президент издал Указ номер 1400 от 21 сентября 1993 года. В нем говорилось:
«Постановляю:
1. Прервать осуществление законодательной, распорядительной и контрольной функций Съездом народных депутатов Российской Федерации и Верховным Советом Российской Федерации...
9. Заседания Съезда народных депутатов Российской Федерации не созываются... Полномочия народных депутатов Российской Федерации прекращаются...
10. Предложить Конституционному Суду Российской Федерации не созывать заседания до начала работы Федерального Собрания Российской Федерации...»
...Указ Президента Российской Федерации Б.Н.Ельцина «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации» от 21 сентября 1993 года номер 1400 и его «Обращение к гражданам России» 21 сентября 1993 года не соответствует части второй статьи 1, части второй статьи 2, статье 3, части второй статьи 4, частям первой и третьей статьи 104, части третьего пункта 11 статьи 121 /
Председатель Конституционного Суда Российской Федерации В.Д.Зорькин Секретарь Конституционного Суда Российской Федерации Ю. Д.Рудкин
А. В.Руцкой: «Сегодня констатирован факт прямого государственного переворота через нарушение Конституции Российской Федерации...»
«Граждане России! Соотечественники!
Президент пошел на крайние, заранее запланированные действия по свержению конституционного строя и свертыванию демократии. В России совершен государственный переворот, введен режим личной власти Президента, диктатуры мафиозных кланов и его проворовавшегося окружения...»
Верховный Совет Российской Федерации постановляет: незамедлительно созвать десятый Съезд с повесткой дня: «О политическом
положении в Российской Федерации в связи с совершенным государственным переворотом.
Председатель Верховного Совета Р. И.Хасбулатов Москва, Дом Советов России 22 сентября 1993 года
Съезд был открыт 23 сентября в 22.00.
Радио «Свобода», Вашингтон, Дина Каминская: «Указ президента Ельцина с точки зрения его правовой оценки не представляет затруднений. Этот Указ не основан на Конституции. Статья 121/4/ запрещает президенту распускать парламент и приостанавливать его деятельность».
«Печальней всего было то, что наша либеральная интеллигенция, почитающая себя наследницей заветов Достоевского и Льва Толстого, надругалась над этими самыми заветами самым постыдным образом. Она, твердившая о Покаянии и слезе ребенка, по-пилатовски умыла руки и даже не поинтересовалась именами убитых мальчиков. В «интеллигентском» Президентском совете нашелся лишь один мужественный человек, историк и фронтовик, не захотевший жить по лжи. Это был Михаил Гефтер. Нашлось всего несколько человек, назвавших антиконституционные действия своим именем. Андрей Синявский, Владимир Максимов, Марья Розанова, узник сталинских лагерей и брежневской психушки Петр Егидес, участник демонстрации на Красной площади в 68-м Павел Литвинов — вот имена этих немногих...»
Ярослав Леонтьев, «Неделя», «К пятилетию Октябрьских событий 1993 года».
4. «Красно-коричневые», «фашисты», «тупые негодяи», «политические авантюристы»... Слова эти взяты из «Обращения к согражданам известных литераторов». «Обращение» было напечатано в «Известиях» 5-го октября 1993 г.
Начиналось оно так:
«Нет ни желания, ни необходимости подробно комментировать то, что случилось в Москве 3 октября. Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, — фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть...» Завершалось «Обращение» категорическими требованиями: «Деятельность органов советской власти, отказавшихся подчиняться законной власти России, должна быть приостановлена... Признать нелигитимными не только съезд народных депутатов, Верховный Совет, но и все образованные ими органы /в том числе и Конституционный суд».
Письмо подписали более сорока человек — Адамович, Ананьев, Ахмадулина, Гельман, Гранин, Дудин, Казакова, Карякин, Костюковский, Кушнер, акад. Лихачев, Нагибин, Окуджава, Оскоцкий, Поженян, Рекемчук, Рождественский, Астафьев, Черниченко и другие. Я не нашел среди них ни Евтушенко, ни Вознесенского, ни Фазиля Искандера, ни Юнны Мориц, ни Михаила Рощина, ни Евгения Винокурова, ни Леонида Зорина, ни Игоря Золотусского, ни Амлинского, ни Ардаматского, ни Наталии Ивановой...
В те же дни в «Газете духовной оппозиции», 1993, 1-7 октября, было опубликовано еще одно обращение к согражданам:
«Мы, русские интеллигенты, не имеем в руках рычагов властного влияния, не воздействуем на банки, министерства и гарнизоны, но, может быть, острее других чувствуем исторические дороги нашей Родины. Уповая на самое святое в человеке — на чувство Бога и Родины, на любовь к живым сыновьям и умершим отцам, на все светоносное в русской культуре и народной душе, мы обращаемся к Ельцину и Хасбулатову: переверните назад страницу в книге русской беды, сумейте любой ценой сделать так, чтобы высший закон страны вернулся к исполнению... Конституционный и нравственный закон Российского государства должен быть сохранен. Идея свободы, выраженная в букве закона, должна торжествовать...»
Текст подписали: Бондарев, Белов, Распутин, Крупин, Куняев, Проханов, Бурляев, Шафаревич, Власов, Проскурин, Кожинов, Говорухин и другие. Многие из подписавших проявили себя как отпетые антисемиты. Но Америка научила меня тому, что словом оппонента не следует пренебрегать, ибо и в нем, если вдуматься, скрыто некое рациональное зерно. /Кстати, обращение это подписали Виктор Розов, Г.Свиридов, В.Лихоносов, их имена говорят сами за себя.../.
Среди тех, кто находился в Белом Доме, были и баркашовцы, и генерал Макашов, и подобные им подонки, что дало повод заклеймить всех его защитников «красно-коричневыми», «фашистами» и т.п. Но, во-первых, сколько там было баркашовцев и прочих той же масти? И потом: среди казаков Первой Конной имелись и погромщики-антисемиты, но правы ли те, кто ныне ставят на одну доску Первую Конную и белогвардейские армии, мстившие «жидам» за участие в революции?..
Но не о том речь.
В предшествующих главах уже было сказано, как восхищалась писательская интеллигенция Сталиным и его камарильей в 1936 году, во время очередного съезда ВЛКСМ... И то, что происходило в сентябре-октябре 1993 года, подтвердило вновь: между ультра-либеральной нашей интеллигенцией, писательской в первую очередь, и народом, его судьбой, зияет пропасть...
Не между всеми, нет... В те дни Петр Егидес выступил в «Независимой газете» со статьей под весьма красноречивым названием: «Прощаться рано — мы снова диссиденты». О Егидесе я знал еще в годы «оттепели», когда вышел так называемый «Тбилисский сборник» — парадоксальное даже для тех времен собрание статей молодых философов, противоречивших «священной догме», там же находилась великолепная статья Егидеса... Теперь он писал: «Еще Козьма Прутков сказывал: зри в корень. А корень вот в чем: хотя Верховный Совет не имел четкой социально-экономической программы, но когда тот самый депутатский корпус, который вначале выбрал Ельцина председателем Верховного Совета, а затем выдвинул его в президенты России, увидел, куда президент ведет /увидел, что он дал возможность взвинтить цены в 100 — 300 — 1000 раз и ведет народ к абсолютному обнищанию/, он — этот депутатский массив — в своем подавляющем большинстве воспротивился этому. И тогда Ельцин решил его разогнать....» И далее: «Победил танкист-робот, а пируют президент и толпящиеся у его трона миллиардеры и сраставшиеся с ними политиканы. Униженный же народ молчит».
Гейне писал, что рассекающая мир трещина проходит через сердце поэта... Юлия Друнина, поэтесса-фронтовичка, в те страшные дни начала октября покончила с собой. Вот ее предсмертные стихи:
Григорий Поженян был один из тех, кто подписывал «Обращение», о котором говорилось выше... Он верил, надеялся... Через два года в «Литературной газете» появились такие его стихи:
Римма Черненко, журналистка, дочь Мориса Симашко, моего друга.
Григорий Карпилов прислал мне «Дело» дяди Ильи, его дед сидел с Ильей Гертом в одной камере.
А
Сегодня уже с полной определенностью можно сказать, что мировые исторические явления стимулируются только одним — борьбой наций в лице национальных элит с международной организованной силой, претендующей на роль мировой элиты с правом управлять всеми народами, предварительно лишив эти народы самобытности, а стало быть и независимости. Эта международная сила складывалась тысячелетие, взяв в основу идеологию иудаизма... К настоящему времени завоеван таким образом плацдарм — так называемые развитые страны Европы и Америки... Правящие элиты этих стран, включая и нынешнюю Россию, способствуют осуществлению планов по созданию единой мировой элиты, поклоняющейся ценностям иудаизма... /стр. 90/. Нужно, чтобы в России установилась национальная власть. И если мы четко определили, что у России есть тотальный и старый «непримиримый» враг — международная сила, исповедующая мировоззрение иудаизма, слившаяся еврейская и финансовая олигархия и псевдонациональные правители Англии, США, Франции и других стран, только на основе этого факта можно строить идеологию, а стало быть военную доктрину, внутреннюю и внешнюю политику, а также военно-экономические программы... /стр. 92/.
В. Б.— инженер, публицист.
Памяти друга
Алтыншаш Джаганова, председатель Партии возрождения Казахстана, «Мы — хозяева своей судьбы» /«Казахстанская правда», 30 сентября 1995 г./.
Алтыншаш Джаганова — писательница, в прошлом — работник издательства, мой редактор.
Леонид Радзиховский/«Новое русское слово», 7 мая 1996 г./.
«27 апреля четыре крупнейшие газеты Москвы/«Известия», «Московский комсомолец», «Коммерсантъ», «Советская Россия»/ опубликовали заявление «Выйти из тупика!» Обращение подписали 13 самых известных предпринимателей России. Лидеры российского капитализма обращаются к обоим главным кандидатам в президенты — Зюганову и Ельцину: «Предлагаем всем тем, в чьих руках сосредоточена реальная власть и от кого зависит судьба России, объединить усилия для поиска политического компромисса....»
...Не забудем еще одно немаловажное обстоятельство — из 13 подписавших письмо шесть /Березовский, Гусинский, Невзлин, Смоленский, Фридман, Ходорковский/ — евреи, причем Гусинский является президентом Российского еврейского конгресса....»
Юрий Буртин /«Новое русское слово», апрель, 1997 г./.
«Нынче промышленное производство в России составляет 30 — 40 процентов от уровня 1990 года и продолжает падать /в 1996 году еще на 5 процентов/. Более или менее держатся добывающие сырьевые отрасли, работающие на экспорт. Но обрабатывающая промышленность— в многолетнем параличе. Заводы, фабрики, конструкторские бюро, научные учреждения стоят или работают в половину, в четверть прежней силы. Явная и скрытая безработица приобрела массовый характер — с той разницей от Запада, что пособий по безработице здесь не платят... Уровень доходов массовых слоев населения в несколько десятков раз ниже, чем у высшего слоя....»
Газета «Коммунистический призыв», город Рубцовск, Алтайский край:
Иван Щеголихин. «Любовь к дальнему». Страницы из повести. /«Казахстанская правда», 10 апреля 1997 года/.
...«У нас была особая страна — она требовала ГУЛАГа. Для чего? Чтобы завершить с наименьшими потерями гражданскую войну. Назывались главные виновники — и подвергались изоляции. Или ликвидации. Без этого нас бы не было.
ГУЛАГ нужно оправдать, признать его необходимость. И тогда, и теперь. А теперь — тем более, только в нем и спасение. Без нового ГУЛАГа у нас будет шириться и разрастаться новая гражданская война. Все сегодняшние преступники, гуляющие на воле, — были там... Не было там новых, рожденных демократией, — похитителей детей, рэкетиров и сутенеров, заказных убийц, армейских торгашей оружием и компьютерных воров. Демократия — это архипелаг ГУЛАГ, превратившийся в материк под названием СНГ. Спасибо Сахарову и Солженицыну....»
Мария Пульман, юрист, мы познакомились, когда в Алма-Ате создавался «Мемориал», оба были в его инициативном комитете.
Аня Сахарова приняла гиюр. Она русская, ей не приходилось испытывать того, что испытывали на себе живущие в Союзе евреи...
Из речи оратора-скинхеда на митинге в Москве весной 1997 года / Александр Тарасов, «Бритоголовые», «Дружба народов», номер 2, 2000 г./.
Россия — страна арийцев. Хватит, поиздевались над нами всякие жиды и большевики. Мы, арийцы, здесь хозяева. И мы будем хозяевами. Когда мы придем к власти — мы выстроим вдоль стен всех и всем скажем: «Жиды и комиссары — шаг вперед!» И всех жидов и коммуняк — из пулемета. Потом скажем: «Узкоглазые и черножопые — шаг вперед». И всех узкоглазых и черножопых — на рудники и на лесоповал. Пусть работают... Да здравствует Тысячелетний Великий Рейх Арийской Нации...
«Огонек» за август 1997 года, статья «Чем пахнет нефть». Помимо Березовского, Гусинского и Ходорковского, там говорится о магнатах-олигархах «иного происхождения»; это:
судя по перепечатанной в «Известиях» статье из французской «Монд», Черномырдин обладает состоянием в 5 миллиардов долларов,
Вагит Алкперов, президент компании «ЛУКойл» примерно таким же состоянием,
Рем Вяхирев, глава «Газпрома», ежегодная чистая прибыль которого составляет 6 миллиардов долларов,
Кирсан Илюмжинов в 1996 году, согласно поданной декларации, имел доход более 1 миллиарда долларов,
Владимир Потанин, глава «ОНЭКСИМбанка», скупка «Норильского никеля», его доходы не сообщаются.
У Исаака К. погибла вся семья в Рижском гетто, сам он бежал из гетто и только чудом спасся...
Эдуард Тополь, «Возлюбите Россию, Борис Абрамович». Подзаголовок: «Открытое письмо Березовскому, Гусинскому, Смоленскому, Ходорковскому и остальным олигархам». АИФ, 15 сентября.
«...я был принят Березовским в его «Доме приемов» на Новокузнецкой, 40. В старинном особняке, реставрированном с новорусским размахом и ширью...
— Борис Абрамович, на телевидении, как вы знаете, есть программа «Куклы»... А в жизни есть российское правительство — Ельцин, Кириенко, Федоров, Степашин. Но главный кукловод имеет длинную еврейскую фамилию — Березовский — Гусинский — Смоленский — Ходорковский и так далее. То есть впервые за тысячу лет с момента поселения в России мы получили реальную власть в этой стране. Я хочу спросить вас в упор: как вы собираетесь употребить ее? Что вы собираетесь сделать с этой страной? Уронить ее в хаос нищеты и войн или поднять из грязи? Как так получилось, что все или почти все деньги этой страны оказались в еврейских руках?.. Раз уж так случилось, вы ощущаете всю меру риска, которому вы подвергаете наш народ в случае обвала России в пропасть? Антисемитские погромы могут обратиться в новый Холокост...»
Вырезка из газеты «Красное знамя» за 21 февраля 1998 г. «Памяти Марка Райзмана». Но 11 лет назад я получил номер выходившей в Кишиневе газеты «Наш голос», в нем были такие стихи:
Автор стихотворения — Марк Райзман, лауреат Государственной премии СССР. Под стихами была пометка: Томск, 1990 г.
И вот Руфь Тамарина прислала из Томска газетную вырезку, в ней говорилось: «Как и многие, кто знал Марка Райзмана, не могу отделаться от ощущения происходящего, когда вижу его портрет в траурной рамке...»
О себе он писал: «По происхождению я — еврей. Но по воспитанию я — сын русской культуры. Россия — моя единственная родина... Мы — оборонщики. Всю жизнь я и мои друзья работаем на военно-промышленный комплекс, создавая радиоаппаратуру, способную бесперебойно служить в условиях применения ядерного оружия... По профессии я систематик. И уверен, что большая система — наша страна — постепенно выйдет из кризиса... Россия — страна величайшего будущего....»
Таков он был, Марк Райзман, знавший, что такое антисемитизм и однако чувствовавший себя сыном страны, где и ради которой он жил.
Олжас Сулейменов, «Об ошибках критиков социализма», /«Казахстанская правда», 16 марта 1999 года/.
...
Девятого ноября умер Александ Лазаревич Жовтис. В газете «Форвертс» я написал некролог «Общественный деятель».
Владлен Берденников, Алма-Ата. Его статья «Непонятный бог Израиля», опубликованная в интернетовском журнале «Лебедь», принадлежащем журналисту Валерию Лебедеву и выходящем в Бостоне, штат Массачусетс.
Эпиграф к статье: «Сказали евреи Иисусу: «Мы не от любодеяния рождены; одного Отца имеем, Бога». И ответил им Иисус: «Ваш отец диавол, и вы хотите исполнить похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины; когда он говорит ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи... Кто от Бога, тот слушает слова Божии; вы потому не слушаете, что вы не от Бога». /Иоанн, гл. 8, ст. 41, 44, 47/.
Мой давнишний друг Владилен Берденников скомпилировал свой эпиграф из трех стихов, между тем отрывок из евангелия от Иоанна звучит на самом деле так:
«31. Тогда сказал Иисус к уверовавшим в Него Иудеям: если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, 32. и познаете истину, и истина сделает вас свободными. 33. Ему отвечали: мы семя Авраамово и не были рабами никому никогда; как же Ты говоришь: сделаетесь свободными? 34. Иисус отвечал им: истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха. 36. Итак, если Сын освободит вас, то истинно свободны будете....» И далее: «42. Иисус сказал им: если бы Бог был Отец ваш, то вы любили бы Меня, потому что Я от Бога исшел и пришел; ибо Я не Сам от Себя пришел, но Он послал Меня....»
Т.е. речь в евангелии идет о том, признавать Иисуса сыном Божьим или нет. Евреи, в отличие от христиан, Иисуса не признавали сыном Бога. Об этом и разговор между евреями и Иисусом.
Далее следует:
... «Откуда же в таком случае взялось «египетское пленение»? Разгадка проста: это — одна из национальных черт еврейства, ему непременно необходимо найти на стороне виновника собственных бед. Иными словами, вызванная детской психологией, свойственной дикарям, националистическая спесь евреев появилась задолго до того, как была названа «богоизбранностью» и закреплена в религиозном сознании.
...Именно еврейский национализм прародитель нынешнего транснационального олигархизма, так как еврейский бог позволил своему народу беспощадно грабить другие народы, что евреи и делают на протяжении тысячелетий.
...Евреи своими требованиями уважения добиваются обратного результата: на протяжении веков их ненавидели и гнали от себя шумеры, египтяне, финикийцы, нидерландцы, англосаксы, испанцы, россияне, немцы и т. д.
...Покуда существует иудаистская церковь, зацикленная на идее национальной богоизбранности, мир будет постоянно сталкиваться с рецедивами раковой опухоли упрямого еврейского национализма и с желанием навязать свое миросозерцание другим народам.
...Вот именно прилагать усилия к освоению земли, что, одновременно, ведет к самосовершенствованию индивида, к познанию вкуса цивилизации, и стремились приучить пришельцев египтяне. Однако привычка к собирательству, то есть к иждивенчеству и творческой лени, оказалась у евреев сильнее.
...Олигархически присвоив себе народную собственность и поставив возможность получения образования в зависимость от финансовой состоятельности, которой у раба, естественно, быть не может, они тем самым попросту обескровливают коренной народ. Разве то же самое не произошло уже на всем бывшем христианском пространстве — в Европе, в США, в Латинской Америке? Пока лишь Восток, да и то — надолго ли избавлен от иудаистского вторжения.
...Разве мы ослепли, чтобы не видеть, как навязыванием своих тварных иудаистских представлений, того самого рая земного, озабоченного лишь брюхом, клерки от иудаизма, засевшие в сегодняшней России повсюду — от правительства и средств массовой информации до эстрады и последней финансовой конторы — стремятся к оскоплению исконного русского духосознания, то есть к превращению россов в рабов еврейского рая?..»
В цитатах, приведенных выше, мне явно слышатся суждения Солоухина, Баркашова, которые сами по себе являются отзвуками современного евангелия антисемитизма — гитлеровского «Майн кампф»...
Кто-то сказал, что ненависть к еврейству — признак отчаяния, ведь не зря родился лозунг черносотенцев: «Бей жидов — спасай Россию...» Но для меня было дико то, что написано все это — не Прохановым, не Куняевым, не Беловым и проч. и проч., а Владленом Берденниковым, с которым дружили мы с 1958 года...
Отчаяние... Не оно ли заставило немцев предпочесть Веймарской республике рейх Адольфа Гитлера? Тот самый рейх, который причиной всех бед, постигших Германию, считал евреев? Или прикидывался, что так считает?..
...Отчаянье... Россия... Ее судьба...
Когда я допечатывал на компьютере последнюю строчку, к нам пришел наш многолетний парикмахер Миша, он высок, худощав, синеглаз, ему 65, он стрижет, как подлинный художник, любуясь своей работой. Он из Тульчина, в 35-ти километрах от гитлеровской ставки под Винницей — Волчьего Логова...
Я спросил его, приходилось ли ему в жизни сталкиваться с антисемитизмом...
Рассказ Миши, он в Америке около десяти лет...
...Когда я решил продать свою квартиру, пришел военный, майор. Я назвал цену. Он сказал:
— Ах ты, жидовская морда... А ну, выйдем за угол...
Я вышел /он думал, я испугаюсь/. Ему было 32 — 33, мне — 55. Я сказал:
— Если я — жидовская, то ты — хохлацкая морда... Ты почему мне на «ты»?.. Я тебе одним ударом все зубы выбью и твои майорские погоны в рот засуну...
Он струсил:
— Ты в Америку едешь... Зачем тебе деньги?..
— Не твое дело. Хочу — хорошему человеку квартиру подарю, хочу — любую цену назову...
Мише было 2,5 года, когда пришли немцы, их — мать и трех братьев — заключили в концлагерь. Ему запомнилось навсегда: мать положили на пол, один полицай-украинец сел ей на ноги, другой полицай-украинец — на руки, третий стал мать избивать... А Мишу посадили напротив, на пол, он все видел и слышал...
/Кстати, среди участвовавших в уничтожении евреев там, на Украине, на одного немца приходилось пятнадцать «щирых».../.
Говорят, на Украине голод в тридцатых годах организовали евреи... В семье Миши от голода в те годы умерли брат и сестренка.
Старший брат по катакомбам выбирался на волю, ходил по деревням, ему давали хлеб, вареную картошку, он возвращался, кормил своих, кормил тех, кто был возле — голодных, умирающих... Когда пришли наши, с украинцами-полицейскими расправлялись безжалостно. Брат — ему было 15 — ушел в партизаны, потом служил в армии — семь лет, считая и партизанский отряд.
Отец всю войну — в армии, в начале 45-го пропал без вести... Он хорошо плавал, при форсировании одной из рек, уже в Германии, спас тяжело раненого соседа-земляка, и тот после госпиталя пришел к ним домой и рассказал об этом. И о том, что в тот же день, во время бомбежки, отец, вероятно, погиб — не вернулся в строй...
Причем тут олигархи-евреи, награбленные ими деньги... Разве в Коканде не избивали меня мальчишки по дороге в школу — единственно за то, что я — «жид», «абрам»? Разве не издевался надо мной мой одноклассник еще в Астрахани, до вторичной эвакуации, выкручивая мой длинный еврейский нос? Разве в 1990 году не обзывал майор Мишу «жидовской мордой»? Разве не избивали у него на глазах мать — украинцы-полицейские? Разве в конце двадцатых наш сосед по фамилии Чесноков не гнался за моим отцом, грозя убить, но не догнал, ударил кулачищем по мраморной доске умывальника — и разбил ее?.. Рассказ о происхождении той трещины я слышал в детстве... Так, может быть, у Берденникова жила, копилась в душе неприязнь к евреям, только я не замечал этого?.. И вот она выплеснулась наружу...
Бог с вами, живите, как хотите... Было нас 1.700.000, осталось 500.000, да и эта цифра все время уменьшается... Как говорится в «перестроечном» анекдоте, все евреи уехали, а вода из крана на кухне все равно течет...
Письмо это — лишнее свидетельство того, как евреи стремятся превратить россов в своих рабов...
В ночь с 24 на 25 декабря 2000 года умер мой друг Морис Симашко...
В некрологе, который я счел своим долгом опубликовать в «Форвертсе» /я сделался помимо воли некроложным писателем/, я процитировал предсмертное письмо Мориса, адресованное лауреату Нобелевской премии физику Жоресу Алферову. Симашко послал его, это письмо, уже из Израиля, куда год назад уехал из Алма-Аты...
Конец века...
Революционные мечты, за которые платили кровью, жизнями...
Сталинский термидор.
Война с гитлеризмом.
Разоблачение (частичное) Сталина.
Снова — довольно смутные надежды шестидесятых.
И — работа, работа, работа...
«Перестройка», «демократия», «свобода слова», яростные вспышки антисемитизма — и эмиграция из страны, ради которой прожита жизнь, ради которой погибали наши отцы...
Конец века...
Америка.
Кольцо, в котором соединяются — в несколько ином качестве — концы и начала первых лет XX века и его же последних лет.
Нет, не кольцо — спираль.
И может быть эта спираль означает некое движение, не повторение, а движение — к гармонии, смыслу, воплощению таинственного замысла, которого, следуя книге Иова, мы не понимаем, но чувствуем, что он есть, что его не может не быть...