Сборник эссе о культовых советских вещах: о книгах, джинсах, фотоаппаратах, игрушках и велосипедах.
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
Из-за всеобщего дефицита вещи в советское время часто становились объектом если не культа, то, по крайней мере, чрезмерного внимания. Но это не было нынешним, «потребительским» отношением к вещам, когда человеку вбивают в голову, что надо приобрести тот или иной «продукт». Наоборот, никто ничего не рекламировал, но дефицит придавал обычным вещам особый «статус», очень далекий от того, который они имеют сегодня.
На окраине Могилева, где я жил в восьмидесятые годы, был книжный магазин «Маяк» — на первом этаже трехэтажного дома послевоенной постройки, в двух шагах от троллейбусной остановки. Когда в магазине «выбрасывали» книги, там толпился народ, были очереди не меньше, чем в ГУМе. При этом район — «Рабочий поселок» — был пролетарский, заселенный рабочими завода искусственного волокна и более мелких окрестных заводов и фабрик. «Выбрасывали», конечно, «дефицитные» книги: обычные пылились на полках и были никому не нужны: белорусская литература, малоизвестные «соцреалисты», поэты второго эшелона. «Дефицитные» книги выкладывали на столах рядом с кассой. Среди них была не только массовая литература — Джеймс Фенимор Купер или Морис Дрюон. Расхватывали и Виктора Гюго, и Оноре де Бальзака. Книги стоили от двух до пяти рублей — не так уж и мало при тех зарплатах.
Книги в те годы были ценностью. Не обязательно «духовной», скорей просто вещью, предметом. Чем-то, что было принято покупать. Люди — конечно, более «интеллигентные», чем средний покупатель магазина «Маяк» — выстаивали в длинных очередях, чтобы выиграть подписку на собрание сочинений какого-нибудь классика. В магазине на проспекте Мира был отдел подписных изданий. Там на полках, за стеклом, стояли красивые тома с цифрами. Эти книги просто так не продавались — только по открытке, сообщающей, что поступил очередной том подписки. Я с завистью смотрел на корешки томов: у нас дома подписных изданий не было, родители этим не занимались, довольствуясь тем, что удавалось купить на работе через «Общество книголюбов». Через это общество распространялись «дефицитные» книги, но почти всегда с каким-то мусором «в нагрузку».
Году в девяносто третьем мне вдруг захотелось собрать свою библиотеку: благодаря «коммерческим поездкам» в Польшу у меня появились небольшие, но все же деньги. Я начал с собраний сочинений классиков — Толстого и Достоевского. Люди в те годы «дикого капитализма» избавлялись от «подписок», чтобы за вырученные деньги купить что-то более необходимое. Я уже не помню порядок цен, но стоили «подписки» недорого. За двадцатью двумя томами Толстого я приехал в двухэтажный дом в центре Могилева, чуть в стороне от главной улицы — Первомайской. Каждый том был упакован в прозрачную полиэтиленовую обложку для школьных учебников. Я видел, как пожилой женщине, продававшей книги, жалко с ними расставаться. Расстроенная, она говорила глупости: если девушка увидит у меня дома «подписку» Толстого, это сразу возвысит меня в ее глазах. Я внутренне усмехнулся: в то время девушкам было насрать на книги. Они любили «сникерсы», ликер «амаретто» и ментоловые сигареты. Я сложил книги в большую сумку, отдал женщине деньги и вышел.
С детства я знал что джинсы — это не просто штаны, а штаны «особые». Их, в отличие от остальной одежды, не покупали, а «доставали» через «базы» и ОРСы («отделы рабочего снабжения»): в магазинах их не было вообще. А после первого класса я понял разницу между джинсами «настоящими» и «ненастоящими». Мы с папой отдыхали в Гагре по «туристической» путевке — снимая комнату в частном секторе. Хозяйский сын, младше меня на год, «обсерал» мои болгарские штаны с нашивкой «Rila», понтуясь своими — «настоящими», привезенными тетей из загранпоездки. Правда, его джинсы были размера на два больше, чем надо, и он носил их на подтяжках и с заложенными снизу штанинами. Какой они были фирмы, я внимания не обратил. В восемь лет мне было не до «фирм».
Но уже классе в пятом я услышал в школе разговоры про то, что «самые лучшие джинсы — это «levi’s» и «super perry’s»», и начал обращать внимания на «бирки», пришитые сзади к джинсам могилевских парней и девушек, купленным на барахолке или на «базе». У меня тогда уже был джинсовый костюм, но из «невытирающейся» ткани, то есть, по тем понятиям, «ненастоящий». Двое из моих одноклассников носили ушитые «фирменные» джинсы старших братьев/сестер. Еще у одного были советские, какой-то белорусской фабрики, с железкой «Немига» на заднем кармане. Это название минской реки никто в моем классе не знал, и оно было выбито таким причудливым шрифтом, что некоторые принимали слово за «нерусское». И, соответственно, джинсы. Но, «наши» или импортные, они хотя бы «вытирались» — не то, что мои. Я пробовал намазать их мелом, но мел быстро стерся. Одноклассники говорили, что есть специальная жидкость — «джинсы красить, чтобы смотрелись, как вытерсоны». Ее, вроде бы, можно было купить за пять рублей, но в нашей школе никто не продавал. Чтобы не отстать от других, я тоже попросил, чтобы мне перешили старые джинсы брата. Фирма называлась «New Step». Я больше никогда про нее не слышал.
Первыми джинсами, которые появились в Могилеве в «свободной» продаже, были итальянские «Rifle». Шло лето 1984-го года, народ слушал «итальянцев», и парни колхозного вида таскали по улицам кассетники «Электроника» и «Весна», из которых звучали Челентано и Кутуньо. «Rifle» продавали в магазине «Товары для мужчин» на улице Космонавтов по цене сто рублей — месячная зарплата молодого инженера или учителя. Цены на барахолке были еще выше: от ста двадцати до ста восьмидесяти. Фасон тех джинсов называли «банан». К ним прилагался «фирменный» белый ремень с металлической пряжкой, на которой было выбито название «Rifle». Скоро в городе появилось много людей в таких джинсах, выделявшихся, прежде всего, болтавшимся концом ремня.
А через два — три года джинсы стали постоянно продаваться в могилевских магазинах. Когда после восьмого класса родители сами предложили купить мне новые джинсы, выбирать нужно было из трех-четырех «брэндов» — совершенно мне не известных, «Rifle» к тому времени исчез. Я выбрал марку «F.U.’S». Джинсы были какого-то непривычно светлого цвета и продавались в комплекте с ремнем, который был еще круче, чем «райфловский»: не однотонный, а полосатый, сине-красно-белый. В какой стране были сделаны джинсы, я не помню. Носил их без особого кайфа: джинсы у нас «на районе» уже выходили из моды, а входили в нее «клеши» — ширина внизу от 26 сантиметров.
Трехколесного велосипеда у меня не было. Первый, который мне купили — с прикручивающимися к заднему колесу колесиками — чтобы не упасть. Научился ездить я быстро, и скоро катался уже без колесиков. Это было еще задолго до школы.
Тогда в советской «возрастной» иерархии было целых пять штук велосипедов: трехколесный, детский двухколесный, «школьник», «орленок» и «взрослик». Я не знал никого, у кого последовательно были бы все пять. Сам я «проскочил» трехколесный и «школьник». А вот «орленок» у меня был, правда, назывался по-другому: у него, выпущенного в Литве, было какое-то «нерусское» название. Появился он у меня классе в первом, когда иностранных букв я еще не знал и поэтому название прочесть не мог. Велосипед купили зимой, и папа повесил его, еще новый, на стену в туалете. От велосипеда пахло краской, маслом и резиной. Я кайфовал от этого запаха. Но «орленок» мне быстро надоел. Как и всем пацанам-одноклассникам, мне хотелось «взрослик». Или «раскладушку» — такой раскладной велосипед выпускали на нескольких заводах СССР, в Могилеве, естественно, продавались «раскладушки» минского мотовелозавода. Такая была у Сани, пацана на год младше меня, соседа моей бабушки. Мы катались с ним наперегонки по улице Жбанкова — он на «раскладушке», я — на своем «орленке». Недостатком «раскладушки» для подобных гонок были маленькие колеса: он физически ехал медленнее, и я всегда легко обгонял Саню. Но он (кстати, будущий рэкетир), мухлевал: проезжал на несколько метров дальше, чем мы договаривались, и кричал потом, что выиграл.
Может, из-за маленьких колес я предпочел «раскладушке» «взрослик». А, может, родители мне выбора и не предложили. Велосипед — светло-зеленый, с круглыми «катафотами» спереди и сзади, которые тогда только начали устанавливать — купили в конце зимы 82-го года. Я учился в третьем классе. Несколько следующих лет я всячески «украшал» велосипед по тогдашней местной моде: резиновые брызговики на оба крыла, побольше катафотов на спицы, переводные картинки на «кобуру», пластмассовая фигурка индейца или солдата на крыло спереди. В украшательстве я зашел так далеко, что мой «велик» стал выделяться среди других во всем районе. Несколько раз на меня наезжали пацаны постарше, хотели снять «катафоты», говоря, что я их «попиздил» у их друзей. Я как-то отмазывался или сбегал.
Большую часть почти каждого лета я проводил, катаясь на «велике» по своему району — Рабочему поселку — и окрестностям. Иногда один, иногда с кем-то еще. Первым летом, когда я, наверно, ни разу не сел на «велик», или сел всего несколько раз, было лето 88-го года, после девятого класса. Все два месяца, оставшихся после практики от УПК на ремонтном заводе, я играл в футбол или «ходил» с девушкой. «Велик» казался чем-то «детским».
В середине восьмидесятых фотоаппараты были в числе немногих «красивых» товаров, доступных в советских магазинах небольших и средних городов (не считая комиссионок с японскими магнитофонами). Пацаны, в том числе и я, оказываясь с центре Могилева, ходили на третий этаж ГУМа «посмотреть фотоаппараты»: выставленные в застекленной витрине «Зениты», «Киевы» и «ФЭДы». На фоне убогой тогдашней совковой реальности их хромированные или из черной пластмассы корпуса и объективы выглядели впечатляюще. Выпускались «Зениты» на БелОМО в Вилейке, под Минском, «Киевы» и ФЭДы, соответственно, в Киеве и Харькове.
Самый дешевый из «хороших» фотоаппаратов, «Зенит-Е», стоил 90 рублей — почти зарплата итээровца, — некоторые стоили больше двух сотен. Фотоаппарат считался «ценной вещью». Лет через десять хозяин мелкой фирмы, в которую я устраивался на работу, хвастался мне, что женился в восемнадцать лет, не имея ничего за душой, «кроме фотоаппарата».
Фотолюбителями были многие, хоть процесс получения фотографий был несравнимо более сложным, чем сейчас, а качество, опять же, заметно более худшим. В моей школе фотографировали как минимум десятка два пацанов — благодаря фотокружку, который вел учитель труда. Я пришел туда, уже научившись фотографировать и печатать фотографии «методом проб и ошибок», и делать мне там было нечего: кроме «азов» фотографии кружок ничего не давал.
Родители купили мне первый фотоаппарат летом 1984-го года (мне было двенадцать лет): самый на тот момент простой и дешевый, «Смена-8м» за 15 рублей (был еще, вспоминаю, «Этюд» в пластмассовом корпусе, но это — практически игрушка). У отца был ФЭД-3 и полный набор аппаратуры, но он серьезно занимался фотографией только в молодости, а тогда все это, купленное в начале семидесятых, — бачок для пленок, фотоувеличитель, красный фонарь, кюветы для растворов — лежало без дела и досталось мне. «Смена» была сносной камерой, чтобы на ней учиться — я отснял несколько пленок и напечатал какое-то количество фотографий, а потом переключился на отцовский ФЭД.
Кстати, особого прогресса в качестве снимков не произошло: многое зависело от проявки и печати, а проявитель с закрепителем и бумага были не слишком качественными, да и разбирался я во всем этом я поверхностно.
В конце восьмидесятых на смену ФЭДу пришел «Зенит-Е», отданный мне в бессрочное пользование дядей. Его я взял с собой в 90-м году в первую свою загранпоездку — в только что объединившуюся Германию. Тогда советские фотоаппараты активно вывозили за рубеж, делая на этом бизнес — у нас они стоили в переводе на валюту копейки, а в Европе находилось какое-то количество людей, покупавших их либо как сувениры, либо из-за дешевизны. Помню безумные истории про каких-то японцев, которые, якобы, приезжали в СССР, покупали фотоаппараты, откручивали объективы и забирали, а корпуса выбрасывали.
Продать «Зенит» в Германии можно было марок за двадцать — в пересчете на тогдашний курс черного рынка — 13 рублей — получалось 260 рублей. В то время слегка модернизированный «Зенит-Е» продавался уже по «договорной цене» 220 рублей, и большого смысла в такой «сделке» не было. К некоторому удивлению дяди я привез фотоаппарат назад и скоро вернул ему, купив себе новый.
В советской провинции «хорошие» игрушки если не были дефицитом, то, по крайней мере, появлялись в магазинах редко. Одной из таких считалась детская железная дорога — не какая-нибудь отечественного производства, с жестяным заводным паровозиком, а «настоящая», из ГДР.
У меня она появилась еще в шесть лет, но случайно: мы пошли с бабушкой и мамой в ГУМ покупать мне подарок на день рождения, а там вдруг «выбросили» железную дорогу. Она была «фирменная», производства Pico Modelbahn, но, наверно, самая примитивная из выпускавшихся: круговые рельсы, паровоз и два вагона. Зато — точные копии. Увы, проработала недолго: что-то там сломалось в электрической части.
С тех пор ничего подобного у меня не было, да и в продаже не видел, кроме одного раза — уже лет в двенадцать, в магазине «Школьник». Но то был какой-то уж слишком крутой комплект из нескольких десятков локомотивов и вагонов, и стоил он рублей шестьдесят. Я даже не стал говорить про него родителям, понимая «заоблачность» цены.
Как раз классе в пятом появилась мода на пластмассовых солдатиков — пацаны на Рабочем их не только коллекционировали, но и приделывали на переднее крыло велосипеда — как элемент «кастомизации». Не знаю, было ли что-нибудь подобное в других городах, но по Рабочему поселку таких велосипедов летом 1984-го года ездило немало. Солдатики были нескольких «видов»: индейцы, пираты, ковбои (маленькие), солдаты Великой Отечественной войны и первобытные люди со своим оружием (большие). В наших магазинах не было ни тех, ни других, привозили их из других городов. На школьном «черном рынке» маленькие солдатики (госцена в магазине — 5 копеек) стоили до полтинника («ковбой с двумя пистолетами»), а большие (госцена — копеек тридцать, что ли, самый ценный — солдат со снайперской винтовкой) — до двух рублей. Один единственный раз мне удалось «отхватить» нескольких «больших солдат» в поездке на экскурсию в Вильнюс.
Более дорогим (и «элитарным») предметом коллекционирования были «машинки» — модели-копии автомобилей в масштабе 1:43. Саратовский завод выпускал неплохие металлические копии советских машин, на некоторых других заводах делали пластмассовые модели иностранных машин — на матрицах из Европы: иногда можно было увидеть плохо затертую надпись “made in Italy”. Я собрал неплохую коллекция, большую часть которой родственники и знакомые привезли из других городов. Кое-что удалось найти и в могилевских магазинах, но немного.
Зато в игрушечных магазинах и отделах продавалась целая куча всякого оружия — от пластмассовых пистолетиков до «стрелявших» автоматов. У меня был автомат — похожий на «Калашникова», но не копия, стрекотавший и зажигавший лампочку, был черный маузер — им можно было стрелять «пистонами», маленький черный пистолет (типа ТТ), я его нашел, а потом купил такой же, но светло-коричневый — странный цвет для оружия. Еще был алюминиевый «кольт», барабан его не крутился, а одна сторона сдвигалась и внутрь вставлялись пистоны, «взрывавшиеся» при ударе по ним «молотка».
А самой дорогой игрушкой за все мое детство был «мототрек». Цена — восемнадцать рублей. Четыре пластмассовых мотоциклиста — желтый, синий, красный и зеленый — с металлическими роликами внутри съезжали по черным пластмассовым дорожкам вниз, потом поднимались наверх на «подъемнике» — он питался от батарейки.