К концу века появилось множество эссе, статей и даже книг, авторы которых наподобие золотоискателей глубокомысленно перебирают идеи русской философии и тексты русской классики, предлагая свой вариант ответа на модный вопрос о России. Банальностей наговорено с избытком, общие места набили оскомину. Быстро и вокруг текущая жизнь мало занимает наших мыслителей: новую идентичность России они полагают найти более всего в связи с прошлым. С тем, что было высказано в начале ушедшего века — и совсем про другую страну, про другой народ, переживший с тех пор несколько революций, две мировые войны и бесконечную гражданскую. То, что происходит сегодня, самые что ни на есть повседневные сдвиги обычной жизни при этом чаще всего игнорируются (и, естественно, не обсуждаются). Слова духовность, возрождение, обретение и прочие, принадлежащие высокому ряду, вытесняют из круга обсуждаемых вопросов просто жизнь. Как слишком низменную. Не подготовленную для анализа, оперирующего сложной терминологией. На деле же именно конкретные проявления жизни и регистрируют новую Россию. Россию, которую мы обретаем, — как водится, вовсе не там, где ее с фонарем и компьютером искали доморощенные философы. А она с нами; здесь и теперь; окружает нас каждую минуту, бьет в нос безвкусицей эстрады, раздражает кричащей рекламой, истошно орет голосом ведущего очередной телеигры; она сидит в бумажнике (у кого есть) новенькой купюрой с Большим театром вместо Ильича, топорщится иглой на срезанной бульдозерами Поклонной горе, пьет пиво «Степан Разин» и едет мимо «Мерседеса» в троллейбусе, на котором залихватски наляпан товарный знак «рено». Она сдернула с себя красные лозунги и нацепила, недолго думая, на то же самое место голубенький слоган «Христос воскрес». Она слепила из бетона ничего себе куличик — Храм Христа Спасителя — и гордится изделием рук своих, как творением великого зодчего. Она одной левой сносит дом, где родился Александр Герцен, а одной правой в то же время жертвует старинное здание (два, три не хотите?) на бессмысленный псевдомузей псевдохудожнику Шилову.

Нас окружают постоянно меняющиеся, наплывающие новые тексты — будь то карта новой страны с новыми границами, ее имя, герб и гимн; наименование самого народа; изменившаяся топография и топонимика, другой календарь; система монументов и памятных знаков, музеев, отличии и награждении: ордена и медали, новые дензнаки. Реклама, в том числе телевизионная, телезаставки, клипы, само расписание телепрограмм; витрины магазинов. А сами их названия — и названия казино, ночных клубов, а также кораблей и даже самолетов, автомобилей («Святогор», «Князь Владимир») — разве это все не есть тексты, из которых соткана новая Россия? Или — все-таки миф о новой России, который выстраивается на месте мифа утраченного? Была в детстве такая игра — что-то где-то спрятано, а я иду искать. Все кричат: холодно! холодно! теплее! горячо! Вот так и мы вынуждены искать — Россию в России.

Итак, мы проснулись в иной стране, которая вроде бы находилась, присутствовала внутри распавшейся — недаром Ельцин уже имел титул Президента Российской Федерации (напомню, что одним из первых, заявивших о возможности и даже необходимости выделиться из состава СССР, был герой социалистического труда писатель Валентин Распутин, в тот момент депутат Верховного Совета Советского Союза, а заявление его прозвучало в 1990 году). Население России эмигрировало в новую страну, не двинувшись из своих домов, квартир и коммуналок. Решением сверху. Без референдума — вернее, в обход референдума, накануне распада зарегистрировавшего несомненное желание подавляющего большинства людей сохранить СССР. Горбачев подписал отречение, бывшая страна могла наблюдать исторический росчерк пера — по телевизору.

Накануне распада СССР из него ушли Литва, Латвия и Эстония — в России с определенной долей зависти наблюдали за процессом их ускоренного возвращения в семью европейских государств. Казалось, что и нас вынесет, что мы все цивилизованно, без конфликтов перейдем в следующий класс, модернизируем самих себя — к концу XX века обретем нормальную демократию.

И для всего этого требуется пока что только одно — отказаться от имени.

«Советский народ», «советский человек» не были уж совсем пустыми, лишенными всякого содержания понятиями. За ними стояли семь десятилетий истории, и какой истории — с тяжелейшими испытаниями, жертвами, воинами, подвигами самоотречения и преодоления. Стояли лагеря и вышки, стоял Архипелаг ГУЛАГ. Стояла победа над гитлеровской Германией. Стояло раскулачивание, уничтожение крестьянства — и стояли колхозы, фабрики, заводы, оборонка, бесплатное образование, в том числе высшее. Бесплатное медицинское обслуживание (для большинства паршивое). Процессы над инакомыслящими, конечно, и — крупнейшая и мощнейшая в мире пропагандистская и агитационная идеологическая система, машина. Эластичное слово «советский» для определения новой государственности и нового гражданства было выбрано умно, попало в точку: по аналогии со словом «русский» оно могло быть приложено (и легко прилеплялось) к любому понятию. Что же касается «советского народа» и «советского человека», то только незрячий упрямец скажет сегодня, что они исчезли вместе с исчезновением СССР.

И все же: произошла историческая перемена, и надо было, как выражался Михаил Сергеевич, «определяться». Что было идеологическим верхом, стало идеологическим низом: ниже совка для мусора в доме вещи не найти (см. «ветошку» у Достоевского). Появилось множество эссе, играющих со словом «совок». Слово актуализировалось, вошло в повседневный словарь, унизило и заземлило, опрокинуло с пьедестала слово «советский». Необходимо было — в целях идентификации государства, народа и человека — искать новое слово, новое определение.

Слово «российский» было избрано для определения гражданства на всей территории РФ (слово «русский» ограничено этнически). Правда, на слове «российский» так и остались следы официальщины — в обыденной речи оно употребляется крайне редко, так же как и слово «россиянин». Вряд ли когда-нибудь я назову себя «россиянкой», хотя понимаю всю сложность проблем называния для граждан России нерусской национальности. Сыр может быть «российским». Когда Ельцин обращался к народу, начиная свое выступление с уже традиционного «Дорогие россияне!», то обращение вызывало улыбку, если не усмешку. И принцип образования, различия и различения различных институтов и общественных структур в новой России часто подчеркивается выбором слова: Академия русской современной словесности (АРСС), учрежденная литературными критиками, — и Академия российской словесности, числящая в членах Зюганова с Селезневым, исходят из идеи литературной независимости (первая) и державной государственности (вторая).

Новая идентичность страны потребовала четкого определения границ. Слава Богу, наша новейшая история избежала югославского варианта, Россия не стала воевать потерянные в результате беловежских решений земли и города: можно только в страшном сне (или антиутопии) представить отвоеванный Севастополь и количество принесенных человеческих жертв. Хотя можем представить и не в страшном сне, а наяву: маленькая и победоносная (по замыслу), позорная (по сути) война в Чечне — за единство государства Российского — унесла десятки тысяч жизней чеченцев и русских, гражданских жителей и военных, сопровождалась сотнями тысяч беженцев и разрушением Грозного, города более крупного, чем, например, Женева.

Спорные территории воевать не стали, но вот что любопытно: пограничные российские города, оказавшиеся без реальной поддержки центра, с надеждой смотрят не на Россию, а на близлежащие новые независимые государства. В советское время Ивангород был спальным районом промышленной Нарвы — сейчас для ивангородцев исчезла стабильная работа, а мост Дружбы они предлагают переименовать в мост Ватерлоо. На эстонском берегу кипит жизнь, в том числе и ночная, регулярно выплачиваются пенсии, и немаленькие; жители Нарвы уверенно смотрят в будущее (и русские, оказавшиеся в Эстонии). На другом — кризис, проблемы с водоснабжением, работой, продуктами, деньгами. Ивангородцы подписали обращение к президенту России с требованием: «Если же государству не под силу навести должный порядок на своих воротах северо-запада, то пусть отдадут нас Эстонии, ибо 300 лет мы входили в состав Нарвы». (Ивангород 300 лет не столько входил в состав Нарвы, сколько сама основанная шведами Нарва с околотком входила до 1918 г. в состав Петербургской губернии и отошла к Эстонии позже — благодаря обороне речного берега от красных белогвардейскими отрядами Куперьянова и в результате подкрепленного силой дипломатического давления Керзона — благодарю читавшего мою книгу в рукописи Ростислава Евдокимова за подсказку).

Лидер ивангородских сепаратистов был штурманом дальнего плавания, а сейчас стал «профессиональным сепаратистом», и в его партии — 30 активистов. Соседи из Эстонии оказывают гуманитарную помощь, шлют ивангородцам лекарства. Сбор подписей показал, что поменять государственное подчинение желают почти 10 % ивангородцев, — и это еще не результат референдума, а подписи не поленившихся обратиться. Жители Курильского острова Шикотан, оставшиеся без света и горячей воды, просят передать их Японии. Напряжена обстановка в прибалтийском Калининграде, бывшем Кенигсберге, — если России до него далеко, то, может быть, лучше вернуться в состав Германии? Официально декларируемая государственная идентичность, не подкрепленная государственной ответственностью, для многих — сомнительная честь.

Границы России размыты и проблематичны (между странами СНГ они называются прозрачными, но пограничный контроль обязательно разбудит вас на перегоне Москва-Киев или Москва-Минск с требованием не только паспорта, но и вкладыша). Пограничники России гибнут на границах Таджикистана. А на границе России и Грузии в районе Чечни? Граница между Беларусью и Литвой стала существенной для телекорреспондента ОРТ, но где и как охраняется граница между Россией и Беларусью, может ли быть остановлен на ней действительный преступник? Вопрос…

Территория России пульсирует на границах, определяющих ее проблематичную цельность. Народ разделен, у него есть интересы, а не интерес. Переименованная страна живет в неостывших границах.

Миф новой России создавался… в газете. В тексте. Текстом. При помощи текста.

Уже потом, как бы из текста, Россия, обретшая форму, переходила в реальность. А интеллигенция эту форму (и язык) придумывала.

Никакого такого понятия «новые русские» не существовало до той поры, пока газета «Коммерсантъ-Daily»… Впрочем, сначала — о самой газете. Вернее, о ее названии. О текстах внутри него самого.

Здесь сошлось три слоя, три языка, сочетанием которых и долженствовала обозначиться новая, искомая, заявленная Россия.

Газета начала выходить с 1990 года — в еженедельном режиме, а с 1992-го — в ежедневном. В названии «Коммерсантъ-Daily» сошлись: 1) принципиально новое для исторического момента (начала 90-х) обозначение профессии (коммерсант) — современный русский язык; 2) твердый знак на конце отсылал к дореволюционной России, восстанавливал связь новой России с прошлым; 3) демонстративное англоязычное «daily» утверждало вхождение новой России в мировое сообщество, отказ от изоляции, связь с Западом.

Именно в газете «Коммерсантъ-Daily», в первом номере ежедневного издания, появилась большая редакционная статья, не столько регистрирующая, сколько насаждающая новую структуру общества. Обозначающая новый — смотрите, кто пришел! — класс. Статья «New Russians», именно так, по-английски. По слухам, новых русских придумал Александр Тимофеевский, ведущий сотрудник мозгового центра.

В статье «New Russians» прописывались характеристики, уровень и образ жизни «новых русских». Для них же, еще не умеющих правильно распорядиться деньгами и временем, предлагался и свод правил, стиль жизни («новый русский» начинает свое утро со стакана апельсинового сока и свежего номера газеты «Коммерсантъ- Daily»), Газета брала на себя функции формовщика нового класса, его наставника и гувернера. Она четко определяла мир «новых русских» — от выбора политических и финансовых приоритетов до выбора блюд в настоятельно рекомендуемых ресторанах.

(Забавно, но факт: в 1930-х годах в газете «Правда» была опубликована статья о том, как должен действовать, вести себя и даже выглядеть человек советский.)

«Коммерсантъ-Daily» даже опубликовал — в том же номере — поименный список тех, кого газета назвала новорусским словом «ньюсмейкеры». От писателей в ньюсмейкеры попали Л. Петрушевская, Е. Попов и Вик. Ерофеев.

Газета сосредоточилась именно на своем предназначении для определенной категории лиц, а не для всего общества (и тем более — не для «широкой демократической общественности»). Она выбрала свой влиятельный сегмент, определила своего читателя, а не только своих героев. Выбор информации, заявленных тем и интервью резко отличал ее от других — от «Московских новостей», например. У ее читателя главным должен быть бизнес, дело, а не чтение, у него оставалось мало времени на прием информации, и он не нуждался в навязчивом комментировании — отсюда и четкая структурированность газеты, и ее специфический «общий язык», выработанный переписчиками-рирайтерами, изгонявшими из текстов любой намек на индивидуальность авторского «я».

У «новых русских» был запрограммирован — вместе со стилем жизни — и уровень трат. Эстетические вкусы «новых русских» отчасти росли «снизу» (малиновые пиджаки, золотые вериги, коллекции самых дорогих автомобилей, специфическая «замковая» загородная архитектура, квартирные интерьеры с колоннами, псевдоантичными статуями, фонтанами и бассейнами), отчасти же «сверху», под влиянием СМИ («Домовой», «Салон», «Табурет», расширяющаяся группа дорогих глянцевых изданий). Отсылаю и к анекдотам, зафиксировавшим и безвкусицу, и бессмысленность трат. В подземном рае торгового центра «Охотный ряд» на Манежной некоторое время просуществовал магазин «Мир новых русских», в котором «новым русским» за бешеные деньги предлагались товары, имевшие двойной адрес: например, палехские шкатулки. «…В Палехе происходит культурная революция. Некоторые местные художники стали писать на шкатулках шестисотые мерседесы, яхты, площадки для гольфа, сотовые телефоны и бизнесменов с охраной» (С. Мостовщиков. Черная шкатулка. «Московские новости», № 34, 1998). Сейчас магазин переехал на Старый Арбат.

«Новые русские» были заявлены как верхний класс, элита, поднявшаяся из общества, отброшенного, как ступень ракеты. Непосредственно под ними должен был располагаться средний класс.

После кризиса, разразившегося 17 августа 1998 г., газеты, в том числе «Ъ», меньше писали о «новых русских», больше — о среднем классе. Однако результатом довольно-таки массированного муссирования стал вывод, что существование мидла (тоже новорусское газетное словцо) как такового вообще в жизни проблематично. Был ли мальчик-то?

Был ли мидл — или пригрезился?

«Средний класс… не погиб в катастрофе, ибо среднего класса не было», — пишет Я. Кротов в «Общей газете» № 37 за 1998 г. («Под сенью баобаба»), сравнивая настоящий средний класс западного общества, обладающий не только собственностью, но и серьезной общественной ответственностью, с безответственными, но неплохо оплачиваемыми — до кризиса! — обеспеченными соотечественниками.

На самом деле если средний класс в России мифичен, то «новые русские» — мифологичны и мифообразующи.

Гораздо реальнее оказались «новые бедные»: по одним подсчетам, их в России сегодня одна треть населения, по другим — две трети. Подсчеты разнятся в том числе и из-за того, что в них фиксируется — выплаты (зарплат, пенсий и т. п.) или имущество (дома, квартиры, автомобили).

«Новые бедные» тоже выработали за годы существования новой России свою эстетику — в частности, эстетику лозунга, эстетику митингов и демонстраций. Если «новые русские» в своем стиле жизни исповедуют закрытость, будь то закрытость мафии или закрытость клубной жизни, порой забавно пересекающиеся (пример — Марк Захаров, член Английского клуба, ежегодное членство в котором стоит несколько тысяч долларов, встречающий с букетом роз в аэропорту «бизнесмена» Таранцева, арестованного и затем отпущенного в Россию властями США), то «новые бедные», наоборот, исповедуют эстетику площади, открытой всем желающим присоединиться. Графомания лозунгов, обладающая особой энергетикой («Денег нету — Путина к ответу», «Наше фу МВФу»), соседствует со скучнейшими профсоюзными прописями вроде «Поднимем минимальную оплату труда до уровня прожиточного минимума, то есть достойную оплату рабочему человеку». Лидеры движений и партий, пытающиеся организовать «новых бедных» и направить их «праведный гнев» в единое русло, упорно мифологизируют со своей стороны «новых русских». Конспирология — «наука» о заговорах тайных и враждебных сил — пока побеждает логику.

Последней по времени и самой энергичной среди конспирологических стала антисемитская кампания, использовавшая наследие государственного антисемитизма наряду с разжиганием самой низменной ксенофобии. Образ «жида» (или «сиониста», в рядовом сознании — просто любого лица еврейского происхождения) мифологизируется СМИ типа «Завтра», «Русский порядок» и т. д. до образа многоглавого чудовища вроде Змея Горыныча, от которого может избавить только «русский богатырь», на чью роль подготовил свои телепробы «русский генерал» Альберт Макашов.

Эстетически митинги и демонстрации протестного толка лишены особой выстроенности Большого Стиля, характерных для советских парадов и демонстраций 30- х годов. В них нет ни общего замысла, ни сценария, ни специальных эффектов, хотя они как бы воссоединяют настоящее с незабвенным советским прошлым — через красный цвет, символику, образный видеоряд (портреты Сталина, реже — Ленина), слово, музыку (гимн и песни).

Но вернемся к «новым русским».

Газета «Коммерсантъ» продолжает, несмотря на все трудности, настойчиво формировать общее стилевое пространство, в котором должна воспроизводить элита. Непосредственно перед окончанием не столь удачного, если не катастрофичного, 1998 года газета опросила свой «ряд» (персонажей-читателей или читателей-персонажей) на предмет встречи Нового года. Вот один из «рядовых» ответов: «Новый год я обычно отмечаю с семьей и друзьями за пределами России. У нас трудно полностью отключиться от дел: постоянные звонки, заботы, — а там это проще. Вот и в этом году большая компания моих друзей с детьми отправится туда, где солнце, море и тепло. Честно говоря, я еще не выбрала, наверное, это будут Канары, Эмираты или остров Святого Маврикия. Видно, как всегда, решать буду в последний день. Я вообще существо теплолюбивое, очень плохо переношу холод. Даже не помню, когда в последний раз встречала Новый год на родине».

Эти слова принадлежат не просто «новой русской» из анекдота, а известному российскому политику, в недавнем прошлом депутату Госдумы, затем — полномочному министру, сейчас опять депутату и даже — вице-спикеру. Короче, Ирине Хакамаде. Еще короче, элите. Той самой, в которой «Коммерсантъ» отслеживает соединение «новорусского» с «политическим истеблишментом».

Гибрид удался.

В начале ноября 1998 года, когда достигла пика предвыборная кампания в Законодательное собрание Санкт-Петербурга, в одном из выступлений — более чем нервных (политический и общественный стресс от убийства Галины Старовойтовой, не уменьшался, а возрастал) — в речи кандидата в депутаты поэта Виктора Кривулина прозвучало: «У нас, ленинградцев…».

История смены названий у города на Неве — в высшей степени примечательная, сюжетная. Вспомним эстрадную певицу, коей в конце «застойных» времен уже позволено было «петь Мандельштама», но она все-таки вынужденно заменяла мандельштамовский «Петербург» на «Ленинград».

Город апостола Петра стал городом Петра Великого, основателя северной столицы. Горожане говорили «Питер»: «Питер бока повытер». Еще в 1914 году было принято «патриотическое» решение царской еще властью — о переименовании города в Петроград… После смерти вождя Постановлением ЦИК город был переименован в Ленинград. В 1991 году в результате референдума городу было возвращено первое имя — Санкт-Петербург.

В дни своего юбилея в сокуровском фильме «Узел» Солженицын чрезвычайно иронически отозвался об этом «Санкт». Да и о «бурге» (или «бурхе», если точнее, по-голландски) — тоже. Он — за «Петроград»: «Тогда была бы и область Петроградской». Сейчас она называется Ленинградской. Город Санкт-Петербург, Ленинградская область… Чистый постмодерн.

А другие?

Куйбышев обратно переименован в Самару. Многочисленные города и поселки, названные именами революционных вождей, вернулись к своим первоначальным наименованиям.

Менялась не только карта — названия городов; менялись приоритеты.

Сталинград еще в хрущевское время был переименован в Волгоград. Однако уже в наше время, когда Волгоград вошел в «красное» кольцо, появилась возвратная идея, дебатируемая прокоммунистическим электоратом (и не только им, потому что есть и момент оппозиционности — идти наперекор властям, равнодушным к жизни людей самых «простых»): вернуть городу имя Сталина. Надвигается референдум. А что? Свободное дело свободных людей! Возникает, правда, вопрос: а почему бы не вернуться к первому наименованию города — Царицын?

Переименовываются не только города и земли; переименовываются площади, улицы, переулки. Советская идеологическая топонимика вытесняется новой/старой или старой/новой; попытки идентифицироваться со старой, дореволюционной Россией за счет «стирания» советского прошлого не всегда осмысленны — и не всегда успешны. Улице Гоголя в Питере возвращается ее старое название — Малая Морская, имя Чехова исчезло с одной из московских улиц, которой велением московских властей возвернуто название Малой Дмитровки, зато теперь именем «Чехов» на бывшей улице Чехова называется казино — вот бы Антон Павлович порадовался.

У нас нет общества защиты имени писателя и его героев — с ними обращаются как с «брэндом», маркой, которая всегда «хорошо идет»: плавучее казино «Валерий Брюсов», рестораны «Тургенев», «Дядя Ваня», «Княжна Мэри». Удивляюсь, что до сих пор нет игорного дома «Достоевский», — видимо, владельцы казино плохо учились в школе. А то бы точно использовали имечко! Есть идея открыть в Святогорье казино «Пиковая дама». Неплохо было бы назвать привокзальный ресторан «Анна Каренина», а ресторан в «Красной стреле» (пока, заметьте, не переименованной в «Белую» — видимо, не успели) — «Мышкин и Рогожин». Или «Настасья Филипповна». Еще не вечер…

В поселке Мичуринец по Киевской железной дороге попытались переименовать улицу Ленина во внеидеологическую Сиреневую — ничего не вышло; а в Переделкине до сих пор дом-музей Бориса Пастернака расположен по адресу «ул. Павленко». Да-да, того самого Павленко, который писал доносы на Мандельштама и, допущенный, через тайное окошечко следил за его, Мандельштама, допросами.

Волна переименований накрыла и учреждения.

Аббревиатура тайной полиции, как известно, изменилась — теперь место трех букв КГБ заняли три буквы ФСБ. Отреклась ли при этом организация (КГБ) от своего прошлого? Вопрос праздный: довольно пышно был отпразднован юбилей ЧК-ГПУ-НКВД-КГБ-ФСБ — восьмидесятилетие. Присутствовали на торжественном заседании (в здании на Лубянке, заметим) ветераны. Заслуженные. Отмеченные за отличную работу. Так что переименование зачастую носит чисто декоративный характер. Чтобы «общественное мнение» не возмущалось. Хотя, есть ли сегодня «общественное мнение», тоже отдельный вопрос.

Но люди продолжают шутить.

«Москва имени Лужкова» — одна из последних шуточек с названиями. А «Новые Васюки», шахматный городок Кирсана Илюмжинова?

Раньше у нас была Академия наук — сейчас повсеместно расплодились уж не перечислю какие академии, лицеи, институты и прочая, прочая, прочая; раньше заседал один Дундук — теперь множество президентов…

Культурно-цивилизационные притязания наглядно выражает себя в системе монументальной пропаганды, в «сети» памятников, наброшенных на страну. Очень быстро (в 1918 году) советское государство разрушило изображения царей и их «приспешников», общественных и культурных деятелей дореволюционной России, и утвердило свой список. Памятники царям либо уничтожались, либо перемещались с места сакрального, доступного горожанам, в том числе для возложения цветов и венков, в места, мягко говоря, невыразительные. На сакральных местах (иногда — на тех же постаментах) водружались памятники новые, ставился свой идеологический знак. В Костроме на постаменте памятника Ивану Сусанину была водружена статуя Ленина. А в Калининграде (Кёнигсберге) на постаменте памятника Сталину, снятого во времена оттепельные, был воздвигнут монумент матери-Родине.

Августовская революция 1991 года сопровождалась актом отчасти символическим, отчасти конкретно меняющим идеологизированный столичный ландшафт: с площади Дзержинского (тогда она еще так называлась) был снят железный Феликс. Монумент стоял на цилиндрическом постаменте напротив окон КГБ, в центре площади, на которой из-за кругового движения транспорта нельзя было появиться пешеходу.

Вечером 22 августа при стечении тысяч радующихся провалу путча и своей победе демократов молодой человек (возможно, альпинист) забрался на высоченный памятник (фаллический символ тупого насилия), обмотал его шею канатом. Это был весьма выразительный акт символического повешения, исторического возмездия. Позже подъехал огромный кран, и при криках торжества и одобрения истукан был положен на многотонный грузовик. Позже он был доставлен в сквер неподалеку от ЦДХ, где образовался в скором времени парк монстров: здесь были собраны статуи вождей с московских площадей и улиц — в том числе Калинина, Свердлова; нашли и привезли сюда даже памятник Сталину, снесенный лет тридцать тому назад.

Повторю еще раз: акт сноса статуи Дзержинского волеизъявлением свободного народа, которому в этот момент истины никакие официальные указы и решения были не нужны, являлся символическим. И это была символика, возвестившая, обозначившая новое общественное устройство, вполне энергичная — историческим аналогом может послужить разрушение Бастилии.

Представим, что сегодня французы «в целях сохранения исторической памяти» решили бы восстановить Бастилию. Непредставимо? Однако решение Государственной Думы от 4 декабря 1998 года большинством голосов принято по инициативе депутата Николая Харитонова. Аргумент: ФСБ в здании на Лубянке чувствует себя без Феликса беззащитной. Дума настоятельно рекомендует правительству Москвы восстановить памятник Дзержинскому на прежнем месте, в центре Лубянской площади. Если это опять символ (решение как символ; но символом было и повешение), то он свидетельствует о перемене/возвращении ментальности, направленной на реальное восстановление связи с советским прошлым, если не с самой советской властью.

Но вернемся все-таки в 1991 год.

Государство, страна и народ (и его «творческая элита») в поисках новой идентичности истребляли прежнюю монументальную пропаганду — и предлагали новые решения.

Монументальная советская пропаганда подавляла количеством — не только самих сооружений, но и количеством материала, затраченного на каждую единицу. Памятник должен был быть внушительным, лучше того — грандиозным: в сапоге сталинского монумента на Волго- доне мог поместиться автомобиль. Памятники были подавляющими, победители должны были выситься над людскою массой как супергерои суперистории. Наиболее выразительный среди них — «Рабочий и колхозница» работы Веры Мухиной — на Всемирной выставке в Париже в 1936 году соперничал по величине с монументом на павильоне фашистской Германии.

Более «интимные» скульптуры — как замечательный памятник Гоголю работы Андреева — были в советские времена задвинуты на задворки (перемещенные лица), а на людном месте воздвигли фигуру новенькую (Гоголь похож на счастливого, обретшего наконец шинель с пелериной, чиновника) с надписью: «От советского правительства».

В новое время памятники «внеидеологические» — в сравнении с предыдущей эпохой — резко уменьшились в объеме. И это стало не только символическим расхождением с советским прошлым, со стилем «вампир», но и имело, безусловно, свою философию (или, если позволите, свою «внеидеологическую» идеологию).

На Фонтанке в Питере был торжественно открыт памятник птичке — Чижику-Пыжику («Чижик-Пыжик, где ты был, / На Фонтанке водку пил, / Выпил рюмку, выпил две, / Закружилось в голове» — дореволюционная шуточная студенческая песня). Чижик-Пыжик работы Резо Габриадзе настолько полюбился питерцам, что они время от времени утаскивают его к себе — популярность велика; городу приходится, расплачиваясь за нее, отливать новые копии — для последующей установки на место украденной птички.

Второй памятник того же рода — герою петербургской повести Гоголя «Нос». Именно каменный Нос и появился на Вознесенском проспекте Петербурга — там, где вышеупомянутая часть сбежала от (со?) своего лица, заявив о своем начальственном — относительно «лица» — положении.

Кроме того, в течение последних лет появились памятники писателям, с точки зрения советской власти подозрительным (если не враждебным). Статуя Владимира Высоцкого на Страстном бульваре стоит почти на земле, мало отличаясь по росту от живых сограждан. Вокруг памятника в «высоцкие» дни собирается артистическая публика, устраиваются концерты; он тоже структурирует общество по-новому, как и памятник Венедикту Ерофееву на площади Курского вокзала (и героине повести «Москва-Петушки» уже в самих Петушках).

Поляризация общественного мнения идет вокруг новых идеологических памятников, олицетворяющих связь с идеологией дореволюционной. Это прежде всего изображения государей императоров, и именно здесь бушуют нешуточные страсти.

Если Резо Габриадзе — приверженец минимализма, то другой скульптор грузинского происхождения, но московского теперь разлива и лужковского размаха, Зураб Церетели — сторонник гигантизма. Если, по Габриадзе, «small is beautiful», то в тени монументов Церетели никто птичку бы и не заметил. Дискуссия по поводу установки на «стрелке» Москвы-реки памятника Петру Первому всколыхнула всю Москву, не только художественно-элитарную ее часть. Монумент доминирует своей «иглой» над центром столицы, которую именно Петр — как столицу — и уничтожил. (Этот оскорбительный по отношению к Москве момент почему-то был проигнорирован мэром, который не только выступил инициатором водружения чудовища, место которому в парке монстров, располагающемся неподалеку, так что можно найти ракурс вполне забавный: памятник Дзержинскому на фоне памятника Петру, — но и умудрился, светлая головушка, начать торжества по случаю 850-летия Москвы открытием этого сооружения, к которому он подплыл на ладье вместе с сотоварищами.)

Волнения — своей чередой, а монумент стоит. Быстро смирившуюся художественную оппозицию затмила некая «революционная организация молодежи», которая памятник приговорила. Приговорила ко взрыву, заложила динамит, сообщила об этом в СМИ, но сама же и удалила детонатор: взрыв «состоялся», но — виртуально (чтобы не пострадали люди, как разъяснили в своем послании виртуально-сердобольные молодые революционеры).

В случае с Николаем II «революционеры» не удержались от реального акта: летом 1997-го взяли на себя ответственность за взрыв статуи работы скульптора Клыкова в селе Тайнинское Мытищинского района Московской области, и все телеканалы продемонстрировали оторванную монаршью голову в царской короне. Сходство с Николаем II минимальное, дарование скульптора Клыкова у меня вызывает большие сомнения, но дело не в качестве произведения пластического искусства, ибо молодые революционеры преследуют вовсе не эстетические цели в намеренном уничтожении образа царя. В новом, теперь уже символическом его уничтожении. Примерно через год аналогичный памятник был взорван в Подольске Московской области, и опять организация молодых революционеров взяла на себя ответственность за этот акт. Правда, статуя на этот раз была изготовлена из гипса и лишь выкрашена бронзовой краской — как раньше красили гипсовых Лениных в придорожных сквериках, неподалеку от пивнушки. Никто, кроме Николая, не пострадал; гипсовый памятник разлетелся в прах — могучее взрывное устройство было рассчитано все-таки на металл. Рвануло, как и в первом случае, ночью.

Царям вновь объявлена война.

В то же время памятники Ленину сохраняются. Огромный Ильич с восставшим народом по барельефу украшает собою непереименованную Октябрьскую площадь, от которой ведет свое начало непереименованный Ленинский проспект. Ленинским горам вернули наименование Воробьевых. Памятник Ленину на Финляндском вокзале в Петербурге продолжает стоять на привычном месте.

Идеологически свежие сооружения появились в последние годы вне всяких обсуждений и конкурсов. И это приводило к разнообразным, не всегда приятным казусам.

Зураб Церетели, скульптор, художник и организатор собственной судьбы, не только наводнил Москву своей «классикой» (какими-то странными медведями, гусями и лебедями на Манежной площади), но и захотел поставить (да и поставил) монумент на Поклонной горе — жертвам войны. Тоже идеологический. Жертвы войны были вылеплены принципиально обнаженными и в последней стадии дистрофии. Они уже дошли до того, что как бы сами валились в могилу. Памятник очень выдержанный по замыслу и, по слухам, вроде бы предлагавшийся щедрым скульптором государству Израиль — и, по тем же слухам, Израиль от такого подарка с благодарностью уклонился. Не то у нас — у нас, как всем известно, скульптор крепко дружит с мэром. И посему безо всякого предварительного обсуждения памятник жертвам был поставлен — неподалеку от горки детских развлечений. Но тут опять москвичи возроптали. Не глянулась им эта скульптура. Не захотели они каждый божий день ездить мимо дистрофии в натуральную величину. Ропот усиливался и усиливался — назывались какие-то уж очень фантастические суммы, потраченные как на гонорар, так и на отливку и на установку. Потом общественность перевела дыхание — мэрия торжественно объявила о перемещении скульптуры. Но упрямые москвичи опять стали подсчитывать урон городскому бюджету и сильно загорюнились. Некоторые дошли в своем цинизме до того, что предложили скульптуру просто-напросто закопать — дешевле выйдет.

Закопали или нет — не знаю, не ведаю. Но памятник с Поклонной горы, кажется, переместился на ее задворки.

Не исчезла и уже, видимо, никогда не исчезнет (только если какой страшный ураган налетит на Москву и унесет с собой) фигура Ники на той же многострадальной Поклонной горе: в народе ее обзывают по-всякому, включая «лягушку на шампуре». Статуя не намеренно (не стилистический выбор художника тому причиною), а случайно постмодернистская. Ника на штыке — не иначе как из античности. Ангел над ней — не иначе как католический. Георгий Победоносец под ней — не иначе как православный…

Еще один памятник — маршалу Жукову (между прочим, на въезде — со стороны Манежной — на площадь Революции) — выполнен Клыковым. Неприязненных шуток по его (памятника) поводу было много, особенно со стороны художников, быстро подметивших, что у Жуковского коня пара ног задних никак не соответствует паре передних. Да и, если уж об идеологии подумать, вряд ли неизвестному солдату, чья могила находится рядом, так уж приятно соседство с маршалом, равнодушно посылавшим солдат на смерть сотнями тысяч.

Советские идеологические монументы живут, притягивая, как магнит, по силовым линиям определенную часть населения. Вокруг памятника Ленину на Октябрьской площади постоянно собираются прокоммунистические митинги, это место сбора и истока демонстраций партий левого толка — от зюгановцев до ампиловцев. Скромный памятник жертвам коммунистического террора, камушек, как его пренебрежительно назвал лидер аграриев депутат Харитонов, тоже собирает часть общества, совсем небольшую, увы, сегодня его часть: как правило, сюда 30 октября, в день поминовения политических заключенных, приходят люди, пережившие заключение, а также представители некоторых правых партий. В последний раз здесь был Григорий Явлинский; официальные лица государства не замечены. На Лубянской площади этот памятник должен был своей тяжестью (под камушком — кровь миллионов), как магнит, «ответить» зиянию, возникшему на месте снесенного бронзового Дзержинского (там на короткое время был воздвигнут простой деревянный крест, вскоре исчезнувший). Борьба памятников на самом деле отражает процессы, идущие в обществе: на следующий день после принятия Думой рекомендации вернуть железного Феликса на его место вокруг Соловецкого камня собрались люди, человек двести, возник стихийный митинг с резким осуждением решения. Здесь же появились молодые лимоновцы, все в черном, провокаторы, оскорблявшие собравшихся. Дело чуть не дошло до драки.

Памятники — термометр бурлящих в обществе процессов.

И памятники, как запечатленное прошлое, могут оказаться актуально рекламоемкими: это совершенная новость в их роли сегодня.

Так, на огромных рекламных щитах в Москве изображены мухинские «Рабочий и колхозница» на фоне манхэттенских небоскребов, но фигуры держат в энергично выброшенных вперед и выше руках не серп и молот, а пачку сигарет «Золотая Ява». Изображение той же скульптурной группы я обнаружила на рекламе девятой ежегодной выставки «Softool-98. Информационные технологии и компьютеры» в газете «Аргументы и факты» (сентябрь 1998 года).

«Петербургские страницы» газеты «Коммерсантъ» сочинили следующее: Ильич, реально существующий памятник (на фоне питерской набережной), держащий в руках транспарант на алом фоне: «Здесь могла бы быть ваша реклама» (ниже мелким шрифтом обозначены необходимые для связи адреса и телефоны).

Тем же остроумным путем изъятия идеологического яда и использования хорошо знакомых фигур в рекламных целях пошли власти Челябинской области. Газета «Челябинский рабочий» сообщает, что затраты на содержание обнаруженных в результате рейда 32 заброшенных монументов мэрия города берет на себя — и «намерена их (затраты? — Н.И.) компенсировать за счет использования их (монументов? — Н.И.) изображений в рекламных целях». Среди бесхозных — два ленинских истукана (один на центральной площади, доныне носящей гордое имя Революции). Другие известные монументы — «Сказ об Урале», «Катюша», «Паровоз «Коммунар»» и «Орленок». А вот менее безобидное и отнюдь не рекламное решение: в челябинской школе-гимназии № 2 решили установить бюст Сталина — о том сообщает газета «Вечерний Челябинск». На гипсовом бюсте — надпись: «Генералиссимус Советского Союза Иосиф Виссарионович Сталин». Сталин во время войны прислал три телеграммы в школу с благодарностью коллективу за помощь фронту. «Заказ на изготовление бюста получил один из местных художников. Его работа финансируется на пожертвования челябинских ветеранов». Корреспондент сообщает, что это уже второй памятник Сталину. Первый еще с тех самых времен стоит на территории Челябинского электрометаллургического комбината.

Памятник образует вокруг себя среду и образован этой идеологической средой. В школе № 2, по сообщениям «Вечернего Челябинска», регулярно отмечаются дни рождения комсомола, проводятся открытые уроки в честь 80-летия Октября («Слава Октябрю»), а школьников торжественно принимают в октябрята и пионеры.

Городские власти редко идут на необычные проекты, но порой случается и такое. В центре Омска в дни разразившегося российского кризиса была установлена статуя… сантехника, или водопроводчика, покидающего канализационный люк.

Открытие литературного памятника — всегда идеологический акт (вспомним знаменитую Пушкинскую речь Достоевского). На открытии памятника Чехову звучали речи Солженицына и Лужкова. Градоначальником тележурналисты, естественно, интересовались больше, поэтому от речи Солженицына мало что осталось в информационных выпусках. Но сам акт был, несомненно, использован Лужковым в своих политических целях — мэру Москвы неплохо ассоциироваться со знаменитыми писателями как прошлого (заботливый градоначальник привязал Чехова к Москве, назвав его москвичом), так и настоящего (нобелевский лауреат). После того как прозвучали речи, духовой оркестр грянул песню Олега Газманова, которого мэр любит уж никак не меньше Чехова, а гораздо больше, и почти так же, как Церетели. В таком постмодернистском ключе открытый, увековеченный в скульптуре Антон Павлович гляделся нищебродом и сиротой.

О модных кладбищах и новых надгробных памятниках — чуть дальше. А сейчас процитирую объявление, поразившее корреспондента «Московских новостей»: «Подарите вашему начальнику на день рождения его бронзовую статую в греческой тоге или императорской мантии». Автор идеи, московский скульптор, человек еще отнюдь не пожилой, после института сначала изготавливал «Ильичей в кепке» — за вполне приличные деньги. Потом, во время «перестройки», пришлось заняться авангардом — для покупателей с Запада. Западу приелись российские художественные изыски, и наш герой различил в обществе новых богатых людей отечественного происхождения: им как заказчикам он и предложил себя в качестве исполнителя. Четко ориентированный на спрос скульптор понял, что новые русские не хотят ассоциаций с бюстами советских вождей, а «хотят быть похожими на императора Тита, на Нептуна, на князя Потемкина-Таврического…». Они любят драпировки, придающие облику величественность. Работы исполняются в мраморе, бронзе и гипсе; мрамор (отечественный, не каррарский) быстро темнеет (да и цена такой скульптуры велика), поэтому самый популярный материал — бронза. Статую в бронзе в натуральную величину изготавливают полгода, стоимость — 20 тысяч долларов, на бюст уходит 2 месяца, и стоит он в два раза дешевле. Скульптура, которую корреспонденту удалось увидеть, изображала молодого человека: «Сильный, здоровый парень. Рубашка расстегнута на груди. Он стоит, протянув вперед руки. Похож на статую комсомольца — украшение провинциального парка семидесятых годов».

Монументальная пропаганда оказалась настолько захватывающим предметом, что даже через месяцы после затянувшегося финансового и экономического кризиса депутаты Думы по инициативе фракции КПРФ приняли решение о придании Красной площади в Москве статуса национального достояния — с намерением обратиться в ЮНЕСКО с заявкой о включении ее в список художественных объектов мирового значения. При этом коммунисты (и примкнувшие к ним) менее всего озабочены эстетикой, более всего — политикой: сохранением не столько Мавзолея, сколько мумии Ленина, в которую уже инвестированы огромные суммы. Инвестиции продолжаются вот уже несколько лет не из государственного источника, а из специального фонда, которому денежную помощь, кстати, оказывает и драматург Михаил Шатров. Народ продолжает шутить по поводу памятников. Например, не поручить ли Церетели срочно «заполнить» дырку на месте Дзержинского на Лубянке. Идеологические схватки — и ставки — продолжаются. Игра в монументальную пропаганду дала возможность Лужкову отмежеваться от левых, выступив против реабилитации памятника Дзержинскому.

Монументальный сюжет показывает, что до консолидации общества, до нахождения желанной культурной и политической идентичности России еще далеко — борьба вокруг символов власти продолжается (к памятникам добавлю не принятый Думой герб — уж как только не клеймили слева восстановленного на нем двуглавого орла). Раздвоение сознания левых очевидно: с одной стороны, они благосклонно принимают ритуальные знаки воссоединения с «прошлым» России (чего стоит только икона, переданная предводителем казачества Михаилом Филиным Геннадию Зюганову), с другой стороны — ревностно охраняют труп неистового борца с церковью.

Памятники, вокруг которых кипят такие страсти, — «каменные гости» нашей жизни, пожатием десницы готовые увлечь общество в прошлое, то самое прошлое, от которого не в силах отойти настоящее. В этом прошлом Ленин восседает рядом с Николаем II, а Кирилл и Мефодий — с Дзержинским. Что же до страданий народных, до жертв — то обойдемся камушком. Ну, еще Эрнст Неизвестный поставил два памятника — в Магадане и Екатеринбурге. Да еще — неподалеку от Большого Дома, что в Питере, сидят на набережной посвященные жертвам сталинских репрессий шемякинские сфинксы с черепной коробкой, зияющей глазницами на стороне, обращенной к Крестам.

Когда современные либералы и демократы клеймят с экранов ТВ коммунистическую монументальную агрессию, хочется задать вопрос: а когда вы, господа, стебно снимали и крутили без конца старые песни о главном, когда каждый божий день по всем телеканалам вы показываете старые советские фильмы, где и жизнь хороша, и жить хорошо, где кубанские казаки пляшут и поют при сборе урожая, а в уютных городских интерьерах продолжается веселая, славная, устремленная в светлое будущее советская жизнь, — то чего же вы ожидали? Какого результата? Когда Леонид Парфенов из кресла Юрия Андропова (послесловие к юбилейной, грандиозно раскрученной демонстрации фильма «Семнадцать мгновений весны») восторженно объявляет Юлиана Семенова «великим» писателем, а потом создает к юбилею Солженицына многосерийный биографический фильм, — это торжествует профессионализм или все-таки цинизм?

А зритель — что ж, зритель внушаем. И ему игровое «советское прошлое», упорно навязываемое игроками-постмодернистами, ближе «настоящего», в котором жить труднее и драматичнее.

Переименования коснулись прежде всего топонимики и менее всего тоже идеологически значимых средств массовой информации — «Комсомольская правда», «Московский комсомолец», «Смена», «Челябинский рабочий», журналы «Звезда», «Знамя», «Октябрь», «Дружба народов», «Новый мир» остались при своих, как нынче выражаются, «брэндах». То есть известных, маркированных именах. Смена имени была бы равноценна смерти старого издания — вряд ли подписчики уж так бы разбежались на новенькое. Содержание — несомненно «иное», резко сдвинутое по отношению к «прежнему» — не то конфликтовало с названием, не то вступало с ним в несколько постмодернистские отношения. Орден Красного Знамени редакция «Знамени» так и не убрала с первой страницы. И буквы «СССР» внутри орденского знака ежемесячно пропечатываются, но уже не как идеологический символ, а как определенная игра с прошлым, память о возрасте журнала, о его истории и т. д. Идентичны ли издания, сохранившие свое название, своему прошлому? Вовсе нет. «Старые» подписчики журнала, подписчики со стажем, писали возмущенные письма в редакцию. «Как вы могли…» звучало после 1986 года по разным поводам, но прежде всего — идеологическим.

После начала карабахского конфликта, после резни в Сумгаите в редакции «Дружбы народов» мрачно шутили: мол, не пора ли переименоваться во «Вражду народов»…

Идеология ушла, знакомое название уже не содержало в себе советской формулы. Остался лишь опознаваемый звук (или звукосочетание). «Комсомолка». «МК». «Ленком» (Театр имени Ленинского комсомола).

Но в именах есть, конечно же, своя магия.

Сохранность идеологического имени, невозможная, скажем, в послевоенной Германии, с одной стороны, конечно же, свидетельствует о нашей свободе играть с чем угодно да еще и разумно сочетать эту игру с рынком. С другой — об общем (не только коммунистическом) подсознательном стремлении, обретая новое, не расставаться с прежним.

И все-таки…

Названия сохраняются, а не только меняются. Перелицовка ведь тоже — не покупка нового платья.

Что произошло с орденами советскими? Одни просто прекратили свое существование, как орден Ленина, например, самый высший в иерархии орденов советского времени. Выше было только звание Героя Социалистического Труда и Героя Советского Союза.

Теперь есть звание Герой России. Его учредили — и начали присуждать сразу же после августа 1991-го.

Иные из орденов остались, но названия их съежились, сократились: орден «Дружбы народов» стал орденом Дружбы, а орден «Знак почета» стал орденом Почета.

Появились и совсем новые. Орден «За заслуги перед Отечеством» имеет четыре степени, и название его звучит несколько комично: присуждается орден «За заслуги перед Отечеством» четвертой, третьей или второй степени — это Отечество четвертой степени? Или кавалер этого ордена не так хорошо успевает? Награждаемые ревниво следят за степенью… Орденом «За заслуги перед Отечеством» первой степени может быть награждено только первое лицо государства — даже Алексий II был награжден второй степенью, не говоря уж обо всех остальных.

В контексте нашей темы — идентичности современной России, ее народа и культуры — получается, что старые ордена соседствуют с новыми.

На праздновании столетия МХАТа (имени Чехова) пиджак ныне покойного Олега Ефремова украшали одновременно и звездочка Героя Социалистического Труда, и орден «За заслуги перед Отечеством» — в виде нагрудного креста. Идентичность — двоящаяся, несколько, я бы сказала, шизофреническая. Ордена и медали на самом деле спорят между собой, если не отрицают друг друга. Если мы так хорошо были отмечены советской властью, так что же сейчас? И при новом режиме ласка новой власти так же почетна? Но награжденный не выбирает — гордится прилюдно и тем и другим.

Орден — знак — символ: символ и знак отношений к власти как источнику награды (указ о награждении исходит от президента). Отказался от ордена писатель Юрий Бондарев — открытый идеологический жест несогласия: тот же Юрий Бондарев выступил с апологетикой Сталина на вручении изобретенного «патриотами» ордена-новодела «Звезда Сталина» Альберту Макашову. Орден, видимо, за особые антисемитские заслуги.

Не так давно учрежден еще один высокий орден (уже без степеней), орден Андрея Первозванного; вернее, не столько учрежден, сколько восстановлен (стремление власти идентифицировать себя со старой, «настоящей» Россией). Указы о первых награждениях этим орденом, присуждаемым за выдающийся вклад в сокровищницу России, чрезвычайно выразительны: первого ордена был удостоен Дмитрий Сергеевич Лихачев (культура, духовность!), второго — изобретатель знаменитого оружия Михаил Калашников. Вот она, наша новая (искомая) идентичность: с Пушкиным в одной руке, с автоматом Калашникова — в другой, с орденом Андрея Первозванного на шее, — памятник новой/старой России. России, которую мы обретаем.

Принять орден Андрея Первозванного, выписанный президентом к юбилею, отказался Александр Солженицын.

Итак, место. Территория нового государства определяется по-новому, но с постоянными приливами (и отливами) старого; структурируется новыми памятниками, воздвигаемыми на месте отмененных (временно вывезенных на свалку истории) старых, и старыми памятниками, восстановленными на месте советских дыр (главный староноводел — Храм Христа Спасителя). Новая пространственная идентичность, с одной стороны, уже существует, с другой — подвергается нашествиям и угрозам со стороны «призраков советского прошлого», оказавшихся очень даже живучими.

К тому, что было сказано в предыдущих главках, добавлю: поиск идентичности через место идет и через новые паломничества в сакральные для русской культуры точки. Например, именно в Ясной Поляне уже не один раз собирались на день рождения Льва Толстого современные литераторы, причем разных убеждений и идейных пристрастий (весь спектр был представлен — разных писательских «союзов» и группировок). Чистые и нечистые — но вместе. «Святые» места на карте России — пушкинское Михайловское, лермонтовские Тарханы, тютчевский Овстюг, некрасовская Карабиха, островское Щелыково, чеховский Таганрог, достоевская Старая Русса — могут являться объединителями за отсутствием новых авторитетов. Александр Солженицын здесь не в счет, поскольку дистанцировался от группировок, но не может никого объединить. Не сплачивает, но дает пример самостоянья.

Возникли эти поклонения литературному месту в безрелигиозные времена. В определенном смысле это замена воистину святым для настоящих паломников местам. И поездки технической интеллигенции «к Пушкину» (как современные — «к Булату» в Переделкино) — из того же разряда.

Вряд ли вокруг мест, священных для сердца культурного русского человека, возможна сегодня консолидация писателей. В это верится слабо: не учитывать идеологию, несмотря на некоторую взаимную отстраненность, все равно невозможно (пример Макашова, поддержанного газетой «Завтра», юдофобские публикации в «Нашем современнике» и т. д.). Именно поэтому писательские сборы вокруг могилы Толстого пока представляются мне довольно искусственной попыткой поиска идентичности.

Но все-таки, поскольку среди предлагаемых национальных идей русская культура и, в частности, русская литература занимают первейшее и самое естественное место, эти попытки продолжаются: Виктор Астафьев собирал писателей и библиотечных работников у себя в Овсянке. И уже есть духовные (и материальные) знаки искомой идентичности: новое замечательное здание библиотеки и новая, воздвигнутая накануне последней встречи, состоявшейся в сентябре прошлого года, церковь. И не случайно губернатор Красноярского края генерал Лебедь хоть на несколько часов, но на эту встречу прибыл: церковь, писатель плюс генерал — вот какой получался пример новой идентичности.

В литературном музее Булата Окуджавы, открывшемся после его смерти в Переделкине, тоже происходят своего рода встречи посвященных, близких по духу: по субботам или воскресеньям здесь идут своего рода службы, на которых собравшиеся (паства) внимают и переживают, молятся, а выступающие, приглашенные — поют (проводят службу). Так объединяется, шаг за шагом, структурируется общество, ибо церковь в силу разных причин, не здесь их обсуждать, не может стать центром идентичности: во-первых, население не сплошь православное, во-вторых, церкви досталось сегодня не слишком религиозное население, в-третьих, у церкви с избытком внутренних проблем. Так что музеи, или сакральные для истории русской культуры места, во многом суррогатны по отношению к церкви. Повторю еще раз: расколотое идеологически общество не может объединиться сегодня вокруг какой-либо культурной святыни — вспомним хотя бы речь Достоевского на открытии памятника Пушкину, когда действительно, по свидетельству многих, присутствующих объединил один порыв, бывшие враги обнимали друг друга и плакали, а кто-то даже упал от избытка чувств в обморок.

Когда Солженицын произносит речь при открытии памятника Чехову, не происходит ничего, кроме открытия памятника Чехову.

Официальный советский порядок был организован тремя рядами праздников: 1) государственно-идеологических, 2) профессиональных, 3) календарных. Праздники религиозные отмечались во многих семьях — особенно Пасха и Рождество, но «выходных» дней на эти праздники государством не было отпущено (хотя отмечающие не преследовались так, как, скажем, в 20-е годы, когда нельзя было даже наряжать елку как символ Рождества). Даже жены больших партийных начальников в Пасху обязательно красили яйца и пекли куличи (но не святили их в церкви). Куличи пеклись и в государственных пекарнях, продавались в булочных под названием «Кекс весенний». На мусульманские праздники множество мусульман собиралось в московскую мечеть. Станция метро «Проспект Мира», неподалеку от которой мечеть расположена, работала эти часы «на выход». Евреи иудейского вероисповедания отмечали свою Пасху — в тех же булочных продавалась маца. Сильно помягчевшее с 20-х годов государство на эти праздники как бы закрывало глаза.

После августа 1991-го начался новый исторический отсчет, новое время вступило в свои права. Со сменой режима должен был поменяться и праздничный календарь года. Об этом писал Андрей Зорин, об этом же он сделал доклад на конференции в Стэнфорде «Россия в конце XX века», остроумно устроенной Грегори Фрейдином именно 6–7 ноября. По наблюдениям и выводам Зорина, советские праздники — будь то день октябрьской революции, 1 мая, 23 февраля, 8 марта — остались в нашем календаре, только изменили для большой части «отдыхающих» содержание, превратившись просто в выходной, либо наполнились новым дополнительным смыслом: день 8 марта является просто женским, а 23 февраля — мужским (недаром весь фольклор, анекдоты вокруг этих дней вскрывают эротическую подоплеку праздника). Новые праздники — в частности, День независимости России 12 июня, недавно смущенно переименованный просто в День России, мало кем осознается как реальный праздник — скорее как еще один выходной (то же самое — с днем Конституции 12 декабря). С этими днями календаря в сознании общества не связаны крутые исторические перемены: 12 июня голосовали на президентских выборах, а 12 декабря — за новую Конституцию. Назвать это свободным волеизъявлением масс, конечно, можно, но с натяжкой. В памяти общества были резко обозначены даты 19–21 августа, но власть никак их не отбила в официальном календаре, хотя как раз это надо было сделать: народ действительно отстоял тогда свой выбор. Так что власть плохо, неразумно распорядилась тем, что уже было, не смогла использовать шанс, упустила связь с обществом, оказалась не умеющей думать в исторической перспективе. И — в результате — общество потеряла.

«Праздники» подверглись переименованию, перелицовке, не совсем удачной, не совпадающей с эмоциональным ритмом (если можно так сказать) общества.

7 ноября, праздник «Великой Октябрьской социалистической революции», был переименован в «День примирения и согласия». Новое название полностью противоречит реальной истории. Его можно было бы назвать Днем трагедии России — но только не согласия. Никак не примирения.

Официальными праздниками были объявлены Рождество и Пасха, — но поскольку Россия является многоконфессиональным государством, то выходные дни для исповедующих другие религии остаются на распоряжение местных администраций. По каналам ТВ в дни Рождества и Пасхи идут трансляции, и народонаселение наблюдает верховную власть (б. парт, и хозноменклатуру) в церкви, со свечками в руках. Умеют ли они перекреститься как положено? Вопрос риторический.

Искомой идентичности опять не получается. Новый праздничный календарь ее не стимулирует — одни в день 7 ноября угрожающе размахивают на Красной площади красными флагами и портретами Сталина, другие проклинают кровавого диктатора.

Юбилеи — тоже мощный стимул для объединения. По тому, как они проходят в современной России, да и какие, собственно, юбилеи отмечаются пышно и с размахом или скромно, почти тайно, но с особой значительностью, видны процессы либо размежевания, противостояния в обществе, либо нахождения и утверждения на исторической толще юбилея искомой идентичности. Показательным и внушительным стало празднование 850-летия Москвы, на которое московской мэрией были затрачены огромные деньги. Недовольные ворчали: уж лучше бы деньги старым москвичам раздали. Хватило бы каждому на год жизни, не меньше.

Устроители преследовали свои политические, идеологические цели. Сценарий действа на Красной площади (Васильевский спуск) разыгрывался в реальных декорациях. Его автор Андрей Кончаловский, как русский и отчасти все-таки американский кинорежиссер, соединил две эстетики: отечественную (базовый фольклор с Иванушкой-дурачком, Емелей и пр.) и голливудскую. Компьютерный Змей-Горыныч скорее был похож на динозавра из кино американского. Счастливый Лужков — то ли мэр, то ли артист — звонил в надувной колокол. А в конце праздника всенародно любимая Алла Пугачева — вместо патриарха? — осенила многотысячную толпу собравшихся крестным знамением. На Воробьевых горах француз Жарр устроил световое зрелище: на сталинской университетской высотке поочередно возникали изображения русских святых и исторических деятелей.

На улицы Москвы в этот день вышло, по подсчетам, более 2 миллионов жителей — праздник, искусственный по замыслу (дата, именно сентябрьская, из летописей никак не следует, но в советские времена «день города» был назначен в Москве именно в первое воскресенье сентября), был поддержан населением. Праздник хотя и сомнительный по общей режиссуре, но реальный. Все-таки объединивший множество людей. Идентичность — московская? Ну, хотя бы.

Еще более показательным стал юбилей ВЛКСМ. Восемьдесят лет ленинскому комсомолу в октябре 1998-го были отпразднованы с размахом, которого никак нельзя было бы ожидать в начале 90-х. Коммунистическая идеология не только стала реальной силой, но динамично собирает своих новых адептов. Ничего не стесняется, никого не боится. Страх, который все-таки витал над коммунистическими «заединщиками» сразу после 1991 года, давно прошел. От шока оправились быстро, да и либеральная интеллигенция помогла: мол, не допустим охоты на ведьм; ведьмы вышли из него гораздо более наглыми, чем прежде. С комсомолом связана еще одна сила новой России: из него родом «новые русские», управленцы, банкиры, предприниматели, высшие чиновники, бывшие функционеры (от Кириенко до Семаго, от Лисовского до Малашенко). Комсомольское прошлое награждает особой властной и денежной силой, особой корпоративной связкой.

Бывших/нынешних комсомольцев объединил торжественный вечер в одном из крупнейших московских залов с концертом, пением комсомольских песен, с молодежным балом, — в комментарии ТВ он был сравнен с первым балом Наташи Ростовой (новая линия единства: комсомол как наследник русской классики). Почетные гости — от Зюганова и Лигачева до Кобзона. На Поклонной горе, рядом с мемориалом Великой Отечественной, промаршировали в комсомольском юбилейном параде курсанты военных училищ и ряженые казаки. В поклонногорской православной церкви был отслужен торжественный молебен, специально для праздновавших юбилей комсомольцев (память о разрушенных комсомольцами церквах, об их специальных святотатских поручениях — срывать религиозные праздники — не в счет). Одного из них, четырнадцатилетнего комсомольца, корреспондент спросил: за кого, за что они? Ответ: за Россию. Вопрос: против кого, чего? Ответ: против евреев.

Современный идеологический китч: «Москва, звонят колокола», литургия, казаки-комсомольцы, коммунизм как светлое будущее — всё вместе. Новое самоотождествление возрождает позднесоветское. Но с националистическими добавками. Вспомним слоган депутата Червонописского: держава, родина, коммунизм.

Еще один юбилей, отмеченный осенью 98-го, столетие МХАТа, — свидетельство поисков самоопределения, подтвердивших, увы, наличие раскола. В Москве нынче два МХАТа — и два юбилея, первый из которых был отпразднован в театре Ефремова. На заднике было изображено ветвистое генеалогическое древо, из которого следовало, что все сколько-нибудь значимые театры Москвы обязаны своим рождением Художественному театру. На знаменитой сцене МХАТа в Камергерском были поставлены столы и столики наподобие ресторанных, водка и закуска были натуральными, за каждым столиком сидел отдельный театр, представлявший очередной «капустнический» номер, в ложе для почетных гостей смеялся капустнику Евгений Примаков. Публика представляла власть, деньги, интеллектуалов и интеллигентов либерально-демократической ориентации. Праздник номер два на следующий день состоялся во МХАТе «патриотическом», с маткой улья Татьяной Дорониной, с вице-премьером Валентиной Матвиенко, в новом ярком костюмчике зачитавшей аналогичное предыдущему приветствие. В зале оживленно переговаривалась публика совсем другой идеологической ориентации — с Зюгановым во главе. Энергичные пожилые женщины с мучительно знакомыми советскими лицами развернули в театральном фойе антикварные красные бархатные знамена, гордо украшенные профилями Ленина и его первого ученика.

На первый юбилей, к Ефремову, была приглашена Доронина лично, но она так и не появилась, сославшись на занятость при подготовке своего отдельного праздника. Шанс — не объединения (в высшей степени невероятного; по моему впечатлению, просто невозможного), но хотя бы жеста коллегиального дружелюбия, мхатовской идентичности — был упущен.

Места «святые» — и даже столетние юбилеи — не объединяют, а еще раз подчеркивают глубокую линию общественного раскола.

Восьмидесятилетие Солженицына — не возможность ли объединиться в порыве благодарности тому, кто вынес историю века на своих плечах — и как писатель, и как гражданин? И здесь не получилось. Хотя средства массовой информации постарались: статьи о жизни и творчестве, анкеты, ответы, интервью (не самого юбиляра, но «вокруг») и, наконец, специально созданные к дате фильмы — «Узел» Александра Сокурова, пятичастный фильм на НТВ, специальные передачи по каналу «Культура»… А еще — вынутый из сетки в последний момент «Изгнанник» Олеси Фокиной, вызвавший протест самого писателя и его семьи. Премьера спектакля («Шарашка») в театре Юрия Любимова в день рождения Солженицына. Указ о награждении писателя орденом Андрея Первозванного. Программируемый, легко вычисляемый солженицынский отказ его принять (иначе Солженицын, накануне событий выпустивший «Россию в обвале», и поступить не мог). Было все, кроме объединения. Многополюсным стало общество, множественность интересов никак не замыкается на писателе, чье значение не только и не столько для литературы — для самой России все вроде бы признают.

И наконец, юбилей Пушкина. Пушкин — объединитель, Пушкин — интегратор? А может ли он быть фактором разъединяющим? Как показали яростные, ожесточенные споры вокруг «Прогулок с Пушкиным» Абрама Терца — вполне.

Пушкина вполне способны приватизировать — власть (государственная), мысль (религиозная), идеология (и «патриотическая», и либерально-демократическая). Юбилей Пушкина — столетие со дня смерти поэта — в 1937 году был использован в государственных интересах. Совпадающий (1917–1937) с двадцатилетним юбилеем октябрьской революции, пушкинский юбилей, следовавший за утверждением сталинской конституции (1936 года), отмечался в апогее террора, арестов и процессов 1936–1937 годов. «Враги народа» советской властью были объявлены, разумеется, и врагами Пушкина. Юбилей отмечался повсеместно — от школ и училищ (отсылаю к «Исчезновению» Юрия Трифонова) до специального «пушкинского» пленума СП СССР: выступающие при «помощи» Пушкина громили Пастернака. Праздник разворачивался на фоне террористической государственной истерии, под лозунгом: Пушкин — предтеча революционных преобразований страны.

Навстречу юбилею нынешнему заранее был выпущен повтор академического собрания сочинений (1937 года).

Предисловие к новому/старому изданию написал, разумеется, Черномырдин.

Либеральная часть литературной общественности пошла своим путем — «Свободу Пушкину» потребовал, например, Андрей Битов в компании деятелей искусства, чьи фамилии образовали аббревиатуру «БАГАЖ» (Битов, Ахмадулина, Габриадзе, Алешковский, Жванецкий). Композиция перформанса «Пушкинский джаз» состояла из чтения Битовым черновиков Пушкина в сопровождении ансамбля Алексея Айги «4'33». «Чтобы составить себе полное впечатление о происходившем, — комментирует корреспондент, — достаточно аритмизировать пушкинские размеры, вставить, где надо, слова «пауза» или «зачеркнуто» и перемешать слова и словосочетания в манере Пригова». Еще одной акцией Битова стало участие в презентации детских рисунков и предметов, изготовленных на тему «Пушкин»: «Пушкин-кровать», «Пушкин-часы», «Пушкин-диван» и так далее. Взрослые от чистого сердца веселились при помощи результатов детских фантазий. Увы нам.

Уличная реклама тоже является ферментом формирования общественного единства, а не только средством распространения информации о товарах и услугах, стимуляции покупательских позывов. Уличная реклама, волнообразно меняясь, несет свою идеологию — новую идеологию общества потребления. Доступно все — были бы деньги, — вот главный рекламный манок, призыв.

Реклама соблазняет — и, как при гипнозе, есть люди, и их большинство, на которых этот соблазн действует.

Примеров остроумных отечественных реклам не так много — и не потому, что наши рекламисты менее изобретательны, нежели западные их коллеги. У распространителей отечественной рекламы меньше средств, все объясняется просто. И тем не менее в нашей рекламе есть свои безотказные приемы. Например, то, что она воздействует одновременно и на «новые» идеологические центры сознания, рыночные, формируя связку «покупатель-продавец» или «покупатель-изготовитель», и на «старые» идеологические, «патриотические».

Что может отечественная реклама предложить в качестве «патриотического» символа для своего товара? Что уцелело в сознании, не исчезло, что привычно, что являет собою опознавательный знак?

Исторические имена и памятники.

Из всех исторических имен прошло испытание отбором имя Петра I.

Императора, жесткой рукой модернизировавшего Россию.

Именно поэтому и сигаретам отечественным (новым) дано имя «Петр Великий», что звучит для нашего уха вполне привлекательно.

Другие имена, отобранные для рекламной притягательности, — это имена русских композиторов: Мусоргский, Чайковский, Рахманинов. Подтверждение качества. Как непрямая реклама они присвоены трем аэробусам Аэрофлота, летающим на международных авиалиниях.

Но вернемся на улицы.

Кроме знаменитых имен, отечественную рекламу «держат» памятники. Самый из них популярный для Москвы — мухинские «Рабочий и колхозница». Казалось бы, самый что ни на есть советский (идеологически). Хотя и, безусловно, талантливый. Или лучше наоборот: безусловно, талантливый, хотя и советский.

В уличной рекламе товаров отечественного производства, распространившейся на месте исчезающей после кризиса западной, по контрасту с печальной и проигрышной действительностью заметны символы уверенного движения вперед и победы. Огромная пачка сигарет «Петр I» на рекламном щите подана в динамичном ракурсе уходящей перспективы; над изображением гордо реет уместный после дефолта слоган «Россия, вперед!».

Особенно впечатляюще выглядят рекламные знаки очередной победы над Америкой — на фоне информации о крупных объемах гуманитарной помощи, предоставляемой Западом России.

Идеологические лозунги, однако, дополняют бодрую рекламную самоуверенность нотками сомнения. Как иначе можно расценить печальные плакаты «Никто не поможет России, кроме нас самих», вывешенные в сотнях экземпляров на улицах Москвы, более того, повторенные в постоянно прокручиваемом ролике по ТВ, только уже не на фоне российского триколора, а на абсолютно черном, как ночь, траурном фоне тревожными белыми буквами?

Реклама «лепит» нового постсоветского человека, стремится показать его таким, каким он станет, если вознамерится приобрести предлагаемый набор роскошных вещей и комфортных услуг. Производители российских товаров, естественно, стремятся не ударить в грязь лицом в сравнении с рекламой импорта. Постсоветский человек оказался в среде, где кто-то, наконец, думает о его ежедневном существовании: «Тефаль, ты думаешь о нас». Или: «Я этого достойна», — внушает каждой женщине фирма «L'Oreal». «Изменим жизнь к лучшему» — при помощи нового холодильника, марки автомобиля, краски для волос и обогревателя. Подруга пригласила покататься на роликах, а у девушки критические дни — что ж, все решает обращение к новым прокладкам. Новые окна защитят ваше жилье от пыли и шума. Новая мебель предоставит вашему телу волшебный уют. Новая шуба укроет вас от морозов.

Если вектор рекламы западной направлен из превосходного настоящего в еще более прекрасное будущее, владеет перспективой и устраняет грозящие проблемы, то русская реклама апеллирует не столько к настоящему и будущему, сколько к прошлому. Отечественное масло «Доярушка» рекламирует бабушка (Галина Польских), которая делится с внучкой воспоминаниями о собственном безоблачном детстве, приходящемся, как мы понимаем, на поздние сталинские годы. Подсолнечное масло «Петровна» рекламирует перезрелая русская красавица в национальном костюме. Отнюдь не модель.

Телевидение тоже представляет рекламу отечественных продуктов в традиционных русских пейзажах и настаивает на «историчности» своего товара, будь то печенье «Юбилейное» фабрики «Большевик» («вкусно и полезно») или шоколад фабрики «Красный Октябрь». История годится всякая, как дореволюционная, так и советская, качество как бы подтверждается долголетием марки. А вдруг граждане затоскуют по печенью, которому не было в советское время никакой западной альтернативы?

Реклама формирует подсознание-авоську, в которую сбрасываются все товары — от зубной пасты «Аквафреш» («Вы можете выиграть отдых во Флориде!») до конфеты «Мишка», которая ассоциируется в лучшем случае с отдыхом в подмосковном пионерлагере.

Изготовители рекламы — люди чуткие, внимательные и талантливые — быстро поняли, что западная реклама действует хуже, если ее персонажи шевелят губами не на русском языке; поэтому довольно быстро стали прибегать к монтажу: ударные рекламные слоганы монтируются с кадрами, снятыми при участии отечественных актеров; крупным планом дается артикуляция. Создаются и целые рекламные сериалы, в которых разыгрываются сценки. Сюжет — испытание западного товара в наших условиях. Так появилась тетя Ася с отбеливателем «Ас» посреди отечественного сюжета: русская жена, уставшая кипятить рубашки мужа Василия, который «новую должность получил», утирает со лба пот. Ее труд и призван облегчить новый отбеливатель, с которым, как фея, появляется тетя Ася. Изготовители работают — сознательно или скорее подсознательно — по сексистской модели, в которой жена, конечно же, занята бытом для продвигающегося по карьерной лестнице мужа. Она же — стирает белье с новыми отдушками (вся семья, муж и дети, пользуется результатами ее труда). Женщины стирают, гладят, пылесосят, моют посуду и соревнуются, кто быстрее: мама или дочка. Побеждает экономная дочка, представитель нового поколения: большой сдвиг, прогресс в сознании рекламистов. Представить себе, что соревнуются отец и сын, они пока не в силах, моющие посуду мужчины находятся за рамками их представлений о действительности, даже виртуальной. Западный товар — но наша модель отношений: апологетом чистящего порошка и геля «Комет» является немолодая актриса Инна Ульянова, наставляющая безмозглую молодежь. (Только вспомните: моющие посуду испанские мужчины вовсю трут противни в Вилларибо и Виллабаджо. А у нас только какой-то явно недоделанный Вовочка рекламирует майонез!)

На постсоветском экране в период, предшествовавший последним президентским выборам, возник и жанр идеологической и политической рекламы. В виде клипов. Клипов, призванных сформировать новую массовую идеологию, ибо идеологи «элитарные» действуют по своей вполне отчетливой идеологии, до масс почему-то не «доходящей».

В 1996 году Денис Евстигнеев создал «Русский проект» — для клипов, призванных продемонстрировать новое постсоветское единство. Слово «русский» было выбрано целенаправленно: клипы в своей совокупности должны были объединить зрителей (читай — народ) идеологией общей истории и общей устремленности. Артистов не надо было представлять публике, они обладали лицами, которым доверяют: Нонна Мордюкова, Олег Ефремов, Зиновий Гердт (и другие сопоставимого уровня известности и популярности). Зрителям (народу) внушалось, что их жизнь (и история) аналогична разыгрываемым сюжетам; а поскольку с героями (и артистами) все хорошо, то и народу (зрителю) тоже живется неплохо.

Именно тогда, когда «новые русские» выехали на улицы Москвы на дорогостоящих иномарках, а погибших при разборках бандитов стали хоронить с ключами от «мерседесов» в руках, как скифов с любимыми конями, в клипе из «Русского проекта» на вечерний московский бульвар выезжал троллейбус с водителем, Олегом Ефремовым; троллейбус, конечно же, «синий». К троллейбусу на ходу цеплялась зонтиком прелестная девушка на роликах с развевающимися волосами. Троллейбус выезжал почему-то на Воробьевы горы, к высотке МГУ. Слоган на сиреневом телеэкране мерцал: «Это мой город». Ну что ж, кому место в «вольво», кому — в троллейбусе. Особенно поздно вечером, когда город уж совсем становится бандитско-проституточным.

Другой клип: двое сильно пожилых, извечных русских баб (одну из них играет Нонна Мордюкова) бьют кувалдами по рельсам (как положено, именно бабы ремонтируют полотно железной дороги), орут друг на друга чуть ли не матом, по-русски плачут и в конце концов, обнявшись, затягивают раздольную русскую песню.

Еще один клип из «Русского проекта»: ветеран (Зиновий Гердт) едет в метро. Воспоминания военной и послевоенной молодости обступают его (см. лица людей — народа — в общем вагоне); и сегодня, видимо, они не столь уж чужие, как кажутся. Герой пишет пальцем (как Татьяна) по стеклу вагонных дверей: «Я вас люблю».

Четвертый: ночь, поле, сбор урожая; усталый, но чуткий и добрый комбайнер приносит домой маленькой дочери найденного зайчонка: «Все у нас получится!»

Насквозь фальшивые идеологемы насчет связи поколений, доброты, скромности вкусов и жертвенности русских женщин, соединенные во время рекламной паузы с пантерой новых шин «Бриджстоун» или шведского холодильника «Электролюкс» («Он такой стройный…»), создавали гремучую виртуальную реальность, умилиться которой мог только откровенный идиот: кому «Бриджстоун», кому до глубокой старости крутиться по кольцу в подземелье метро. «Русский проект» провалился с таким же треском, как и поиски «русской идеи».

Новую социокультурную идентичность искали (и продолжают искать) и в телевизионных заставках.

В период осеменения «Русским проектом» ОРТ канал РТР под руководством другого новомодного художественного мыслителя, Юрия Грымова, создал систему заставок, основанных на «оживающих» картинах. Репинские «Бурлаки на Волге» сбрасывали свои путы и распрямляли усталые члены. «Неизвестная» Крамского, размноженная на конфетных коробках и таким образом давно вошедшая в каждый дом, вздрагивала оттого, что на ее бархатное плечико испражнялась ворона («Кар- р!»), и брезгливо сбрасывала щелчком птичий помет. Петрово-водкинская мать-работница засовывала младенцу в ротик сосок обнаженной груди. Перовские охотники взмахивали руками… Два идеологических посыла, как водится у творческой интеллигенции, пошедшей на службу власти (хотя бы и власти денег), разнонаправленных: прямой — «неразрывная связь» с золотым веком нашей культуры; непрямой, иронический — при этом русскую классику немножко об. каем. Для остранения. Иначе скучно.

После того как художественным руководителем канала стал режиссер Иван Дыховичный, заставки на РТР изменились: в работу пошел откровенный китчевый изобразительный «фольклор»: хохлома, гжель, деревянные птички-фениксы. Куда уж более русские! Так устанавливается примитивная «связь с народом», и никому не приходит в голову, что такая связь отсылает русское в сувенирный киоск. Эти знаки и признаки русскости уже и на Западе, объевшемся павловопосадскими платками и матрешками, всем обрыдли. Но надо ведь хоть как-то восстанавливать «русскую идею» — вот и восстанавливают. В меру своего понимания.

Идеологические «русские» заставки перемежались — в разгаре кризиса — с общественно-политическими клипами, призванными формировать оптимистические настроения в усложнившейся обстановке. После 17 августа, когда газеты наперебой сообщали о смерти среднего класса, РТР мобилизовало свою творческую энергию на то, чтобы показать класс в действии, не опустившим головы и не сложившим трудовых рук. Появилась новая серия клипов — с предпринимателями, хозяевами «малого» и «среднего» бизнеса. Опрятная хозяйка небольшой пекарни с гордостью расхваливала свой замечательный хлеб и не скрывала производственных трудностей (если бы я несколько раз не купила такой «домодельный» хлеб, малосъедобный, да еще и с обманом по весу, глядишь, и поверила бы). Хозяин авторемонтной мастерской доверительно рассказывал о проблемах, которые он стойко преодолевает. И даже сантехник-водопроводчик, отрицательный персонаж нашей ежедневной жизни, оказался чутким к перспективам новой жизни человеком.

Идеологический посыл: да, трудно, но именно трудом все трудности и преодолеем. Короче, по пословице: без труда… и так далее.

Только вот зрителю (сужу по себе) поверить в это заманчивое настоящее, о котором рассказывали, и с увлечением, не артисты, а реальные люди, долженствующие воплощать здоровые силы народа, было затруднительно.

Одна вещь поражает более прочих: даже в этих клипах, казалось бы, порожденных желанием приободрить общество после дефолта, не так уж много специфически отечественного. Профессия закинула меня в конце октября на конференцию славистов в США, и там, наблюдая по местному ТВ их рекламу, я буквально наткнулась на аналогичные «общественно-сознательные» клипы: так называемые простые люди коротенько, но с улыбкой рассказывали о своих успехах в преодолении разных трудностей своего небольшого бизнеса.

Итак, судя по российским рекламным клипам и заставкам на телевидении, рекламным щитам на улицах, искомая идентичность складывается вокруг малоудачливого гражданина, робко начавшего свое дело, сохранившего советские (школьные) представления об отечественной культуре и ориентирующегося на консервативную систему межличностных отношений. Он ездит в метро или на троллейбусе, прошел всю войну, кует что-то железное и более всего радуется экономии чистящих средств. Он — добр, любит животных и детей, она — великодушно отдает свою жизнь бесконечной стирке его рубашек. Их дети, правда, больше взрослых приобщились к западной цивилизации — они катаются на роликах, жуют «Риглиз перминт» и пьют пепси-колу. Все это виртуальное семейство постсоветских россиян обитает в гжельско-хохломском интерьере и с удовольствием смотрит по вечерам телевизор «Витязь», который показывает натурального витязя, облаченного в древнерусские шлем и кольчугу (семейство испытывает законный патриотический прилив гордости — правда, закадровый голос вкрадчиво объясняет, что «Витязь» целиком собран из импортных частей).

Общее название рекламно-идеологического телесериала Дениса Евстигнеева — «Русский проект» — не случайно. Дело не только в модном словечке «проект». Действительно, к 1996 году уже стало казаться, что можно (и пора) начинать думать о будущем, планировать его. И хотя в самом сериале от будущего практически ничего еще не было, то хотя бы название обещало некую перспективу.

В принципе же, повторяю, и реклама, и ТВ-передачи, и лозунги (разных движений), и памятники, переименования, юбилеи, праздники, награды (ордена и медали), — все это обращало в прошлое. Будущее смотрелось преимущественно как чудесная реанимация прекрасного прошедшего (ленинско-сталинского или дореволюционно-царского — в данном случае значения не имеет). Будущее было предметом сомнительным — как «светлое», оно было полностью скомпрометировано. Советская целеустремленность (все — для будущего, настоящее есть только ступень к нему, ступень, которую надо преодолеть и отбросить; черновик жизни), вектор времени, энергично направленный вперед, реализуемый «проект» были подвергнуты тотальной отмене и даже осмеянию. Но вместе с этим освобождением от иллюзий планируемого будущего у общества атрофировалось желание планировать вообще.

Практически все новомодные и пикейножилетные предложения по «русской идее» тоже были реанимационными, гляделись эдакой «белибердяевщиной», если вспомнить словцо Геннадия Сергеевича из «Предварительных итогов» Юрия Трифонова, кинутое пренебрежительно не в сторону Николая Бердяева, а в сторону его «продолжателей» и интерпретаторов.

«После Бердяева» страна прошла через не один исторический перелом, существенно скорректировавший разнообразные идеи русских философов — и Бердяева, и Федотова, и Ильина… А их упрощение все продолжалось.

Проект — слово звучало более технологично, чем идея. Идею предложить обществу невозможно, не получится, общество ее отторгнет, если оно не едино, и если само ее не предложит.

А проект — что ж, почему нет?

Но проекты разочаровали — непосредственной практикой своего воплощения.

На смену слову проект пришло слово стандарт. «Русский стандарт» — чем еще объединить и вдохновить Россию, если не общенациональным напитком?

Не лишенная остроумия мысль посетила Никиту Михалкова. «Русский стандарт» выступил спонсором его новой телепрограммы. Россия может обрести себя в «Русском стандарте», если «стандартом» посчитать — вместе с напитком, разумеется, — русскую культуру. В Российском фонде культуры, особняке XVIII века, Михалков собрал настоящих, высоких профессионалов искусства — артистов, музыкантов, режиссеров. Казачий хор, чтение басни Сергея Михалкова Геннадием Хазановым, балерина Ульяна Лопаткина, исполняющая романс Вертинского, Юрий Башмет и Алексей Петренко, Петр Тодоровский и Станислав Любшин, Михаил Пуговкин и Олег Янковский, Сергей Овчаров и Зураб Соткилава — таланты, таланты, истинные таланты. Русский талант — вне зависимости от этнического происхождения: потому что все они наследуют великой русской культуре, сокровищу, которое никакой кризис у нас отнять не может. В идеологии создателя «Русского стандарта» уникальность отдельного дарования умножает национальное достояние — в общем «доме» русской культуры, основой, фундаментом, которого является общая история. В программу — не без саморекламы — входят клипы из собственных фильмов, подкрепленные еще и историей семьи Михалковых: от прадедушки Сергея Владимировича до маленькой Саши. Жена, отец, дети, внуки, хозяин дома. Хозяин — барин: русский барин, принимающий гостей. И реплика у одного из гостей, а в юные годы — близкого приятеля, Евгения Стеблова, прозвучала: мол, тогда мы мечтали, воображая себя помещиками, у которых много крепостных… особенно девушек. Шутка шуткой, но сама идея «Русского стандарта» заключается и в том, что кто-то барин, кто- то гость, а кто-то… Не буду продолжать, лучше процитирую газетную заметку в подтверждение своих слов: «И цыгане поют. И Михалков выходит танцевать с ними. И сердца наполняются радостью. И певец из казачьего хора склоняется вдруг ко мне и доверительно говорит: «Чем не барин?»» («Дворянское гнездо». «Коммерсантъ», 1998, 29 декабря). Басня, которую с блеском исполнил Хазанов, между прочим, из времен «холодной войны» и «железного занавеса», но в общем веселье и это было смешно. Не смешно другое: идеология общей русской истории, в которой при поддержке «Русского стандарта» пьют водку за помин всех в гражданских войнах и революциях погибших, и «красных», и «белых», к финалу передачи аккумулировалась в нарезке документальных кадров — со Сталиным крупным планом.

Все пляшут и поют.

И немножко плачут. Никита Михалков под конец прослезился, то ли по-актерски, то ли всерьез.

Его дочь Анна задавала всем гостям один и тот же вопрос: что такое, по вашему мнению, русский стандарт?

Водочная марка.

Вот он, ответ на вызов истории.

Модель жизни насаждается телевидением отнюдь не только через рекламу и заставки, но и через сериалы, подключающие зрителя к протяженному повествованию, как бы дублирующему или, лучше сказать, замещающему реальное существование.

Сериалы вошли практически в каждый дом во второй половине 80-х, и сейчас многие выстраивают свой день по расписанию — от одного сериала к другому. Или, вернее, сами сериалы выстраивают жизнь. По симпатиям зрителей сериалы латиноамериканские опережают американские, английские или австралийские — видимо, спуск России в страны третьего мира, стремительная латиноамериканизация страны в подсознании общества способствуют такому выбору. Американцы или англичане все-таки остаются не очень понятными, их цивилизационные привычки — слегка отталкивающими для нашего зрителя. Нельзя не учитывать и такую вещь, как повышенная эмоциональность, — она тоже роднит нас с персонажами какой-нибудь «Просто Марии». А еще — бедность, которая не порок; жертвенность, которая лучше, чем разумный эгоизм… Совпадений в поведенческих стереотипах довольно много, и объясняются они, увы, не только во многом сходными традиционными клише, сходством национальных кодов, но и сходством исторических судеб, отсталостью и той и другой стороны (и производящей, и потребляющей).

Но предмет нашего анализа — не демонстрации зарубежных сериалов, с персонажами которых наши сограждане себя отождествляют (например, дают их имена родившемуся и ни в чем не повинному ребенку), а сериалы отечественного производства. В них тоже, как и в рекламе, заложена модель, апеллирующая не только к сознанию, но и к подсознанию публики. А также в них закладывается — сознательно или подсознательно — модель (схема, сюжет, назовите как хотите), которую выбирают из множества возможных, предлагаемых реальностью, сами создатели сериала. Сериал — как массовая культура — провоцируется творческим импульсом масс, отвечает их жажде, их желаниям, удовлетворяет их потребности и в свою очередь моделирует это массовое сознание.

Сериал «Зал ожидания» интересен тем, что помещает традиционную для русской культуры модель в новорусский контекст. Здесь представлены два оппозиционных начала: статическое (провинциальный городок, затерявшийся в Центральной России) и динамическое (поезд с «новыми русскими», который должен промчаться сквозь него).

Городок старинный, может быть и постарше столицы, — заколдованный «кружок» на карте, символизирующий застывшее российское прошлое. Жизнь здесь никуда не движется, все идет по привычному кругу: дома- развалюхи, местный базарчик, попивающее население, милиция, магазин, железнодорожная станция. В центре городка — бывший монастырь, в котором располагается детский дом. Дети — единственная живая часть городка; у дома замечательный директор (Вячеслав Тихонов), который дружит с руководителем местной администрации (Михаил Ульянов), тоже хорошим человеком. Они вместе потихоньку выпивают, а мэр (в кепке, конечно) поет с сиротами в хоре. У городка нет никакой промышленности и никакой перспективы.

Мимо должен пронестись поезд, в одном из вагонов которого едет со съемок очередного фильма киногруппа вместе с богатым спонсором (крупная женщина, лучше сказать — баба, красивая традиционной зрелой русской красотой). Подросток из детского дома, влюбленный в девочку, мечтающую о кинокарьере, останавливает поезд — ложным сообщением, что на рельсах заложена мина: а вдруг девочку ждет судьба — вдруг ее заметят и возьмут в артистки?

Поезд — это новый мир, динамично врезающийся в мир старый.

Спонсора сопровождают два человека с семитской внешностью (вспомним: умный еврей при губернаторе), молодых, с компьютером, решающие срочную задачу: найти место для осуществления проекта, на который дает деньги крупный западный инвестор. Место должно быть а) экологически чистым, б) исторически привлекательным. Проект может быть претворен в жизнь, если население и администрация примут новую концепцию (и получат акции участия — нечто вроде ваучеров).

Интеллектуальные поиски молодых советников-аналитиков продолжаются, и вдруг их осеняет: а почему же не осуществить проект в городе Зареченске, где их и остановила судьба (т. е. мальчик-сирота)?

Не буду пересказывать сюжет дальше: скажу лишь, что население акции берет, а мальчик умирает (куда ж без слезинки ребенка). Необходимо только освободить бывший монастырь — для будущего туристического центра; приходится жертвовать сложившимся укладом сказочно хорошего детского дома и распределить детей по другим детским домам, разорвав их почти семейную связь (много слезинок).

И на это тоже, после всех переживаний, соглашаются. И директор, и дети (радостно поедающие спонсорские апельсины).

Но главным персонажем, душой и защитником детей, отказывающим кинозвезде в своей любви, является загадочный бомж (Робин Гуд, не меньше), красавец и интеллектуал.

Итог: новое рождение (возвращение) России пройдет через провинцию, лишенную промышленности. Россия ценна своей древней культурой (монастырь) и природой. Народонаселение (детей) можно куда-то разбросать, на месте России открыть Международный турцентр. А «новые русские» снимут про это новое кино.

Собственно, никаких усилий людей, никакого труда местного народонаселения для реализации проекта не предполагается — они лишь берут бумажки, «акции». Приходит тот, кто вкладывает деньги в новое жизнеустройство, открывая город туристам. Капитал народонаселения, который можно эксплуатировать, — это культура, историческое прошлое (монастырь). Ничем другим они не обладают — работать не умеют и не хотят (человек работающий отсутствует в системе, предложенной сериалом).

Конечно же, сериал — это сказка. Но сказка, предложенная в определенный момент самим себе не только в утешение (как знак возможного спасения — кто-то богатенький вдруг приедет и вдруг вытащит нас из болота за волосы), сказка очень даже реалистичная — показывает нам наше представление о самих себе, о наших возможностях и перспективах. Она, эта сказка, не только намек, но и урок, демонстрирует — скорее всего, подсознательно — интеллектуальный продукт, результат поиска новой идентичности: безвольное население, дети-сироты, «новые русские», ищущие место для вложения западных денег…

Но, с другой стороны, сериал как произведение все- таки художественное, лубок, изготовленный профессиональным режиссером Дмитрием Астраханом, взывает и к еще одной интерпретации, дает еще один намек — или сообщение: у России есть шанс, и даже если кажется, что остались у нее только бомжи, неудачники и сироты, Россия может встретиться с Россией, обрести Россию буквально у себя под ногами — там, где лежат настоящие сокровища культуры, природы и, главное, добрых, порядочных людей (а «хорошими» в фильме Астрахана являются буквально все, и «старые», и «новые», все, кроме наглого молодого милиционера, да и у того, скорее всего, «крыша поехала»).

Сериал «Самозванцы» тоже сталкивает Россию прежнюю с Россией новой, используя, правда, несколько другие стереотипы и отчасти изменяя, переворачивая их. Сразу оговорюсь: уровень сериала, как интеллектуальный, так и эстетический, намного ниже, чем у фильма Астрахана; но так как речь идет преимущественно о стереотипах и клише, отпечатанных в сюжете и персонажах, то оставим оценку в стороне. Главный герой сериала — писатель (уже смеюсь, как говорят в Одессе; писатель — нисходящий, исчезающий знак России и «русскости», о чем создатели фильма, видимо, еще не догадываются). Мало что писатель — лауреат Нобелевской премии (привет роману Юрия Буйды «Ермо»). Нобелевскую премию он получил еще в советское время и был лицом диссидентствующим. (На самом деле создатель романа сознательно передал ему рукопись для публикации под чужим именем, боясь преследований; затем скончался; лауреата мучит совесть — он до сих пор не открыл страшную тайну своего самозванства.) Некий филолог, доктор наук, а нынче сторож при автостоянке (кому они, эти доктора филологии, нынче нужны), докапывается до истины.

У лауреата есть внучка, сирота, которая живет в маленьком провинциальном городке (см. предыдущий сериал, «Зал ожидания»). Внучка работает в местной городской библиотеке, в которую никто не ходит за книгами (читатель исчез). У внучки в свою очередь есть подруга, которая хочет пробиться в Москву любыми путями — и обманывает как подругу, так и ее дедушку, выдавая себя ему за его внучку.

Не будем углубляться дальше в развитие сюжета — тем более, что демонстрация сериала не завершена, ибо не завершен и сам фильм.

Отметим лишь специфически яркие — в перспективе поставленной проблемы — моменты. Прежде всего, литература и писатели. Здесь они находятся в центре, занимают главную сюжетообразующую позицию (еще есть и линия «старший» писатель и «младший», его ученик, продающий перо за деньги). Именно в тот период, когда литературоцентризм в России сменился аудиовидеоцентризмом. Писатель, бывший знаковой культурной фигурой и концентрировавший в себе русскую проблематику, остается таковым только в прозе, причем «высокой» (см. романы Владимира Маканина и Марка Харитонова). Роман о писателе — это действительно один из центральных стержней русской культуры XX века: через «Дар», «Мастера и Маргариту» и «Доктора Живаго». Но, повторяю, «высокой» прозы. В качестве героя «мыльной оперы» или сериала русский писатель конца века неинтересен, на такой фигуре не держится ничего, кроме устаревших амбиций. Однако неожиданная устойчивость такого героя подтверждает, что новое самопонимание постсоветской России (если говорить о культуре) остается пока проблематичным. Отождествляет ли себя современная Россия с литературой? «Они так собой любуются, они до сих пор восхищаются своим балетом и своей классической литературой XIX века, что они уже не в состоянии ничего нового сделать» — эти слова из зарубежного интервью Альфреда Коха, перепечатанного «Новой газетой» (№ 43, 2–8 ноября 1998 г.), относятся не столько к русским, сколько к тому, как бывший вице-премьер представляет себе — находясь на Западе — теперешнюю Россию: гордятся тем, к чему сами рук и головы не приложили, работать не умеют, перспектив нет… остается либо закрыть Россию совсем, либо открыть музей (или турцентр — см. сериал «Зал ожидания»). А поезд/самолет поедет/полетит куда подальше.

На фигуре писателя, на литературе, говоря условно, новая Россия себя обрести не может — повторять, клонировать старую Россию, Россию XIX века или Россию советскую, исторически бессмысленно. Это тупик, это заколдованный круг, из которого Россия никак не может выскочить… Что ж, если это и есть концентрат усредненного сознания, то он и выразился в неоконченном сериале «Самозванцы».

Может быть, мы вообще самозванно присваиваем данному месту имя России?

Может быть, мы сами и есть самозванцы?

В те времена, когда еще отцветала позднебрежневская эпоха, впоследствии неточно названная «застоем», на благословенный колхидский берег ежегодно съезжались — по приглашению Главной редакции по переводу и взаимосвязям между литературами при Совмине Грузии и редакции журнала «Литературная Грузия» — прозаики, поэты и критики Грузии и Абхазии в компании русских, украинских, эстонских, казахских… (список можно продолжить) коллег, всего человек тридцать, не более. «В глухой провинции у моря» разговаривали несравненно свободнее, чем в имперском центре: тон и дух были более чем неофициальные. Темы семинаров варьировались вокруг грузинской словесности. Из Киева приезжали Павло Мовчан, Вадим Скуратовский, из Таллина — Аксель Тамм, из Казахстана — Мурад Ауэзов, из Еревана — Левон Мкртчян, из Баку — Илья Дадашидзе, из Москвы — Олег Чухонцев, Андрей Битов, Алла Латынина и Алла Марченко, Булат Окуджава, Евгений Рейн, Татьяна Бек, Галина Корнилова, Владимир Лакшин, из Литвы — Альгимантас Бучис, автор нескольких книг о литовской и «многонациональной советской» литературе…

Последний семинар состоялся году в 1986-м.

А потом? Альгис Бучис в собственном вильнюсском доме собрал свои книги и предал четверть века своей работы и жизни огню. Сжег все, кроме двух тоненьких сборничков — стихов и прозы, которые он посчитал все- таки достойными выжить.

Каждый по-разному расстается — если расстается — со своим прошлым, болезненные порой напоминания о котором неизбежны. На следующий день после похорон Булата Окуджавы «Неделя» опубликовала очередной выпуск «Портретной галереи» Бориса Жутовского, вспоминающего встречу 1962 года с главой идеологической комиссии ЦК КПСС Леонидом Ильичевым. Процитирую «конспективные записки». Э. Белютин: «Ослабло чувство гражданской ответственности». Б. Ахмадулина: «Мы уловили беспокойство партии». Е. Евтушенко: «Мы все за революцию» («Неделя», № 22,1997). Так было. Так думали. Так — лавировали. Или — так отстаивали свое собственное понимание действительности. «Я понял, что нет никаких наших и не наших, что все, в общем, наши, и чем больше сталкивался с людьми, окружающими меня, все больше и больше убеждался в том, что все наши, с большим или меньшим количеством грехов, достоинств и недостатков» (запись Б. Жутовским выступления Б. Окуджавы — там же).

Евгений Евтушенко начал новую жизнь и новую профессиональную карьеру преподавателем в Америке.

Иные из его поколения и круга эластично переместились в свое постсоветское настоящее — без внутренних потрясений и переездов.

Кто-то, как лауреат Ленинской премии Егор Исаев, занялся птицеводством на даче в Переделкине. Кто-то гордо педалирует свои заслуги перед демократией при помощи частицы «не»: не состоял, не участвовал, не подписывал. Кто-то занялся яростным ниспровержением, а кто-то, наоборот, пришел к необходимости тщательной рефлексии и исследования «себя прошлого». Юрий Трифонов в романе «Время и место» называл это «операцией на себе самом».

Что же касается тех, кто был рожден в «года глухие», а ныне активно действует на российской культурной сцене, то они выбирают не столько — и не только — отказ от ближнего и дальнего советского прошлого, а наоборот, сплошь и рядом парадоксально ищут своего с ним контакта. В разных целях. В разных формах. Вот об этих целях, формах и контактах и пойдет речь.

Ретро становится одной из форм ведущих. «Эпидемия ностальгии», по определению Андрея Разбаша в «Часе пик» 16 июня 1997 года.

Газета «Известия» (1997, № 81) поместила два жизнерадостных фото москвичей-1959, выполненных американцем Уильямом Кляйном, — выставка Кляйна с успехом прошла в Москве-1997 в Музее личных коллекций. Геннадий Хазанов признается, что «в странах бывшего Союза очень большое количество людей ходит на мои концерты за своей молодостью» (Г. Хазанов. «Никакого романа с властью у меня не было и нет». НГ, 18.06.97). Сергей Женовач ставит на Малой Бронной «Пять вечеров» А. Володина, — автор рецензии на спектакль пишет о «ностальгии по светлому в социалистическом прошлом, объединяющей нынешних коммунистов с более демократически настроенными слоями российского общества» (Г. Заславский. Чувства и разум. — НГ, 30.04.1997). Напомню, что пьеса Володина достаточно драматична: она о трудности возвращения в реальность отсутствовавшего несколько лет (эзопов намек — по причине известной) человека, об одиночестве. Однако театральный замысел совсем о другом: «Пьеса, как выяснилось, таила в себе немалый психотерапевтический эффект <…> Из зала выходишь в странном, почти забытом умиротворении», — замечает «НГ». Впрочем, это и есть эффект ретро, эффект удовлетворения «ностальгии по светлому». В той же «НГ» помещается обширное интервью — «Народный артист СССР» — с Евгением Матвеевым, с удовлетворением вспоминающим с той же «ностальгией по светлому» всесоюзную, 1981 года, премьеру фильма «Особо важное задание»: «Без дураков! Я горжусь этой картиной! Она добрая, она о мужестве, о духовной силе народа»; с удовольствием — свое исполнение роли Брежнева: «…Леонид Ильич в фильме «Солдаты свободы» — мужик еще о-го-го: крепкий молодой генерал, и женщин любивший, и выпить»; радостно — пропагандистские поездки по стране: «Я от Бюро пропаганды с чтецкой программой столько ездил! Монологи, рассказы — Твардовский был у меня в репертуаре, Шолохов, Горький…» (НГ, 06.03.97). Мне могут возразить: мол, ностальгия у народного артиста СССР Евгения Матвеева — понятного, компенсаторного происхождения. Тогда я добавлю к солидным свидетельствам голос поэта:

Передача — слово со многими смыслами: от тюремного и технического (коробка передач) до телекоммуникационного. И все же есть в этих столь различных смыслах, нечто объединяющее: передают — из одних рук в другие, из одного места в другое — то, что должно «подпитать» организм. В одном случае — физический, индивидуальный, в другом — духовный и массовый.

Передача — акт, свидетельствующий об определенной воле: от передающего к передаваемому.

Передается определенное содержание, которое может быть усвоено, а может быть этим самым организмом и отторгнуто. Передача — то, что принимается добровольно? И да, и нет.

Телевизор, «ящик», тот аппарат, что стоит в углу вашей комнаты, на самом деле не есть ли огромный, преувеличенный глаз? Глаз, вобравший (забравший) функции отдельных зрительных органов, атрофированных по ненадобности. Или преуменьшенных по необходимости. Личный глаз — дистрофик. Он не может уследить за происходящим в мире — телеглаз пробивает стены. Телеглаз — общий для всех. Если каждый человек видит (направляет воспринимающий зрительный аппарат) индивидуально, по-своему, то телеглаз сам выбирает для зрителя то, что надо видеть: объект и ракурс.

Я имею в виду некую воображаемую коллективную личность, которая (который) смотрит все. Как продиктовано сеткой телевещания. Не тот, который выбирает, а за которого уже выбрали. Не тот, который управляет, а тот, которым управляют.

На самом деле, конечно же, фигура — умозрительная. С другой стороны, нельзя не согласиться, что именно все общество и составляет — вместе — коллективное совокупное миллионноглазое, впитывающее предлагаемую телепродукцию.

Один смотрит только информационные каналы и гордится этим, переключаясь с НТВ на ОРТ и обратно, другой(-ая) — «мыло», третья — «Я сама» и другие достойные и малодостойные упоминания ток-шоу… Дело — в иллюзорности свободы, ограниченной обманкой-игрушкой (пультом).

Кроме того, смотрящий ТВ постоянно промывается.

Кроме того, смотрящий ТВ постоянно промывается (омывается) потоками рекламы — нам кажется, что вещь предлагают, в крайнем случае — навязывают, а нас моделируют.

С силой воздействия ТВ мало что сопоставимо — пожалуй что, только таблоиды, «пресса для всех», могут составить ему некоторую аналогию.

Пока гадали да прикидывали, куда подевался «широкий читатель», самый-самый в мире, он нашелся-обнаружился сидящим в кресле у телевизора — или читающим «Частную жизнь». Телевидение предоставило виртуальную возможность: не будучи активным участником сюжетов новой жизни, почувствовать себя вовлеченным в них посредством движущейся картинки. Журналы «Профиль», «Лиза», «7 дней», газета «Частная жизнь» и иже с ними делают то же самое — посредством картинки с недлинным и неутомительным текстом, к которой можно вернуться, листанув журнал назад. Место встречи изменить нельзя.

Именно телевизионные передачи (вместе и наряду с таблоидами) стали общей книгой, текстом, новой Библией, которую могут толковать миллионы бывших читателей.

Телевидение и таблоид стали самым доступным из искусств. На покупку средней по цене книги надо израсходовать изрядную сумму денег — на ТВ не надо тратить ничего, поскольку, старый или новый, зарубежный или отечественный, телеприемник транслирует передачи без устали и передышки. А таблоид стоит сущую ерунду: купить его — не потратиться.

Телевидение объединяет информацию с искусством, а передатчик — со зрителем. Только при этом объединении телевидение достигает своих собственных целей, становится целым, становится телом со множеством конечностей.

Или телевидение стало тем самым перекрестком, на котором, как в Гайд-парке, возможны столкновения разных точек зрения. На котором можно встретить тех, кого хочешь знать в лицо (и тех, кого не хочешь, а узнаешь, — как и на натуральном перекрестке). Поскольку каналов много и, соответственно, «хозяев» — тоже, то в сознании зрителя складывается (при желании, конечно) не столько полифоническая, сколько сумбурная картина реальности.

Главное — не опоздать, не упустить. Искать, увидеть, понять, присоединиться или опровергнуть — все эти этапы зрителю доступны; было бы желание и азарт, он может листать телестраницы путем нажатия кнопки почти так же, как он листал журналы или книги.

При этом — никто ничего как бы и не навязывает: хочешь выключить — выключи. Останься наедине с газетой, радио, наконец, просто с тишиной. Не получается.

Не получается потому, что телевидение — это информация, в отсутствие которой человек ощущает дискомфорт. Информационный диабет, взывающий к инсулину.

Чем непредсказуемей и неприятней действительность, тем больше нужды в информации о подстерегающих опасностях и случившихся бедах.

Самым сильным толчком, направляющим зрителя немедленно к телевизору, является катастрофа.

Когда случается катастрофа, когда множатся теракты, зритель с ужасом перед новым и неизведанным включает «ящик», чтобы понять, насколько этот кошмар приблизился — и чего он, зритель, на данный момент избежал.

Так можно узнать обо всем, не побывав нигде. И даже испытать чувство облегчения — ускользания от катастрофы, которая была столь близка, но посредством постоянно повторяющейся картинки превратилась в фантом, в кино, в зрелище, которое можно рассмотреть по деталям.

Может быть, телевидение и есть главная и осуществленная утопия XX века. Утопия без- или всенравственная. Впрочем, как и все утопии, лишь первоначально (в идеале) направленные на нравственность (по-своему понимаемую).

Не будучи осуществленной и будучи скомпрометированной в реальности, утопия («нигдейя») реализовалась вот таким странным, неожиданным, виртуальным образом — дав всем равные виртуальные права. Человек не может считать себя обделенным даже в самой глубинке — он вместе со всем миром следит за происходящим. По телевизору.

Политическая составляющая телевизионной информации и телеискусства чрезвычайно весома — и по занимаемому объему времени, и по исключительной влиятельности на аудиторию, испытывающую отчуждение от активного соучастия, но чуткую к политике. Сравним ли. эффект телеполитики с зомбированием — а на этом именно сравнении настаивают многие из газетных журналистов? Здесь опять-таки все связано с искусством сплава — информации и комментария, мнения. Если в газете информация и мнение так или иначе, но разделены (иногда, впрочем, границей более чем прозрачной), то здесь — совмещены.

Но прежде чем рассуждать о качестве микстуры, обратимся к ее количеству.

Количество — судим по сетке вещания — вполне сопоставимо с развлекательными программами (включая «мыло»).

Каждый канал обустраивает свое политическое время-пространство, не жалея средств. Так, на одну лишь воскресную передачу об итогах недели каждый канал отводит самые престижные часы — как будто зритель только того и жаждет перед началом новой рабочей недели, вместо отдыха и расслабления втягиваясь в политразборки, политкризисы, политкатастрофы и политопросы. Лучшие дизайнеры брошены на оформление студий: светящаяся непорочно белым светом студия ОРТ, бархатно-черная бездна — изнанка зеркала? — РТР, корректный зал ТВ Центра. Изящный стол красного дерева с изумрудным фоном НТВ, — красивая получалась картинка, правда несколько буржуазная, но таковы, видимо, вкусы заказчика. Каждый канал отдает передаче самого сильного, крупного, обаятельного (по вкусу, по вкусу заказчика, то бишь «хозяина») комментатора, за малейшими изменениями в интонациях и внешности которого придирчиво следят те миллионы, чей дом регулярно навещает его изображение. Нет-нет, не этим они, миллионы, озабочены, — но, глядя в пронзающие глаза или вслушиваясь в бархатный баритон, зрители подсознательно, а не только сознательно, «подсоединяются» к нему. Выбор кнопки — как выбор позиции: политической, общественной, наконец, эстетической.

Успокаивающие, стальные и серьезные цвета экрана, мягкий и порой даже вкрадчивый голос, изящно повязанный галстук, неторопливое и внятное следование тем друг за другом, подробная деталировка. Либерально- буржуазный, респектабельный вариант. Если искать жанровых литературных аналогов, то перед нами — роман с обещанным продолжением, с «героем-любовником» в главной роли и непредсказуемым, но заманчивым и нетривиально (к чему и прилагаются все силы, да и реальность «помогает») развивающимся сюжетом. Что же касается собственно авторства, то оно здесь, конечно же, принадлежит журналисту, одновременно являющему собой и героя. Недаром Киселеву нравилось, когда его именуют барином (см. «Известия» 22 сентября 1999 г.), на самом же деле, повторяю, он — не барин, а служащий с маской буржуа.

И другие «новостные» журналисты на бывшей НТВ по имиджу (и дизайну) были Киселеву под стать. Команда есть команда: стильная Татьяна Миткова с безупречной косметикой, аксессуарами и костюмами; грамотно- обыкновенно одетая и постриженная Светлана Сорокина, правда в более демократичных тонах и оттенках, ибо ей приходилось расспрашивать, а в «героях дня» ходят очень даже разные по своему социальному статусу люди; сдержанно-ироничный, консервативно-продуманный — от очков до пиджаков — Михаил Осокин; чрезвычайно аккуратная и деловая Марианна Максимовская… Что еще их всех объединяло, так это непринужденная, ненавязчивая светскость и нарочито приглушенная, почти подавленная эмоциональность. Колористика «картинки» всегда продумана, случайных «ляпов» и кричащей безвкусицы не бывает — дизайнеры и костюмеры НТВ были на высоте.

Эстетическое внушение: в нестабильном мире мир НТВ стабилен, продуман, расчислен — зеленый шарик весело подпрыгивает на шестеренках часового механизма. Стабильны, спокойны и хорошо продуманы заставки и картинки, регулярно их появление, просчитано успокоительное воздействие на зрителя зеленых и синих — холодных — тонов[1].

Исключительно подтянуты и аккуратны — в словах и облике — и корреспонденты и репортеры НТВ. Разработчики дизайна НТВ, его стилисты делали ставку на вне- эмоциональный репортаж: эмоции — дело зрителя, а не корреспондента.

Сергей Доренко избрал совсем иной, антибуржуазный имидж. В отличие от Киселева он был напряженным, темпераментным. Бичевал и ниспровергал, уничтожал и превознося. В картинке почти белой, почти бесцветной — он сам весь цвет, вернее, весь спектр и есть. Надо, чтобы зритель был сосредоточен на лице — мимике, выражении глаз, движении губ. Я не обсуждаю «заказ» для Доренко — он, по всей видимости, тоже исходил из буржуазных представлений и вкусов (по крайней мере «палаты» Бориса Березовского на Новокузнецкой не оставляли в этом сомнений). Но здесь, на ОРТ, не для себя, а для «бедных», для нахождения эмоциональной связи и усиления контакта с потенциальным зрителем «роскошь» не годится: выбрана голая картинка и какой- то уж почти «москвошвеевский» костюмчик с маловыразительным галстуком. Программа Доренко скорее митинговая, чем аналитическая, — отсюда и антураж. Видеоинформация воздействует сильнее, чем вербальная, — это известно. И поэтому невыразительный Шеремет и громокипящий Невзоров в одной с Доренко команде смотрелись вполне уместно: один — шустрик, другой — мямлик, «слева» и «справа» от лидера. И корреспонденты ему, лидеру, под стать: что у них точно отсутствует, так это сдержанность и корректность, подтянутость и аккуратность (как «марка» все того же НТВ). Здесь ценятся, напротив, увлеченность, эмоциональность. Нажим, курсив. Подчеркнутость отношения.

Иное, совсем иное — российское телевидение: эстетически организованное по принципу государственного, официального вещания. Тут главное — пудра, журналисты подгримированы так, что лица смотрятся маской. Надето деловое лицо — как надет и деловой (незамечаемый) костюм. Доренковская эмоциональность и киселевская барственность тона здесь неприемлемы; нет места и «бедности» или «богатству». Журналистов на РТР вытеснили дикторы, зачитывающие текстовку, а корреспонденты на их фоне тоже выглядят скорее служебными фигурами. Николай Сванидзе в «Зеркале» располагался на черном фоне. События, о которых он повествовал с подчеркнуто властной интонацией, таким образом, тоже были «вписаны» в сознании зрителя в мрачный фон, которому только всполохов огня и не хватало.

Прочие телеканалы опускаю за ненадобностью — в информационном поле они трем китам (НТВ, ОРТ и РТР) не соперники.

Эстетика, поэтика информационно-аналитических программ есть предмет особой важности: по одежке встречают, по «картинке» — присоединяются. Выбор канала зрителем осуществляется и на сознательном, и на подсознательном уровне. А севший на иглу информации будет впитывать не только слова, но и «имиджи», зрелища. Да, как это ни страшно звучит, в информационной программе новость о катастрофе тоже становится зрелищем — воздействие картинки зловещего пустыря на месте взорванного дома на Каширке, вырванных из дома подъездов на улице Гурьянова будет посильнее любого вербального комментария.

Информационные выпуски диктуют — структурируют — и имитируют расписание жизни: утро, день, вечер. А вот и ночной выпуск: спать пора.

Более мягкий, но тоже режим создает «мыло». Утро для многих начинается с латиноамериканских сериалов, затем наступает день — с сериалами американскими, английскими, австралийскими; завершается все — и здесь надо отдать должное усилиям отечественных продюсеров — сериалами отечественными. То есть весь день сознание зрителя может проблуждать в юго-западных эмпиреях, разбираясь в запутанных отношениях всяческих родригесов, а к ночи все равно вернется к своим баранам. Деваться некуда!

А если серьезно, то сериалы (импортные) «подключают» зрителя к другой жизни: мир-то продемонстрирован искусственный, пластмассовый, а чувства, пережитые зрителем, — натуральные, на собственном сливочном масле. Сериал — отвлекающая терапия; все беды, горести и недостающие впечатления компенсируются зрелищным потоком, в котором костюмы артистов и интерьер не менее важны для внимающего, чем сюжет. Чувства — благородные, сюжеты — традиционные: вреда, в общем-то, почти никакого, кроме того, что время просмотра изымается из собственной жизни. Из своего «личного» сериала: день за днем, месяц за месяцем, год за годом. Напоминаю о часах, днях, месяцах и годах, поскольку это время, проведенное в трате своих эмоций, невосстановимо, оно потеряно для активной собственной жизни в любых ее проявлениях — от воспитания малых детей и внуков до участия в возможной общественно полезной деятельности. На все это просто не хватит эмоций, ибо эмоция — тоже энергия.

Но поговорим о своем, о близком — об отечественном «мыле».

Три «родных» сериала: «Простые истины» (РТР), «Досье детектива Дубровского» (НТВ) и «Ускоренная помощь» (там же). Что касается последнего, то это наш ответ Чемберлену, пародия на американскую «Скорую помощь».

(Пародия, кстати, — изнанка нашей собственной трагедии: кляня из последних сил действия НАТО в Югославии, доблестные отечественные генералы невольно спародировали — слизали? — идеологические, да и военные приемы, докладывая на брифингах СМИ о бомбардировках «объектов» на территории Чечни.)

В «Простых истинах» авторы попытались завладеть вниманием телезрителей (через сюжеты, близкие каждой семье) школьной проблематикой. Но, как это бывает, зеркало ТВ оказалось красноречивее заложенной авторами идеи: вместо школы с ее проблемами получилась модель общества, в котором интриги руководства важнее самочувствия и поведения школьников. На первый план вышли учительская, директорский кабинет, завуч, секретарша; борьба за место преподавателя английского языка сравнима с подковерной борьбой в администрации президента. Картонные герои, искусственные страсти убиты наповал естественностью натурных съемок — проходов детей в натуральной московской школе. Интрига как таковая хотя и искусственна, но важна и весома, она определяет течение школьной жизни (то бишь сюжета). Обман, ложь, предательство, доносительство бичуются авторами, но преподносятся как первооснова отношений — первооснова, с которой надо бороться честным и порядочным, перевоспитывающим бесчестных и непорядочных. Увы нам! Если бы так было в действительности… Посему доверия «Простые истины» никак не вызывают. Не в пользу сериала и сравнение с фильмом «Доживем до понедельника», искренним и наивным, но цельным и человечным.

Что же касается «Досье детектива Дубровского», то здесь амбиций побольше: сериал претендует на постмодернистскую стильность, его «игрушечность» игровая, это не побочный и печальный результат, как в «Простых истинах», она входит в авторские намерения. И сама «картинка» (операторская работа), и Николай Караченцов в заглавной роли, и музыкальное оформление подтверждают общую «обманку» — сюжеты разыгрываются как бы понарошку, не столько интригуя зрителя, сколько забавляя его. И все бы ничего, ибо, забавляясь, зритель одновременно сравнивает происходящее на экране, героев и антигероев и их поступки со злободневными реалиями окружающей жизни, — но легкая ирония и постмодернистский гротеск в конце концов оставляют чувство разочарования: никаких тайн, никаких механизмов не только не раскрыто — они сняты общеироническим контекстом, убиты стилистикой.

Винить авторов не стоит. Виновата сама жизнь. Она у нас покруче любого детектива, любого сериала, стоит лишь включить новостную программу. А так как новости и сериалы идут «встык», то сравнение закрадывается само собой. И магнат, придуманный и сочиненный, конечно же, проигрывает реально многоликому и в действиях неожиданному, а за детективом Дубровским мы следим с гораздо меньшим напряжением, чем за министром ФСБ Патрушевым, министром МВД Грызловым или генералом Здановичем. Сериалы наши не просто плохи или хороши, стильны или бесстильны — они бессильны перед лицом реальности. Бессильны и не захватывающи. Они не «тянут» за собой зрителя, нервно переключающего кнопку, переходя от одних новостей к другим, еще более катастрофичным.

Мне скажут: так совпало, и никакие авторы отечественных сериалов не виноваты — кто ж знал, что их опередят взрывы и теракты? Но на то и искусство, чтобы не бежать позади факта, а опережать его. Если уж не предсказывать, то моделировать вероятные ситуации, захватывающие внимание общества: иначе не беритесь за детектив, стилизуя его под модный постмодернистский стеб. А если уж претендуете на то, чтобы зритель выбрал вас, предпочел вас окружающей реальности, забылся с вами, — продумайте стратегию вовлечения.

Легко сказать — трудно сделать.

А пока нашему коллективному зрителю предлагается после «Простых истин» оказаться рядом с «Дубровским» — они идут по времени последовательно, почти не «наезжая» друг на друга. Взаимная вежливость. Ну, хоть на этом спасибо — после непременных «наездов» в новостных программах.

А ведь возможности для отечественных сериалов были заявлены — «Залом ожидания», наиболее, пожалуй, удачным из всех мылопроектов. Наиболее удачным — и, увы, прерванным по банальнейшей из причин (отсутствие средств). Там была лубочная живопись — и, как на хорошем, качественном лубке, уместилась пространственная модель нашего царства-государства: от детского дома, бывшего монастыря, до мэрии провинциального городка, который пересекает национальная железнодорожная трасса. Там были задействованы русские культурные стереотипы, обозначены и обыграны психологические клише, архетипы — модель современной России с ее героями и псевдогероями, жертвами и самозванцами получилась. Тем интереснее ее было расширять дальше, но… Вместо продолжения зритель получил новые начинания. Отнюдь не такие удачные.

Прогресса в искусстве, как известно, не существует, оно накапливает достижения, в отличие от науки не отменяя предыдущих. Что же касается нового искусства уходящего века — ТВ, самого сомнительного и самого массового из искусств, — то и его удачи накопительны. Но здесь так же накопительны и неудачи. Тем более — неудачи агрессивные. Умные — пусть читают умные журналы и книги, а глупые — пусть глотают глупости с нашей интеллектуальной помощью?

Ведь не будем же отрицать, что совокупный телепродукт создается усилиями интеллектуалов — бывших или нынешних интеллигентов. И что всю мощь своего ума и своей культуры они затрачивают на исполнение задачи упрощения. Где-то надо искать точку возврата — иначе упрощение настигнет и самих изготовителей, накроет их волной, вызванной их собственными усилиями.

Такая точка, по всей видимости, ищется во всевозможных ток-шоу, провоцирующих зрителя на участие. На работу сознания.

Ток-шоу тоже развелось во множестве — одни отмирают, не успев закрепиться, другие процветают. Процветают — какие? Отнюдь не те, которые имеют дело с человеческим «верхом», а те, которые задействуют материально-телесный «низ». Скажем, у нас нет ни одной сколько-нибудь успешной периодической передачи, связанной с социальным определением женщины, — зато в программах Юлии Меньшовой, Артура Крупенина и Елены Ханги тот самый «низ» активно обсуждается и, прошу прощения, становится основанием для психологических переживаний и предпочтений. Не удерживаются программы, связанные с профессионализацией, «характерами». Вымывается то, что связано с «национальным интересом». Тиражируется все, что связано с физиологическими потребностями. Героем наших дней стал трансвестит, а не профессионал. Удачливый вор популярнее умного бизнесмена — да и есть ли последний вообще? На экране — отсутствует. Что же, это свидетельство того, во что превратилась вся страна? Ведь кто-то лечит, учит, водит самолеты, поезда и пароходы, редактирует, пишет, обихаживает землю, строит, наконец, спасает! Видим же мы время от времени во всех катастрофических сюжетах — правда, мельком — лица и этих людей. Их — большинство. Они устают на своей работе (чрезвычайно ответственной, между прочим) и дома включают «ящик». И — наблюдают известную картину… Что же делать, многие из них предпочитают отдохнуть и набраться эмоций (а не только бездарно потратить их) у старых фильмов. Что же делать, если цинизм телепроизводителей приводит к тому, что в упоминаниях и предпочтениях зрителей, подуставших от заказных политических киллеров, которые «мочат» по разным каналам взаимоисключающих претендентов, побеждают «Сердца четырех» и «Сестра его дворецкого»!

Теленигдейя — единственная из состоявшихся утопий. Телевидение конца ушедшего века предоставляет производителям всякие разные возможности — эстетические, интеллектуальные, идеологические. Но так уж получается, что из всех возможностей выбирается не то, что золото (потяжелее будет, но и ценнее), а то, что блестит. В Европе действует телеканал «ARTES», в США один из каналов целиком отдан тем, кто предпочитает расслабление интеллектуальному соучастию. Нам остается ностальгически вспоминать почившие в бозе «Российские университеты», по одной из программ которых создала примечательную книгу «Россия 90-х» Татьяна Чередниченко: в ней звучат голоса культурологов, историков, литературоведов, кинокритиков, прозаиков, объединенные заманчивой целью — не конструировать зрителя, а понять страну, в которой живем. Оказывается, такая попытка возможна. На канале «Культура»?

В книге, господа, в книге…

На каждый Новый год у телевидения — разных причем каналов — есть некий джентльменский набор, которым оно — они — располагает и манипулирует. Почти по каждому каналу, вне зависимости от его политической ориентации, демонстрируются «Карнавальная ночь», «Ирония судьбы», «Москва слезам не верит», то есть сказки и сказочки отечественного кино. Поскольку денег, как теперь водится, никому не хватает — правда, с той разницей, что одним не хватает много, а другим совсем чуть-чуть, — то новых лент на каждый Новый год не напасешься.

Однако к делу.

Так вот, в картине «Москва слезам не верит», советской версии вечного сюжета о Золушке, которая в нашем случае вместо туманного принца вознаграждается мечтой каждой советской женщины в лице киноартиста Баталова, один из героев, телевизионщик-неудачник, произносит таковые слова (цитирую по памяти): «Через двадцать лет не будет ни кино, ни театра, ни книг, а будет одно сплошное телевидение». Слова, что говорить, пророческие, несмотря на то что их дважды произносит герой отрицательный.

Благодаря (?) сплошному телевидению страна получила новогодний сюрприз воочию: отставка «первого президента России» произошла на глазах изумленной публики. На экране. Как бы — на сцене. Театрально — телевизионно. Ведь и все хитрости предпринимались Ельциным (или его очень закрытой командой) для того, чтобы осуществить телевизионную запись «отречения» в самый канун Нового года, да так, чтобы ее демонстрация почти совпала с самим событием. Информация почти слилась с передачей власти. Вернее, так: информация «канализировала» властные изменения.

Получив столь неожиданный «подарок» к празднику, как бы впрямую, но иллюзорно подключившись к решениям власти, страна начала отмечать Новый год. Наступление третьего тысячелетия было смазано — то, что творится дома и сейчас, всегда представляется, да и является, более важным, чем происходящее где-то «вообще» и «везде». А у нас, дома, происходило нечто совсем уж забавное: ведь никто, включая ТВ, к новой и стремительно меняющей расклад сил ситуации подготовлен не-был — и потому дальше ТВ-время пошло вспять. Мир следил за восходом солнца нового тысячелетия — а у нас замелькали по каналам «заготовочки». На самом-то деле главным Дедом Морозом стал Борис Николаевич, а Снегурочкой — Владимир Путин; но кто же знал, что так получится? Отсюда — и конфузы, и накладки, и провалы. А самым серьезным провалом стал Новый год с розыгрышем «жука- фольксвагена» по ранее неоднократно собиравшему симпатии публики НТВ — Евгений Киселев растерял всю свою былую вальяжность, перебивая звонки зрителей, недвусмысленно выражавших свою поддержку совсем не его «герою».

Итак, не то что «карта будней» — «карта праздника» была смазана. И вживую, отчетливо, как на учебном стенде, стало видно (и очевидно): 1) любые заготовленные сценарии, будь то политический или даже празднично-новогодний, для нашей великой страны решительно не годятся; 2) телевидение (и вообще СМИ) все- таки преувеличивает свое влияние и власть — в очередной раз оно (они) оказалось неподготовленным к развитию событий.

Накануне Нового года я получила разосланную, видимо, по редакциям, не скажу книгу, скорее — брошюру, на обложке которой сверху было отпечатано: «Сценарии для России». А пониже символическая, стало быть, картинка: уходящие в дымчатую даль запутанные железнодорожные пути, над которыми висят три циферблата: один — с обозначением цифр, но без стрелок, другой — со стрелками, но без цифр, третий — снабжен и тем и другим. Брошюра подготовлена к печати ИПФ «Оракул- Ключ» (ничего себе названьице), а идея и реализация проекта принадлежат «некоммерческому партнерству менеджеров и предпринимателей Клуб 2015», среди членов которого нахожу такие разные имена, как Мария Арбатова и Леонид Гозман, Даниил Дондурей и Сергей Кириенко, Игорь Клямкин и Отто Лацис, Владимир May и Петр Мостовой, Алексей Подберезкин и Владимир Рыжков… Спонсоры проекта серьезные: Новосибирский жировой комбинат, ОКБ им. Сухого, группа «Сибирский алюминий». Тираж — десять тысяч, неплохой по нынешним временам. А «сценарии» для России представили поочередно Александр Кабаков, Александр Гельман и Денис Драгунский.

Вообще к предсказаниям и сценариям я отношусь сдержанно, если не сказать — скептически; как правило, жизнь их не подтверждает. Но тем не менее есть в сценарно-политическом подходе нечто безусловно притягательное: не хочется человеку просто плыть по чужой воле, хочется поучаствовать если уж не в построении «светлого будущего», то хотя бы в предугадывании пусть даже и темного. Хочется заглянуть за краешек занавеса, подтолкнуть, поддержать или задержать события… В общем, затея занятная.

Я сама, неоднократно зарекаясь, всякий раз участвовала в семинарах по разработке альтернативных сценариев развития страны. Да и лично, «индивидуально», иногда такие сценарии выстраивала — чисто литературная забава! Да нет, не забава: скорее всего — желание хоть как-то, хоть кого-то предостеречь. (Ни разу, впрочем, ни у кого не получилось.) После отделения власти от общества (а этот процесс начался еще в середине 90-х) какие сценарии ни выстраивай, вряд ли власть на них обернется и призадумается. Но надежда ведь всегда умирает последней…

И вот, проклиная себя и собственный неистребимый романтизм, еду за сто километров от Москвы, Чтобы за два дня наговориться с экспертами в разных областях социальной, культурной, политической жизни о будущем России… Но об этом — в другой раз, сначала все-таки о текстах, собранных в брошюре. Как там? «Оракул- Ключ».

Сценарии — все — не очень счастливые или совсем несчастливые для России, ни к какой «сказочной» структуре или схеме не примыкающие. Грустные сценарии. Печальные. Драматические.

Пятнадцать лет тому вперед!

Что ждет Россию в 2015 году?

А если — стрелки прокрутить пятнадцать лет тому назад? Чего мы могли ожидать от 2000-го в 1985 году? Уж никак не свободных дискуссий по поводу изменений во властных структурах и посещения «первым президентом» вифлеемских яслей в день, когда православные отмечают 2000-летие рождения Господа нашего Иисуса Христа.

Изменения — роды — произошли, с исторической точки зрения, стремительные. В акушерской практике стремительные — значит, опасные. И тем не менее, несмотря на все опасности, через которые страна и общество прошли (и проходят), промежуточный итог гораздо оптимистичнее, чем при таком повороте событий кто-нибудь мог ожидать. И литература (возвращаюсь к авторам брошюры) предсказывала гораздо более страшный и тяжелый сценарий, нежели происшедшее в реальности. Впрочем, может быть, в этом и состоит миссия антиутопий?

А их к концу 80-х появилось великое множество.

Среди прочих выделялась кабаковская версия — версия «Невозвращенца».

Многое подтвердилось — и даже совпало. Панаев — Янаев, танки, спецназ, стрельба на московских улицах… Распад страны, который удерживают и удержать не могут.

Но тем не менее путч 1991 года никакие «сценарии» не предсказали.

Как и события октября 1993-го.

И первую чеченскую войну.

И вторую войну чеченскую.

Но тогда, в 1988-м, «сценарий» Кабакова во многом, повторяю, совпал с реальностью не столь отдаленного будущего.

Сейчас, на грани 2000-го, сценарии трех авторов никак не совпали с реальностью, которая ждала буквально за углом, 31 декабря.

В маленькой повести Кабакова «Приговоренный» («Невозвращенец-2») старый русский писатель, экстраполятор по имени Юрий Ильич (фамилия неизвестна) получает в 2015-м Нобелевскую премию по литературе. В поездке в Стокгольм на церемонию вручения (опасной поездке — из-за разгула мирового, да и отечественного, терроризма, а отечество сократилось до Москвы и Московской области) писателя сопровождают охранники, вынуждающие его на обратном пути подписать чек о передаче энной суммы государству.

Сценарий — для России — совсем плохой.

Да и для всего мира он нехорош.

Мир — по Кабакову — окончательно испортился. Проклятая политкорректность привела к тому, что европейский тип культуры и цивилизации оказался подорванным, если не разрушенным вовсе. Кабаков иронизирует: «Еще не рассыпалась в прах ржавая колючка опустевших лагерей, сначала немецких, потом наших, а уж университетские профессора и романтические художники по всему миру завели свою вечную песню протеста: справедливость, социальные гарантии, поддержка неэффективных членов общества, права меньшинств… И добились своего, безответственные болтуны».

Безответственная свобода, безответственный либерализм — по Кабакову — приводят к новому витку небывалых страданий и ущемлений человеческого достоинства. Обнищавшая и сжатая до самых малых пределов Россия потеряла все, что могла и что даже не мыслила потерять.

Предупреждению Кабакова — в отличие от «Невозвращенца-1» — внимаешь с недоумением.

Казалось бы, вполне очевидно, откуда идет угроза: ультранационалистические движения, порождающие терроризм; региональный изоляциенизм, порождающий экономические разрушения; эксплуатация полезных ископаемых без развития наукоемких производств… Так нет, у наших либералов (в прошлом? вопрос не ко мне) во всем виноватой оказывается… свобода.

Свободные люди свободного мира, интеллектуалы и либералы, виноваты. «Университетские профессора», Гарварды там всякие и Принстоны. Навыдумывали, а нам расхлебывай.

Если бы это «будущее» предсказали со страниц газет и книг, а также брошюр литературные политологи противоположной Кабакову умственной ориентации, я бы ни капельки не удивилась.

В данном случае Кабаков с ними совпал, но меня волнует и интересует не автор лично, а наше общелиберальное сознание, которое Кабаков и выразил. Сознание, не удовлетворенное текущим положением дел, «настоящим», и проецирующее в будущее свои страхи.

Итак, чего не хватает в «настоящем»?

Начнем с профессии героя. Он — лауреат самой крупной и престижной премии. О том, что и как он написал, Кабаков умалчивает, оставляя в тумане его достижения, знакомя читателя лишь с фрагментами старой статьи и текста Нобелевской речи своего героя. Речь довольно ясная — речь в речи идет о том «суицидном» положении, в котором оказалась культура («саморазрушение культуры»), о «саморазрушении души», конечно, тоже. Плюс — к набору известных, увы, по газете «День литературы» положений — о «России-жертве».

Но я — не о том, что в этой речи сказано, я — о том, что сказалось.

А сказалось вот что: литература потеряла свою величественную роль и множественность функции (включая политическую) и осталась горькой сиротой. Если бы Нобелевского комитета не было, вообще бы ее никто не востребовал. Нужны деньги (чек!), а не литература.

Неудовлетворенность отечественных писателей положением литературы в обществе понятна. Престиж литературного дела падает, читатели превращаются в телезрителей, поглощающих гадкую развлекательную глупость, думать над серьезной книгой способны избранные. Званые, образованные и воспитанные сплошь предпочитают Маринину… Могли ли литераторы, подобные Кабакову, в ситуации 1988-го, в пик собственной популярности, просчитать такой поворот событий? Вряд ли. Придуманной Нобелевкой современный сочинитель демонстрирует собственную уязвленность новой ситуацией, то есть настоящим. Но это, так сказать, сюжет боковой, а главное-то, главное состоит в том, как либералы навредили миру и России, потеряли свою цивилизацию, променяли ее на дешевую политкорректность. Россия — жертва, но и общемировой контекст испорчен, вот в чем беда. Не недостаток свободы сгубил Россию и окрестности, а ее, повторяю, избыток.

Так я и знала. Знала, что даже от первых глотков свободы либеральное горлышко может поперхнуться, — ибо свобода приходит не для отдельных сочинителей и не для мужчин англосаксонского типа, а для всех. И для управления этой свободой — как ограничитель скорости — и придумана эта столь ненавистная политкорректность, чтобы никто, грубо говоря, ногу при общей свободе никому не отдавил. А уж что до социальной защиты и гарантий — так кому ж об этом волноваться и беспокоиться, если не обществу, для сохранения внутреннего мира и равновесия?

Нет, мы хотим по-своему: чтобы и свобода была, и «другим» («чужим») спуску не давать; а литература при этом ценилась бы по-прежнему. Так не бывает. И если прошедшие годы ничему нас не научили, то из будущих (а времена у нас действительно серьезные) нас просто выкинут за ненадобностью и никакой «нобелевкой» не утешат: не за что будет. На самом же деле за либеральные-то годы (а я считаю, что мы в 90-х прожили самое либеральное десятилетие из всех в России конца века возможных, за что мое отдельное спасибо Борису Николаевичу Ельцину) литература, несмотря на социальные проблемы, премируется в России аж шестьюстами, кажется, премиями. И это хорошо. Это даже не столько свидетельство ее уровня, сколько свидетельство ее ценности, любви и внимания к ней, развивающейся и плодоносящей, самоценной, несмотря на все сокращения тиражей (и аудитории).

Но ведь Кабаков в данном-то тексте причисляет себя не столько к традиции современной словесности, сколько прислоняется к традиции Большой Пророческой («Оракул»). С такой литературой дело обстоит действительно неважно — функции ее перераспределены, роли пока утрачены, переданы всевозможным гадалкам и прорицателям. Но это — утешу автора — ничего не значит. Если завтра она будет востребована обществом, будьте спокойны: откуда что возьмется — и величавость, и пыл, и пафос, и лексика. Да и пророчества окажутся востребованными. В искусстве и литературе ничто не происходит окончательно и наверняка — в отличие от науки одно открытие не отменяет другого; в отличие от жизни — они бессмертны. Что же касается пессимистического, депрессивного кабаковского сценария по отношению к России, так он, как честный сочинитель, Россию подсознательно и уподобляет этой самой «литературе» («жертва», «сокращается», «унижения» и проч.).

Это пессимизм и депрессия псевдолиберального сознания, испугавшегося сложности открытого свободного пространства — для жизни, творчества, работы. Нет, неКабакова лично — у него, насколько я знаю и надеюсь, все в порядке. Это, прошу прощения, не Кабаков написал, — это заказ той самой интеллигенции, которая вот уже на грани третьего тысячелетия окончательно запуталась: 1) Путин — это Сталин сегодня (Проханов, но то же самое я слышала и от либералов-шестидесятников), 2) власть — это бяка (поскольку происходит она то из недр номенклатуры КПСС, то из КГБ), 3) власть — это возможности (почему не поддержать, не посотрудничать во благо и себя лично, да и страна, страна требует)… Да, сознание интеллигенции в начале XXI века заблудилось — не оттого ли, что трудная повседневная работа по структуризации нового свободного общества, со всеми опасностями и сложностями этой деятельности, ей откровенно скучна (и пока не очень по плечу) — черные пророчества и густое недовольство поэффектней будут.

Второй «сценарий для России» предложен Александром Гельманом, отцом известного Марата, который в отличие от Кабакова насчет «работы» с возможной (а вдруг?) властью не задумывается: его волнуют в совместной деятельности скорее эстетические нюансы (фестиваль «Золушка» тому примером), чем этические проблемы. Но мы об отце, не о сыне (хотя и эта тема увлекательна). Александр Гельман, как известно, драматург и потому, естественно, предлагает свою версию-2015 в сценическом варианте.

Телестудия, в ней — ведущая и гость (оба, оказывается, репетируют, и оба — не свои, а чужие роли). Президент страны убит. Накануне президентских выборов ведущая по передаче обязана (но лично не желает — так ей заплачено) проинтервьюировать одного из претендентов, которым стал сын убитого президента России.

По ходу пьесы (а Гельман — драматург умелый) ситуация пару раз переворачивается: и ведущую репетирует неведущая, и претендента представляет его двойник. Организатор репетиции, да и всех выборов, делает свой выбор — между истинным сыном и его дублем (которого, кстати, бешено полюбила жена настоящего). Все эти пертурбации заканчиваются тем, что к 2015 году президентом страны оказывается не фальшак, а подлинный вице-президент, мусульманин-башкир, которому и достается впервые в истории править Россией.

Пьеса Гельмана — тоже образчик современного состояния умов бывших шестидесятников, активно продвигавших «перестройку» в конце 80-х. Изменялись ли они вместе со всей страной? Если изменялись, то в какую сторону? «Сценарий» Гельмана показателен. На либеральных ценностях поставлен жирный крест: убитый президент, который боролся за некий «срединный путь» России (в целях упрочения «среднего» класса?), как намекают, возможно, представлял верхушку «тамбовской» Мафии; его сын — алкоголик, импотент, «природа отдыхает»; на телевидении — сплошные взятки, в стране — Коррупция, народ — надо оболванить (или он сам оболванится). Гельман не оставляет ничего от (возможно, иллюзорных) принципов и идей былого шестидесятничества: после ухода предыдущего поколения «отцов» «дети» — циники и ничтожества, не наделенные ничем, кроме инстинкта власти, который вынуждает их стараться и приспосабливаться в море окружающей гадости. Я, как и в случае с Кабаковым, намеренно не останавливаюсь на том, как это сделано, написано (на мой взгляд, торопливо и несколько неряшливо, но не в этом дело — мой предмет либеральные мечты и что с ними стало, а не степень талантливости того или иного текста). Задание у трех авторов было такое: написать идеологический текст. Вот я его и читаю.

Коррумпированность общества, продажность телевидения, цинизм политиков — вот что читается. Взгляд Гельмана, в общем-то, безнадежен. Хотя — насколько авторство такого взгляда принадлежит Гельману? В предисловии к сборнику читателя уведомляют, что «Клуб 2015» собрал для начала «сценарную группу; на одном из семинаров участники группы разбились на подгруппы по 5–6 человек, и каждая группа доложила собравшимся свой сценарий: как правило, чем негативнее рисовалось будущее страны, тем убедительнее звучал докладываемый сценарий» (опять-таки — показательно для уставшего от испытаний жизни либерального сознания). А уж Кабаков, Гельман и Драгунский (автор третьего сценария) пользовались наработками (в какой степени — неизвестно). В общем, составилось три сценария: плохой, умеренно плохой и…

…не совсем уж мрачный. По Драгунскому, в России пришлось чисто технически ввести на определенный отрезок времени монархию (но не наследственную — монарх бездетен), в 2007 году были проведены выборы на двухпартийной основе; президент Иванов (говорящая фамилия) в 2008-м переизбран на второй срок, власть при этом отделена от капитала, а капитал — от власти; государственная бюрократия стала прозрачной… Главное — некий прогрессивный «Клуб» действует практически безошибочно, насаждая свои идеи и своих людей (интересно, где взять и то и другое вместе? но, может быть, в «Клубе» знают). Россия начинает устраиваться заново с неких утопических «островов» нравственного благополучия, выращенных былой эмиграцией, распыляя по ним властные представительства. Дума переезжает в Питер. Налоговая инспекция, Статистическое ведомство, Центробанк, Счетная палата, Пенсионный фонд переезжают в провинциальные города. Таким образом, одновременно решается несколько задач: федеральная бюрократия разбросана, а не сосредоточена в Москве, федерация спаяна; качество жизни в провинции поднимается (?) за счет выезда на места центральных структур… Россия выгребает, страны и народы постораниваются, если не кричат «ура». Тем, кто уехал из России, будучи трусом или просто недовольным, надо возвращаться: страну не стыдно передать детям. Главная мысль публициста: страна должна стать нормальной, то есть следовать общепринятым нормам поведения, — тогда все у нас получится.

Замечательно.

Мне тоже очень хотелось бы поаплодировать и передать детям страну. Да и идее нормы я очень даже симпатизирую.

Однако — загвоздочка.

В «сценарии» Драгунского «Версия плюс» (как, впрочем, и в первых двух сценариях) просто-таки совершенно нечего делать тем, кто не входит ни в правящую элиту, ни в элитарный Клуб.

Они — то есть мы — за кадром.

Они — то есть мы — публика, которой остается куда-то зачем-то переползать (через границы — у Кабакова), смотреть ящик (у Гельмана), пережидать перемещения и разборки властей и умников (у Драгунского).

Ни в одном из либеральных сценариев — или, точнее, сценариев, написанных, исходя из либеральных мыслей наших либеральных перьев, — нет общества, которое и к 2015 году, если верить авторам, останется не при деле (и ни при чем). Как уж они умудрились оставить без присмотра главного зверя в берлоге, моему уму непостижимо. А главный — главный и подкидывает неожиданности, выдавая совершенно не просчитываемую нашими сценаристами реакцию, отторгая как чужеродное тело навязываемую модель поведения.

На самом деле либеральное сознание ущемлено своей невостребованностью. Пока одни придумывают «сценарии», другие ставят не спектакль, нет, не телевизионную запись, — они используют телезапись для того, чтобы повернуть историю. Скрипучий поворот руля 31 декабря 1999 года состоялся не потому, что сценарий ухода с исторической сцены для Бориса Николаевича придумали удачный, а потому, что общество совершенно неожиданно для подавляющего большинства политиков санкционировало действия Путина. Ругаясь и отплевываясь, из матери в матерь вспоминая и КГБ, и КПСС, подозревая в Путине известно чью школу (и вышколенность), устав от повторения пройденного, от множества слов и дискуссий, от политиков-эстрадников и шоуменов, от псевдозвезд и шутов, не расстающихся с ним на телеэкране… Устав от обсуждений «идеи», в том числе и национальной, от посулов и извинений (простите, братцы, хотел хорошего, но не успел)… Общество захотело видеть — нет, не в руководстве, нет, не начальником — а управляющим человека работоспособного. Да, общество захотело нанять себе в управляющие работника. Не Обломова, а Штольца, который не может по натуре своей не крутиться, не предпринимать усилий, не спать, наконец, когда того требует дело. «Сценарий» совершенно неожиданный, если учесть все исторические повороты хотя бы одного 1999 года.

Что же касается нареканий либерально мыслящим сочинителям, то главный-то мой упрек состоит в недостаточности их либерализма. В том, что либерал в России сегодня не может, не имеет права предлагать и так уставшей стране пессимистический сценарий. Слишком много катастрофизма — на фоне уже состоявшихся катастроф он неплодотворен. Конечно, негативная критика эффектней — но общество воспринимает ее до известного предела.

Директор Института этнологии и антропологии РАН Валерий Тишков в статье «Мы стали жить лучше» («НГ- сценарии», № 1, 12 января 2000 г.) настаивает на вине интеллигенции, которая в упор не видит нового общества и перемен к лучшему. Тишков доказывает эти перемены цифрами и фактами^[41], — но артистам, режиссерам, литературоведам и колумнистам, «совести нации», увы, удобнее занимать алармистскую, а не аналитическую позицию. «Своим одиноким голосом берусь утверждать, — пишет Тишков, — что за последние десять лет в стране произошла революция в жизненном обустройстве людей. Причем это именно революция позитивного плана, которую российское обществознание не смогло понять и объяснить. <…> Кто будет отвечать за беспомощный и злобный стеб, который катится по всей стране, включая страницы школьных учебников и высшие политические и научные трибуны, с которых убеждают в гибели государства?»

На самом деле Россия остается одной из самых богатых и перспективных стран мира. Нам досталась неплохая земля. Замечательный народ. В стране не одних только зомби и дебилов не может быть культуры только Кобзона и Газманова. Переключите кнопку. Придумайте что-нибудь: сочините хороший сценарий. Не для России — для себя лично.

Хотя бы для поднятия общего тонуса.

Сценарии развития России в перспективе нового века не могут включать в себя только отрицательную эмоцию — зачем тогда вообще писать их, лучше уж закрыть от себя страну, отгородить ширмочкой, как смертельно больного. Предположим, что Россия — это близкие и родные (слово «семья» не употребляю исключительно из-за негативного контекста, на него навешанного за последнее время). Способна ли сегодня либеральная мысль выработать, например, для себя лично, для своих близких сценарий, приближающийся к оптимальному — в данных условиях? А если это близкие и родные, то не будем же мы вместе с ними заниматься отрицанием самих себя. Или же — либеральная мысль (в данном случае — художественная) не видит тех изменений, которые уже произошли, и тех способов, которые могут решительно преобразовать страну дальше? Тогда надо действительно отдать власть в руки тех, кто может, кто способен, кто — предлагает. Тогда не будем удивляться тому, что к очередным выборам у нас не будет выбора — и ежиться, и удивляться популярности того, кто появился из недр не самых приятных либеральному сердцу структур.

А потом приходит большевик, встает на броневик или говорит: «Есть такая партия!», — и не будем изумляться, что пойдут за ним, а не за нашими вздохами.

Или, если уже либералы не в силах предложить что- то конструктивное, — то пусть и дальше пишут свои художественные произведения.

Но — не сценарии для России.

Прилетев аэрофлотовским рейсом в Стокгольм, по русской привычке не осведомившись заранее, не знала расписания — на остров можно попасть либо самолетом (билет Стокгольм — Готланд довольно дорог), либо паромом. Оказалось, что паром отходит почти в полночь и прибывает в Висбю к шести утра. К парому из Центра города (он так и называется официально — City Centre и очень удобен, так как здесь сходятся и центральный городской железнодорожный вокзал, и порт всех дальнемаршрутных автобусов, в том числе соединяющих Стокгольм с аэропортом Арланда и с морским портом) я подъехала поздно вечером и вместо сказочного скандинавского корабля Скидбдаднир, летящего по водам, увидела нечто похожее на панельный дом с надписью «Destination Gotland» по борту и гигантской буквой «G», увенчивающей это наводяшее на мысль о «Титанике» сооружение. Паром скорее ужаснул, чем обрадовал. И все же усталость после многочасовой пешей прогулки по Стокгольму (а еще и после утреннего перелета из Москвы) взяла свое.

Разбудил воркующий, но настойчивый голос, объявляющий что-то на чистом шведском языке. Ни намека, ни словечка по-английски! Если не тонем (вроде — сирены нет), то — прибываем? Так и случилось. В результате — не видела, не успела увидеть, как подплываем к острову. Передо мной уже был трап — и вот я на дебаркадере, показавшемся со сна столь же высоким, как и сам паром.

В кафе, залитом утренним солнцем.

Тишина. Полная, абсолютная, невероятная тишина. Тишина, лишь подчеркнутая курсивом — неспешным разговором нескольких утренних посетителей — не пассажиров (без сумок, без багажа в отличие от меня, перегруженной целым чемоданом с книгами для работы), а жителей острова. Островитян. Кафе разгорожено чем-то вроде деревянной решетки пополам, и островитяне пьют утренний кофе на той половине, где можно курить — там на столиках есть пепельницы.

Тишина.

И все время, весь месяц на острове -

Ни разу не слышала не то что разговора на повышенных тонах — громкого голоса. Здесь говорят абсолютно отчетливо и ясно. Но — ничего, ничего не слышно! Шведский язык особой музыкальностью, на мой слух, не отличается — но он и не груб. Смягченный вариант германской речи. Есть в нем для меня, выброшенной на остров, прелесть непонятности: когда ехала из аэропорта на автобусе длинным, по здешним понятиям (час), путем, позади сидел малыш, который всю дорогу бубнил что-то свое. По-шведски, разумеется. Бубнил бы по-русски — голову бы оторвала. А тут — нечто неясное, плывущие звуки, ускользающие. Нешумный фон.

Впрочем, нет: одно исключение — и громкие, перебивающие друг друга голоса, и повышенный тон. Небольшая, но спаянная компания местных алкоголиков заседает на солнышке да с пивком в овражке за городской стеной.

Врачи говорят, что лечение тишиной (и, соответственно, молчанием) показано в случае многих нервных заболеваний.

Охотно верю.

Помню брезжущий в сознании сюжет шведского фильма. Типичная, как я теперь разумею, шведка (по экскурсионным заходам в магазины готового платья понимаю — их юбки и брюки на мне, отнюдь не малорослой по отечественным меркам, по земле пластаются) временно обитает в деревянном доме на берегу лесного озера — плавает, как рыба, прыгая в воду прямо с балкона. В тишине и молчании. Одна. После какой-то душевной драмы. Северной красоты женщина, озеро и дом — все в полной тишине.

И, конечно, «Молчание» Бергмана.

Бергман живет здесь, на острове. Только не на «большом» Готланде, а на острове острова, маленьком Форё, отделенном от Готланда (как от материка) узким проливом, через который ходит вовсе даже обыкновенный, сомасштабный человеку паром. И вот с этим паромом связана «островная» история, рассказанная мне Леной Пастернак — деятельной и домовитой душой Балтийского центра писателей и переводчиков (куда я и плыла и о котором дальше).

Паромщик водил этот паром лет эдак двадцать, а может, и больше: Готланд — Форё, Форё — Готланд… Всех окрестных жителей знал; знал и все их расписания и маршруты. Работал изо дня в день — привычное дело. Кто были его пассажиры? Обыкновенные островитяне: фермеры, крестьяне — на островах живут разведением овец да туризмом (но только два летних месяца). И вот тупо, как овцы, все движутся по известным дорогам, в известный час подъезжая к парому, который в свою очередь в известный час, со шведской точностью, минута в минуту отплывает и приплывает… плыть-то не более двадцати минут. И в один прекрасный день не выдержало свободолюбивое сердце паромщика, к тому же не дурака выпить: взял этот потомок викингов да и вывел свой паром с пассажирами не на знакомый путь, а в открытое море. Как корабль.

Нарушил безусловность/условность, расчисленность и постоянство.

Произошел в душе его — взрыв, а уж собирали последствия попавшие в историю пассажиры, внезапно оказавшиеся мореплавателями.

Впрочем, островная психология (и психика) — особое дело.

Вернемся к тишине. К молчанию. Бергман отправился жить на Форё — и обитает там уже не первый год. Если кто хочет себе представить местный береговой пейзаж, пусть вспомнит «Жертвоприношение» Андрея Тарковского: пустынно-ровный, плоский берег, безлиственное дерево, укрепленное в береговой гальке, молчащий мальчик в панамке и без умолку говорящий его отец.

В жилом домике балтийского литературного Центра дверь каждой из одиннадцати комнат, выходящих в общий коридор, по периметру обита мягким пластиком: закрывается бесшумно. Из коридора не доносятся никакие звуки. Впрочем, каким звукам здесь доноситься — молча. А если пишет — то уже не на трещащей машинке, а на компьютере. Или — рукой, то есть ручкой.

Балтика — в это время года, в апреле — тоже бесшумна, по крайней мере с этого, западного берега Готланда, который отдален от материка меньше, чем восточный. На восточном — волны шумят. А здесь — плеск-всплеск, не более того. Некое подобие волн возникает, если пройдет вдалеке корабль. Движется все: и корабли, и быстроходные паромы, и тихоходные — совсем без шума. Перемещаются в пространстве моря, ближе к небу, почти по линии горизонта, беззвучно. Громоздкий, как шкаф, паром — и вот он уже истаивает, уменьшаясь в размерах. И — нет его, исчез, как облачко.

Что шумит, так это балтийский ветер. Не просто шумит, а шумит со вкусом: воет, завывает в окнах, злится, выдувает, лезет в каждую щель, гремит всем, что ему под Руку попадется, мешает жить и работать, не только спать, путает мысли, бьет по сосудам, срывает капюшон и расстегивает куртку, со скрипом раскачивает безлиственные сучья старого дерева ростом в хороших три этажа, похожего на мировое древо — мифический ясень Иггдрасиль. Средневековая стена (светло-серого, пепельного камня) с башнями, которой окружен город, во вмятинах и щелях — туда проникал этот вездесущий и мощный ветер, выдувал песчинки и крошки, выскребал все. Звук ветра — самое настойчивое напоминание острову о том, где он находится, куда он брошен: в стихию, вернее, в стихии. Здесь быстро становится понятно, почему древние скандинавы, обожествляя окружающий мир, целокупно определяли природу: земля, где живут люди, — Мидгард, небо — Асгард, подземный мир — Хель (отождествляя «север» и «низ»)… По краям земли живут великаны — ётуны, а верх и низ связывает как посредник бесшумно снующая по деревьям белка — вот она скачет перед моими глазами…

После того как ветер прекращается (а кажется, что он, как живое существо, перелетает куда-то), становится особенно тихо.

И в этой тишине слышнее размеренный звон церковных колоколов — каждые полчаса, каждый час, а в восемь утра да в полдень — с перезвоном, с музыкой. Особо чуткие и нервные писатели и переводчики просыпаются ни свет ни заря — а кто и засыпает с трудом: колокольня-то высокая, но под горой, а дом наш стоит как раз наверху, над городом, почти вровень с колоколами. Однако колокольный звук тем хорош, что только подчеркивает тишину острова. После звона колоколов тишина сильнее, отчетливее, я бы сказала — звучнее. Особенно звучной была тишина пасхальной лютеранской ночи, холодной и ясной, полнозвездной, когда я вышла из храма, где в сдержанной и строгой пасхальной службе звучали орган и не согласное хоровое пение, а ясное и сухое перебирание четких звуков. Накануне, в субботу днем, я тоже зашла в собор — рыдал орган, на Богоматерь с младенцем была накинута черная траурная вуаль, а при входе, на пюпитре, записка крупными буквами наискосок: пока Христос в могиле, церковь мертва.

Тишина звучнее, если идешь по городу внутри стены, топаешь, цокаешь по вымощенной мостовой — при вечернем освещении, при косых лучах заходящего солнца, когда каждая плоскость, будь то розовая стена домика плотно прижатыми к ней, ищущими защиты от ветра стеблями шиповника, на котором только еще начинают лопаться почки, а под ним уже цветут анютины глазки, желтые нарциссы, а где и гиацинты, окно, затейливо украшенное деревянными птицами на тонких длинных ножках, обязательными лампами-фонариками, цветочными горшками, подсвечены — и оттого и цвет, и контуры предметов интенсивнее. Кажется, что интенсивнее становятся и звуки — и, в ответ, медленная тишина, повисающая между ними.

Какие звуки еще я слышала? Толстый и низкий гудок парома при отплытии. Самым настойчивым был звук… тракторообразного оранжевого уборщика-мойщика, который собирал мусор, мыл и выскребал булыжник вокруг дома чуть ли не половину рабочего дня.

Звуки природы только яснее и глубже делали тишину. Звук лебединых крыльев, полета стаи лебедей-сванов, — гудящий шелковый шум, растворяющийся в дымчато-сизом небе, мерцающем море, при закате. Это было так прекрасно, что даже слишком. Низко летела вдоль берега и стая серых диких гусей, и я близко видела их вытянутые длинные шеи, крупные клювы, даже — блестящие глаза. Шум крыльев был ровный, ясный, тоже шелковый, как будто птицы пели в полете. Чайки кричали, иногда — истошно. Самые элегантные птички среди чаек — черно-белые с оранжевыми длинными клювиками, быстро бегающие по прибрежной гальке, — молчали. Утки — перекрякивались, утки разные, пестрые, серые, коричневые, черно-белые, а утки-поганки — с хохолком на макушке. Крики, чуть ли не до драки, из-за пары — и территории, места для гнезда. Птичий шум и гам вдоль моря, птичий базар — а воспитанные готландские собаки на птиц не поворачивают головы, не косят глазом, не то что не гоняются — не лают, что само собой разумеется.

Городской стеной от моря защищен Ботанический сад. В нем — особая тишина, которую подчеркивает уже не плеск балтийской волны, а журчание искусственного, может быть, ручейка, истекающего из искусственной ракушки, похожей скорее на темно-серый таз, в котором стоит темно-серого цвета обнаженная дама, скорее неандертальского типа, вечно глядящая на море. В Ботаническом саду птицы другие, те, что не кричат, а поют столь замечательно, что следует приходить сюда ежедневно, Усаживаться на скамью с видом на расцветающую магнолию и слушать. Это и есть — тишина Висбю.

Абсолютно прозрачный воздух в сочетании с прозрачной водой. Прозрачность — одно из главных качеств здешней реальности-нереальности.

Нет никакого смога, потому что производства либо отдалены от Висбю, либо вообще исключены. Пыль я видела только в порту.

Мы с переводчицей из Германии Верой Штуц-Бисицки иногда, в особо солнечные дни, прогуливались после ланча к порту — там веселый шведский народ покупает себе мороженое и сидит за столиками на воздухе. Мы назвали это место своей «италией». Странное дело, но почему-то после всех красот природы людям хочется поглазеть и на успехи цивилизации — как будто они ревниво сравнивают: вот что смог сделать великий Господь, а вот что скромные работяги делают своими руками. Шведы, шведки и шведские дети греются на солнышке, как кошки, и поглощают мороженое фирмы «Мовенпик» на выбор: фисташковое, ореховое, малиновое, черносмородиновое, шоколадное, крем-брюле, алычовое, дынное, персиковое, кокосовое… все сорта не вспомню. И сидят они, а напротив сгружаются-загружаются платформы, с которых и несутся облака редчайшей для здешней местности пыли. Вот они, привычки цивилизации, — зачем-то людям нужно услышать в порту шум бесперебойно работающих машин и подышать этой пылью!

Прозрачность — рукотворная и нерукотворная. Нерукотворная — воздух, ветер, волна, всего этого здесь с избытком. Прозрачность деревьев — потому что в апреле еще не появились листья. Деревья и кусты демонстрируют безупречного изящества скелеты и скелетики. Сквозь них видно все — и берег, и волны, и небо в птицах. Прозрачное сквозит меж ветвей, и деревья сами стоят как образы деревьев, воображение дорисовывает их существование здесь, на берегу, в лиственной зрелости. Пока нет листьев, не угадать и породу. Прозрачность деревьев удивительно хороша — сквозь их изящество на просвет видна архитектура, которую вскоре, через неделю- другую, зальет зеленью. Сейчас же прозрачная хрупкость кустов и деревьев поддержана пробивающимися прямо из яркой щеточки расстилающихся газонов цветами — нарциссами, крокусами, тюльпанами, анютиными глазками. Лепестки просвечивают на солнце — доминируют желтый и голубой, два цвета шведского флага. У шведского короля 30 апреля как раз день рождения — шведы отмечают, в том числе и цветами, национальный праздник.

Праздников в Швеции не так много, как у нас. Вернувшись, я угодила просто-таки в праздничный переплет: сначала наша православная Пасха, потом 1 Мая, со всеми окружающими днями, которое плавно перетекло (с остановкой на праздничную и сверхпышную, на мой взгляд, кичево-безвкусную — чрезмерность золота, ковров, колоколов и т. д. — инаугурацию президента) в День Победы… В общем, как ни крути, а две недели отдай. Гуляем — все. Столь затянувшиеся каникулы происходят, наверное, оттого, что мы — в сравнении со шведами, которые отдыхают намного меньше, — очень хорошо живем. У нас библиотекарь в провинции получает уж никак не больше 400 рублей в месяц, а у них, на Готланде, две с половиной тысячи долларов.

У шведов национальным праздником стало вручение Нобелевских премий — за ним пристально следят ТВ, газеты и сами, разумеется, шведы; в нем участвует не только королевская семья, но и вся элита Швеции; оно растягивается на целую «нобелевскую неделю», потому что каждый день (в течение семи) происходит что-то важное: лауреаты произносят свои знаменитые нобелевские речи в отдельные дни на особых приемах.

Но так уж случилось, что «нобелевская неделя» в начале декабря (Нобель умер 11-го, и пик торжественной церемонии приходится на день его памяти) совпадает с предрождественскими праздниками, в течение декабря подробно и со вкусом отмечаемыми в Швеции. Особенно хорош праздник Святой Лючии, в сумерки разгоняющей мрак: из тьмы появляется хор девушек, одетых в холщовые длинные платья, с золочеными обручами- подсвечниками на головах, а на обручах зажжены мерцающие золотым огнем тонкие свечи.

Вообще вся «нобелевская неделя», с ее встречами, ланчами, обсуждениями, речами, выступлениями, церемонией вручения, королевским приемом в стокгольмской красного кирпича ратуше, застольем на тысячу с лишним гостей, требует особого и подробного рассказа: в другой раз, сейчас вернемся к прозрачности.

Прозрачность — закон жизни в Швеции. Кто, как говорится, нарушил — всем видно и заметно. Шведский король, будучи за рулем, превысил скорость на шоссе в аэропорт (сам! за рулем! король! без шофера! Ничего мой бедный разум, ежедневно наблюдающий пролеты на дикой скорости огромных кортежей роскошных автомобилей, в одном из которых сидит кто-нибудь из «начальства», городского или государственного, по Кутузовскому проспекту, не понимает). Нарушил — в Дании. Опаздывал в аэропорт — встретить дочку, будущую королеву Викторию. Так он извинился публично перед народом (в данном конкретном случае — датским). Вот она, прозрачность и ясность: не только в поступках, но и в проступках.

Прозрачность входит как непременное условие и даже стилеобразующий фактор в обыденную и необыденную шведскую жизнь.

Поговорим о стульях.

«Стулья» — есть такой мебельный магазин в Москве на проспекте Мира. Можно зайти в него, можно вспомнить и другие мебельные, а также интерьеры квартир — особенно новорусских (знакомых мне, как и каждому обыкновенному жителю отечества, по новорусскому кино, которое показывают по ТВ). Стулья — чем основательнее, массивнее, тем притягательнее и привлекательнее глазу нашего обывателя.

Здесь же, в Швеции, на острове Готланд, в городе Висбю, виденные мною через окна домов, а также в кафе и ресторанчиках, а также «у нас», в балтийском Центре, стулья — ажурные, легкие, почти невесомые, типа венских, с воздухом, «дырчатые», с плетеными, дышащими сиденьями, стулья, не загромождающие, не загораживающие пространство. Пропускающие воздух — и взгляд. Они могут быть с деревянными реечками, с полотняными спинками, складные либо фиксированные, с маленькими плоскими подушечками, брошенными на дырчатое сиденье, — но принцип их ясен. Такие же и лавки — между досками обязательно будут просветы, — и скамейки на берегу, и в ботаническом саду, и в собственных садиках.

Изгороди прозрачны и решетчаты отнюдь не всегда — но зато сами дома архитектурно решены так, что внутренние помещения через окна видны на просвет.

Не принято окна загораживать занавесками, шторами, жалюзи и т. п. изобретениями, исключающими вторжение любопытного взора в незащищенное интимное пространство жизни.

Внутреннее пространство дома и убранство комнат открыто — мы ничего не скрываем.

Но так же не принято и в окна заглядывать.

Самая большая комната — гостиная на первом этаже дома, выходящего розовой, серой, белой, желтой, терракотовой стеной и парадной дверью прямо на улочку, мощенную гранитом, — открыта вашему взгляду несколькими окнами, в том числе и угловыми, и с противоположной стороны. Окна — не очень большие — все вместе создают эффект прозрачного и легкого помещения, уставленного старинной, но тоже (стулья!) полупрозрачной (в том числе и плетеной) мебелью. Стены же украшены, как правило, картинами и стеллажами с книгами. Много цветов — и на подоконниках, и срезанных — на столах. Много живых, вьющихся растений, фикусов. А на подоконниках — особое искусство натюрморта, в каждом отдельном окошке — свое.

Кстати, современные фабрики шведской мебели, чья продукция сосредоточена в знаменитых общедоступных магазинах IKEA, тоже изготавливают легкие просвечивающие конструкции, которые каждый покупатель волен собирать по-своему, как ему удобно. И — докупать, пересоставлять, пересобирать из реек, досок и кубиков, когда захочется. По этому принципу для гостиной на мансардном этаже балтийского Центра покупают книжные стеллажи.

В городе Висбю есть и свое высшее учебное заведение — Университетский колледж, где одна тысяча двести студентов учатся два-три года. Отделения: экономики, менеджмента, археологии, истории искусств. Располагаются университетские помещения в том числе и в здании бывшей фабрики, остроумно включенном архитектурным замыслом в объем. Объем этот организован легкими, алюминиевыми и деревянными, балками, между которыми торжествует все тот же принцип: широкие стеклянные поверхности на просвет. Лена Пастернак вывела меня по длинному университетскому коридору на балкон, полностью прозрачный, как бы летящий над городом — со всех сторон «закрытый» стеклянными стенами. А в мансардных аудиториях — полупрозрачный скошенный потолок, сквозь который видно изменчивое балтийское небо.

Такое включение — вообще принцип здешней архитектуры начиная с незапамятных времен. Церкви на Готланде ставились сначала эдакими небольшими каменными домиками, с пристроенной с востока апсидой для алтаря; на следующем этапе это романское сооружение увеличивалось за счет более крупного нефа с западной стороны, а предшествующее здание в него как бы включалось; на третьем, готическом этапе неф перестраивался, а не уничтожался, так же как и романская башня- звонница: так что все сохранялось (принцип «матрешки»), а не разрушалось — дабы после разрушения строить заново.

Но, конечно, из правила есть и исключения — так цистерцианский монастырь XII века в городе Риме (что в центре острова; по легенде, здесь после падения Римской империи хотели основать новый Рим) был разобран почти до основания теми, кто возвел из камушков бывшего монастыря здание для нового епископата.

Я приехала сюда в апреле, во время весны света. Свет прибывал каждый день, закат все откладывался, ежевечерне припозднялся — вот уже на четверть, на полчаса, а в конце моего пребывания не меньше чем на час. Осенью и зимой здесь становится с каждым днем мрачнее, день совсем короток, и прозрачность тогда — уловитель ускользающего света, каждого солнечного лучика, с любой стороны; карлика Аустри, Вестри или Судри. Не упустить, не проворонить. Прозрачность компенсирует дефицит света. А еще, конечно, свет искусственный: в каждом окошке либо стоит свеча в подсвечнике, либо лампа, либо над подоконником висит один, а то и два маленьких светильника: по вечерам они зажигаются мягким розовым, белым, желтым светом. Электричество здесь никто не экономит, окна балтийского Центра светятся даже ночью. Цена на электричество не поднималась в Швеции с 1946 года. Этот свет и поздно вечером, несмотря на полное отсутствие на улицах людей, делает Висбю уютно-сказочным: освещает домашние инсталляции, на каждом подоконнике — особые. На одном — цветущие фиалки в двух обливных темно-синих керамических горшках, а между ними — начищенный, сверкающий медью шандал, над ними — две конусообразные крошечные лампы в оранжевых абажурах. На другом — беломраморная обнаженная фигурка, рядом — чайная роза в фарфоровой вазе. Любимый мотив — деревянные птицы на изящных утонченных ножках, птицы и камни, камни серые, белые, красные, иногда — черные. Прозрачное, подкрашенное синим или зеленым старинное стекло — бутыли, бокалы, между ними, по контрасту, массивные медные или латунные миски. Вырезные бумажные птицы, подвешенные на невидимых нитях, колеблются в теплом воздухе лампы, освещающей их снизу.

Разгонять, укрощать, прорывать тьму и мрак, победить царство ночи, противостоящее небесным валькириям, царство холода и подземелья, — вот цель и задача.

А еще зимой около ресторанов и кафе возжигают масленки и факелы с живым огнем, прозрачно трепещущим на ветру. Ведь темнота тоже может стать полупрозрачной.

Витрины артгалерей похожи на обычные городские, и наоборот. Жизнь в Висбю в некурортный сезон замирает, город впадает в спячку, но я видела, как он постепенно, к Пасхе, просыпается; затрепетали по ветру флаги и флажки, обозначающие здесь, что заведение открыто; распахнула дверь современно-модерновая художественная галерея по моему пути в продуктовый магазин — переложили в витринах по-новому черные и белые камни, выставили вырезные каменные вазы.

Даже камень сделан прозрачным. Дырчатым. Чуть ли не сетчатым.

Витражи храма Санкта-Мария (храм, между прочим, двенадцатого века) тоже пропускают много света — на витражах небесный Иерусалим очень похож на город Висбю, типичные готландские белые домики с красными черепичными крышами; а на других — черные (как упитанные дрозды в ботаническом саду) и белые птицы. Храм тоже полон света, льющегося со всех сторон. Со Страстной пятницы освещение было совсем погашено; храм стоял темный, мрачный, как могила; в Страстную субботу перед литургией живой огонь был разведен на площади перед храмом, епископ сначала окропил его, освятил, затем зажег от него толстую свечу, больше похожую на небольшое бревно, а уж от нее зажигались свечи тех, кто входил в храм и вносил постепенно свет, потом зажигались свечи на паникадилах, свет прибавлялся и прибавлялся, орган играл громче, а хор пел веселее, и так — до яркого, полностью включенного света во всем храме, рассиявшемся и распевшемся с приходом полуночи — и с Воскресением. Победа света над тьмой была главным действом в этом протестантском, но отчасти и языческом празднике. Языческом еще и потому, что ему предшествует в Страстной четверг обязательный марш ведьм — их в этом году на городок с населением около двадцати тысяч набралось две с половиной тысячи. Откуда? Рассказываю.

В этот самый четверг мы с Леной днем пошли в университетский колледж, и я постояла на прозрачном балконе, прогулялась по учебным аудиториям, просмотрела программы, потом мы перекусили (время ланча для всей Европы святое) в столовой колледжа, где «дагенсланч» для студента стоит 35 крон (около 4 долларов), такой же для преподавателя — 55 крон (6 долларов). А потом зашли в упоительный магазин, где торгуют чаем (более 50 сортов вразвес), кофием и «тысячью мелочей», имеющих к ним отношение, — изготовленными по бабушкиным рецептам сладостями (включая марципановые яйца всех мыслимых и немыслимых цветов и размеров), ситечками, кофейниками, чайниками, ложечками, чашками и чашечками разнообразных фирм и стран. Мне больше всего понравились классические обливные английские чайники (одноцветно синие, зеленые, коричневые) ценою не меньше пятидесяти долларов за штуку. И вот любуюсь я этими чайниками, пока Лена выбирает яйцеобразные пасхальные подарки для родных и близких, и вижу рядом девочку в косынке узлом под подбородком, как у нас в деревнях, с крупнонакрашенными по лицу рыжими конопушками, подведенными черным бровями и красным — щеками. Оказалось, что это и есть одна из двух с половиной тысяч, то есть натуральная ведьма, и вот они все уже идут маршем по главной торговой улице, веселя народ, ведьмы и ведьмочки, а то и затесавшиеся ведьмаки. Ведьмочки еще и торгуют всякой ерундой, чтобы им дали денежку. А на следующий день, в Страстную пятницу, другие, а может, и те же самые люди направляются от главной, торговой площади Висбю шествием на гору Голгофу. С деревянным крестом первым идет пастор. Католичество здесь в явном меньшинстве, лютеранская церковь не отделена от государства, но в лютеранском богослужении я заметила элементы католической службы, да и иконы в церкви есть православные — экуменизм! К шествию на Голгофу допущены представители всех христианских конфессий, и все печально движутся на гору, на самое мрачное место, место повешения (в Средние, разумеется, века) за городской стеной. Там водружают крест и совершают молебен. На крепком балтийском ветру, на самой высокой точке окрестности.

Но вернемся к теме прозрачности.

Среди готландских (висбюских) ремесленников особо почетное место занимают стеклодувы, и все их действия открыты — заходите, глазейте, восхищайтесь, выбирайте, покупайте. Вот она, печь под полторы тыщи градусов, вот и готовые изделия, хрупкие и прозрачные. Глаза разбегаются — руки тянутся к кошельку. Представляю себе, что делается, когда в городе полно туристов; сейчас не сезон, и город прозрачен, и стеклодувы доступны, и ухожу с подарком — чудесным бокалом голубого стекла на длинной-длинной ноге. А по бокалу — как сороконожка пробежала, цепь крошечных пузырьков, это считается брак, и оттого бокал дешевле, а по мне — так гораздо лучше. Пузырьки в стекле — как прозрачность в прозрачности, прозрачность в квадрате. И бутылки здесь есть с круглой выдутой мастером обливной дыркой посередине — затейливые, тоже вдвойне прозрачные.

Когда идешь по дорожке вдоль моря, за пределами старого города на берегу встречаешь современное архитектурное сооружение, состоящее из двух огромных цилиндров, полустеклянных, полукирпичных, соединенных прозрачными переходами. Это местная городская больница, и палаты для тяжелых больных, неходячих, расположены так, что окна полукругом выходят на море и небо, знаменитые балтийские закаты заходят в помещение. Лена рассказала, как посещала знакомого больного, — и, войдя, уставилась на потрясающий закат. Пейзаж — феерический и каждый вечер разный по краскам — с доставкой больному. А рядом с больницей вертолетная площадка для тех, кого с острова срочно надо доставить в больницу. Или — перевезти из больницы в Стокгольм, если потребуется. Медицинская забота о человеке здесь, в Швеции, бесплатная, как и забота об образовании.

Изножье больницы почти подходит к берегу моря, где гнездятся птицы.

Вертолет с красным крестом на пузе я видела собственными глазами — вдруг зажегся красный светофор, прямо на дорожке, перед пешеходами и автомобильной трассой, заверещал сверху-сбоку, вылетел из-за мыса, приземлился на круглую красную площадку, огражденную прозрачным (!) пластиком.

И здесь болеют, и страдают, и умирают. Но — не слышно и не видно страданий, болезней и плача.

Шумят прозрачные крылья вертолета. Летят, перебирая прозрачными в полете крыльями, птицы. Плещется прозрачная волна. Мелькают прозрачными колесами велосипедисты.

Все пропускает свет: влага, перебирающие ногами люди, велосипеды, даже больница. Колокольня. Церковь. Руины.

Висбю — обладатель коллекции руин средневековых церквей и монастырей. В церкви Святого Духа епископ в XI веке благословил тех, кто нес христианство в Ригу. Руины величественны и прозрачны, стоят, как старые архитектурные замыслы, уже прочерченные в камне, поросшие плющом, с зелеными газонами — травяными коврами — внутри. Почему, откуда эти руины, если на острове действуют более девяноста прекрасно сохранившихся церквей (XI–XVI веков)? Результат войн с завоевателями- датчанами? Результат реформации — обезлюдевшие, оставленные без присмотра католические, в прошлом мощные храмы? Высоченные стены, ребра готических перекрытий, стильные арки, фигурные порталы — покинуто, призрачно. Но сама земля, видимо, хранит особую память: современная городская больница расположена не так уж далеко от руин церкви Святого Георгия — церкви госпитальной, рядом располагался в Средние века лепрозорий. Да, на остров Готланд увозили безнадежных заразных больных, там для них был устроен последний «остров острова». Остров — Isola, отсюда — изолированный, то есть островоподобный, островной, закрытый со всех сторон. (Между прочим, итальянский ресторанчик в Висбю его хозяин-грек назвал «Isola Bella», прекрасный остров. Ресторан расположен на глубине подвала, под сводами, окошки крохотные — как бы не по нашей теме… Но у каждого такого темного ресторанчика есть светлый и прозрачный двор, где накрываются, чуть весна, столы, где стоят разные, совсем разные — американцы содрогнулись бы от полного отсутствия стандарта — стулья для посетителей.

Хороша жизнь в апреле — световой день все увеличивается, прибавляется, рамки дня раздвигаются, и на ритуальный ежедневный просмотр балтийского заката я слетаю с горы к морю все позже — и там, около воды, почти всегда застаю рассудительную Ингриду. Ингрида проводит за письменным столом часы напролет, начиная свой переводческий труд чуть ли не с рассвета: она работает в Риге в информационном ооновском центре, сидит в конторе с девяти до шести, для собственных дел времени и сил не хватает. Два года Ингрида училась в аспирантуре Хельсинкского университета, и ей нравится все финское: в местном магазине она выбирает финские молочные продукты, хотя они и дороже. Отсюда, с Готланда, она возвратится не прямо к себе в Ригу, а завернет на пару дней в любимый Хельсинки — там сейчас проходит выставка одного художника, разумеется тоже финского.

Ингрида спокойная, с выдержанным нордическим характером, очень настойчивая. Окна ее кельи выходят прямо на мощное тело собора — за ним прячется море (и закат, закат — вот что главное). Ингрида говорит, что иногда, в минуты особой красоты моря и неба, ей хочется взять да и передвинуть собор влево или вправо. Так и вижу округлые латышские руки, переставляющие собор, как игрушку.

Умная Ингрида заманивает на выставку своего любимого художника Зомберга — в Интернет. И вот вечером мы усаживаемся втроем (еще и Вера присоединяется) у компьютера — чувствую себя как на спиритическом сеансе — и «вызываем» хельсинкский национальный музей «Атенеум», кликаем мышкой выставку и добрых часа два рассматриваем картины и рисунки. Это мой первый опыт посещения музея и выставки в Интернете. Что сказать? Ну вроде как альбом перелистываешь. И тут же — снимаешь (бледные, правда) копии с особо любопытных тебе образцов.

Художник и впрямь оказался замечательным — во- первых, эпоха из предпочитаемых мною (начало века, арт-нуво), во-вторых, удивительно пластичен, прекрасный рисовальщик и иронический символист: много рисунков, изображающих «смерти», то есть разнообразные человеческие скелетики, — за работой, на отдыхе… Например, скелетики ухаживают за цветами в «Саду смерти»: кто поливает грядки из лейки, кто тяпает тяпкой, а кто пропалывает сорняки. Еще серия рисунков: бесы (крестьянского типа и облика) с бесенятами, чисто гоголевские: бес с перевязанной щекой мается зубной болью, принаряженный бес идет в гости, бес пашет, бес с семейством переезжает на другое место жительства (на телеге одинокий стул и боле ничего), бес с двойняшками на руках… Если скелетики вполне довольны своей жизнью, то бесы с бесенятами и бесовками грустны, несчастны, депрессивны. Я «выловила» на принтер для себя две картинки: одна, под названием «Arvostelija», то есть критик, 1908 года, изображает женщину в плетеном кресле, склонившуюся над листом бумаги; на другой, «Река жизни», — закутанная в белое высокая фигура веслом управляет ладьей, загруженной книгами…

Время года — неустойчивая весна, апрель, снег, дождь, солнце, бури, цветы, удлиняющийся световой день — такое уж мне выпало счастье — совпадает с неустойчивым настроением обитателей литературного домика: все стараются работать в тишине и спокойствии, но постоянные перемены давят на психику и выдергивают из режима. Только Ингрида настойчиво осуществляет задуманный план — к Пасхе перевести аж целую повесть. Впрочем, и ей нужны какие-то развлечения: например, «попасть» на выставку через Интернет.

С эстонским прозаиком Рейном дело обстояло сложнее. Огромный розовощекий блондин с «хвостом», выпускник Тартуского университета, ныне в свободной Эстонии зарабатывающий деньги путем зимней продажи собранных летом трав, Рейн с раннего утра на велосипеде отправлялся в леса и поля за черемшой. Рейн не выдержал расчисленной скуки домика, душа его захотела праздника. Праздник продолжался дней пять: мы осторожно стучали в окошко, чтобы проверить, жив ли, а сердобольная Вера даже варила и относила ему супчик, чтобы облегчить его послепраздничные страдания. Но и с этим справились — и Рейн, провожая меня, загрустил: все мы здесь быстро привыкли к компании.

Самый трогательный среди всех обитателей был господин из Любека, так мы его окрестили: он приехал в Центр всего на десять дней (школьный учитель, он мог уехать только на каникулы). Господин из Любека приплыл на пароме вместе с собственным автомобилем, а в автомобиле прибыли сюда, на Готланд, и любекские сухие супы и консервы — вспомним байки о быте советских артистов на гастролях! Господин из Любека, маленький, но полный, присоединялся к общей трапезе со своим супом. Господин из Любека был явным романтиком — автор книги о Гамсуне, сейчас он писал книгу о море, в разных жанрах — стихи, проза, эссе. Потому каждодневно он с холщовой торбочкой, в которой были термос, книжки (о них отдельно) и тетрадка для записей, шел далеко, вдоль берега, устраивался там, как птица на гнезде, и наблюдал. Так вот, среди книг (а он их мне трогательно показывал) оказался томик… переводов на немецкий Назыма Хикмета. Никакую идеологию господин из Любека в расчет не брал, ему это неинтересно: он выискал у Назыма стихи о море.

О Кьеле надо сказать особо: он пишет свою вторую книгу, первая имела успех, несколько раз переиздавалась и переводилась на другие языки. Кьель — швед, шведскоязычный и шведскопишущий гражданин Финляндии. Он родился в послевоенной бедной Финляндии — детей тогда для поддержки здоровья отправляли из страны в семьи благополучной Швеции. Отправляли и финнов (по происхождению), и шведов: дети выросли и ездят в гости к своим вторым, «шведским» родителям. Вот об этом-то детском-недетском опыте и написал Кьель свою первую и очень успешную книгу.

Финляндия — ближайший сосед — много лет подчинялась не только Российской империи, но и — Швеции. Сейчас независимая Финляндия развивает свою экономику бешеными темпами — она на третьем месте в мире по развитию (мы — для сравнения — тоже на третьем месте из сотни стран мира, но снизу).

Кьель — темный шатен с синими глазами — изящный, нервный, быстрый, к концу срока изнемогающий от постоянного напряжения, концентрации всех сил. Устроить праздник подобно Рейну? Это не для него. Кьель смотрит по вечерам в телекомнате на мансардном этаже спортивные программы. Или тоже ходит по вечерам к морю; замечен в Ботаническом, при созерцании цветущего магнолиевого дерева. Кьель скучает по дому, по двум своим сыновьям: то и дело звонит по общему нашему телефону домой в Хельсинки.

Сана — поэт, ей двадцать пять, она, в отличие от Кьеля, «финская» финка. Маленького роста, «с небольшой, но ухватистой силою». Наголо обритая — голова смешная, круглая, детская; черная одежда: однажды Сана вышла в коридор в пижамке серого цвета: лучше работается, когда телу свободно! Сана смеется всеми сразу крупными белыми зубами. Сану навещает сестра — худенькая, вся в сине-джинсовом, в панамке и со штативом: сестра — фотограф. Мы ненароком оказались свидетелями их встречи: сестры кинулись друг к другу с визгом, как будто сто лет не видались. А назавтра они уже ехали на велосипедах на пикник, с клетчатым пледом и корзинкой с едой на багажнике.

С немецкой переводчицей Верой читатель уже знаком.

Вера приехала сюда «дочищать» перевод книги Дины Рубиной «Вот придет мессия!». Каждый день у нее накапливались ко мне трудные вопросы — чаще всего связанные с виртуозным использованием Диной обсценной лексики, вернее, трансформацией этой лексики в израильском варианте. И вот представьте себе: сидим мы с Верой на скамейке, под нами — храм, крыши, море крыш, и просто море моря, красота неописуемая, а я ей объясняю смысл сами понимаете чего. Вера мучается, ибо немецкое чувство юмора в языке требует анально- фекальной, а отнюдь не генитальной лексики. Поэтому Вера очень радуется, когда в тексте у Дины возникают слова, образованные от корневого «говно». Вера — верный друг в прогулках и в питании: она готовит, а я нахваливаю. Вера — редкий человеческий экземпляр: она с мужем и детьми сумела официально эмигрировать из Восточного Берлина в Западный в 1985 году. А в 1989-м, как все знают, рухнула Берлинская стена — и весь Восточный Берлин стал просто Берлином (как, впрочем, и Западный). И весь день напролет после крушения стены к Вере шли и ехали на метро гости, друзья и родственники из бывшего Восточного Берлина. Покойный Верин отец был журналистом, коммунистом, из идеалистов, действительно верящих, с клеймом Заксенхаузена на руке.

Никого здесь не смущает разностильность. Никто не придерживается стандарта. Все оформляется так, как сложилось.

В этом одна из тайн шведского уюта и готландского своеобразия. Что особенно контрастно по отношению к американскому, да и к швейцарскому, французскому и т. д. «дизайнам».

Уклад жизни, который складывался здесь столетиями, побеждает само понятие моды и создает непринужденную и живую среду обитания, в которой люди чувствуют себя хорошо (избегаю слова «комфортно»). Хорошо и уютно.

Хотя, возможно, это идет — не скажу от бедности, скорее — от скромности, ограниченности средств.

Готланд — самая бедная из шведских провинций, губерний, здесь они называются «лены». Заработная плата сравнительно невысока, а в налоги уходит 33 % (был еще до последнего года плюс 1 % — на церковь). Это очень много.

Особенное, выдержанное обаяние домашних интерьеров, которое я, любопытная, наблюдала через прозрачные окошки, украшенные натюрмортами, обеспечено тем, что столетиями здесь ничто не уничтожалось. Катастрофы последних веков обошли нейтральную Швецию стороной. Да и наше бредовое понятие о том, что все приходится каждую пятилетку начинать сначала, — тоже. Не было ни экспроприаций, ни разрушений. Никто мебель, книги и картины не жег. Сохранение — залог шведского (готландского) быта.

В домах и квартирах Висбю я не бывала, а вот о кафе и ресторанах имею некоторое представление, поскольку они, в отличие от московских, по ценам доступны. И в их интерьерах славно то, что деревянные столы и стулья, собранные вместе, могут быть разными, а вовсе не одинаковыми. При этом общий стол — для кофе и сладостей, например, — может быть совсем стареньким, выкрашенным какой-то голубенькой краской, слегка щербатым, но чрезвычайно, разумеется, чистеньким и аккуратным. И никакого «ансамбля»! Ансамбль — подозрительное свидетельство либо плохого вкуса, либо «новизны» предпринимателя, отсутствия у него истории, родословной. В углу ресторанчика чашки для чая и кофе стоят на старинном комоде — совсем из другой эпохи, от «второй» бабушки. И чашки-то все разные, тонкого старого фарфора — которая белая с мелкими розочками, а которая зелененькая. Понятие «сервиз» здесь, в кафе, вообще отсутствует. Каждая вещь имеет свою теплоту и свою историческую глубину. Собираются вместе чашки, блюдца и тарелки по одному лишь признаку — общий размер и примерно общее время происхождения, чего нельзя сказать о мебели. Ты сам подходишь, выбираешь себе по эстетическому вкусу чашку, а потом сорт чая, берешь ситечко и завариваешь свежий чай кипятком. Можно выбрать специальный готландский чай с добавками цветов и листьев.

Стены в помещении могут быть просто выбеленными, как холст, а могут быть разрисованными еще в XVIII веке: в русском ресторанчике под названием «Бар-бушка», где неплохо варят борщ, стены расписаны какими- то чудесными пальмами по сизому полю. А потолки — между деревянными балками — серо-голубые, как балтийское небо. Филенчатые старые двери выкрашены квадратами. Стулья поскрипывают и попискивают.

В рыбном ресторанчике, что на торговой площади, развешаны старые рыболовецкие снасти, а посетители сидят на простых лавках за покрытыми клеенкой столами. Здесь готовят из свежей, утром пойманной рыбы.

Как только выглянуло солнце, два стола с лавками вытащили на тротуар, если посетителей нет, на солнышке греются хозяин и помощник. А в «Бар-бушке» все делает одна (одна!) светловолосая и суровая особа в джинсах. (Отсюда, кстати, и доступные цены.) В кафе «Розас», где пекут совершенно замечательные блины, работают три женщины: старшая, ее совсем юная дочь и сестра. Семейный бизнес! Есть кафе, которые открываются только на субботу и воскресенье, а есть одно таинственное, в которое мы с Верой еле успели. Не в сезон открытое исключительно по воскресеньям, с двенадцати до пяти. Оно расположено в крошечном угловом средневековом домике. Занимает кафе одну комнату, чуть больше 20 метров, с камином и фортепьяно. Три столика. Маленькая кухня плюс сверкающий чистотой санузел. Хозяин, хозяйка, трое детей. Хозяин, высокий, в очках, с бородой, в длинном синем фартуке, общительный, дружелюбный, рассказал, что это домик его родителей, а они сами живут в «большом» Висбю, по воскресеньям пекут пироги, торты и печенье, приезжают сюда и принимают посетителей. Я съела огромный кусок пропитанного портвейном орехового пирога и выпила крепкого и обжигающе-горячего шведского кофе, который наливают тебе из кофейника прямо в кружку со взбитым в пух молоком. Кружки, кстати, опять-таки все разные, но из рук одного изготовителя, вернее, двух керамистов, плакатик с их лицами укреплен на заборе внутреннего дворика. Понравилась вам необычная кружка — вот лица тех людей, которые ее придумали и «выпекли», вот и адрес, можете навестить мастерскую.

Внутри кафе в «желтом домике» вся мебель тоже, как вы понимаете, семейная, это просто-напросто обычная здешняя гостиная, в которую вас пригласили. И разумеется, ничего нового для бизнеса не приобретали.

Полное отсутствие стандарта — в меню, обстановке, интерьере, одежде.

Остров.

На остров завезти, с острова вывезти — тоже проблема. Проблема заработать деньги на земле, в которой камней больше, чем почвы.

Говорят, что молодые все-таки уезжают.

Здесь, на острове, есть счастливое — для тех, кто приезжает на время или бежит навсегда от гнета цивилизации, — ощущение густого и медленно текущего времени. Следуя мифологии, это не время, а мед, священный мед струится по круговороту жизни. Мед — источник ее обновления. Мед или неиссякающее медовое молоко волшебной козы Хейдрун (коза, олень, а также волк Фенрир — звери священные. Ни волков, ни оленей я на острове не встречала, а вот ежиков видела). Стрелкам лень ворочаться на циферблате. Никто никуда не спешит. Все успеется. Автомобили по городу проезжают редко, и они — не из дорогих, отнюдь не последних марок. Остров и город живут спокойно, консервативно, в достойной скромности. Когда возвращаешься в Стокгольм, то сразу это подмечаешь. Красота пейзажа и архитектуры тоже не из тех, что поражают воображение и бросаются в глаза. Общий стиль один: жизни, быта, бытия.

Проходят годы, два-три десятилетия, и покинувших остров тянет обратно. Они возвращаются. Дома здесь в хорошей цене и еще дорожают, спрос есть, снять жилье трудно, студентам не хватает общежитий, в городе теперь много молодых лиц, так что возрастной состав на острове обычный, это не остров старых или выпавших из «прогресса» людей. Но ощущение замедленной, консервативной жизни тоже есть. Может быть, обманчивое: иногда представляется, что город больше спит, чем бодрствует. Гостиницы пока пустуют, парикмахерские почти все закрыты; кажется, что и в части домов еще не живут, что обитатели приедут лишь на лето как на дачу (хотя никакие окна и двери не заколочены). Может быть, в изолированном пространстве острова время движется иначе, чем на материке? У меня — из московской жизни, где стили, эпохи, времена перемешаны, из жизни, хотя и отстающей от американской (например) на несколько десятилетий, но тоже сумасшедшей, здесь было ощущение спокойствия: как будто я куда-то вернулась, в знакомое время, в детство, когда живется ясно и прочно.

Ощущение безопасности, может быть.

Ни поездов, ни несущихся автомобилей, ни грузовиков, ни автобусов, ни толпы. Ни метро. Даже самолеты в небе редки — хотя на острове есть свой маленький, почти домашний по масштабам аэропорт.

Приход парома — событие.

Поздно вечером, насытившись Интернетом и отпав, как крови напившаяся пиявка, от компьютера, я вышла на воздух, чтобы пройти пять шагов до спального домика. И увидела под черным звездным небом в черном море движущуюся бижутерию, переливающуюся вспыхивающими гранями огней, — неуклюжий днем, громоздкий паром, как огромная роскошная брошь, передвигался по черному, извините за тривиальность, бархату.

Я срочно призвала к созерцанию этой красоты немецкую переводчицу Веру, эстонского прозаика Рейна, повседневно живущего на острове Сааремаа, а также латышку Ингриду, переводчицу со шведского.

Потому что приплытие парома — здесь целое событие.

Представьте себе этот паром, трехкупольный храм у нас под боком, под горой, усыпанной цветами. Спящими, закрывшими свои тюльпаньи и крокусовые головки в ночи. А вдали — подсвеченные розовым каменные ребра готических руин, и средневековая крепостная стена, обнимающая спящий город, и белая-белая, яркая от электрического света пристань.

Камень на Готланде по преимуществу светлый. Известняк. Или темно-розовый — гранит. Вдруг из земли возникает нерукотворная стена камня, в несколько метров высотой — похожая на городскую, ту, что с башнями. Башни, кстати, тоже XII века, еще не круглые, а прямоугольные: круглые — это позднейшее техническое достижение, они более стойки под ядрами. Здешняя стена, здешние башни предохраняли только от стрел.

Камень в Скандинавии, здесь, на Готланде, — всё: и строительный материал, и защита, и нападение; и даже аналог бумаги. Потому что именно на плоских камнях сохранились руны, т. е. «картины», которые рассматривались мною в Историческом музее Готланда: ладьи, человеки, сражения на море, послания, письма, сказания и стихи. Камень тверд и непрозрачен — он подпирает весь прозрачный готландский мир, камень — основание всему. Камень — очаг, и камень — надгробие: у храма, в траве — каменные плиты с надписями, а иные — вынуты из почвы и стоят, прислоненные к стене. Камень — залог уютной жизни, и камень же — эпилог ее. Вдоль побережья, если пройти от города километра два, возникают выветренные нерукотворные изваяния; на восточном побережье они организуют целые пространства, каменные музеи под открытым небом. Стокгольм весь связан мостами — связаны камень дворцов и быстротекущие воды; на Готланде камень связывает пейзаж в единое целое. Викинги собирали остроконечные валуны и выкладывали ими по земле ладьи-захоронения, иногда захоронения продолжаются цепью ладей-звеньев. Деревья и кустарник на берегу вырастают, кажется, прямо из камней — неведомо как, без почвы. Цветущий куст на булыжнике. Ярко-желтый. Без листьев — пока. Когда пройдет пора цветения, куст поменяет цвет на зеленый. Но я этого уже не увижу.

Камень цвета холста сопровождает всюду; и меня охватывает болезнь собирания камней: иные из них — бывшие кораллы, с отпечатанными на поверхности причудливыми растительными рисунками. Чайки быстро ходят по прибрежным камушкам, как мы по булыжной мостовой, перебирая длинными ногами. Я привезла с собой на память небольшой серый камень, черную деревянную птицу на спице-ноге и белую шерстяную овечку: организовала на книжной полке мини-Готланд.

Если столько камня — то, разумеется, есть и каменщики. То есть масоны. С высоты руин церкви Святого Духа как на ладони виден здешний масонский двухэтажный дом: в масонах состоит богатая и старинная по роду часть обитателей. Масоны помогают благотворительностью разным общественным начинаниям, тем, что к пользе и славе острова. Подкидывают денежки (правда, не такие большие) на конференции, на стипендии, на гранты. Масонская верхушка входит в состав разных городских организаций и советов. На острове есть и Ротари-клуб, и отделение Лайонс — вот бы разгулялись идеологи наших суперпатриотических изданий! Однако здесь, в Швеции, почему-то (привет журналу «Наш современник») масонов никто не относит к «врагам» и «вредителям»: они помогают своему королевству, и репутация у них отличная. В начале июля масоны проводят праздник купания: поскольку они проповедовали здоровый образ жизни (и они же основали здесь Ботанический сад), прививали населению любовь к водным процедурам, к плаванию в открытом море, то в определенный день современные масоны выносят в море старинную купальню, осуществляют свой масонский заплыв и вознаграждают себя потом стаканчиком хереса.

Островитяне, то есть жители Готланда, вернее, обитатели Висбю, горожане, отличаются от прочих шведов особой контактностью. Странно было бы услышать в Стокгольме «здравствуйте» — а здесь дети, как было (может, и есть) у нас в деревнях, здороваются с прохожими. Если идешь, гуляя, по длинной дорожке вдоль моря, то и взрослые могут тебя поприветствовать. Обязательно здороваются с покупателем продавцы и кассиры в наисовременнейшем магазине. (Поздоровались со мною и по-русски: кассиром в огромном магазине служит Ольга, жена русского тренера местной хоккейной команды, — хоккеисты, кстати, проносились мимо меня на роликах вместо коньков, тренируясь на прогулочной дорожке.) Черта провинции? Быть может. Но отнюдь не всякой. Да и провинцией — в нашем смысле слова — здесь не очень- то пахнет. Едет на машине, сам, естественно, за рулем, вице-губернатор острова — приветливо машет рукой. Кстати, здесь, в Висбю, соперничают губернские власти с муниципальными (с «коммуной»). Соперничают — за распределение государственных денег, поступающих в бюджет острова.

Спускаемся на прогулку с велосипедами по узкой мощеной средневековой улочке, круто, но с изгибом спускающейся к морю; через дорогу, стоя на порогах своих домиков, один из которых прирос к городской стене, переговариваются пожилой мужчина и спелая, яркая женщина (подбоченившись, в чем-то домашнем). Лена Пастернак — ей, незнакомой, с восхищением: «До чего ты хороша!» Именно ты — это я хорошо улавливаю. Просто так, выражение радости и удовольствия — от созерцания. В другой раз тоже на улице, проходя мимо, старушка-одуванчик, чудная, в розовом беретике кокетливом на седых кудряшках, что-то весело говорит нам: оказывается, радуется, что у березы уже появились листья! Лена первый раз в жизни эту старушку видит, но так же весело ей отвечает. И это здесь, на острове, — нормально. Я уж не говорю о том, что при втором посещении кафе «Розас» я была опознана хозяйкой как своя.

Готланд расположен в девяноста километрах от шведской стороны материка, в ста тридцати — от Риги, в пятистах пятидесяти — от Петербурга и на таком же расстоянии — от Гамбурга. В часе полета от острова в девяти странах живут шестьдесят миллионов человек. С XII века Готланд — перевалочный пункт торговых сношений.

Шведским остров стал только в 1679 году. С 1985 года средневековый центр острова, Висбю, занесен в список ЮНЕСКО как уникальный город Всемирного культурного наследия. Тысяча ферм на острове существуют еще с викинговых времен. На курс русского языка в университетском колледже ежегодно записываются не менее тридцати студентов.

Поселение в Висбю существует уже пять тысячелетий. На острове сохранились около двухсот остатков стоянок бронзового и раннего железного века. Тысяча восемьсот фундаментов относятся к середине железного века, из них десять отлично сохранившихся. Множество захоронений в ладьях из камней — каменных «инсталляциях», придуманных не концептуалистами и постмодернистами.

Балтийский центр открыт на Готланде в 1993 году. Но само его возникновение здесь настолько естественно, органично и понятно, что кажется — он был всегда. В Центр приезжают переводчики и писатели из всех (при)балтийских стран. Когда я впервые сошла в общую кухню-столовую, помещение с невиданной красы пейзажем в окне, Ингрида из Латвии и Тапио из Финляндии отвечали на мои вопросы по-английски и с нордической сдержанностью. Через несколько часов мы уже болтали по-русски. А вообще за столом мы (я подсчитала) говорили одновременно на пяти языках — немецком, английском, шведском, финском и русском. И все хором жаловались друг другу на проблемы с французским: мол, читать-то читаем, понимать вроде понимаем, а вот чтобы заговорить…

На двадцать тысяч населения «большого» Висбю, а если честно, то на две тысячи живущих внутри средневековой стены, ежегодно приходится 600 тысяч туристов. То есть на каждого жителя — триста зевак. Но зеваки привозят денежки…

В начале XIX века Готланд именовали Малой Америкой, поскольку на остров шла сильная эмиграция, в основном с близлежащих островов Смеланд и Уланд: считалось (и справедливо), что переезд (переплыв) на Готланд дешевле, чем через Атлантику. А условия жизни на Готланде были лучшими, чем на других островах, принадлежавших Швеции. И земли можно было получить больше.

Для сравнения: и поныне фермы на Готланде имеют большие наделы, чем хозяйства в центральной Швеции. Но поскольку среди угодий много неудобий, земли культивируемой выходит не больше.

А кто они такие, готландцы, вообще — по «составу», по происхождению? Ну, шведы. А до того — кто они были? Почти три века были под датским игом. Они — кто? Готы? Германское племя? Архитектурный пейзаж, как известно, напоминал любекский: такие же «ступеньки» на фронтоне. И русские тут в XI–XII веках были, и кто не был! Слабые следы — Русская улица, руины русской церкви, ресторан…

Язык, разумеется, шведский.

Но, как утверждают «материковые» шведы, очень своеобразный островной диалект.

Насчет диалекта ничего сказать не могу, а вот в шведском языке, на котором я упорно пыталась читать две приходящие в Центр по утрам газеты, есть два слова ну очень смешных.

Так — значит спасибо. Вот так.

А ох — значит и. Лена ох Наташа — это не то чтобы Лена вдруг охнула!

Приехал на остров, в собор, новый энергичный органист — и организовал органный фестиваль, ежелетне (естественно) проходящий в Висбю.

И органы (инструменты) разновозрастные в коллекцию собрал, по всему острову колесил.

А что у него дружба нежная с дьячком, которого отличает (свидетельствую по пасхальной ночи) замечательный голос, так это никого не касается.

Еще на острове проходит арт-фестиваль, а также и театральный, и просто музыкальный. И — целая Средневековая неделя: в начале августа все готландцы от мала до велика, включая вышеупомянутых ведьм, переодеваются в средневековые наряды, над которыми художники, историки и портные работают целый год, вживаются в образ, берут в руки средневековое оружие (лук и стрелы) и идут к стене защищать город от датского короля.

Целую неделю люди живут в искусственном прошлом с удовольствием — это пик и радость годового готландского календаря. Хотя датский король Вальдемар их в конце концов завоевывает.

Представьте себе — в небольшом русском городе, например в Угличе или Муроме, «декоративную» историческую неделю, в которой с удовольствием участвует все население. А заканчивается действо установлением… татаро-монгольского ига.

Кто более свободолюбив — мы либо шведы, веселящиеся по поводу установления «датского» ига?

Может быть, у них кровавое прошлое отделено от настоящего таким цивилизационным пространством, что нет оснований прошлого страшиться? Былое было, прошлое прошло, культура и многослойная, многовековая, тысячелетняя городская цивилизация — остались. Вот они, свидетели, да и не просто свидетели, а до сих пор живая среда обитания — стены и дома, а в них — окна и двери, мебель и книги, картины и утварь. Так что по-своему исторической является жизнь и судьба каждого домика, мимо которого я прохожу, стараясь ежедневно разнообразить маршрут прогулок.

Готландцы практичны и тверды, как настоящие пуритане, но они же романтичны и нежны. Прогулка вдоль моря сопровождается стихами — к деревьям, дико растущим вдоль дороги, привешены на нитках листы бумаги, заботливо упакованной в прозрачный пластик, — это стихи. Я попросила перевести — о чем они? Трогательные, в рифму: о красоте морской, о птичках, о цветах, о закате, о ручье.

Вот — и мое приношение.

Швейцария лежит внутри Европы, как драгоценное филигранное яйцо работы божественного ювелира, яйцо, тщательно завернутое в белоснежную вату. Упрятанное в шкатулку Альп.

Швейцария — практичная и самодовольная; настороженность исчезнет и таможенник улыбнется в ответ на мой акцент лишь тогда, когда убедится, что я собираюсь вскоре покинуть благословенную швейцарскую землю. Видимо, швейцарцы полагают, что все хотели бы стать швейцарцами.

Швейцария — карнавал на улицах Женевы, ежегодно в декабре весело отмечающей свое спасение от агрессивных савояров: находчивая гражданка выплеснула горшок с кипящим супом прямо на головы агрессорам, в результате чего они сконфуженно и навсегда ретировались.

Швейцария — эксперимент, начатый решительными людьми при несомненной поддержке Господа Бога в 1291 году. Чрезвычайно четко поставленный. Эксперимент, выдержавший испытания столетиями. Эксперимент, продолжающийся до сих пор, хотя сами швейцарцы, как я думаю, об этом не подозревают.

Благополучие — вот первое впечатление прибывающего в Швейцарию путешественника. Оглушающая тишина благополучия, от которой даже слегка подташнивает человека, приехавшего, как я, из разрываемой противоречиями страны.

Беззвучно несется по маршруту Цюрих — Женева поезд. Объявления, пока мы катим через германоязычную часть, сначала идут по-немецки, затем по-французски; где-то в районе Фрибура на первое место выходит французский, хотя и немецкий не исчезает, — это уже политика, да и очень высокого класса. Над Женевским озером моим глазам открывается мощная панорама: горные вершины, спокойствие водной глади, уступами сбегающие к ней виноградники. Глянцевая открыточность жизни? Да, первое впечатление будет таким: пейзаж слишком отлакирован. Политические события? Господь с вами! Конечно же, вам расскажут о так называемом «фиш- афер» — полицейской слежке за тысячами подозреваемых в неблагонадежности швейцарцев. О первой женщине-министре, вынужденной уйти в отставку из-за того, что она сообщила мужу запрещенные для разглашения данные; о «секретной армии», тайной организации, вознамерившейся спасти Швейцарию в случае захвата. Вот и все, пожалуй, политические происшествия в Швейцарии за последние годы.

И вдруг почувствуешь себя в Швейцарии, как в глубокой провинции, куда ты приехала к дедушке с бабушкой, чтобы немного прийти в себя после суетливой жизни.

На чем же основаны эти тишина и спокойствие? Коренятся ли они в характере людей? Да и можно ли говорить о едином швейцарском характере, если, по точному наблюдению швейцарского социолога Андре Зигфрида, германо-швейцарский характер отличается любовью к порядку, практичностью, пристрастием к интенсивной работе, скрупулезной честностью, спокойствием в беседе, солидностью, а франко-швейцарский, напротив, ориентирован на общие принципы и отвлеченности, более эмоционален, более динамичен, хотя в то же время еще более практичен? А еще раньше, в годы Первой мировой войны, Пауль Зиппель набросал сходное сравнение — между реализмом, серьезностью, отсутствием претензий, уважением к образованию, преданностью дисциплине германо-швейцарцев и определенным скептицизмом по отношению к существующим институтам власти, ясностью и тягой к абстрактным идеям у франкошвейцарцев. Однако если мы изучим «таблицу симпатий», показывающую рейтинг языковых и религиозных групп в глазах друг друга, то обнаружим очень высокую степень интегрированности швейцарского населения. Или же основа спокойствия не в мерцающем национальном характере людей, а в политической и общественной организации, созданной ими?

Сквозь туман воспоминаний брезжит: толстый том дореволюционной детский энциклопедии с особым разделом «Среди снежных вершин Швейцарии». Там на картинках: легендарный Вильгельм Телль с прильнувшим к нему сыном; жестокий наместник Геслер, властно распоряжающийся жизнью людей, и, наконец, «Борьба за свободу»: «Когда притеснения достигли высшего предела, швейцарцы решили оказать сопротивление. Три смелых вождя созвали надежных товарищей в уединенной долине Рютли; они заключили «вечный союз» и поклялись отстоять свободу родины».

Свобода — первая и высшая ценность с самого начала зарождения Швейцарии. Во дворике базельской ратуши, весело раскрашенной красным, синим, зеленым, еще более яркой в редком для этой поры года январском солнечном свете, я прочла начертанный в средневековье лозунг: «Freiheit ist uber Siber und Gold», что означает — «Свобода превыше серебра и злата».

Ядро будущей конфедерации возникало как военно- экономический союз трех регионов для защиты от нападений. До конца XV века в товарищество для взаимной поддержки объединились 13 кантонов. У них не было общей администрации, армии и даже денежной системы. И нельзя сказать, что с самого начала в их союзе торжествовали равенство и демократия.

Кантоны не были в равном положении. Богатый Берн подчинил себе Аарау и Вале; Ури взимал дань с Тичино. Крепостные кантоны — не столь уж демократично, не правда ли? Если какой-то из кантонов желал обсудить проблемы с другим, они встречались, где договорено (межкантональной столицы не существовало). Эти встречи заложили основу будущего парламента. Консультационный орган, в который никого не выбирали и который ничего не решал, просуществовал до конца XVIII века. Но только пройдя в 40-х годах XIX века через гражданскую войну, швейцарцы начали строить структуры федерального государства, законодательно закрепленные в Конституции 1848 года, в основном действующей и до сих пор.

Знаменитый швейцарский нейтралитет (сложившийся исторически стадиально, переживший несколько форм — «строгий нейтралитет», объявленный в 1813 году в момент крушения наполеоновской империи, вовлекшей Швейцарию в войну с антифранцузской коалицией; «вечный нейтралитет», признанный в 1815 году Венским конгрессом в специальной декларации; в 1945 году политический департамент Швейцарии провозгласил доктрину «активного», или «солидарного», нейтралитета, а с конца 60-х годов основополагающим стал принцип «универсальности» нейтралитета) коренится не в том, что швейцарский национальный характер отличается особым спокойствием — вспомним хотя бы, что швейцарцы славились своей храбростью, силой, военным искусством и пополняли армии многих стран, в том числе и нашу русскую, — а в том, что на нем, на нейтралитете, практически создана и благодаря ему существует страна. Если бы Швейцария, предположим на историческое мгновение, оказалась не нейтральной, то одни кантоны были бы с Францией (и ориентированы на ее политику), другие — с Германией. При любом конфликте в Европе или мире нейтралитет — единственный ответ, которому парламенты всех кантонов Швейцарии скажут свое «да».

Швейцарцы нейтральны еще и потому, что они нейтрализуют друг друга.

Поэтому уточняющийся в веках нейтралитет — это не только отправной пункт, начало созидания Швейцарии, но и финальный акт.

Парадокс, правда, состоит в том, что Швейцария, которая обеспечивает себя ресурсами лишь на 40 %, экономически не может оставаться абсолютно самостоятельной и неприсоединившейся.

Швейцарцы нейтральны, пока это имеет смысл. Прагматизм — ключик, которым можно подобраться к замочку швейцарского нейтралитета (экономическая активность Швейцарии часто осуществляется «под ковром»). А сочетание неофициального прагматизма с официальным нейтралитетом способно породить лицемерие.

Вы еще не были в Цюрихе?

Если приедете, вам покажут как одну из городских достопримечательностей бассейн, архитектурный замысел и решение которого принадлежали писателю Максу Фришу.

Вам покажут и дом-музей, сотворенный знаменитым Корбюзье в городском парке на берегу озера Лиммат. Корбюзье, оплодотворивший своими идеями архитектуру XX века во всем мире, как я полагаю, не случайно родом отсюда же.

Швейцарцы мыслят архитектурно — и в политике тоже. Их политическая система, результатом которой является структурная уравновешенность политических, национальных, общественных, региональных интересов, выстроена с самого фундамента. Эта политическая система работает на трех уровнях: община — кантон — федеральное управление. Всем известно, сколько в Швейцарии кантонов. Но мало кому известно, что в Швейцарии около 2800 коммун, локальных политических единиц, и каждая из них самоуправляема, каждая имеет свои законы, свою конституцию, свое правительство.

Система выстраивается снизу, — с фундамента начинает строить свой дом человек. При этом прочность, основательность, фундаментальность являются одной из величайших жизненных и политических ценностей в Швейцарии.

В коммуне Курвальден, где я провела всего один день, живет немногим больше тысячи человек. Есть совсем маленькие коммуны, в две сотни обитателей, есть и большие — в несколько десятков тысяч. Объединение в коммуну складывается по историческим, природным, географическим условиям.

Правительство коммуны, состоящее, как правило, из пяти человек, выбирается общим голосованием всех членов коммуны сроком на четыре года. Прямым голосованием выбирается и президент коммуны. Каждый член коммуны платит со своих доходов около 12 % налогов в коммунальный бюджет (сумма общих налогов для швейцарца большая — коммунальный, кантональный и федеральный налоги забирают больше трети доходов). Если вы богаты, то платите больше.

Правительство коммуны, как и ее президент, — не профессионалы. Они занимаются делами коммуны в нерабочее время и получают сравнительно скромное жалованье за свою деятельность.

Самую большую власть в коммуне имеют те, у кого здесь семейные корни. Они образуют особое сообщество внутри коммуны. Например, лесом в Курвальдене распоряжаются те, чьи семьи здесь проживают веками.

В правительстве коммуны могут быть представлены либо одна, либо несколько партий — как решат все ее члены. Есть коммуны однопартийные. В Курвальдене, например, из пяти членов правительства двое принадлежат к радикальной демократической партии, двое — к партии швейцарского народа, один независим. (Как правило, в правительствах всех трех уровней чаще всего представлены крупнейшие партии Швейцарии.) Президент — из сильнейшей партии в стране, основанной в середине прошлого века. Долгое время эта партия была правящей и составляла абсолютное большинство в федеральном парламенте. Но президент коммуны отстаивает, разумеется, не партийные интересы, а интересы всего сообщества. Правительство коммуны распределяет коммунальный бюджет (более 2 миллионов франков на год), но имеет право решать только судьбу сумм меньших, чем 20 тысяч франков, в остальных случаях решает вся коммуна.

Подчиняются ли они хоть в чем-то Берну? Президент коммуны, крепкий, хорошо сколоченный, моложавый человек с белозубой улыбкой в оправе черной бороды, смеется: да мы слышать не желаем о Берне! Мы сами по себе. Мы хотим быть свободными — вот главное. Коммуна решает вопросы образования (имеется великолепно отстроенная школа и детский сад), строительства дорог (кроме главных магистралей, принадлежащих кантону), туризма (великая статья дохода — ослепительный снег, сияющее солнце, вершина Ротхорна, прекрасные спуски, первоклассное обслуживание, уютнейшие, полные домашнего очарования отели, расположенные в мастерски отреставрированных зданиях, чья история буквально дышит веками). Хотя швейцарское гражданство получить чрезвычайно сложно (оно может быть выдано только после 12 лет работы и жизни в Швейцарии, куда тот или иной человек, нуждаясь в политическом убежище, приехал по известным общественности причинам), в Швейцарии на 6,5 миллиона населения приходится около миллиона иностранцев, и это количество имеет тенденцию к росту. Иностранцы обладают разными правами — среди них есть те, кому позволено привозить семьи, но есть и сезонные рабочие. Которые порой вынуждены прятать своих детей. В маленькой коммуне — в отличие от города — это вряд ли возможно. И для воспитательницы детского сада важно помочь детям разных культурных уровней найти общий язык, — у меня сложилось впечатление, что здесь, в детском саду, тоже вырабатывается своего рода политический компромисс. Но проблема иностранцев в политической жизни страны остается — например, в Женеве, в которой в выборах мэра принимало участие всего 20 % избирателей, 35–37 % населения (и 51 % активного, работающего населения) составляют иностранцы, лишенные права участия в этих выборах, но, безусловно, влияющие на жизнь города и зависимые от устройства политической жизни Женевы (большинство из них работают в различных международных представительствах).

Замечу, что в Швейцарии в отличие от многих других стран Европы иностранные рабочие держатся на редкость спокойно, конфликтов между ними и коренным населением не бывает. Причин тому несколько, и одна из них состоит в том, что они не селятся по системе национальных «гетто», а свободно распределяются по разным районам; но главная причина лежит в главнейшем политическом обретении и поистине швейцарской ценности — нейтралитете.

Швейцарский нейтралитет на бытовом уровне представляется мне в виде человека с предостерегающе поднятой в отторжении ладонью — не тронь меня, и я тебя не трону.

Партии в Швейцарии тоже начинают строиться и управляться с фундамента коммуны, а не с крыши, как мы привыкли в нашей системе, для постижения совершенно фантастического, зеркально перевернутого функционирования которой нужна скорее знаменитая Алиса, привыкшая к головокружительным парадоксам Страны Чудес, чем нормальный человек. Сколько я ни пыталась объяснить швейцарцам, что, почему и как у нас не работает, они в ответ лишь в изумлении вежливо покачивали головой. Партийные собрания, где решаются основные вопросы, происходят в Швейцарии на уровне коммун, и швейцарец идентифицирует себя прежде всего на этом уровне, он для него наиболее жизненно важен. Например, разговорившийся со мною в ресторанчике на вершине солнечного Ротхорна хозяин бакалейной лавки из коммуны в кантоне Ааргау объяснил, что он занялся было политикой (как член ФДП), но вскоре был вынужден с этим покончить, да и вообще вышел из партии, потому что члены других партий не очень-то жаждали делать покупки в его магазине, а это, как вы сами понимаете, ударяет по карману.

Как действует прямая демократия в коммунах? Тоже по принципам инициативы и референдума. Для того чтобы инициатива, выдвинутая какой-либо группой, была рассмотрена, необходимо собрать определенное количество подписей. Если это число подписей собрано, правительство назначает референдум. Если результаты референдума положительны, то инициатива становится законодательной. Таким образом, оппозиция, не успев появиться на свет, поглощается истеблишментом.

Несмотря на то что в Швейцарии нет явной политической оппозиции, по законам человеческой природы она присутствует в реальной жизни. Просто она из оппозиции превращается в работающую часть — на всех уровнях государства. Кстати, открытое коммунальное голосование многие считают недемократичным: поднимающий руку находится под психологическим давлением со стороны своих родственников, соседей, друзей… И тем не менее эти открытые собрания всех жителей коммуны, происходящие в пяти кантонах — Гларус, Аппенцелль-Аутер-Родес, Аппенцелль-Иннер-Родес, Обвальден и Нидвальден, — многие иностранцы встречают с восхищением, как свидетельства подлинной демократии, ведущей свое происхождение еще со Средних веков (каждый голосующий участник собрания имеет при себе оружие). С восхищением вспоминал об одном таком собрании в Аппенцелле Солженицын. Сами же швейцарцы при упоминании об этих собраниях снисходительно называли их «реликтовыми» и не имеющими реального демократического смысла.

Итак, закон автономии нижнего уровня — базисный элемент швейцарской демократии. Коммуны — прочнейшие блоки, из которых строится кантон, а из кантонов уже выстраивается государство в целом. Человек в Швейцарии имеет три гражданства: он является прежде всего гражданином своей коммуны, затем — кантона, а потом уже Швейцарии. Инициативы и референдумы, как инструменты прямой демократии, тоже работают на трех уровнях. И это работа кропотливая, требующая поистине швейцарского терпения и выдержки.

На истории конфликта, связанного с образованием кантона Юра, и его разрешения стоит остановиться чуть подробнее.

Акт посленаполеоновского воссоединения кантона Юра с кантоном Берн, подписанный представителями обеих сторон 14 ноября 1815 года, содержал внешние гарантии для католиков, анабаптистов, а также утверждал равные политические и гражданские права всех обитателей. Новый Берн, в который вошла Юра, прежде подчинявшаяся имперскому праву Франции, был продуктом европейской дипломатии. Почти ровно через столетие Юра почувствовала сильное давление пангерманизма, усиление германо-швейцарской миграции на традиционную франкофонную территорию. В результате во время Первой мировой войны началось юрассианское сепаратистское движение за автономию, но с 1919 года, исходя из практических (экономических) соображений, сепаратистская идея заглохла, ушла вглубь, пока народные страсти не возгорелись опять в связи с «делом Мекли». 9 сентября 1947 года кантональное управление Берна должно было ратифицировать выбор Жоржа Мекли, уроженца Юра и социал-демократа, уже члена Верховного суда и экс-президента кантона, в качестве кантонального министра общественных работ и железных дорог. Неожиданно поднялся Ганс Цуми, ветеринар из Интерлакена. Выступая от партии фермеров, он отклонил кандидатуру Мекли на основе того, что этот департамент слишком важен, чтобы допустить к его управлению франкофона. Оказалось, что Мекли вообще «билингва» и мастерски владеет не только французским (как родным), но и бернским диалектом! Выступление Цуми стало для Юра живым символом ущемленности франкофонного меньшинства и началом серьезной борьбы, завершившейся 23 июня 1974 года провозглашением двадцать третьего кантона Швейцарии. Краткая история борьбы такова: сразу после «дела Мекли» был образован широкий комитет, обратившийся к кантональному правительству с серией умеренных требований, касающихся языкового равноправия, культурной защищенности, политического признания и экономического развития. Эти требования были во многом удовлетворены к 1950 году — через новую редакцию кантональной конституции, гарантировавшей равный статус французскому и немецкому как кантональным языкам, и различные административные реформы. Но ожидаемого умиротворения страстей не получилось, дискуссия, особенно острая по экономическим проблемам, продолжилась. В 1959 году сепаратистское движение выступило с инициативой провести референдум по учреждению нового кантона. Эта инициатива была отвергнута — не только большинством голосов старого кантона, но и большинством даже в самой Юра. Однако три четверти населения трех северных франкофонных районов подавляющим большинством проголосовали за самостоятельность.

Главной задачей сепаратистского движения стала эскалация конфликта, и в начале 60-х оно отказалось от диалога. Фронт Освобождения Юра (ФОЮ) прибег к террористической тактике, вплоть до взрывов в 1962 году. Цель — привлечь внимание мировой общественности, — несмотря на неприязнь к движению и французской, и немецкой частей Швейцарии, была достигнута. Международные специалисты подчеркивают, что в содержании юрассианского сепаратизма присутствует специфически чуждый швейцарскому народу и швейцарской ментальности ультранационализм (мистика «юрассианской души», концепция особого «французского этноса»). Конфедерация в целом никак не «располагала» к этническому конфликту, и он не состоялся.

Поворотной точкой в ситуации стало создание в марте 1967 года кантональной Комиссии по проблеме Юра.

В 1969 году кантональное правительство предложило в добавление к конституции дать электорату Юра полные права будущего кантона. 90 % проголосовало «за» в кантоне Юра, 85 % — во всем старом кантоне Берн. Для окончательного разрешения конфликта была создана комиссия на федеральном уровне. Комиссия постановила следующие этапы. Сначала должны быть опрошены (по инициативе 5 тысяч) все жители кантона Юра. Во- вторых, должны быть опрошены жители каждого в отдельности из шести франкофонных районов: хотят ли они остаться с Берном. Третий уровень — коммуны: согласны ли их жители с решением своих районов или хотят идти своим путем. Затем германофонный район на северо-востоке Юра: он должен высказаться в течение одного-двух лет — останется ли он в новом кантоне или присоединится к другому.

В число голосующих были включены и те, кто родом из Юра, но проживают в других кантонах Конфедерации, а иммигранты из Берна и других кантонов, переселившиеся в Юра, были лишены этого права — или надо было подтвердить свое юрассианское происхождение тремя поколениями.

Все эти голосования — то бишь «второй круг» после 1959 года — проводились в присутствии назначенных федеральных наблюдателей, 50,7 % проголосовали за новый кантон, 46,9 % — против.

Но созданием нового кантона Юра дело не завершилось.

Следующий, третий круг голосования начался осенью 1975 года — коммуны, оставшиеся за пределами нового кантона, голосовали свое присоединение. И в конце концов предстоял общешвейцарский референдум по признанию нового кантона. Референдуму предшествовала напряженная пропагандистская деятельность под лозунгом «Да» кантону Юра» не только газет и журналов, но и престижного Нового Гельветического Общества, ранее всегда нейтрального: у общественных деятелей появилось обоснованное опасение, что в случае отказа новому кантону в самостоятельном существовании в стране необычайно возрастет политическая напряженность. Финальный акт: 82 % голосовавших выступили за признание Юра. Закон вступил в силу с 1 января 1979 года. Любопытный факт: кантону сказали «да» 89 % во франкофонных кантонах и 80 % в германоязычных — то есть швейцарский народ в очередной раз продемонстрировал свои лучшие качества: здравый смысл и разумный прагматизм, а также удивительную сбалансированность интересов, правда умело оркестрованную тщательной, целенаправленной совместной деятельностью политической элиты и прессы.

Главный итог этой очень швейцарской истории (продолжающейся, кстати, в разработке новых проблем южной Юра, оставшейся в составе кантона Берн) состоит в готовности политической системы в трудных обстоятельствах воспринять новизну ситуации, успокоить конфликт внутри одного кантона, отмечает канадский политолог Кеннет Д. Макрей в своей книге «Конфликт и компромисс в многоязычных обществах: Швейцария» (в этом исследовании дан подробнейший анализ конфликта, связанного с Юра). Любопытно и поучительно то, как федеральным властям удалось сохранить нейтральную позицию и при этом действовать в качестве медиаторов в сложнейшем современном конфликте, сохраняя лучшие традиции полноценного арбитража.

Разрешение конфликта через политическую децентрализацию и территориальную автономию — еще один политический урок, преподанный Швейцарией. Вот пример цивилизованного решения проблемы меньшинства (религиозного, национального и т. д.): «Единству — да, униформе — нет» — так определяет характер Швейцарской Конфедерации республик историк Я.Р. фон Салис.

Практическое, разумное решение проблемы существования «другого» — во всех аспектах — вот в чем состоит поистине швейцарское открытие.

И ведь, честно говоря, при этом никакого особого интереса к этому «другому» я не встретила. Хотя каждый швейцарец в школе может (имеет право) изучать другой язык Швейцарии, он не всегда этим правом пользуется. Если происходит парламентская встреча или заседание или какая-либо партийная, научная конференция, каждый волен говорить на своем языке, а все остальные, как подразумевается, должны понимать без переводчика. И в большинстве случаев они понимают. Но вот перерыв на кофе или на обед — и группы вкушающих формируются по языковому принципу, а не по сходству взглядов или интересов… По германоязычной части Швейцарии я ездила с Корнелией, родившейся в Тургау, получившей университетское образование в Цюрихе, объездившей за время студенческих каникул Италию, Германию, Францию, но никогда (ни-ко-гда!) не бывавшей во франкоязычной части Швейцарии!

В политическом самосознании швейцарцев в течение кровавого XX века укрепилось чувство особости: мы избранный, необычный народ, мы можем существовать вне проблем, раздирающих другие страны.

Распространенный миф звучит приблизительно так: мы здесь создали остров свободы и права, остров добра против зла. И наши границы (во всех смыслах) — это святое.

Да, в середине 50-х, в годы расцвета, молодости нынешнего старшего поколения, Швейцария казалась действительно раем. Но теперь, если останется одна граница в Европе, то она будет… швейцарской.

Дискуссия о Европе сегодня в Швейцарии — это дискуссия о свободе. И она медленно, но влияет на государственную политику, от которой в принципе швейцарец чувствует себя отчужденным. Особенно после скандалов с так называемой секретной армией (тайной военизированной организацией по спасению Швейцарии в случае… антиконституционного переворота или оккупации!) или обнаружившейся секретной полицейской слежки за каждым взятым под подозрение и контроль швейцарцем, на которого заводилось досье. «Это не наше государство, оно нам чужое, — говорили мне молодые политики. — И политическая жизнь в нем стабильная, то есть мертвая, — на свете нет ничего стабильнее кладбища. Мы пробуем воскресить политическую жизнь, возродить интерес к политике. Нам надо открыть окно. А ветер будет». И представители среднего поколения, неудовлетворенные состоянием политической жизни, тоже считают, что хваленая швейцарская демократия сегодня не так уж реальна. Это «старая демократия, управляемая старыми людьми», поэтому она так консервативна.

Отношение к «другим» тоже постепенно меняется. Для молодого поколения франкоязычной Швейцарии, например, сегодня немецкий язык уже не чужой; они начали вести другой образ жизни, стали гораздо больше путешествовать (молодой человек может за 400 швейцарских франков, что соответствует примерно 300 долларам, купить месячный билет для путешествий по всей Европе). Для молодежи, называющей себя поколением «интержелезнодорожного пути», восприятие и континента, и своей страны изменилось. Следовательно, претерпела изменение и мысль о том, что мы, швейцарцы, «необычный народ».

Вопрос об открытости Европе дебатируется сегодня по всей Швейцарии. Сейчас молодые люди отнюдь не так уж гордятся хваленым швейцарским паспортом и при возможности с удовольствием приобретают еще одно европейское гражданство.

Еще один парадокс швейцарской политической системы: из-за того, что структура ее крайне дробна, политическая жизнь на федеральном уровне в стране слабая, тонус ее понижен. Швейцарцы неохотно идут голосовать (в голосовании по референдуму об армии — быть ей или не быть в Швейцарии — участвовало всего 40 % населения). Швейцарцы, как сказал мне один молодой журналист, перестают чувствовать себя швейцарцами. Женевцы больше смотрят французское ТВ, чем швейцарское; жители Цюриха или Базеля — немецкое, жители Тичино — итальянское. «Мы знаем, что мы будем жить не в Швейцарии, а в Европейском сообществе», — с уверенностью прогнозирует житель Лозанны. Пожилой консерватор из Цюриха настроен гораздо более осторожно: «Мы и так находимся в европейском пространстве. Вопрос в том, что нам придется отдать из нашей прямой демократии. Мы должны быть уверены, что концепция швейцарской демократии останется!» Мнение проевропейски настроенных прогрессистов совсем иное. Президент проевропейского лобби в парламенте города считает: то, что нам представляется традиционно швейцарской демократией, является порою откровенной антидемократией. Против союза с Европой выступают фермеры, ремесленники. Швейцарцы боятся нашествия иностранцев. И вполне возможно, что в случае голосования большинство будет против вхождения Швейцарии в Европейский союз — как Два десятилетия тому назад народ проголосовал восьмьюдесятью процентами против вступления в ООН, дабы не нарушать свой спасительный, проверенный в испытаниях новой и новейшей истории нейтралитет. Хотя на территории Швейцарии находятся более 20 % зданий и учреждений ООН — вот еще один парадокс.

А вот сегодня проголосовал — за!

Да, «золотое яичко» в центре Европы опасается быть разбитым. Отсюда — определенная политическая настороженность, если не подозрительность к новым предложениям, приходящим извне. Швейцарские возчики в середине прошлого века изо всех сил сопротивлялись строительству железных дорог — сегодня немалая часть швейцарцев чрезвычайно подозрительно относится к идее новых союзов и государственных объединений, однако мощная экономика Швейцарии естественно к этому стремится, потому что понимает: идея «чистой» Швейцарии не принесет богатства. Знаменитый концерн «Нестле» образован в XIX веке политическими беженцами из Германии. «Маджи» — итальянцами. «Браун-Бевари» — английскими предпринимателями. Швейцария стала богатой, потому что она сумела использовать иностранный капитал да и самих иностранцев. И то, что сегодня сравнительно молодые швейцарские политики пытаются интегрировать эмиграцию «второго поколения», озабочены, как они живут, чем дышат, свидетельствует не столько о том, что молодые швейцарцы являются убежденными демократами, но и о том, что они уверены в пользе «второго поколения» эмигрантов для будущего Швейцарии. Ксенофобия — серьезная политическая проблема, но это проблема швейцарцев более старших поколений. Чтобы преодолеть ее как психологическое наследие, молодые открывают, например, «Бесплатную биржу идей и контактов с немецкой и итальянской Швейцарией» — скажем, вы очень любите свое место в горах, но хотите одновременно показать его другим. В редакции одного влиятельного еженедельника мне рассказали о новой идее — требовать от всех университетов обеспечить своим студентам возможность провести два семестра обучения в другой части страны. Я растрогалась — это возвышенное предложение, преодолевающее боязнь «чужого» (или «другого»), идет от сердца… Отнюдь нет, услышала я в ответ: это не сердце, это наш прагматический швейцарский разум нам подсказывает. Для дальнейшего процветания страны необходимо поколение, умеющее работать в новых условиях, иначе Швейцария может политически оказаться не в центре, а на задворках Европы.

В стране со слабой государственностью («слабая» — это не оценка, а констатация того, что мощное государство Швейцария намеренно ослабляет внутреннюю государственность, она не «давит» — доминирует очень сильная экономика). И именно развитие экономики будет в конце концов диктовать политическое будущее швейцарского государства. Сегодня наибольшую политическую силу имеют правые — они доминируют в политической жизни страны не столько через рутинную жизнь парламента, сколько через влиятельные предпарламентские комиссии, тщательно готовящие тот или иной вопрос и, конечно же, предрешающие его решение. Так называемая прямая демократия типа общего собрания в Аппенцелле — уже не демократия, а скорее театр (если не антидемократия). Хитро устроенная швейцарская демократия имеет свою антидемократическую сторону: в том, что возникающие новые политические движения быстро интегрируются в общеполитический процесс. Это произошло с женским движением, переживающим сегодня период упадка именно в силу этой интегрированности; с экологическим движением, отчасти включенным в партию «зеленых» (к ним отношение еще остается настороженным — так, одна из активных функционерш этой партии признавалась мне, что чувствует себя в родной деревне крайне неуютно из-за своих взглядов и действий и подумывает, не покончить ли ей с политикой в самые ближайшие годы), с движением против ядерной энергетики. А особенно — с молодежным движением, чей яркий взлет принадлежит прошлому (как и по всей Европе, это движение в Швейцарии имело свой пик в 1968 году). Сегодня бывшие его лидеры, пламенные ораторы и трибуны, явно включены в истеблишмент, имеют свои респектабельные юридические и финансовые конторы.

В Швейцарии действует множество союзов, самых различных, от союза торговцев лошадьми до союза художников; и почти каждый взрослый швейцарец является членом по крайней мере двух-трех объединений, среди которых есть обладающие реальным влиянием в предпарламентских комиссиях. Система множества ассоциаций и объединений очень швейцарская; но когда дело доходит до выборов, то выбирают все-таки людей, а не партии.

Искусство ли компромисса, которым отличается швейцарская политическая жизнь на всех уровнях, привело к умиротворению политических конфликтов — так, в к политике — в конце концов, большинство жителей Швейцарии представляют собой средний класс (примерно 40 % населения имеют 60 % от общенационального дохода), которому конфликты тягостны и чужды? Политик старшего поколения ответит вам с гордостью: конечно же, искусство компромисса. Политик, в недавнем прошлом взлетевший на волне студенческого движения, пожалуется на равнодушие. И оба будут по-своему правы. Количество инициатив и референдумов возрастает (с 1948 года их было более 130), но показатель участия населения в голосовании падает все ниже и ниже; наряду с внешним спокойствием (о, благословенная швейцарская тишина) в обществе нарастает ощущение политического отставания от общеевропейских и мировых процессов, внутренняя неудовлетворенность декоративностью политических институтов, декоративностью, за которой преспокойно чувствуют себя политики-«любители». «Я швейцарец, но я лечусь», — написано на обложке специального, посвященного 700-летию страны выпуска журнала. Отвечая на вопрос анкеты редакции: «Найдите три определения, точнее всего отражающих ваш взгляд на современную Швейцарию», молодые люди до двадцати лет отвечают: «изолированная, богатая, спящая», «стерильная, комфортабельная», «одинокая», «боящаяся, закрытая». На вопрос об идеальном образе завтрашней страны граждане Швейцарии XXI века ответили: «открытая (Европе), более оживленная», «с более открытым Европе лицом, более единая», «открытая, интернациональная, честная», «гуманная, самокритичная», «открытая, мирная, помогающая другим странам» и, наконец: «европейская, но всегда при своих горах». Итак, открытость при сохранении уникальности — реальная подвижка политических ориентиров при сохранении традиционного облика Швейцарии. Смогут ли молодые воплотить мечты в действительность? Зная прагматичный характер швейцарцев, я уверена — им удастся это совершить. Я встречалась и с целыми семьями, которые, обладая большими деньгами, не удовлетворены политической жизнью в стране и принципиально живут на «обочине» Швейцарии, поставив себя вне ее политических институтов. Они не ведут никакой особой политической деятельности, но протестуют против политической рутины самим своим образом жизни: живут в автофургоне, а не в стабильном доме; не участвуют в голосованиях, отчуждают себя как от политических традиций, так и от всяческих новомодных движений. По сравнению с жизнью где-нибудь в Калькутте (или даже Москве) они живут в роскоши — имеют все, что хотят, и завтра, если захотят, могут переселиться в прекрасный дом. Но их принципиальная безбытность свидетельствует о глубоком чувстве неудовлетворенности, о бродящих в крови силах, еще не востребованных.

Вопрос: «Что бы вы хотели поменять?»

Ответы: «Почти все». Или: «Почти ничего».

…Когда я выходила из редакции журнала «Эбдо», то случайно нажала в лифте не ту кнопку и вышла в город совсем на другом уровне. Не на том, на котором вошла. Здание, на одном из этажей которого располагается редакция, построено по принципу горы. Не такова ли и политическая структура страны — сколько в ней уровней и какие между ними перепады, открывается не сразу.

Когда задают дежурный славистическим вопрос о том, что происходит в России, отвечаю: ставят железные входные двери. Количество рекламных объявлений, предлагающих эту услугу, огромно. Боятся воров, и небезосновательно. Знакомые поехали провожать детей на вокзал, а вернувшись, встретили парочку, тащившую их собственные вещи из их собственной квартиры. Свой родной телевизор они не узнали и заботливо посоветовали ворам держать его покрепче, а то он как-то опасно накренился. Совет был воспринят с благодарностью. Они вообще очень добрые, широкие люди, мои знакомые, и обожают помогать, в том числе советами. Ровно через три минуты они поняли, откуда вещички, но было уже поздно.

Это происшествие было последней каплей, и я приняла решение — думаю, что позже всех остальных москвичей, — установить железную дверь при входе в квартиру.

Правда, близкий друг осторожно спросил меня: а не думаю ли я, что и в фирмах, устанавливающих двери, тоже могут работать потенциальные грабители? Тем более, что их деятельность облегчается тем, что клиенты оставляют им на память и адрес, и ключ!

К полному разочарованию в роде человеческом я не была готова и дверь все-таки поставила. Хотя закрывать ее не научилась, и потому она у меня стоит скорее для предостережения. Или — в качестве скромного личного вклада в оформление лестничной клетки одного из московских домов. А для меня эта пугающая скорее меня, чем грабителей, дверь и одновременно ее незапертость имеют особый метафизический смысл. С одной стороны, я хочу перекрыть границу своего дома, с другой — опасаюсь этого. В абсолютной, сейфовой закрытости есть для меня нечто морально неприятное, хотя я вовсе не страдаю клаустрофобией.

Вглядываясь в тупую стальную непроницаемость, я вспоминаю входную стеклянную дверь в одноэтажном доме вашингтонских друзей, у которых я прожила несколько дней прошлой осенью. Это стекло — может, правда, оно и бронированное? — кажется, можно выдавить нажатием пальцев. И Вашингтон — не самый свободный от криминальных элементов город. Но тем не менее: дверь-то стоит прозрачная, а забора перед участком, забора, отделяющего от улицы и от соседей, вообще нет.

Так что же происходит в России?

Железного занавеса — уже нет.

А железная дверь — предмет первой необходимости.

Мир — открыт.

А твоя квартира закрыта — как отдельное государство, опасающееся вторжения.

Ну что ж, может быть, эта охрана собственной маленькой территории есть плата за свободу передвижения. По крайней мере теперь, научившись запирать ее на все сейфовые замки, я смогу со спокойной душой уехать на пару недель в Вермонт.

Тщательно заперев свои двери, мы устремляемся в путешествие. «…И путешествие» — так называется роман Валерии Нарбиковой.

Текст Нарбиковой — об утрате русскими остерегающего чувства границы, а не только о любви, для которой вообще границы между «ты» и «я» не существует. Роман Нарбиковой изыскан и требует при прочтении серьезной работы ума. Но он существует среди современной ситуации, в которой слова — «…и путешествие» — вызывают совсем не элитарную реакцию.

Стоит пройтись по московским улицам, открыть любую газету, как вы убедитесь сами: уж чего-чего, а путешествий москвичам предлагается множество, и самых разнообразных, от банальной Ниццы до экзотического Гонконга. Все что угодно, на выбор: Венеция, Монреаль, Сидней, Каир, Иерусалим — глаза разбегаются. И, судя по количеству этих самых туристических контор, они не прогорают!

Неостановимая страсть к путешествиям захватила моих соотечественников, десятилетиями просидевших за железным занавесом и знавших зарубежье по популярной телевизионной передаче «Клуб путешественников». Соотечественники зарабатывают и экономят, откладывают деньги, чтобы наконец своими глазами убедиться в том, что Запад и даже непостижимый Восток — не выдумка, не фантом, а самая натуральная реальность.

Начав регулярно выезжать в 1988 году — на конференции, симпозиумы и «круглые столы», — я ни разу не воспользовалась радостями туризма. Но в каждом случае, конечно же, стремилась попасть во все возможные музеи мира. И вот какое главное впечатление: разноязыкая речь посетителей — все, кроме русского языка.

Сейчас в газетах много пишут о чудовищно дорогостоящих, отвратительных глупостях «новых русских» на Западе. И справедливо, наверное, пишут. А я радуюсь другому: тому, что русскую речь вполне нормальных, милых людей — с детьми, друзьями, женами и мужьями — я теперь слышу и на площади Сан-Марко в Венеции, и над каналом в Брюгге, и в Метрополитэн-музее. И еще одно: совсем еще недавно я определяла своего соотечественника за километр — по его пластике, манере поведения, одежде, цвету лица, наконец (если не по запаху). Теперь, вот уже несколько раз, — я путалась, обращаясь к своим по-английски. Они выглядят так же, как и другие, и устают так же, и сидят на ступеньках палаццо дожей так же, как усталые американцы, или шведы, или англичане. И наверху колокольни на Сан-Марко в Венеции их лица и лица их детей светились таким же невозможным счастьем, как и лица туристов из Японии. Которые всегда им светятся.

В Венецию я поехала неправильно.

Я была на конференции, которая проводилась на вилле Борромео, в городке Сенаго под Миланом; и не удержалась от соблазна. Через три часа после миланского вокзала я вышла на площадь перед Большим Каналом и от потрясения — личного свиданья «с куском застроенного пространства» — первые четверть часа просто сидела и курила на ступеньках вокзала — в ожидании катера. Превратившись из человека в губку, которая впитывает (опять Пастернак).

Неправильно — потому что кругом были парочки. Молодые, не очень и совсем не молодые — но парочки, или группы туристов, или семьи с детьми, а я была одна.

С другой стороны, они все так влюбленно были заняты друг другом и Венецией, что меня просто не замечали.

Но в этот город нельзя приезжать поодиночке, потому что нужно поделиться, постоянно разделять восхищение.

Подружка моей дочери, подрабатывающая преподаванием языка и корректорской работой в одном из издательств, сначала съездила — с самой дешевой туристической автобусной экскурсией — в Париж сама, а через три месяца свозила туда свою маму, тихую, никуда раньше не выезжавшую женщину.

И с этим уже ничего поделать нельзя. Остановить, закрыть — опять — мир? Нет, не получится. И пусть пока еще мы будем ставить железные двери, опасаясь грабителей, самое главное мы уже получили: «…и путешествие». Дверь открыта.

В слове «туризм» в советском языке было что-то неприятное, но труднообъяснимое в этой неприятности. Я теперь начинаю понимать, почему я никогда в своей жизни не воспользовалась возможностями советского туризма, предлагавшего альпинизм по Кавказским горам, путешествия на байдарках по Карелии, походы на дальневосточные сопки, а также красоты Хивы и Самарканда. Видимо, психологически для меня это было некомфортно — путешествие, но в строго очерченном географическом пространстве. СССР — как аналог целой вселенной, мира, где есть все и где можно увидеть и испытать себя — и в льдах, и в тундре, и в субтропиках. Но — не хотелось путешествовать по клетке, даже очень красивой. Сейчас, когда империя кончилась, я жалею о том, что из свойственного себе упрямства не ездила по республикам и что вряд ли я теперь увижу наяву сине-золотые красоты Самарканда и Бухары.

Но…

Но Валерия Нарбикова пишет «…И путешествие».

Игорь Клех — публикует прозу «Зимания. Герма».

Андрей Битов печатает «Тексты, присланные из Германии».

А зато когда мы теперь вдруг путешествуем по своей родной Волге (и такое бывает), то очень долго и восторженно рассказываем об этом своим зарубежным друзьям — может быть, главному нашему приобретению, результату «…и путешествий».

О друзьях — в следующий раз, а сейчас я все-таки пойду учиться закрывать эту проклятую дверь.

На всякий случай.

По Москве разбросано немало славных магазинчиков, где продаются сувениры, порою сомнительно народного происхождения, а иногда и впрямь замечательные; среди так называемых «художественных салонов» есть мною традиционно и ностальгически любимые. На Никольской улице есть такой салон, я постоянно покупаю расписные деревянные «городецкие» доски с сюжетами: например, в купеческой гостиной, среди диковинных фикусов, на венских стульях сидят пышнотелые красавицы, окружая роскошно черноусого молодца; или два краснощеких красавца на конях, белом и черном, едут навстречу друг другу; или девица с косой ниже пояса ждет своего суженого у окошка… Сейчас почему-то доски из продажи исчезли, а так как я все купленное раздарила, то ищу и жду их появления. Может быть, тщетно? Может быть, ремесло это кончилось и последний художник — настоящий примитивист — умер или переквалифицировался и начал делать постмодернистское — акции?

В другом, более крупном салоне, на Кутузовском проспекте, в дни моей молодости были замечательные рукоделия из Прибалтики, и мое отнюдь не имперское сердце восхищали шерстяные и льняные салфетки, скатерти, занавеси… Признаюсь, что тогда не хватало денег, чтобы это приобрести, хотя цены отнюдь не были высокими. Потрясающие были занавеси — плотного плетения, великолепно насыщенных цветов, настоящие гобелены ручной работы. Я ходила по салону, как по музею, долго рассматривая вологодские кружева — совершенно бесполезные в моей студенческой жизни, но такие красивые! Хотелось, чтобы был свой дом, искусно украшенный — в том числе и увиденным здесь, в салоне. До своего дома было еще очень и очень далеко.

Еще тогда, когда между нами и Западом висел железный занавес, в студенческие годы, я любила заходить в салон на Петровке, чтобы выбрать себе какое-нибудь серебряное украшение, колечко или сережки, теперь по старой памяти покупаю здесь подарки друзьям перед отлетом — на Запад или Восток.

Публика в этих салонах самая смешанная — от иностранцев, выбирающих поднадоевшую, но все еще популярную гжель или хохлому, которую и в Гринвич-Вилледж купить можно, и даже подешевле, до бойких московских тетушек, по-своему вписавшихся в рыночные отношения, зорко присматривающихся к образцам, дабы своими руками связать салфеточки и скатерти ничуть не хуже «салонных» и продать их перед входом в магазин.

И вот в последний раз я столкнулась с еще одним видом покупателя. Молодой человек весьма посредственной наружности выбирал себе в квартиру или в офис — я поняла сюжет не до конца — картину. И, естественно, переговаривался с продавщицей, любезно объяснявшей ему, какие картины были модны в предыдущем сезоне и какие в цене сейчас, — помогая в сложной ситуации выбора предмета искусства. «Прошлой осенью хорошо шли морские пейзажи, — вдалбливала она в его коротко остриженную круглую голову, — а сейчас берут Подмосковье, особенно зимнее». На стенке позади продавщицы действительно одиноко белел зимний простор в окружении сплошных Айвазовских. Молодой человек явно колебался, ему уж никак не хотелось промахнуться. Ценою он не интересовался. «А рамы, обратите внимание на рамы, — продолжала упорная продавщица. — Сейчас интересуются вот такими, — она указала на нечто ярко-золотое в цветах и виноградных гроздьях. — Если не хотите картину, сюда можно вставить зеркало».

Рамы были пышные, накрученные, как нынче говорят. Чем накрученнее, тем дороже. Простыми, видимо, не интересовались, и потому они отсутствовали вовсе.

Так и не дождавшись выбора молодого человека — надо было торопиться на сборы для очередной конференции, — оставила его в сомнениях, колебаниях и художественных переживаниях.

Вспомнился анекдот о новом русском, который приходит в антикварный магазин и хочет купить распятие. Просит побольше — побольше — еще побольше. Наконец останавливается на самом крупном: «А гимнаста уберите!..»

В анекдоте отразились весьма грустные взаимоотношения новых русских не только с элементарной культурой, но и с искусством.

Да, известно, что иные крупные банки нынче собирают художественные коллекции при помощи советников- искусствоведов, и даже неплохие. Но, как правило, на аукционах покупаются вещи, принадлежащие известным в прошлом художникам. Новое искусство отечественными предпринимателями, вкладывающими деньги в Шишкина или Левитана, не поддерживается.

Как издатель серьезного литературного ежемесячника, «толстого» журнала, я встречалась с кое-кем из банкиров, чтобы объяснить им, что мы со своею подпиской поддерживаем культурную инфраструктуру общества, находящегося сегодня в состоянии хаотического брожения; что, поддерживая значительную новую литературу в стране, где еще не отучились читать, они будут подпитывать почву, на которой строится новая Россия. Увы, ответы были вежливые, но более чем уклончивые; посмотрим, что будет после выборов…

Вот уже и выборы прошли, а никто не торопится со своими меценатскими идеями.

Мысль, кстати, была очень простой — проще не бывает.

Существует — уже несколько лет — поддержка журналов, оказываемая Институтом «Открытое общество» (фонд Сороса). Но у «Открытого общества» много новых программ, и журналы остались без спонсорской помощи. Программа Института была замечательно разработана и поддерживала три фактора культурной жизни в одной связке: российские библиотеки (подписывая их на журналы), сами журналы (благодаря этой подписке) и авторов, публикуемых в журналах (гонорары).

Теперь эту программу надо только подхватить из рук «Открытого общества», не дать ей упасть. У нас пока нет закона о культурном спонсорстве, а о собственном имидже банки и успешно действующие фирмы если и заботятся, то только через рекламу. Мысль же о благотворительности — творении блага — пока их коротко стриженные головы посещает редко, а напрасно: в истории, как известно, остаются не они, а те, кому они вовремя помогли, кого поддержали, — а вместе с ними в истории местечко было бы зарезервировано и для новых русских.

А пока…

Если перечитать прозу о современной России, то мы убедимся, что концепция остается традиционной: деньги символизируют зло и несчастье, бедность остается не пороком, а достоинством. И никакие конкурсы типа «Жизнь состоятельных (состоявшихся?) людей» или «Рассказы о благородных богачах» (Татьяна Толстая раздает призы победителям) пока не помогают.

Богатые в литературном изображении прежде всего смешны; в одном из романов, например, они нанимают на работу — в качестве обслуги — тех, кто обладает знаменитыми в истории нашей культуры именами. Богатые недальновидны: как правило, инстинкт хищника и им самим не приносит радости. «Благородное бедное несчастье» против «буржуазного пошлого счастья» до сих пор составляют подсознательное клише русской культуры. И то моральное осуждение, которому подвергается богатство в современной литературе, фиксирует актуальное и по сей день недоверие к капиталу, нежелание иметь дело с теми, кто оставляет художника без средств к существованию. И пока это недоверие возрастает, капитал в России не получит легитимности — не конституционной, а общественной.

Помню, что в начале перестройки в «Литературной газете» бурно обсуждалась (и осуждалась) практика деятельности Комитета по ленинским (наивысшим) и государственным (рангом пониже) премиям, высказывались по тем временам крамольные мысли о возрождении общественных и частных премий по литературе и искусству; вечно рассерженные критики размечтались о независимых фондах… Дело кончилось весьма крупными зарубежными по происхождению частными премиями, распространившими свои благодеяния на современную русскую изящную словесность: Пушкинской, учрежденной фондом Альфреда Тепфера (Гамбург, Германия), и Букеровской. В отечестве проклюнулся «Триумф». Но и эти премии, как и нынешние государственные, уходят чаще всего тем, кто уже прочно признан и чья персона вошла в истеблишмент. Эти премии как бы немножечко обращены в прошлое, несколько ретроспективны, в них пока нет азарта, нет риска, нет игры.

В этом смысле — поле пустует.

И современное искусство, по-своему утонченное и пока еще как бы полузакрытое от зрителя, и современная литература, проходящая порой по грани эстетического риска, и «толстый» журнал, рискующий вместе со своими новыми авторами, предоставляя им свои страницы и гонорары, — конечно же, не пейзаж с куском среднерусской зимней поляны, за которым пришел новый русский в салон на Петровке. Такое искусство, откровенно говоря, для того чтобы принадлежать кому-либо, берет много денег, а взамен только делает вид, что принадлежит. На самом деле оно благотворит своему благодетелю.

В конце концов я плюнула на обстоятельства и тоже, совершенно самостоятельно, решила поддерживать искусство, купив безумный и потрясающий, на мой взгляд, чайник, сахарницу и шесть чашек у молодого керамиста, заявившегося в гости на соседнюю дачу.

Потом немножко подумала и купила у него еще один чайник — с головой Ленина вместо крышечки.

Для памяти.

Потому что именно Ленин придумал этот лозунг — «Искусство принадлежит народу». Искусство не принадлежит никому, кроме самого себя. Но принадлежать искусству — можно, даже не обладая особыми талантами. Дар должен быть один — дар щедрости, соединенный с пониманием того, что в мире, где есть искусство, воздух немного чище, чем там, где оно отсутствует.

«Когда переезжаете на дачу?» — этот вопрос москвичи задают друг другу с начала мая. Во все времена — в хрущевские и горбачевские, в брежневские и ельцинские и даже сталинские — дача была и остается священным местом, куда, несмотря на любые сложности и проблемы, которыми сопровождается загородная жизнь, с открытием летнего сезона устремляются сотни тысяч, если не миллионы москвичей.

Впервые я очутилась летом на даче в Мамонтовке, в сорока минутах езды от столицы на электричке или на автомобиле, еще в самом нежном возрасте. Отец работал в «Комсомолке», у которой была (и остается, насколько мне известно, до сих пор) большая деревянная двухэтажная дача, рассчитанная на четыре семьи. Тогда, мне казалось, да и по сей день представляется, что дача — это целый особый, прекрасный мир, где можно играть допоздна в мяч, бегать босиком, кататься на велосипеде, забираться на деревья, с замиранием сердца подходить к огромной соседской собаке, искать по утрам, в росе, землянику, делать бусы из ярких ягод рябины, а по вечерам ждать из Москвы родителей, которые обязательно что-нибудь привезут: или куклу, или конфеты, или просто новости, под обсуждение которых я буду засыпать в плетеном кресле.

По субботам молодые еще родители играли на теннисном корте, сняв сетку, почему-то в волейбол, ходили с нами купаться на ледяную речку Учу, катались на лодках, а вечерами танцевали. Особенным был и воскресный завтрак — поздний и такой длинный, что он незаметно переползал в обед, — наверное, русские уже тогда открыли для себя бранч, совершенно независимо от американцев, — что свидетельствует, при всех наших различиях, в пользу родства душ.

Единственное, что мучило в детстве на даче, — ежевечернее мытье ног под строгим надзором крестной (родители закрывали глаза на причуды маминой тетки, которую до самой смерти все звали Катенькой, благодаря ей я оказалась крещеной в несознательном возрасте).

Бабушка жила на другой даче, по другой дороге, постоянно, и летом и зимой: в 20-е годы, когда она, молодая вдова со слабыми легкими, уже имея на руках двоих детей, вышла вторым браком за нэпмана, он купил дачу в самом сухом, самом сосновом месте Подмосковья, — там бабушка и осталась почти на всю свою жизнь, после того как нэпман исчез в сталинских лагерях, — и мы каждое лето ездили ее навещать. Потемневший деревянный дом стоял в соснах и травах, в которых стрекотали кузнечики. Бабушка никогда ничего не сажала, даже цветов, — она только лишь сеяла иногда траву, и та становилась на участке все гуще и гуще; и на одной из моих детских фотографий видно, что трава намного выше моей круглой головы.

Так вот, чаепития на даче, когда уже солнце склоняется к западу и его косые нежаркие лучи освещают стол в саду под березами, когда сам звук чуть согнутой от старости серебряной ложечки, ударившейся о фарфор чашки, вызывает жажду, когда отец раздувает самовар, а мы, дети, подкидываем ему сосновые шишки — для аромата, когда уже пришли соседи, тоже с детьми, и принесли какую-то необыкновенную медовую коврижку или пряники, купленные на станции, когда кожа болит от солнца, а все тело чуть ломит и от купанья, и от прогулки по лесу, и от велосипеда, — это чаепитие навсегда будет тем самым событием, ради которого толпы москвичей каждое лето штурмуют пригородные электрички. И совершенно не случайно в одном из своих стихотворений Владимир Маяковский, живший на даче неподалеку от Мамонтовки, пригласит к вечернему дачному чаепитию само светило.

Чаепитие сопровождается беседой, когда никто никуда не спешит, когда в воздухе разлиты тепло, тишина и покой, нарушаемые лишь доносящимися с других участков ударами по мячу или дальним бегом электрички. Но нет, эти звуки не нарушают, а лишь подчеркивают тишину и покой. И когда у меня появилась уже своя семья, родилась дочь, — на следующий же год я оказалась в той же Мамонтовке, кстати, названной так в честь великого русского мецената, купца Саввы Мамонтова, владельца в дореволюционном прошлом этой самой железной дороги, — его собственная деревянная дача, украшенная искусной резьбой, сохранилась до сих пор. И сейчас, когда моя дочь учится на Западе, она скучает больше всего не по Москве, а именно по Подмосковью. И, несмотря ни на какие изменения в жизни отечества, покоя души мы искали здесь, на травке, бездумно, рядом с бабочками и стрекозами, сидя на каком-нибудь поваленном ветром дереве. И все наши друзья, и мои, и Маши, как русские, так и американские, английские, французские, немецкие… все любили (и любят) приезжать к нам на дачу — потому что свободней и проще здесь и дышать, и говорить. (А мне, что немаловажно для хозяйки, — и принимать гостей, признаюсь честно.)

Сейчас я живу в Переделкине, месте знаменитом благодаря теперь уже вечному присутствию духа Бориса Пастернака, проведшего здесь на даче более двух десятилетий и любившего Переделкино так нежно и так глубоко и сильно его воспевшего, что он был окрещен кем- то из критиков «гениальным дачником». Мой покойный муж, выросший здесь, в Переделкине, мальчиком встречал его на дорожках. И «Доктор Живаго» написан здесь, именно в той даче, где сейчас находится единственный в России музей Пастернака; а на соседней улице, в даче неподалеку, осиротевшей после смерти Лидии Чуковской, открыт музей Корнея Чуковского.

И на той и на другой даче вы не найдете никаких следов роскоши — более чем скромна обстановка, хороши лишь рисунки отца, прекрасного художника Леонида Пастернака, уехавшего из России в начале 20-х и скончавшегося в Оксфорде в 1945-м. Корней Чуковский больше всего любил работать, сидя на маленьком деревянном балкончике, а в холод — заходя на закрытую терраску, за что и был прозван «кукушкой».

В какой-то из «застойных» годов в Переделкине на зиму поселился Андрей Битов — и не смог работать: как художник, как человек более чем впечатлительный, он решил, что весь пейзаж в Переделкине «выпит» Пастернаком.

Можно сказать, что все Подмосковье в каком-то смысле «выпито»: по каждой дороге — усадьбы знаменитых поэтов, дачи художников, любимые поляны композиторов, речки артистов… И это тоже — в радость: потому что мы — с детьми, с гостями — объезжаем окрестности, впитывая пейзаж их жизни, воздух их вдохновения. И, возвращаясь к себе на дачу, ставим чайник, а лучше того — самовар, садимся на деревянное крыльцо, смотрим на заполонившие сад травы (в этом году, под ливнями, иные из сорняков вымахали повыше кустов, и несчастные розы утопают в травах), дышим вечерним воздухом и ждем, что сейчас откроется калитка, приедет еще один запоздавший гость — и, присев к столу, расскажет свои новости или просто помолчит, глядя на верхушки елей, которые сорок пять лет тому назад посадил здесь отец моего мужа. За забором уже начинается лес, в котором — удивительно, но факт — расположен корт, и слышно, как упруго отлетает теннисный мяч от ракетки, как азартно кричат игроки; еще слышно, как пролетает запоздавший шмель, перекрывая гудение самовара. Пройдет мгновенье — зазвонит телефон или ТВ ошпарит нас известиями об очередной катастрофе, — но пока мы еще дачники, простые, но тоже гениальные, потому что гениально пьем чай, и тени тех, кто жил здесь до нас, пьют этот воздух вместе с нами.

Русская литература приучила нас к тому, что страдание и есть счастье. Мазохизм — не главный ли урок, преподанный нам великими? Достоевским, Толстым, Чеховым, а в нашем веке Андреем Платоновым и Борисом Пастернаком? И не только ими…

По утрам, по пути к метро, я прохожу по диагонали двор огромного шестнадцатиэтажного дома на Олимпийском проспекте. Двор, в котором деревья были посажены два десятилетия тому назад, полон зелени, в тени которой на резных скамейках восседают несколько пожилых дам, обсуждающих последние новости в политике, воспитании внуков и кулинарии. Если я возвращаюсь поздно вечером, то на месте дам обнаруживаю молодых людей из своего и соседних подъездов, обсуждающих последние события, важные для своего поколения. И — собак, выгуливающих своих хозяев. Собак в доме живет много, и по вечерам двор превращается в оживленный собачий клуб. Что же касается дневного времени, то оно принадлежит детям.

Я ни с кем в своем дворе не знакома. Нас всех ничто, кроме общего пространства двора, не объединяет. Соседство по двору в старомосковском понимании этого слова утрачено.

Я родилась совсем неподалеку от дома, где я теперь живу, и каждое утро прохожу мимо того места, где был дворик моего детства. Сейчас там стоят совсем другие дома, дворик исчез и существует только в моей памяти. Но существует очень явственно, потому что двор — это первое, что я помню.

В этом дворике стоял двухэтажный дом моего прадедушки, который постепенно заселяли новыми и новыми жильцами — и в конце концов нашей семье оставили всего две комнаты в одной из ставшими коммунальными квартир.

Двор состоял из таких же двухэтажных домиков, а посреди него росли деревья и кусты и целое лето цвели цветы, заботливо высаживаемые обитательницами: от весенних крокусов и буйной сирени до золотых шаров. В кустах сирени и жасмина стояли деревянные столики, где длинными летними вечерами соседи вели нескончаемые разговоры. Телевизоров не было почти ни у кого.

В одном из таких московских двориков, на Беговой, на первом этаже двухэтажного коттеджа после возвращения из сталинских лагерей и ссылки поселился Николай Заболоцкий. Сохранилась фотография: Заболоцкий, больше похожий на бухгалтера, чем на поэта, поливает цветник, высунувшись из своего окна со шлангом.

Жизнь была, как всегда, умнее режима — и двор был той средой, где в отличие от официоза службы можно было оставаться просто человеком.

Московский дворик, его атмосфера живут и в одном из стихотворений Бориса Пастернака: