Все без исключения биографы Надсона начинали со слов об его трагической судьбе. Но необходимо дать ясный отчет, что значит в данном случае «трагическая». Было ли в жизни Надсона хоть что-нибудь подобное тому, что испытал в своей жизни М. Горький или кто-нибудь из писателей-разночинцев, обреченных с первых шагов бороться за существование, выпадали ли на его долю жизненные невзгоды, сопоставимые с теми, что пришлось пережить П. Ф. Якубовичу, поэту-народнику, за плечами которого были и заключение в Петропавловской крепости, и Акатуйские рудники? Подобных испытаний в жизни Надсона не было, хотя назвать ее счастливой также вряд ли возможно.

Родился Надсон 14 (26) декабря 1862 года. «История моего рода до моего появления на свет, — писал он в автобиографии, — для меня — область, очень мало известная. Подозреваю, что мой прадед или прапрадед был еврей. Деда и отца помню очень мало» (с. 3). Сведения об отце были столь смутными потому, что он умер в лечебнице для душевнобольных, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Сестра Надсона, Анна Яковлевна, была моложе на полтора года и родилась уже после смерти отца. Родственники со стороны отца не принимали участия в судьбе детей; их дальнейшая жизнь связана с родней со стороны матери. Антонина Степановна происходила из состоятельной дворянской семьи Мамонтовых (до революции фамилия Писалась как Мамантовы). Родня была не слишком довольна ее браком, и это наложило некоторый отпечаток на отношение к будущему поэту.

Надсон был ребенком слабым и потому избалованным. «В семье, до смерти матери, — вспоминал он, — я был маленьким чудом и маленьким деспотом. Мать меня любила до безумия. Я был болезненный, впечатлительный ребенок, с детски-рыцарскими взглядами, благодаря раннему чтению и идеализму матери» (с. 5). После смерти первого мужа личная жизнь матери складывалась неудачно: сначала она жила в качестве экономки и домашней учительницы в семье некоего Фомина в Киеве, потом, рассорившись с хозяевами, вынуждена была прибегнуть к помощи братьев и переселиться в Петербург к одному из них, Диодору Степановичу. Затем последовал новый неудачный брак с драматическим финалом: муж в припадке умопомешательства покончил жизнь самоубийством. Оставшись опять без средств к существованию и не имея возможности добывать их самостоятельно из-за туберкулеза, мать вынуждена вновь прибегнуть к помощи братьев и переехать ко второму из них, Илье Степановичу. Умерла она, оставив на попечение братьям сына и дочь, которых те «поделили» между собой. Дети выросли в разных семьях; опекуном Надсона был дядя Илья Степанович. Мальчик одиннадцати лет остался сиротой, но о том, что в его биографиях называют «тяжелым сиротским детством», следует сказать несколько слов. Начнем с признания Надсона, который писал в «Автобиографии», что ему «…жилось неважно у дяди, хотя он и тетка по-своему меня очень любили и только из врожденной сдержанности не хотели обнаруживать своих чувств, а я привык ко всеобщему поклонению. Холодность между мной и семейством дяди прогрессивно увеличивалась, в особенности в последние годы моего пребывания в гимназии, когда мои идеалы и взгляды стали резко отталкивать меня от военной службы, в которую прочил меня дядя» (с. 5). После смерти матери ребенок остается в семье совершенно иного склада: суховатой, сдержанной, рационалистичной. Избалованный матерью, Надсон нелегко расставался с привычками детства. К нему здесь относились строго и требовательно, придавая мало значения всякого рода сантиментам. Но при этом — надо отдать справедливость родственникам — Надсон содержался наравне с родными детьми — Васей и Катей Мамонтовыми, обществом которых будущий поэт в детстве очень дорожил[10]. Читая дневники Надсона этих лет, заботливо изданные теми, кто неустанно твердил о трагической судьбе поэта, видишь жизнь очень спокойную, полную довольства и заботы, но конечно же не лишенную и, выражаясь современным языком, сиротских комплексов. «Дядя всегда рассудительно-холоден со мною, — записывает в дневнике Надсон 31 октября 1877,— тетя — ласкова, но как-то особенно, сдержанно. Я не жалуюсь, так как жаловаться нечего. Я доволен своим положением и сознаю, что в других руках я не имел бы ни таких материальных выгод, ни того лоска и некоторой доли светскости, которые вынесены мною из пятилетнего пребывания у тети и дяди […] Кроме того, Катя относится ко мне с участием, Вася так же, чего же более?» (с. 100). Или запись от 11 июня 1880 года: дядя и тетя «…восемь лет кормили меня и доставляли мне не только необходимое, но даже нередко и роскошь: я бывал в театре, я имел возможность читать книги, мне давали деньги на папиросы… Я не шучу: я благодарен, глубоко благодарен и лучше кого-нибудь другого знаю, что это была милость, и что делать это были не обязаны. Но легче ли мне от этого? Я не умер с голоду — а чувства, теплого чувства любви и тогда не знал, и теперь не знаю. Может быть, я в этом сам виноват: я стыдился выражать свою привязанность. Но меня не переделать» (с. 170). Как видим, требования воспитанника были не из легких: он ждал от родни той же безумной любви, к которой приучила его мать.

Смерть матери резко изменила и другие стороны жизни ребенка. Надсон начинал учиться в гимназии, сначала петербургской, потом киевской. От отца он унаследовал музыкальные наклонности и мечтал о карьере музыканта. Но незадолго до смерти мать под давлением братьев отдала его в кадетский корпус, который в те времена назывался Второй военной гимназией, где Надсон и проучился с 1872 по 1879 год. Биографы Надсона были склонны считать этот поступок роковой ошибкой и всю тяжесть вины за нее возлагать на дядю Илью Степановича. Но роль, которую сыграло пребывание сначала в военной гимназии, затем в Павловском военном училище, не была настолько уж отрицательной. Во-первых, стойкое отвращение, которое внушала Надсону военная карьера, возникло не по вине дяди, а, по признанию Надсона, было внушено матерью. «Мать меня пугала корпусом, — писал он, — как каким-то адом; но незадолго до ее смерти дядя настоял, и меня отдали в корпус» (с. 169). Во-вторых, поступок дяди не был продиктован злым умыслом: делая выбор, он исходил прежде всего из практических интересов ребенка, который остался без всяких средств. Дядя и решил направить его по той дороге, которая создавала в будущем твердый фундамент для самостоятельного существования, да к тому же не была сопряжена с тяжелым трудом, в чем, как мы увидим дальше, убедился и сам Надсон.

После окончания военной гимназии в 1879 году Надсон, опять по настоянию дяди, поступает в Павловское военное училище, но из-за начавшейся болезни легких переводится в Тифлис, где он провел зиму и лето 1880 года. Вернувшись в училище, он успешно его оканчивает в 1882 году, получив назначение в Каспийский полк в Кронштадт. К этому моменту у Надсона завязываются некоторые литературные знакомства, он начинает печататься в столичных журналах, и переезд из Петербурга он на первых порах воспринимает как новый удар судьбы. «Со страхом и тревогой, — вспоминал он в дневнике, — выезжал я из столицы в провинциальную глушь. Небольшой круг моих литературных друзей отпевал меня, как мертвеца, да и в моей душе я тоже не молебен служил» (с. 185). Но в действительности именно здесь для Надсона начинается один из самых благоприятных периодов жизни: он впервые обретает относительный достаток и независимость. Вдобавок в офицерской среде он встретил самый горячий прием, первые литературные успехи в Петербурге быстро делают Надсона местной знаменитостью. «Я так привык жаловаться на свою судьбу, что теперь положительно обескуражен, — признавался Надсон в дневнике, — даже скажу больше, — разочарован […] Жизнь моя обставилась пока совершенно так, как я мечтал и как пишут в книгах, а между тем это не мечты и не книги, а жизнь. А как радостно и живо во мне сознание моей новоиспеченной самостоятельности, как весело вхожу я в комнату, зная, что за нее плачу я, моими собственными, мной заработанными деньгами. Денщика я, право, готов был расцеловать за то, что он — мой денщик» (с. 184).

В годы пребывания в Кронштадте к Надсону приходит настоящая литературная известность. Ее начало поддается точной датировке. 30 сентября 1882 года на вечере Пушкинского кружка А. Н. Плещеев прочитал стихотворение Надсона «Из дневника», и публика впервые вызвала на сцену автора. «В этот вечер я испытал, — вспоминал он, — все удовольствия успеха. Я видел удивленные взгляды, толчки друг друга, шепот… Мое имя облетало публику. Иные нарочно говорили мне вслед, чтоб я слышал: „какой молоденький; прекрасные стихи, удивительные!“ Барышни томно роняли мне вслед: „и как похож на Лермонтова!“ Одна во время танцев подошла и пригласила меня на кадриль, я благоразумно отказался. Члены кружка и литераторы жали мне руки и знакомили с женами и сестрами […] За ужином пили за мое здоровье; […] успех полный, — а в душе полный сумбур, ощущенье чего-то пьяного, кошмар какой-то и… тяжелое разочарование! […] Причина этому та, что от меня не укрылась изнанка многого, не укрылась ложь и фразы этого вечера […], не укрылась та, если можно так выразиться, оргийная сторона того вечера, которая мне так противна. Сегодня в два часа, по всей вероятности, я избран в члены кружка и вступаю в тот мир [..], из которого, как из „сумасшедшего дома“, бежал великий честнейший граф Л. Толстой. Я вхожу в этот мир с честной мыслью и искренностью, с глупым, страстным, отзывчивым сердцем, с мальчишеским благоговением перед святыней и чистотой искусства. Скоро ли я изолгусь, как многие, скоро ли угаснет последний свет души моей — вера в искусство?» (с. 186–187. Запись от 2 октября 1882 г.). Новая среда на первых порах сильно коробила Надсона, воспитанного в чопорной чиновной семье дяди, и сжился он с ней не сразу. Но уже два месяца спустя он пишет в дневнике о литературной жизни совсем в иной тональности: «…никогда я еще не жил так весело; балы, литературные вечера, спектакли, знакомства — и всюду я играю видную роль…» (с. 190). Вихрь литературной жизни поднял его и, закружив, понес на вершину славы. Надсон был мало подготовлен к этому взлету и до последнего дня испытывал внутренние сомнения в законности и прочности своего поэтического успеха. Такие сомнения звучат, например, в ряде его писем к Плещееву. «Решите мне и еще один вопрос, — писал он Плещееву 16 декабря 1882 года, — […] что хорошего и выдающегося в моих стихах? Отчего я сам не вижу того в них, что видят другие, отчего они мне кажутся бледными и неуклюжими?» (с. 473). Поэтому малейшая тень неодобрения способна была повергнуть его в отчаяние, что развивало болезненную мнительность. «Недоставало еще, — писал он в другом письме Плещееву, — [.] чтобы оказалось, что надежды, возбужденные мною, — пустой миф, и что таланта у меня нет. А к этому, кажется, клонится; прежде были радушие и привет отовсюду, — теперь звучат уже другие ноты. А что я без таланта? Самая глупая, самая жалкая толпа, — и я не вынесу такого поругания над моими стремлениями» (с. 487–488). Эта болезненная мнительность заставляла друзей оберегать поэта даже от тени неодобрения. Например, появление рецензии Н. Минского, находившегося с Надсоном в дружеских отношениях, на его сборник «Стихотворения» (Новь. — 1885,—№ 11), не содержавшей каких-либо нападок, но дерзнувшей указать и на некоторые недостатки стихов, было воспринято окружением поэта как предательство, и Минского подвергли остракизму. Ни о какой требовательности со стороны друзей не могло быть и речи, среди них были только ревностные защитники.

Казалось бы, дружественная атмосфера в сочетании с литературными успехами, следовавшими один за другим, материальный достаток дают основания назвать эти годы счастливым периодом. Но, к сожалению, именно на эти годы ложится тень надвигающейся трагедии. Надсон унаследовал от матери слабые легкие, дававшие о себе знать еще в училище, а в Кронштадте у него обнаруживаются несомненные признаки чахотки, от которой умерла мать. Это была главная причина, заставлявшая усиленно хлопотать об отставке: климат Кронштадта мало пригоден для больного. Была и другая причина: растущая известность, дружба с Плещеевым, литературная борьба, в которой Надсон рвался принять деятельное участие, — все это постепенно полностью поглощает Надсона и манит в Петербург, также, кстати сказать, вредный для его здоровья. Благодаря помощи преданных друзей усиленные хлопоты Надсона об отставке увенчались успехом, более того, ему помогли получить место секретаря в газете «Неделя». Но вступление на поприще журналистики натолкнулось на неожиданное препятствие: здоровье поэта стало резко ухудшаться. В этот тяжелый для Надсона период, когда он, оставив службу, очутился больным и без всяких средств к существованию, особенно полно раскрылись лучшие черты тех, кто составлял его новое окружение. Друзьям Надсона удается получить небольшую ссуду в 500 рублей от Литературного фонда, к ним присоединили 2000 рублей, полученные безвозмездно от одного из меценатов, и 1500 рублей, вырученные с благотворительного концерта в пользу больного поэта, и Надсон получает возможность на эти деньги отправиться на лечение за границу.

С этого момента жизнь Надсона полностью зависела уже от течения болезни. Целый ряд операций не приносил желаемого результата. Надсон тяжело переживал пребывание на чужбине. Не зная языка, вращаясь в узком кругу русских колоний, он всей душой и всеми помыслами рвался в литературный Петербург. Скудные денежные средства пополнялись только от новых благотворительных вечеров и концертов, что тяготило Надсона. В 1885 году он возвращается в Петербург, где выходит первое издание его «Стихотворений», за которое он получает Пушкинскую премию. Но климат Петербурга губительно действует на его здоровье, и по настоянию врачей Надсон перебирается сначала в Киев, потом в деревню под Киевом. Слава Надсона растет не по дням, а по часам. Незадолго до его прибытия в Киеве появился даже лже-Надсон, пытавшийся погреться в лучах чужой славы, и писателю И. Ясинскому пришлось изобличать самозванца на страницах газеты «Заря». В 1886 году врачи направляют больного поэта на жительство в Ялту, но перемена климата не помогает, и Надсон угасает с каждым днем. Он окружен заботливыми сиделками, вокруг поэта вьется целый рой поклонниц, в Петербурге сборник «Стихотворения» разошелся за три месяца, одно за другим следуют переиздания, благодаря которым Надсону удается погасить тяготивший его долг Литературному фонду, но никакие благоприятные обстоятельства не могут уже остановить трагическое течение событий: 19(31) января 1887 года Надсон умирает в Ялте. Смерть становится апофеозом всеобщей любви к поэту: по пути следования тела в Петербург его сопровождают толпы почитателей, начальник Юго-Западной железной дороги, будущий всесильный министр С. Ю. Витте, предоставляет бесплатный вагон, в Петербурге после отпевания в Троицкой церкви молодежь несет тело до Волкова кладбища (теперь — Литераторские мостки) на руках, над могилой поэта звучали речи одна жарче другой[11]. На такой патетической ноте обрывается короткая жизнь поэта.