Конрад прежде никогда не видел разъяренной толпы и уж тем более отродясь не был ее составной частью. Толпа, подобно океанской волне, предлагает тебе лишь две альтернативы: нестись куда-то на ее гребне или очутиться на дне. На гребне, если честно, оказалось очень здорово, и Конрад от души позабавился, участвуя в набеге на эллинг и краже весел каноэ. Попутно выяснилось, что воспитатели попросту их боятся… Струсили перед буйной компанией четырнадцатилеток!

Даже физкультурник Денгл по прозвищу Скала отступил перед ними, держась поближе к хижине, где помещался кружок народных промыслов (в просторечии именуемых, понятно, дерьмородными промыслами). В косом свете миниатюрного рукотворного солнца мощная спортивная фигура Денгла отбрасывала на обмазанную глиной бревенчатую стену угрожающе широкую тень.

— Какого дьявола! Что вы затеяли, парни? — с тревогой в голосе воскликнул он.

— Хотим свалить отсюда! — весело сообщил ему Баскаль, за что был немедленно вознагражден одобрительными воплями своих товарищей. Конрад в экстазе горланил не тише других.

— Да здравствует принц Баскаль! Гип-гип-урра-а-а! Ура принцу Баскалю! Ура Освободителю!

— Это летний лагерь, — справедливо указал физкультурник. — Место для отдыха, верно? Вы здесь, чтобы хорошо провести время, разве не так?

— Вот уж спасибо! Сыты по горло! — нагло ответствовал воспитанник Баскаль. То есть Баскаль Эдвард де Товаджи Латуи, наследный принц Королевства[1] Сол.

Самые отъявленные плохиши Стив Граш и дуболом Хо (чья фамилия официально писалась «Нг», но звучала гораздо ближе к «Э») начали обходить Скалу с левого фланга, время от времени громко улюлюкая. В правой руке у каждого было весло, в левой — дымящийся сигаретный окурок, и этими бычками они демонстративно размахивали. Разумеется, сие не укрылось от внимания Денгла.

— Мне придется кого-нибудь отметелить? — холодно осведомился здоровенный физкультурник. Судя по его виду, он уже достаточно разозлился, чтобы приступить к зуботычинам, хотя и продолжал держать себя в руках. В конце концов, работа Денгла состояла в том, чтобы укрощать «неблагополучных мальчишек».

— Это мы тебя отметелим! — рявкнул Хо Нг, ударяя его веслом по черепушке, а вернее, пытаясь ударить. Денгл без труда отбил весло рукой, но это не принесло ему никакой пользы, поскольку Стив не упустил удобного случая ткнуть его в пах своим веслом. Физкультурник согнулся пополам с каким-то квакающим стоном, хотя на ногах устоял. Да, четырнадцать неблагополучных мальчишек разом явно оказались за пределами его недюжинных возможностей.

Конрад с удовольствием наблюдал за усмирением верзилы, пока ему не пришло в голову, что Хо или Стив могут продолжить избиение Денгла, и тогда верх взяло благоразумие. Ему стало стыдно, что он поддался стадному инстинкту, поскольку Скала вовсе не был плохим парнем, если сравнивать его с другими надзирателями. Всегда соблюдает правила, это так, но никогда не обращается с тобой, как с младенцем, чего нельзя сказать об остальных.

К счастью, принц Баскаль вовремя вмешался, выступив вперед, можно сказать, на линию огня.

— Спокойно, мужики! Тут никто не хочет неприятностей, верно? Нам нужен доступ к трифаксовой калитке, только и всего.

— Никто не может покинуть лагерь без сопровождения родителей либо опекунов, — официально заявил Денгл, пытаясь выпрямиться. — Правила не предусматривают исключений.

— За исключением сегодняшнего дня, — небрежно возразил Баскаль, и Конрад невольно позавидовал уверенному тону принца, которого едва ли не с пеленок натаскивали в искусстве убеждения. Правда, полностью убедить Денгла, особенно после того, как ему врезали веслом, вряд ли удастся, зато все происходящее неожиданно приобрело вид некоей законности, словно их действия имели под собой правовые основания.

Но, собственно, так оно и есть: это же, строго говоря, не тюрьма, хотя мальчики не могли ни уехать, ни делать то, что им захочется, покуда «гостили» в лагере. Что ж, для десятилетних это и неплохо… хотя ужасно достает, когда ты достаточно вырос для женского общества и других тому подобных и не менее запретных вещей! Пожаловаться, однако, здесь некому, не говоря уже о том, чтобы позвонить каким-нибудь посторонним копам или работникам социальной сферы. Все взрослые в обозримой близости так или иначе связаны с лагерем и, следовательно, считаются кем-то вроде суррогатных родителей, замещая настоящих, которые вышвырнули своих сыновей на самую окраину Солнечной системы.

Итак, в двадцать девятом десятилетии существования Королевства Сол, на миниатюрной рукотворной планете, вращающейся по орбите, что пролегает в середине пояса Койпера[2], вдали от настоящего Солнца, настоящих планет и их спутников, молодых людей вынуждают — буквально вынуждают! — разыгрывать сценки из прежних, менее цивилизованных эпох… И разве не естественно, что эти молодые люди реагируют на все, что происходит в лагере, столь же малоцивилизованным образом?!

— Ребята, вы по-крупному вляпались, — предупредил Денгл. — Мало не покажется, это точно.

Похоже было, что физкультурник беспокоится за бунтовщиков ничуть не меньше, чем из-за них. И больше не станет сопротивляться, зная, что подростков все равно не одолеть.

На горизонте, метрах в двадцати, материализовались еще три воспитателя. Одного из них Конрад знал лишь в лицо, тот работал с младшими группами на другом полушарии мира. Двумя другими оказался Д’ректор Джед. Обе копии вооружились электрическим стрекалом для скота, которым Джед имел обыкновение угрожать.

— Что тут происходит? — сухо поинтересовалась одна копия. Другая просто стояла рядом, сурово нахмурившись. Это многое говорило о Д’ректоре Джеде. Должно быть, он любит повсюду ходить сам с собой. Может, ему нравится собственное общество, а может, его удручает, что Вселенная превосходит Д’ректора Джеда численностью?

— Отмена насильственного заключения, — незамедлительно и очень бодро отрапортовал Баскаль. — Этот человек пытался незаконно нас удержать!

Расстояние было не настолько велико, чтобы не заметить дымки настороженности, окутавшей лицо Джеда. Очевидно, копии узнали голос Баскаля, но выделить принца из толпы не смогли. Перед началом операции все мальчики вымазали физиономии грязью и взлохматили волосы, подняв их дыбом. Отчасти для того, чтобы набраться боевого духа, но также и потому, как теперь догадался Конрад, чтобы их не узнали и не заставили персонально отвечать за содеянное.

— Ваше высочество… — начал было один из Джедов, и сразу можно было заметить, как тот мысленно идет на попятную, притормаживает, переигрывает свой подход.

«Принц» — довольно странное словечко. Да и понятие тоже: ребенок, который в один прекрасный день станет верховным правителем (или мог бы им стать, не будь его родители бессмертны). И как же, интересно, следует обращаться с таким ребенком? Как учить, наставлять, наказывать или даже поощрять малыша, а потом подростка, который в один прекрасный день поднимется неизмеримо выше самого наставника? Весьма щекотливая ситуация, которую Баскаль, судя по ограниченному опыту Конрада, постоянно ухитрялся — почти рефлекторно — обращать себе на пользу.

— Ваше высочество! — перехватил инициативу второй Джед. — Вас и ваших друзей доверили моему попечительству, и я не стану колебаться…

— Еще как станешь! — заорал Баскаль, делая большой символический шаг в сторону Д’ректора. — Мало того, немедленно уберешься с дороги, а не то мои веселые ребята выколотят душу из вас обоих. И это не шутка! Мои друзья сопровождают меня туда, где я смогу позвонить в Службу охраны детства, с которой имею вполне законное право проконсультироваться.

Для Конрада это оказалось новостью. Всего три минуты назад план был таков: «Жми вперед! Покажем этим ублюдкам!» Однако новые слова Баскаля звучали куда лучше, более утонченно. Почти законно.

— Я включаю сигнал тревоги, — предупредил Джед номер два. — Теперь вам придется иметь дело не только со мной, но еще со множеством копий всех воспитателей на этой планете. Плюс еще Секретная служба и Королевская полиция.

— Ага, — согласился Баскаль. — Вот только плюс здесь появится через десять часов, не раньше!

Да, именно столько требовалось на путешествие со скоростью света отсюда до Королевствд и обратно…

— Трифакс охраняет ваша дворцовая стража, принц. Они не позволят вам уйти!

— Я не нуждаюсь в позволении, — надменно сказал Баскаль, бросая косой взгляд на Скалу Денгла, который все еще пытался распрямиться. — Здесь уже произошел один весьма нежелательный инцидент, и он не будет последним, если ты попробуешь вмешаться.

— Отмените тревогу, — посоветовал скрюченный Денгл, принимая сторону принца. — И впустите мальчиков в офис. Числом мы ненамного их превосходим, а если они желают связаться с Охраной Детства, тем лучше. Нам нечего скрывать. Пускай их родители обо всем узнают.

Д’ректор Джед ничего не ответил. Но когда взбунтовавшиеся воспитанники дружной толпой двинулись в направлении офиса, не стал им препятствовать. Они прошли мимо обеих копий Джеда и за горизонт, оставляя позади маленькое солнце, поспешно убегающее за выпуклость планетки. Все крошечные небесные тела таковы, дневные часы — это небольшая дистанция, которую можно просто пройти пешком. Теперь над их головами яростно сверкали звезды, словно возмездие самого Господа Бога.

На первый взгляд, офис походил на еще одну стандартную бревенчатую хижину, особенно в темноте. Правда, размером он был побольше, и свет, струившийся из окон, испускал потолок из настоящего всекамня, а не проклятая керосиновая лампа. Когда они распахнули дверь и ввалились внутрь, иллюзия окончательно развеялась. В ванной комнате оказался смывной туалет, ну прямо как в Королевстве! Можно было просто обрыдаться, глядя на это… Еще одно бесстыдное доказательство творимой здесь несправедливости!

Трифакс располагался в задней комнате, за обычным дверным проемом без двери. В лагере находилось несколько трифаксовых калиток, активации которых можно было потребовать, но эта была единственной, что работала круглосуточно, а ее фиксированный линк выводил непосредственно в НОСКОК, то бишь Новый Общесистемный Сетевой Концентратор с Обнаружением Коллизий. С помощью НОСКОКа можно было передать в любое место Солнечной системы не только свое сообщение, но и собственное материальное тело, причем в мгновение ока.

Выяснилось, что Джед, к прискорбию, не солгал: постоянно действующую калитку действительно охраняла пара блестящих роботов из Королевской стражи. Их тупые металлические рожи были непроницаемы, а бесполые тела неподвижны. Роботы, несомненно, торчали тут, дабы не позволить посторонним просочиться в Лагерь Дружбы и причинить какое-нибудь зло — Боже упаси! — единственному принцу Королевства Сол.

Впрочем, подумалось Конраду, программное обеспечение трифакса может и само превосходно управиться, надо лишь снабдить его изображениями тех, кому вход сюда разрешен официально. Возможно, механическая стража выполняет функцию резервной защиты на тот крайне маловероятный случай, если некто каким-нибудь непостижимым образом умудрится обмануть сам НОСКОК? А может, это просто шпионы родителей Баскаля, отправленные сюда, чтобы держать принца под присмотром? Похоже, что у Джеда именно такое мнение.

Как телохранители, впрочем, роботы внушали почтение и страх. Конрад нисколько не сомневался, что они вполне способны выскочить из офиса за секунду и через несколько минут очутиться в любом месте этой крошечной планетки.

Мальчики с испугом попятились, сгрудившись во внешней комнате. Только несколько записных храбрецов остались глазеть на монстров с безопасного, по их мнению, расстояния в три или четыре метра. Один лишь Баскаль с равнодушным видом прямо направился к три-факсу и сделал знак роботам:

— Ты и ты, пойдете со мной. Мы эвакуируемся, планета в огне. Вперед!

И подступив ближе к трифаксу, приказал ему:

— Ближайший центр чрезвычайных ситуаций.

Роботы замялись, но только на какой-то едва уловимый миг. Потом первый повернулся с устрашающей ловкостью и грацией, резко шагнул в калитку и сразу исчез в облачке квантовой дислокации. Второй робот, казалось, дожидался Баскаля, чтобы последовать за ним. Но вместо этого, судорожно подергиваясь, рухнул на пол, когда принц вынул крошечный, похожий на игрушку пистолетик из синего пластика и преспокойно спустил курок. Зеркально-блестящая голова робота обратилась в полное ничто. Ни мусора, ни громкого звука. Телепортационное оружие?

— Закрой калитку для входящих вызовов, — приказал Баскаль трифаксу и с удовлетворенной ухмылкой обернулся к своему войску.

— Вот теперь наши драгоценные родители ничего не смогут ни узнать, ни передать. А то ведь снова начнут учить нас, что следует заткнуть себе рот, тихо сидеть в уголочке и вечно прозябать в их могучей тени. Это ведь их Королевство, не наше, не так ли? И всегда будет принадлежать только им!

Мальчишки согласно загудели. Их родители тоже были бессмертны. Вероятно, каждый из них задумывался над этим обстоятельством… Конрад уж точно задумывался! Так или иначе, но хладнокровием принца нельзя было не восхищаться. Словно весь мир для него попросту игра. Словно он может пройти повсюду, сквозь огонь, и пули, и неукрощенные черные дыры, не моргнув и глазом при этом. Каждому хотелось встать с ним плечом к плечу без лишних оговорок.

— Ну что ж, время не ждет, — подытожил Баскаль. — А не разгромить ли нам, мужики, это гнусное местечко?.. А потом — ночь на Земле! Все за мой счет. Плачу за все, что вы переломаете.

У Конрада всегда были проблемы с импульсивностью, поэтому его сюда и сослали на воспитание. И хотя он прекрасно знал, какова будет расплата, идея погрома пришлась ему сильно по душе. А какому четырнадцатилетнему подростку не пришлась бы?

— Господи, Баскаль, — убежденно воскликнул он, — да я пойду за тобой на край света!

Они промчались через повторитель, выбрались внутрь орбиты Плутона, где их тут же втянуло в сегмент кольцевого концентратора, через который их сигнал пройдет куда быстрее классической скорости света. Невидимые для них планеты, планетки и планетоиды со свистом пролетали мимо. Весь этот процесс переброски вообще не вызывал никаких ощущений, ибо тела и разум мальчиков (а возможно, и души) специально для такого путешествия были сведены к пакету квантовых волн. Это и был НОСКОК.

С точки зрения постороннего наблюдателя, путешествие из Лагеря Дружбы, расположенного посреди пояса Койпера, на Землю, принадлежащую Внутренней Системе, могло продлиться от восьми до десяти часов, в зависимости от общей загруженности сети и совмещения ее различных узлов и каналов. Самим же мальчикам такое путешествие казалось (а практически и было) мгновенным и ничуть не более удивительным или значительным, чем переход на другую сторону занавеса.

По желанию они могли сделать с себя множество копий и высыпаться из портала на другом конце пути целой армией двойников. Могли выбрать любимый цвет и стать, например, ярко-синими. Могли изменить пространственную ориентацию тела и выйти на Землю задом наперед. Но ничего подобного они делать не стали и появились из НОСКОКа. такими же, какими и вошли. Ничего с ними не произошло за субъективный момент пребывания в Сети. Все перечисленные и тому подобные выходки могли бы перегрузить фильтры, а это было чревато серьезным расследованием.

По ту сторону занавеса оказались Афины, где как раз наступил невыносимо жаркий полдень. Один короткий шаг привел их в Калькутту, где оказалось не только жарко, но и невыносимо душно от влажных испарений, ибо там был сезон муссонных дождей. В конце концов они очутились в теплом по-летнему Денвере, где солнце уже приближалось к горизонту и веял легкий прохладный ветерок. Подростки вывалились из портала на станции Маркет-стрит и, сбившись в кучку, принялись болтать, подталкивая друг друга локтями и хихикая. Наконец-то желанная свобода! Известие о побеге никак не могло добраться до Земли раньше, чем сами беглецы, и пройдет еще немало времени, прежде чем их начнут по-настоящему искать.

Ближайшая доска объявлений из анимированного всекамня гордо рекламировала станцию Маркет-стрит в качестве одного из всего лишь пяти общедоступных трифаксовых депо в деловой части города. Небольшая карта наглядно показывала их расположение. Оказалось, что эти депо рассеяны с интервалами около двух километров по территории, очертаниями напоминающей почку. Текст под картой информировал читателя, что права на владение и пользование персональной трифаксовой калиткой в заповедной зоне строго ограничены.

В зависимости от желаемого пункта назначения в их распоряжении оказалось три вида городского транспорта: публичный ховеробус (бесплатно), автомобильное такси ($) и двуконный кэб ($$). Разумеется, можно было также прогуляться пешком, что, согласно объявлению, весьма поощрялось в коммерческой заповедной зоне такого класса, как Денвер.

— О-о-о-о-о! — простонал один из мальчиков с деланно потрясенным видом, подчеркивая ремарку ироническим воздеванием к небесам расслабленных рук. Звали его Йанебеб Фекре, а этот картинный жест, по его замыслу, передразнивал повадки изнеженных аристократов. Подлинная ирония заключалась в том, что по меркам Лагеря Дружбы Йанебеб Фекре как раз считался изнеженным аристократом, будучи гиперактивным отпрыском двух широко известных телекритиков. Фэк из маленького волшебного народца ТиВи.

— Заткнись, — мягко посоветовал ему Баскаль. — Денвер остался прежним, примитивным. И это здорово.

Конрад видел этот город только по телевизору, но был склонен согласиться с принцем. В дни молодости их родителей трифаксовая технология пронеслась по миру бешеным смерчем, ковровой бомбежкой прошлась по городам, безвозвратно изменяя карты и ландшафты Земли. Многие города превратились в пространства-ульи с миллионами доступных адресов, чье физическое местоположение не имеет совершенно никакого значения. Исчезли улицы с пешеходными тротуарами, исчезли целые кварталы, а в некоторых случаях исчезли даже сами города, преобразовавшись в гипотетические общности, чьи аванпосты были разбросаны по всей Солнечной системе.

Однако местные городские власти, предчувствуя катастрофу, вовремя выставили кордоны вокруг исторического сердца Денвера, дабы защитить его от диктата удобства и выгоды. Теперь тут был не просто Детский Город, но еще и Федеральный Исторический Округ, входивший как составное звено в цепочку Живых Музеев.

Сам терминал станции располагался под землей. Зал ожидания являл собой тускло освещенное урбанизированное пространство со старомодными колоннами, информационными киосками, буфетными стойками, где можно слегка перекусить, и допотопными телефонными будками, служившими, вполне вероятно, всего лишь эффектной декорацией. Еще одна доска объявлений, обрамленная крохотными красными огоньками, предлагала расписание плановых перерывов в работе порталов, а также временные окна широкополосной связи с определенным местом назначения: ГОНОЛУЛУ 21:15–21:17 СЕГОДНЯ. На потолке зала, как они заметили, красовались ряды рельефных цифр, но что эти цифры могли означать, так и осталось неизвестным.

Некоторые пассажиры имели при себе багаж! Абсолютно ненужная роскошь в этом удобном мире, где трифаксы сохраняют любой предмет в виде стандартных библиотечных программ или репринтных копий, которые можно материализовать в любую минуту. Кое-кто позволял себе и не такие чудачества! Они видели людей, выглядевших значительно старше или моложе безвозрастного стандарта красоты, принятого в Королевстве. Мимо них то и дело проходили очень странно и причудливо одетые мужчины и женщины с эксцентричными прическами. Примерно десятую часть многоликой толпы составляли дети всех возрастов. Такое необычное смешение казалось весьма интересным, космополитичным и… уж конечно, не старомодным и отсталым, а наоборот, свежим и оригинальным.

Однако все эти разнообразные незнакомцы, включая разновозрастных детей, восприняли появление четырнадцати чумазых и растрепанных подростков, появившихся без сопровождения взрослых, совершенно идентично: как громкий сигнал тревоги! Какая-то мамаша с судорожным всхлипом прижала к себе пухлого малыша. Большинство было не столь откровенно, но даже в лучшем случае эти люди не считали особенно нужным скрывать свои подозрения. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДЕНВЕР. И ДЕРЖИТЕ РУКИ ТАК, ЧТОБЫ ОНИ БЫЛИ НА ВИДУ.

Конрад отвечал всем, кто смотрел на него, угрожающими взглядами. В нынешние времена, когда сама Земля превратилась в гигантский сверхсложный сенсор, не только преступление, но любой проступок так просто с рук не сойдет. Даже там, где события обычно не запечатлевают самым скрупулезным образом в матрице из всекамня, тем не менее остаются их следы в виде квантовых трассировок в камнях, почве и тому подобном. Это всего лишь призраки, но при наличии терпения и соответствующих вычислительных мощностей можно реконструировать практически любое событие.

Игнорируя общую атмосферу недоброжелательности, Баскаль оглядел весь зал и громко рассмеялся.

— По-моему, мужики, как раз то, что надо!

Был тут и эскалатор, поднимающий людей на уличный уровень. Дуболомы Хо Нг и Стив Граш, даже не взглянув на принца и всех остальных, быстро запрыгнули на него и поехали вверх. Усмотрев угрозу своему авторитету, Баскаль поспешно прыгнул на идущий вниз эскалатор и поощрительно крикнул:

— Вперед, мужики! Давай!

Бежать вверх по лестнице, которая спускается вниз, оказалось совсем не трудно, хотя удвоенные усилия, которые приходилось прилагать против закона всемирного тяготения, отчего-то ужасно раздражали. Пассажиры, спускавшиеся вниз, были явно не в восторге, однако никто ничего не сказал и ножку никому не подставили, так что Баскаль очутился наверху всего на несколько секунд позже Хо и Стива. Конрад бежал по пятам за принцем, чувствуя себя необыкновенно важной персоной. То же самое он почувствовал, когда узнал, что окажется в одном летнем лагере с принцем Сола. Но тогда было просто случайное совпадение, а вот теперь они стали настоящими друзьями.

— Блеск! — интимно сказал он Баскалю, и принц в ответ победно вскинул кулак, но невысоко, чтобы только Конрад мог это видеть.

— Верно, мой мальчик! Но только пока кто-нибудь не узнает своего pilinisti, а тогда все усложнится.

— Угу, — понимающе кивнул Конрад, который знал, что тонганское pilinisti означает «принц». И он понимал (или думал, будто понимает), что это значит для Баскаля: никакого недостатка в женщинах, но и никакой личной жизни. К счастью, растрепанный грязнуля в лагерной рубашке и мешковатых кюлотах[3] не слишком походил на того Баскаля Эдварда, которого обычно показывают по телевизору.

Наверху, на уровне земли, в стеклянной стене верхнего вестибюля станции переливались всеми цветами радуги вращающиеся двери. Воздух был невероятно хорош: по-летнему теплый, по-вечернему прохладный и нисколечко не сырой. Вкусно пахло чесноком, свежим хлебом, а может, и кукурузой, варившейся в котле где-то неподалеку. Тротуары, кажется, были бетонные, с врезками из природного камня, если судить по грубоватой текстуре, совсем не похожей на всекамен-ную имитацию.

Мальчики стояли на углу Шестнадцатой и Маркет, адрес почти мифический. В нескольких кварталах к востоку от них проходила улица Селф-Симилар, где до сих пор каждую неделю записывали настоящие кукольные спектакли. Южнее располагался стадион, где по-прежнему играли «Дикие лошади», «Самородки», «Лавина»[4], устраивались знаменитые концерты и пейнтбольные сражения.

На мостовых, как и обещали объявления, полно настоящего транспорта: белые ховеробусы, черно-желтые такси, грузовые машины с товарами и конные экипажи с туристами. Довольно много велосипедов, на которых ездят не дети, а вполне серьезно настроенные взрослые в комбинезонах из противоударной всеткани. Попадаются на глаза и велорикши с крутящими педали лилипутами. Последние ужасно поразили Конрада: откуда же теперь могут взяться молодые здоровые лилипуты?!

Тротуары кишели пешеходами, так что наиболее нетерпеливым из них приходилось передвигаться причудливыми зигзагами. Это был город столбов и пьедесталов, колонн и обелисков. Где-то неподалеку жизнерадостно журчал фонтан, повсюду росли небольшие деревья: тополя, клены и даже акации, все не более четырех-пяти метров высотой. Зато торчащие повсюду башни, устремленные вершинами в небеса, никак нельзя назвать миниатюрными, они успешно заслоняют перспективу. И только когда Баскаль завел всю компанию за угол, на Шестнадцатую улицу, впереди смутно замаячило в закатных лучах нечто, напоминающее горы, окутанные облаками. Но горы оказались ниже, чем представлялось Конраду, а может быть, просто дальше, чем он предполагал. Именно в том направлении и повел их Баскаль: вперед, к золотисто-красному закату, оставляя высокие башни за спиной.

Беглецы ураганом промчались по городу: орали, рвали листья, пинались, прыгали через скамейки, расталкивали прохожих. Такие выходки не считались противозаконными, и потому… о черт, до чего же это было здорово!

При этом Конрад ухитрялся замечать архитектурные ансамбли и просто красивые здания. Архитектура была его коньком, он всерьез интересовался историей градостроительства. Здесь каждая стена сама по себе была настоящей историей, здесь временные слои накладывались друг на друга, подобно геологическим пластам.

— Взгляни-ка на этот тротуар, — сказал он Баскалю, но принц не прореагировал. — Или на эту стену? Неужели мы видим здесь настоящий кирпич?

— Да какая разница, — безразлично сказал Баскаль, едва взглянув. Этот вопрос явно не вызывал у него энтузиазма.

Тогда Конрад обратился к Йанебебу Фекре.

— Ты изучаешь архитектуру, Фэк?

Фэк опять патетически воздел вялые руки, и этот жест получился на удивление саркастичным.

— О-о-о, архитектура!

Ладно, может, это не слишком популярный предмет, но один из двух, по которым Конрад не провалился в прошлом учебном году. Архитектура и программирование материи. Этими предметами он занимался с рвением, расстраивавшим учителей почти так же сильно, как его бездействие во всех прочих науках. Только история еще пробуждала у него некоторый интерес, и то лишь потому, что в прошлом году они изучали Световые войны, когда впервые пересеклись программирование материи и архитектура.

Световые войны начались тогда, когда всекамень, то бишь программируемая материя, проложил себе путь в старые республики. И тут наступила полная анархия: здания жадно втягивали в себя окружающую энергию, выбрасывая наружу отработанное тепло, они оскорбляли глаз нелепо торчащими суперрефлекторами и суперпоглотителями, пугали мельтешением огней и мощными вспышками коммуникационного лазера, не ограниченного пропускной способностью кабелепровода. Куда дешевле было самостоятельно забирать энергию из окружающей среды, чем покупать ее у чужого дяди, поэтому все эстетические соображения моментально вылетели в трубу совместно с заботой об удобстве прохожих и даже, до определенной степени, об их безопасности.

Можно было иметь сколько угодно тепла, если беззастенчиво хватать каждый пролетающий мимо твоего здания фотон. И можно было наслаждаться прохладой в летнюю жару, обратив свое здание в идеальное зеркало, отбрасывающее избыточное тепло на несчастных соседей. Фактически, если ты был достаточно умным и подлым, можно было одновременно делать и то, и другое, сгущая любую тень до черноты и усиливая любое пятнышко света до такой степени, какой тебе надо.

Но Световые войны все же не нанесли настолько сокрушительного удара по городской жизни, как Трифаксовые войны, которые разразились два десятилетия спустя. Шрамы от нанесенных ими ран оставались даже после основания Королевства, правители которого потребовали строжайшего соблюдения эдиктов об Охране Архитектуры. Здесь, в Денвере, с первого взгляда было понятно, в какое десятилетие построили то или иное здание. Рядом с древним сооружением из стали и бетонных отливок, где всекамень использовался только для фасада, высилась башня из чистого всекамня, которому не позволяло рассыпаться под действием гравитации только лишь давление электронного газа, заключенного в квантовые ячейки.

Впервые услышав об этом, Конрад посчитал идею невероятно глупой: а что если подача энергии прекратится?! Но, честно говоря, он еще ни разу не слышал о случаях падения или разрушения подобных зданий. По-видимому, их проектировщики продумали все возможные меры предосторожности…

Но большинство домов в Денвере построили уже после возникновения Королевства. Эти здания имели алмазные рамы, полы с всекаменным покрытием и, разумеется, всекаменные фасады, но со специальной проработкой под материалы более или менее природного происхождения.

Денвер, как и большинство поистине великих городов, принудительно регрессировал в напоминание о конце двадцать первого столетия. Предпочтение отдавалось камню, металлу, кварцевому стеклу. Световые вывески тоже должны были выглядеть надлежащим образом, как неоновые или ртутные трубки либо как электролюминесцентные диоды с объемным эффектом. По мере того, как сгущались сумерки и зажигались огни, Конрад с удовольствием отметил, что все уличное освещение имитирует газовые фонари. Было ли такое в двадцать первом веке? Если нет, то очень жаль!

Они все еще продолжали шагать в западном направлении; из-за какой-то башни выскользнула полная Луна.

— Ух ты! — воскликнул парнишка по имени Питер Кольб, указывая пальцем в небо.

Баскаль повернулся, взглянул наверх и широко распростер руки.

— Ну вот и Луна! Июльская, если говорить точно. То есть Луна Оленя. И мы, как молодые самцы оленей, прокладываем себе путь в этом мире. Пускай все жители Лунных куполов таращатся на нас с высоты, эта ночь все равно будет нашей!

— Луна Оленя? А кто это сказал? — поинтересовался чей-то голос.

— Так говорится в Морском Альманахе! — важно объявил Баскаль.

Фэк негромко откашлялся и произнес:

— Это, гм… пошло от алгонкинов.

— А кто это? — обернулся к нему Конрад.

— Одно из племен Североамериканского племенного сообщества. Оно очень древнее, но, знаете ли, по-прежнему существует. Там почти столько же народу, как на островах Тонга.

Теперь все уставились на Фэка, и даже при газовом свете заметно было, как тот покраснел.

Баскаль удивленно приподнял бровь.

— Фэк! Надеюсь, ты не обременен избыточными знаниями? Питер обременен, но он сын лауреатов. Конрад только думает, будто обременен, но ты, Фэк?! А, погоди, я кое-что понял. Только ничего не говори, я сам…. позволь-ка…

Принц несколько секунд пристально изучал лицо Фэка, а потом кивнул.

— Восьмушка индейской крови.

— Четверть, — поправил его Фэк. — Но только я не алгонкин, а чиппева, алгонкины наши соседи. Для нас это Малиновая Луна.

— Да ты настоящий знаток туземцев! Вот уж не думал!

— Я впервые в Северной Америке, — покачал головой Фэк. — Но знаю, что в здешних местах обитало племя Кайова, а может, Лакота. Для них это Лошадиная Луна.

— Придется немного пробежаться рысью с громким ржанием! — весело объявил Баскаль. — А также преподнести большую сочную ягодку малины всем добрым гражданам Денвера. Есть еще какие-нибудь луны, о которых нам следует узнать?

Фэк почесал ухо, смущенный таким пристальным вниманием. — Э-э-э… Кукурузная Луна? Или Попкорновая? А еще есть Громовая, Кровавая и Луна Хищника.

— Вот это да! Круто! Мне нравится. Будем клекотать, как орлы, оставляя за собой шлейф из грома и крови. И малиновый попкорн! Честно говоря, все это довольно глупо. Но так или иначе, а город наш, и мы урвем свой кусок!

Принц-Поэт, что с него взять, фыркнул про себя Конрад. Стив и Хо, на которых индейские луны не произвели особого впечатления, переглянулись и снова повернули на закат. И снова долг чести, казалось, обязывал принца устремиться за ними, дабы утвердить свою власть. Он втиснулся между плохишами и обхватил их за плечи, дружелюбно ухмыляясь.

— А вы знаете, что заповедники вроде этого живут так называемой сервисной экономикой? Идешь себе, глазеешь на витрины, и если что-нибудь понравится, продавцы отпечатают тебе копию либо пошлют факс на твой адрес. Или есть такие рестораны, где можно заказать вкусную еду из очень небольшого меню. Иногда весь ассортимент перечислен на одной карточке, но в этом-то весь фокус… Ты платишь за окружающую среду, за местный колорит. За то, как вещи выглядят, пахнут и соответствуют друг другу.

— Угу, — в замешательстве пробурчал Хо, догадываясь, что надо сразу что-нибудь ответить или предложить. Но он был слишком туп для этого.

Стив Граш ловко вывернулся из-под руки Баскаля, и Хо последовал его примеру. Оба плохиша отступили на несколько шагов и с вызовом уставились на принца. Но у них не было реальных шансов победить в борьбе за власть, ни словами, ни делами. В конце концов Хо пожал плечами и взмахом руки показал, что уступает дорогу.

— Наверное, ты знаешь, куда ведешь нас… Сир.

Конрад невольно задался вопросом, уж не тайный ли это трюк, которому научили Баскаля наставники. Ведь принц, по видимости, ничего особенного не сделал. Или в его геноме закодирован какой-то доминантный феромон, вынуждающий людей подчиняться при одном приближении принца? Если такое вообще возможно, вполне резонно, что Их Величества снабдили сына этим важным преимуществом. Впрочем, титул принца и есть самое большое преимущество, тот же Хо и пальцем не посмеет до него дотронуться, не то что до простого смертного.

И Конрад снова ощутил прилив гордости и любви к своему личному монарху. Ему никогда не понадобятся подобные трюки, пока он будет стоять плечом к плечу с Баскалем. В этом-то и весь смысл Королевства, разве не так? Потребность следовать за лидером, передоверить ему, пускай даже символически, это неприятное чувство личной ответственности. Номинальные владыки делают вид, будто бы ведут свой народ, а народ делает вид, что следует за ними. И как же хорошо мы все притворяемся!

Баскаль упорно вел вперед свою команду. Они прошли через ряды зданий, облицованных чем-то, похожим… да, на самый настоящий кирпич, как ни трудно в такое поверить. А вдруг кусок кирпича отвалится и кого-нибудь покалечит?

— Куда мы идем? — наконец спросил Конрад, негромко, но так, чтобы другие его услышали. (Смотрите, смотрите, я дружески беседую с принцем!)

— Куда-нибудь, — соблаговолил ответить Баскаль. Но поступь принца была уверенной и твердой, и подростки охотно ему подчинялись. Они прошли мимо здания, на фасаде которого серебрились большие металлические буквы: ПОЧТОВАЯ СЛУЖБА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ. ФИЛИАЛ. Ну чистое Средневековье! Неужели здесь по-прежнему разносят «письма» и «посылки»?.. Они шагали все дальше на запад, к горам, и невозможно было не заметить, что дорога спускается вниз. За горами еще догорали отблески заката, но окружающий пейзаж казался мрачным и заброшенным. Похоже было, что граница действия трифакса уже недалека…

Неблагополучная округа! Для Конрада это всегда был сугубо теоретический термин (как прежде Световые войны), но знакомое словосочетание внезапно обрело новый смысл. Скорее всего, здесь не слишком много всекамня, а значит, не так тщательно ведется запись событий. Должно быть, именно это и требуется Баскалю?

Прохожие теперь почти не попадались, а дома все чаще уступали место незастроенным, густо заросшим травой участкам за серыми металлическими изгородями. Впереди вздымалась Зеленая гора — резко сужающийся пятикилометровый пик, который Конрад просто не мог не узнать, и верхняя часть пика все еще горела в солнечных лучах.

Здесь не было никакого уличного движения. Они прошли под двумя мостами, и окружающая местность стала приобретать первозданный вид. О черт, здесь даже могут водиться дикие звери — кролики, белки и… возможно, хищники? Хотя бы лисы. А вдруг кугуары?

Дорожка то и дело ныряла под мосты, и тогда по обе стороны вырастали унылые цементные стены, носившие, однако, следы попыток приукрасить их рельефными изображениями оленей, снежных коз, медведей и других редких животных. Там были форели в символическом ручье и виды гор, которые являлись им во всей своей реальной красе, лишь только дорожка выныривала из-под моста. Теперь главным источником света была круглолицая Попкорновая Луна. Спасибо за яростное свечение суперотражателей выстроенных на ней Купольных Городов! Иначе Конрад вообще ничего не смог бы разглядеть.

Впереди у дорожки стояло несколько скамеек, и когда они подошли поближе, то увидели, что на двух соседних скамейках дрыхнут два оборванца. Для Конрада это был настоящий шок: подумать только, в Королевстве еще существуют отшельники! Он всегда считал их психами, наркоманами и диссидентами, а все эти пороки надежно искоренялись с помощью специальных лечебных фильтров, каковыми был укомплектован каждый трифакс. Правда, ничего нельзя было сделать без согласия пациента, ибо контроль над разумом и сознанием отнюдь не приветствовался. Так что гражданское общество неизбежно получало некоторый осадок на дне социального котла. Но это были теоретические рассуждения, а грубая практика гнусно храпела на скамейке перед самым носом Конрада Мерска, да еще и воняла при этом, как гниющий сыр.

Хо, который снова забежал вперед, наклонился над оборванцами и наградил их душераздирающим воплем, от которого кровь могла свернуться в жилах. Бродяги тут же вскочили, вытаращив спросонья глаза, но не издали ни единого звука. На их опухших физиономиях застыло выражение откровенного страха, хотя они уже поняли, что это всего лишь дурацкая шутка подростков.

Значит, эти несчастные ожидают… чего? Побоев? Смерти? Что их насильно проволокут через трифакс, дабы хорошенько прочистить хмельные головы? Пожалуй, этакое хулиганство с трифаксом вполне могло бы сойти с рук их честной компании! Но Хо просто расхохотался, его примеру последовал Баскаль, и все они пошли дальше.

И тут совершенно неожиданно, перевалив через низенький холм или пригорок, компания оказалась на границе действия факса. Не нужна была никакая карта, чтобы это понять, стоило лишь взглянуть на большой ландшафтный парк с ярко-зелеными лужайками, декоративными кустарниками, массивными каменными лестницами и, разумеется, уже знакомыми небольшими деревцами. По всей территории парка разбегались слабо фосфоресцирующие в лунном свете тропинки из всекамня, что выглядело весьма элегантно. За парком стояли в ряд ярко освещенные здания, обозначая некую впадину, которая, вероятнее всего, была рекой Платт.

И действительно, когда они подошли ближе, в нос ударил отчетливый запах «водного пути», который, как сейчас понял Конрад, он не смог бы не узнать. Интересно. Этот запах для первобытных предков когда-то означал разницу между жизнью и смертью, так что, возможно, был закодирован в генах… Да, вполне возможно.

…Слишком много бездумных проб и ошибок, подумал он, мы вполне можем растерять эти маленькие, но очень важные детали. Перестанем быть животными и станем чем-то… иным. Создадим себя заново, со всем сопутствующим этому идиотизмом! Эволюция, по крайней мере, работала беспристрастно…

Но Конрад был юн, и серьезные мысли, посещавшие его иногда, были мимолетны, как первый снег, который тает, еще не долетев до земли. Баскаль хлопнул его по плечу с такой силой, что Конрад едва не потерял равновесие.

— Дружище, перестань впадать в мерехлюндию всякий раз, когда мы завернем за угол! Ты чересчур много думаешь, и в том твоя беда.

— У меня проблемы с импульсивностью, — со смехом ответил Конрад. — Радуйся, что я вообще способен как-то мыслить!

Это, похоже, рассердило Баскаля.

— Твоим родителям сколько лет? Сто или двести? Тоже мне эксперты по вопросу импульсивности!

— Собственно, они ни при чем, это в школе…

— Да пропади она пропадом, твоя школа! Именно поэтому еще существуют такие города, как Денвер. Всех родителей следовало бы принудить поселиться здесь или в аналогичных местах, оговорив это законом.

— А может, именно мы должны управлять Детскими Городами? — пришло в голову Конраду, но Баскаль пренебрежительно фыркнул.

— Внеси свой законопроект в сенат, малыш! Мне стукнет пятьдесят, прежде чем они закончат дебаты, и я все еще буду ребенком в их глазах.

— Но твои родители…

На сей раз на плечо Конрада с силой опустился кулак Баскаля.

— Заткнись! Ты портишь мне настроение своим занудством.

Хо Нг мигом очутился рядом, засучивая рукава.

— Не доставай принца, разумник! У меня руки чешутся кому-то начистить рожу, и твоя подойдет!

— Остыли, парни, — велел Баскаль, властным жестом поднимая руку. — У нас общая цель.

— Какая еще цель? — полюбопытствовал Фэк. — По-моему, мы уже добрались до края исследованной вселенной.

— Как это — какая? Революция, разумеется, — небрежно бросил принц, указывая на одно из зданий. — И начнем мы во-он там!

Революция. Здорово! Мать твою. Но может, это всего лишь метафора? Какой бы подкупающей ни выглядела революционная идея, четырнадцать четырнадцатилеток, сбежавших из лагеря, мало что могут поделать, имея против себя целое Королевство с его полицией, школьными надзирателями, неиссякаемыми запасами боевых роботов с неиссякаемым терпением и, разумеется, миллиардами довольных своей жизнью граждан в их десятках миллиардов мгновенных воплощений.

Даже если они как-нибудь завладеют трифаксом и наштампуют целую армию собственных копий, полицейское управление просто перекроет весь район, подростков окружат, расфасуют на группы идентичных копий и реконвертируют каждую группу в одного-единственного индивида. Шансы на успех были столь ничтожны, а угроза ужасного наказания настолько реальна, что никто никогда даже не пытался совершить нечто подобное.

— Я думал, мы просто ищем девчонок, — заметил Конрад, ни к кому в особенности не обращаясь. И ни от кого не дождался ответа.

По мере приближения к реке прояснилось, что у нее есть хороший и есть плохой берег. С одной стороны реки находились благопристойные городские предместья, тогда как на другой стороне, невзирая на прекрасный горный пейзаж, раскинулась неблагополучная округа с дурной славой.

Из всех строений наиболее подозрительным выглядело древнее двухэтажное кафе. Его убогость была отнюдь не подделкой, а результатом вполне естественного разрушения фасада из природного дерева, утратившего былой роскошный вид за несколько десятилетий до рождения Конрада. Неудивительно, что именно туда повел Баскаль свое войско.

Возле входа в кафе были расставлены легкие пластиковые столики, за которыми на пластиковых стульях сидела примерно дюжина посетителей различных возрастов. Никто не выглядел слишком уж старым, но разве можно с уверенностью судить по внешности? Конрад на глазок определил, что самым младшим около двенадцати, когда ребенку уже разрешается выходить из дома одному. Большинству было немного за двадцать, а старшие мужчины и женщины уже вошли в возраст Искусственной Молодости. Лет тридцать или сорок, у кого как, когда трифаксовые фильтры, прекратив тормозить процесс старения, решительно его останавливают. Запри старость и потеряй ключи!

Старше тут вряд ли кого-нибудь встретишь, разве что среди обслуги. Это совсем не то место, куда дети обычно приходят с родителями. В подобные заведения они являются с друзьями, пьют водянистое пиво и водянистый кофе, бурно веселятся и чувствуют себя независимыми. Но все это не слишком привлекательно для людей немолодых.

В Детских Городах, разумеется, можно жить столько, сколько пожелаешь, и некоторые устраиваются там работать учителями, администраторами или еще кем-нибудь. Но многие остаются пассивными потребителями, то ли не желая, то ли не умея повзрослеть. Возможно, так они наверстывают то, что недополучили в раннем детстве, которое прошло в менее благоприятных условиях. Но для подобных аборигенов были места и получше, где можно без всякого труда раздобыть алкоголь и одурманивающие вещества, тем более что совершеннолетним уже ничего не запрещали… Здесь же было так называемое детское кафе, и чтобы попасть в него, не требовалось удостоверение личности. А если сюда специально заходили немолодые люди, то они, как правило, не замышляли ничего хорошего. По крайней мере, Конрад предполагал, что так оно и есть.

Заведение вроде бы называлось «1551», хотя это мог быть его адрес или, чем черт не шутит, год строительства. Здесь стайку подростков явно не считали такой опасной, как в деловой части города. Лишь несколько посетителей обернулись или подняли головы, а их удивленные взгляды, скорее всего, относились к идиотской лагерной одежке.

Баскаль, похоже, принял такое безразличие близко к сердцу. Легкий шаг принца сменился деловитой рысью, из глотки вырвался негромкий, но свирепый боевой клич, рука взлетела в повелительном жесте, означавшем: «Все за мной!» Они вполне официально брали это место штурмом, и да, вот это вызвало некоторую реакцию. Молодой парень, прислонившийся к дверному косяку, поспешно отскочил, словно не желая зазря испытывать судьбу.

После холодного ветра, дувшего с реки, в кафе оказалось даже слишком тепло. Плохая вентиляция, подумал Конрад, к тому же деревянный фасад не может выводить жару наружу посредством электричества, как всекаменный. Обстановка совсем архаичная. Дьявольщина, это почти то же самое, что снова очутиться в лагере! Стены наполовину деревянные, наполовину из кирпича и еще покрыты пластиком. Всекаменное покрытие только на раздаточных стойках, которых в зале было несколько. На стенах висят несколько анимированных постеров, но гораздо больше статичных граффити, нарисованных обычными чернилами. Причина их появления была вполне понятна: на каждом столике красовалось большое гусиное перо, воткнутое во вделанную в пластик чернильницу. Даже сейчас несколько малышей трудолюбиво рисовали, доводя до сведения посетителей всю мудрость, которую успели приобрести за несколько лет жизни.

— Должно быть, им приходится мыть стены каждую неделю, — сказал Конрад Фэку, но тот просто кивнул, старательно отводя глаза.

Табличка гласила: ПОЖАЛУЙСТА, САДИТЕСЬ, но ведь существовала еще и лестница, ведущая на второй этаж, и хотя зал был буквально забит столиками и в посетителях не было недостатка, энергия Баскаля еще только набирала силу. Несколько причудливых зигзагов в толпе, пара опрокинутых стульев — и принц уже мчался наверх вместе со Стивом и Хо. Конрад бежал за ними по пятам, а все остальные, хотя и растянулись длинной цепочкой, но тоже не отставали. И люди смотрели на это зрелище, вот именно, таращились во все глаза! И вид у них был весьма раздраженный и даже встревоженный.

Зал на втором этаже оказался более тесным и душным, но зато не таким многолюдным и разукрашенным. Здесь хватило места для всех. Мальчики поначалу забились в угол, уставленный круглыми столиками, но дверь на балкон так и манила, словом, в конце концов именно туда они перебрались. И если Баскаль упорно нарывался на неприятности, там возможностей для этого было предостаточно, поскольку за столиками сидели человек этак двадцать или двадцать пять, и свободные места хотя еще и оставались, но были рассеяны по всему балкону.

Баскаль Эдвард де Товаджи Латуи был, однако, человеком непредсказуемым. С этакой шайкой-лейкой за спиной он кому угодно мог показаться достаточно зловещей фигурой. Пара угроз — и вряд ли нашелся бы безумец, посмевший бросить ему вызов. Но вместо этого принц гордо выпрямился, дважды хлопнул в ладоши, призывая к вниманию, и громко объявил:

— Простите, но, боюсь, вам придется перебраться в зал! Балкон зарезервирован для частной вечеринки.

Такому трюку следует поучиться, решил Конрад: тон самоуверенный, слегка извиняющийся и одновременно сугубо официальный. Никому и в голову не пришло воспротивиться. А если б и обнаружился недовольный, что ж, всегда найдется немало способов усмирения, и в конце концов все равно придется очистить место, колоссальное вам спасибо.

Клиенты освободили балкон всего за полминуты, и компания расселась на лучших местах вдоль перил. Последней собралась уйти девушка лет шестнадцати, но Баскаль, который все еще стоял возле двери, ухватил ее за локоть. На ней был свободный брючный костюм из блестящей черной материи, волосы, веки и радужка глаз выкрашены в тот же цвет. Губы и ногти сияли мрачным темно-красным светом (словно железный лом, брошенный в лагерный костер) и соответствовали по цвету ее причудливым туфлям.

— А ты прелестная штучка, — ухмыльнулся ей Баскаль. — Можешь ответить на один вопрос?

— Отвали, — равнодушно бросила девица и выдернула руку, но вдруг остановилась и пригляделась.

— Ладно уж, выскажись. Что тебе нужно?

— Ты куда-нибудь спешишь?

Она прикусила пылающую нижнюю губу, прежде чем ответить.

— Вообще-то я здесь с друзьями. У нас был хороший столик, пока вы его не заняли, поэтому… Ну да, мне нужно поскорее занять места в зале, прежде чем они вернутся.

— Ах, вот как, — кивнул Баскаль. — Ну что ж, не стану тебя задерживать.

Девушка шагнула вперед, но притормозила и обернулась.

— Э-э… Ты?..

Остаток фразы повис в воздухе, но и без того было ясно, что она хотела сказать: ТЫ ПРИНЦ?

Баскаль не ответил на ее незаданный вопрос.

— Иди и найди места для своих друзей. Уверен, что они задержались по важному делу. Но когда вы устроитесь, вернись ко мне, то есть к нам. У меня есть еще один вопрос.

Откуда ни возьмись материализовалась загорелая дочерна официантка с чрезвычайно раздраженным лицом.

— Это ты только что вышвырнул всех с балкона?!

По какой-то неведомой причине она обратилась с этим вопросом к Стиву Грашу.

— Нет, — угрюмо ответствовал Стив со своей обычной тупой лаконичностью.

— Нам четырнадцать стаканов пива, — вмешался Баскаль. — И четырнадцать кружек кофе плюс несколько кувшинов воды со льдом. А вот насчет еды… Какие-нибудь чипсы с соусом, а еще по большой порции сыра и овощей для каждого. Кстати, у вас есть оливки? Я обожаю оливки.

У официантки была всекаменная дощечка, однако она не стала ни записывать заказ принца, ни диктовать. Выглядела эта труженица детского кафе явно моложе тридцати, но, судя по выражению лица, успела вдосталь навидаться хулиганствующих подростков, которые ведут себя так, словно они хозяева заведения.

— Кто платит? — резко осведомилась она, и принц выставил большой палец.

— Я угощаю!

— Ага, — скептически откликнулась официантка, протягивая ему дощечку.

— Кредит до двадцати тысяч, — обратился к дощечке Баскаль, в общепринятой манере проводя большим пальцем по ее поверхности, а не тыча в нее, как обычно водится у малолетних хулиганов. — Оплата счета плюс сто процентов чаевых.

Дощечка отозвалась негромким звоном, признавая законность сделки, и молодая женщина немного смягчилась. Все оказалось не так ужасно. Лицо, голос, отпечаток пальца и генокод подтвердили наличие счета, несовершеннолетний клиент не был мошенником. Да, неуправляемый подросток, но не вор, не попрошайка, не паразит. Разумеется, его чаевые ничего не изменят в ее жизни, так как все необходимое и даже большую часть предметов роскоши можно бесплатно получить по трифаксу, в крайнем случае, в виде дармовых материальных копий. Что до всего остального, то каждый гражданин, как бы беден он ни был, мог свободно встать в соответствующую очередь, в твердой уверенности, что рано или поздно настанет его черед. Апартаменты в пентхаузе — пожалуйста, все, что угодно, просто доживи до миллиона лет. Но чаевые — жест красивый, традиционный, вежливый, а крупные чаевые и подавно лучше. Он вовсе не обязан был давать ей деньги.

— Ладно, посмотрим, что можно сделать.

— Большое спасибо, — согласно кивнул Баскаль.

Черноволосая красотка тем временем успела ускользнуть. Принц, пожав плечами, уселся рядом с Конрадом, который сразу же обеспокоенно спросил:

— Ты не думаешь, что теперь они смогут нас выследить? Полиция или твои родители? Потратить деньги — значит, дать им зацепку.

— Возможно. Но у этого счета есть… гм, кое-какая защита, которая должна замедлить поиски.

— А! Вот это здорово.

Последние закатные лучи были еще видны над горами и в просветах между зданиями на дальнем берегу реки. Насколько Конрад мог заметить, эти дома были отделаны со вкусом, но не бросались в глаза и не поражали особенной роскошью. Жилища обычных граждан Королевства с трифаксовыми калитками в вестюбюлях, а возможно, и прямо в квартирах. Здесь кончался Детский Город и начинались предместья самого Королевства.

Пик Зеленой горы почти весь потемнел, только самая верхушка еще была озарена красноватым сиянием, но это светящееся пятно сокращалось с почти видимой глазом скоростью. Балкон кафе метра на три нависал над узким, поросшим травой берегом, под которым в неглубокой каменной колыбели медленно текла река Платт. Совсем не такая величественная, как представлялось Конраду, всего метров двадцать шириной и достаточно мелкая, чтобы перейти ее вброд. К северу и югу виднелись небольшие каскады порогов, по которым ловко спускались мужчины и женщины в светящихся зеленью каяках и, как это ни удивительно, поднимались обратно.

Там, где кончалась трава, на берегах валялись кучи камней и торчали то тут, то там массивные бетонные обломки, которые некогда, вероятно, были мостами. Конрад никак не мог понять, почему весь этот мусор не убрали, хотя надо было признать, он придавал пейзажу какой-то честный аутентичный вид. Не первобытный и не безупречно ухоженный, а просто такой, какой есть.

Официантка вернулась через минуту, сначала с напитками, а потом с тарелками чипсов, залитых расплавленным сыром и окруженных крепостными стенами моркови, сельдерея, кабачков цуккини и оливок.

— Ну вот, лапочка! — объявила она, плюхнув последний поднос перед Баскалем, Стивом, Хо и Конрадом. — Если что еще понадобится, меня зовут Бернис. Постучи в стену или по перилам.

— Мою бабку звали Бернис, — задумчиво протянул Баскаль, когда она удалилась.

— Приятная дама? — осведомился Хо.

Баскаль пожал плечами.

— Никогда ее не видел. Она была городским мэром и умерла… лет двести назад, в Каталонии. Чертова историческая личность.

— Иисусе X. мусорный! — из солидарности выругался Хо Нг. Он постоянно изобретал несусветные нагромождения несочетаемых слов, скажем, «мозговая блевотина осла», «чертов поносный ангел» и особенно любимое Конрадом выражение «кусок богородицина проклятия». Хо, казалось, находил в этих ругательствах некое извращенное удовольствие, должно быть, в системе его нервных связей был какой-то неуловимый органический дефект, который фильтры трифакса принимали за личный недостаток и, соответственно, пропускали.

В Королевстве Сол твои личные недостатки считались твоим личным чертовым делом. Ты должен был определить их самостоятельно, а затем официально обратиться к медику, чтобы все исправить. И если после этого оставались какие-то побочные эффекты, так или иначе влияющие на твою индивидуальность… что ж, это тоже твои личные проблемы!

Однако Хо было всего лишь четырнадцать, так что о подобных вещах следовало побеспокоиться его родителям. И Конрад подозревал, что они побеспокоились, но по-своему, сослав ребенка в проклятый летний лагерь. Крайне действенный терапевтический метод, да уж, ничего не скажешь! Ничто не научит человека ругаться так эффектно, как необходимость тужиться в чертовом уличном нужнике.

На Конрада вдруг нахлынул приступ меланхолии, но сразу же отхлынул. Разбавленное пиво оказалось не таким уж плохим, как он ожидал, а чипсы были еще лучше, и к тому же Баскаль, казалось, был готов на все, чтобы его люди сегодня как следует повеселились.

Но прежде чем они успели допить по первому стакану пива, объявилась черноволосая подружка Баскаля и, придвинув пластиковый стул, втиснулась между принцем и Конрадом.

— Привет, — деловито бросила она… но сколько же невысказанного таилось в этом слове! (Привет, принц, я знаю, что ты принц, но мне все равно, кто ты такой, принц, я пришла поболтать с тобой, как простой человек с простым человеком, мой принц.)

Все было прекрасно, за исключением того, что девица пришла поговорить именно с Баскалем, а не с типичным мелким хулиганом двумя годами моложе ее самой. И она не привела с собой своих приятелей, вероятно, вообще ничего им не сказала, опасаясь, что придется поделиться удачей.

— Привет, — бросил Баскаль, подражая ее тону.

— Здравствуй, — без особого выражения добавил Конрад, рассудив, что попробовать не мешает. Девушка кивнула ему, удостоив мимолетным взглядом, и снова сосредоточилась на Баскале.

— Ты, по-моему, что-то хотел? — спросила она с напускным безразличием.

Баскаль, развалившись на стуле, ухмыльнулся.

— При виде тебя, дорогуша, мною овладевает множество разнообразных желаний! Но боюсь, у нас слишком мало времени, поэтому перейдем к делу. Мне необходим доступ к закрытому для публики трифаксу. У нас контрабанда. И кстати, как тебя зовут?

Глаза девушки удивленно расширились.

— Эксмари, — пробормотала она. — Доступ к закрыто…

— Эксмари? — перебил ее Баскаль. — Это что, прозвище или сокращение? От Христины-Марии?

— Я Эксиомара Ли Венг, — рассеянно пояснила она. — Тебе необходимо ЧТО?!

— Трифаксовый аппарат. Самый простой, обыкновенный трифаксовый аппарат, который может скопировать ta’e fakalao. Иначе говоря, запрещенные предметы и вещества. Мои люди здесь на задании, для которого им требуется определенное материальное обеспечение. Одежда, например, — добавил принц, для наглядности подергав воротничок своей лагерной рубашки.

— Понятно. А что еще? — поинтересовалась Эксмари, совершенно очевидно подозревая, что это ловушка. Что принц избрал ее объектом для своего царственного розыгрыша или, хуже того, мошенничества.

— Драгоценности, — сказал Баскаль с непроницаемой усмешкой.

— И это все? — невыразительным тоном спросила Эксмари, опуская глаза. Ее взгляд остановился на единственной драгоценности, которую носил Баскаль: это было массивное кольцо-печатка из всезолота, надетое на средний палец левой руки.

— Красивое, правда? Тебе нравится?

— Это не обычное кольцо, — сказала она.

— Разумеется! — Теперь в голосе Баскаля набрали силу нотки раздражения. — Я принц этой проклятой Солнечной системы. Что я, по-твоему, должен носить — золото, платину, олово? Это ИНФОРМАЦИЯ, милочка, квадрильоны терабайтов в квантовом хранилище… И все они просятся наружу!

Конрад с дрожью возбуждения и страха наконец сообразил, что они здесь не просто играют в плохишей. Они уже натворили черт знает что! И собираются сотворить еще черт знает что… Принц действительно здорово на взводе, из-за чего-то там не пойми чего. Дьявольщина, да вся компания, если разобраться, не в себе!

Девица Эксмари, выслушав раздраженного принца, тяжело вздохнула и сказала:

— Я знаю кое-кого из нужных людей. Могу попросить за тебя. Но только звучит все это больно уж серьезно.

— А так оно и есть.

Последовало короткое молчание. Наконец она поднялась, чтобы уйти, и спросила:

— У меня будут неприятности?

— Конечно, — кивнул Баскаль. — Как и у нас. Проблема в том, успеем ли мы до этого сделать что-нибудь существенное.

— Фантастика!

Она исчезла. Отправилась беспрекословно выполнять приказ. Встала на сторону Баскаля, невзирая на здравый смысл и собственные сомнения.

— Так что же в этом кольце? — допытывался Стив Граш.

— Мусор.

— Мусор?!

— Ага, мусор. Преобразование материи на атомном уровне в отбросы и отходы.

— Ты имеешь в виду программируемую материю, верно? — спросил Конрад, потому что все остальное вообще не имело смысла-.

— Ну да. Любой предмет из всекамня. Но ведь это и есть все, разве не так?

— Приблизительно.

Помимо всекамня повсюду существовало огромное количество природных материалов, особенно в Денвере. Конрад продолжал недоумевать. Всекамень в своей фундаментальной основе был формой кремния. Тканое нановолокно, верно? С квантовыми ячейками, в которых электроны объединены в атомоподобные структуры. В необработанном виде этот материал на вид и на ощупь очень похож на пластик, тяжелый, плотный и блестящий, как хитин жука. Однако, прилагая к нему соответствующие электросигналы, можно наполнить всекамень искусственными псевдоатомами любого типа. Кремний и золото, кремний и сера, кремний и какой-нибудь чертов алебастр.

Кроме того, существуют еще и трансурановые псевдоатомы, и асимметричные, и псевдоатомы с внедренными экзотическими частицами. Можно изменять исходную композицию всекамня таким невероятным количеством способов и методик, что даже за триста лет в Королевстве, не испытывающем никакого недостатка ни в псевдохимиках, ни в гиперкомпьютерных поисковых алгоритмах, едва-едва справились с каталогизацией только лишь самых распространенных производных материалов.

Но псевдоатомы не были настоящими, не то что кремний.

Баскаль самодовольно ухмылялся.

— Сегодня у нас исторический день, парни. День Мусора в Денвере! Будь у каждого из нас такое кольцо, мы бы наделали здесь мусорные горы. Но мы и так можем создать угрозу техногенной инфраструктуре, которая, в конце концов, и отличает нас от животных. Если они не удовлетворят наши требования, то, по крайней мере, надолго нас запомнят.

— Супер! — одобрительно рявкнул Стив, и несколько голосов дружно его поддержали.

— Откуда взялось это программное обеспечение? — не выдержал Конрад.

— Сам написал, малыш. Берег для особого случая.

— И как оно работает? — осторожно спросил Конрад, стараясь не вызвать неприязни принца.

— Ну, я заархивировал структуры содержимого дворцовых мусоропроводов за целый год и упаковал их в мозаичном порядке. Для любой поверхности программа находит наилучшее соответствие с заархивированными стандартными образцами, а когда мусорные объекты сформируются, границы между ними нагреваются и подвергаются акустическому шоку, дабы отделить эти объекты от материнского массива. Короче, шлепни такой печаткой по стене, и ты получишь кучу дымящихся отбросов.

— Верно, но только дымиться они не будут. И вонять тоже, — возразил Конрад. — Твоя куча может походить на дерьмо или протухшие объедки и, вероятно, даже на ощупь не будет от них отличаться. Но псевдоатомы не пахнут. Они не могут распространяться в воздухе, в отличие от обычных атомов и молекул.

— Разве?.. — неуверенно произнес Баскаль. Нерешительность была ему определенно не к лицу.

— Да брось, поразительно уже то, что ты до такого додумался! У тебя хватит мощности на разделение объектов? И эти мусорные объекты, они способны поддерживать собственное программирование за счет фотоэлектрического эффекта? А композиционный состав?

— Гм… Честно говоря, понятия не имею.

— Вот как? Тогда, скорее всего, неспособны. Значит, ты просто получишь внешне похожие на мусор кучи нановолоконного кремния, не более того. Вероятно, это еще и опасно. Я хочу сказать, что в любом здании всекамня гораздо больше, чем кажется, ведь не только фасады из него делают, верно? Так что будь поосторожней, когда задействуешь эту штуку, иначе кто-нибудь может пострадать.

— А кто назначил тебя голосом разума? — ядовито осведомился Хо.

— Да никто.

— Тогда почему бы тебе не заткнуться? Мямля!

Конрад не удостоил его ответом. Он уже сказал все, что было необходимо. Испытывать терпение Хо — затея не слишком благоразумная. И Баскаль тоже, резко помрачнев, в каком-то угрюмом замешательстве оглядывается по сторонам. Гнев принца может в любой момент обрушиться на него, Конрад понимал это и подумал, не извиниться ли, но решил, что это все равно не поможет. Уж лучше стушеваться и сделать вид, что тебя здесь вовсе нет.

— Так мы начнем или не начнем? — нетерпеливо поинтересовался Стив Граш.

— Угу, — рассеянно кивнул ему Баскаль, — только дай мне немного подумать…

И тут он ущипнул себя за подбородок совершенно отцовским жестом, на секунду превратившись в живой портрет короля, только намного моложе и немного смуглее. И Конрад ощутил новый прилив любви к этому мальчику, Принцу-Поэту всего человечества.

— Пойду-ка навещу суар, — во всеуслышание объявил Фэк с другого конца балкона. Имея в виду писсуар, он поведал приятелям, что именно собирается делать. Скажи он «уни», это означало бы совершенно иные намерения. Все всегда знали о Фэке гораздо больше, чем хотелось бы. Но заторопившийся Фэк выглядел так уморительно, что атмосфера внезапно разрядилась, раздался дружный хохот, и разговор принял иное направление.

— Прости, — тихо сказал Конрад под прикрытием общего шума. — Но идея все-таки чертовски опасна.

— Заткнись, — пробурчал Баскаль, не глядя на него.

Поняв намек, Конрад допил свое пиво, а потом молча прикончил кофе, после которого еще больше захотелось пить, но порыв залить все это стаканом воды он подавил. А то самому придется срочно бежать в суар. От нечего делать он принялся разглядывать кофейную кружку: добрая старая керамика, знак внимания корпорации «Френдли Продактс», чей затейливый зеленый логотип красовался на ее дне. Точно такой же красовался на их лагерных майках и миллионах предназначенных для детей предметов, производимых ежедневно всеми трифаксовыми аппаратами мира. Но что же, интересно, такое специально детское может быть в кофейной кружке?!

— Кто-нибудь хочет еще пива? — спросил он, осматриваясь. Но вся компания по-прежнему его игнорировала, возможно, что и к лучшему. Конрад решил, что просто закажет себе кружечку и заплатит за нее сам. Следуя наставлениям официантки, он подался вперед и постучал по старым засаленным перилам. Грохот получился что надо! Перила вряд ли были из дерева, скорее, пластик или мягкий камень. Да, вовсе не дерево, просто очень хорошая всекаменная имитация… И то сказать, какой резон барабанить по деревянным перилам, вызывая официантку?

Неожиданно его параноидальная фантазия показалась совсем не фантастичной. Если перила еще не забиты микрофонами, то в любую минуту это может случиться, если полиция уже успела их выследить или обслуга кафе решила, что происходит нечто подозрительное. Черт, да само здание вполне способно на них донести! Всекаменный гиперкомпьютер размером с ноготь мыслит не хуже выдающегося человеческого разума… Да что там, собственный дом Конрада вечно журит его, попрекает, проверяет, ябедничает родителям!

У стола снова материализовалась огненногубая брюнетка Эксмари и ловко втиснулась между Конрадом и Баскалем.

— Я нашла кое-кого, кто может помочь, Бас! Даже нескольких.

Баскаль поднял голову, в его глазах вновь засветилась уверенность.

— Замечательно! Спасибо. А эти кое-кто потребуют платы?

— Я не спросила, но не думаю. Они, похоже, так и рвутся помочь. Тебе известно, что в здешних местах ты что-то вроде символа?

— Принц, который никогда не станет королем? Вождь всех угнетенных? Выразитель интересов вечных детей? Поверить не могу… — Баскаль шутливо развел руками, но не сумел скрыть оттенка горечи в голосе. — Веди меня к своим люмпенам! Посмотрим, какую пакость сумеет выдержать этот город.

— Баскаль, — остерег его Конрад, повышая голос, — надо срочно выбираться отсюда! Это место не такая развалина, какой представляется, тут нет дерева, только всекамень! Надеюсь, ты понимаешь, что…

Принц высоко воздел брови, но отнюдь не удивленно, и отвернулся.

— Нам предстоит работа, мальчики! — бодро воскликнул он. — Наладить связи, мобилизовать весь андеграунд. Так или иначе, я твердо намерен устроить День Мусора!

Конраду послышался какой-то шум на улице, словно там тихонько зацокали десятки ботинок с металлическими подковками. Или это платиновые ноги роботов, шагающих по мостовой?

— Мать твою, — взвизгнул сидевший у перил Хо, — да это полиция! Там их до черта!

— Значит так, — вздохнул Баскаль с сожалением, но нисколько не удивившись. — Ладно, парни, вставайте и бежим. Рассыпайтесь и громите все подряд! Бесчинствуйте как только захочется! Пусть будет настоящий бунт.

Но Конрад все-таки удивился и испугался, хотя не слишком пожалел, что их поймали. И поэтому он почти вызывающе глянул Баскалю в глаза.

— Что ты намереваешься делать?

— А ты как думаешь? — огрызнулся принц и, подойдя к перилам, ткнул в них печаткой кольца. Звук получился как от удара металла о фарфор. Из-под кольца мгновенно выскочила бело-голубая искра и тут же погасла.

Никто не двигался.

Никто не сказал ни слова.

Конрад, кажется, даже не дышал.

Прошла секунда, прежде чем все началось.

Вдоль перил пронеслись яркие многоцветные сполохи. Они прошли по опорам, стенам, прыгнули на пол, взлетели на крышу, издавая сухой звук рвущейся бумаги или треск сминаемой металлической фольги. У них на глазах здание начало превращаться в мусор, а узкие пространства между кучами обломков переливались, пели и потрескивали.

Конрад увидел, как Хо провалился сквозь пол за несколько мгновений до того, как развалилось все здание, и тогда все они стали падать, падать в вихре бесформенных осколков всекамня, напоминающих блестящих черных жуков. Как ни странно, шума при этом почти не было, только негромкий шорох. Конрад, испытав на краткое время невесомость полета, тяжело плюхнулся на крутой берег реки.

Его падение лишь отчасти смягчила россыпь пластиковых обломков. По инерции он покатился вниз по склону, успел мельком увидеть огни перевернутых зданий, отраженных в помутневшей воде, и тут на него рухнула куча всяческого дерьма, оглушив, обездвижив, выбив воздух из легких.

Под этой кучей Конрад пролежал несколько секунд, приходя в себя, пытаясь вдохнуть воздух и гадая, ранен он или уже умер и смогут ли родители сразу материализовать новую копию Конрада Мерска из его сохраненных моделей. Он уже умирал однажды, когда сорвался с высокого забора, и тогда у него как раз не было копий. Потерял целый чертов месяц и так и не узнал, что в точности с ним произошло.

Наконец в легких Конрада набралось достаточно воздуха, чтобы охнуть от боли, а потом и застонать. Вокруг раздавались такие же стоны, даже вопли, кто-то тоненько, жалостно скулил. Неожиданно, словно по волшебству, рядом возникли полицейские и рассыпались по берегу. Куда не глянешь, всюду они, мужчины и женщины в ярко-синей униформе и безликие роботы в голой, зеркально-гладкой сверхпрочной броне. Чьи-то руки подхватили его, поднимая, вытаскивая, выкапывая из мусора.

— Ты меня слышишь? — спросил громовой голос. — Ты ранен?

Надсадно кашляя, он попытался встать.

— Я… о-ох! Мой копчик! Спина!..

— Медики! — крикнул другой голос. — Здесь возможна травма позвоночника. Срочно в трифакс!

Чьи-то руки держали его очень крепко, но осторожно. Конрад поводил глазами по сторонам, пытаясь понять, что происходит. Он силился разглядеть Баскаля в неразберихе обломков, мусора, бесчувственных тел и мелькающих огней. Откуда-то сзади опять заговорил первый голос.

— Сынок, пока мы не выясним точно, что здесь случилось, боюсь, ты находишься под арестом.

— Ага, — промямлил Конрад, обмякая на чьих-то бережных руках.

— Я знаю.

Портативный трифаксовой аппарат был установлен прямо на месте преступления, и все войско Баскаля пропустили через него. Исцеление Конрада стало своего рода побочным эффектом: трифаксовые фильтры, сравнив каждую клеточку его тела с его личным геномом и стандартным телесным шаблоном человека, сочли повреждения существенными и выдали на другом конце канала откорректированную модель. Тот факт, что кардинальная операция была проведена не на физическом уровне, а на запутанном клубке квантовых переплетений, ничуть не озаботил Конрада. Собственно, он уже не раз подвергался подобным процессам, и едва ли это замечал.

Он очутился в глухой комнате без окон, предназначенной для допросов. Вернее, его новейшая копия, тогда как предыдущий Конрад попросту исчез. Погиб, если угодно, хотя люди обычно предпочитают не описывать ситуацию в подобных выражениях. Но так как с Конрадом такое происходило почти ежедневно, он думал об этом не больше, чем об омертвевших клеточках кожи, которые предположительно тысячами терял каждую секунду.

Так или иначе, но Конрад обнаружил себя в комнате без окон, где присутствовали еще двое: человеческое существо и металлический робот. Робот хранил молчание (они вообще редко говорили, разве что в особых ситуациях) и стоял неподвижно, как статуя, что придавало всей атмосфере смутный оттенок зловещей угрозы. Тем более что статуя занимала позицию как раз между Конрадом и дверью.

Человеческое существо, сидевшее за столом, оказалось женщиной по имени Лесли Джонс. Эта Лесли мягко, но настойчиво повторила несколько раз, что она здесь специально, чтобы помочь Конраду. На него не надели наручников, и дверь комнаты была приоткрыта, пропуская лучик света, но Конрад уже достаточно навидался за свои четырнадцать лет, чтобы с ходу определить: эта женщина не адвокат и не социальный работник, а более всего смахивает на копа.

Поэтому он решил прикинуться тупицей, в надежде, что этот трюк сработает и от него отстанут. Врать властям было бесполезно: они обнаружат это раньше, чем ложь сорвется с твоего языка. Но зато им нет никакого дела до интеллекта подозреваемого, и никто особенно не удивится, если Конрад Мерск окажется не шибко умным.

— Почему вы покинули лагерь? — уже во второй раз допытывалась Лесли.

Он пожал плечами.

— Разве это лагерь для арестантов?

— Конечно, нет. Вы всегда могли потребовать пропуск, сопровождение, заручиться разрешением родителей. А вместо этого вы напали на воспитателя и покалечили дворцового стража.

— Я ничего такого не делал!

— Но ты там был, когда это произошло?

Конрад не ответил. Разумеется, они прекрасно знали, что он был вместе со всей честной компанией. Вооруженная сенсорными записями, утерянными чешуйками кожи и призрачными электромагнитными отпечатками, полиция могла проследить, по всей видимости, любое их движение.

Приветливо улыбнувшись, Лесли попробовала зайти с другой стороны:

— Конрад, лично тебе ничего не грозит. Или почти ничего. Никто серьезно не пострадал, у нас нет против тебя никаких улик. Разумеется, не считая того, что ты последовал за своими друзьями и потому стал свидетелем преступления. Мы просто желаем узнать поточнее, что на самом деле произошло и как.

Конрад опять пожал плечами.

— Вы и так все знаете.

— Вообще-то да. Но мне хотелось бы услышать твою версию.

На ней был зеленый джемпер с эффектными пуговицами, похожими на живые головки одуванчика. Очень короткие волосы отливали красной медью. Наверное, Лесли была красива (Конрад еще никогда не встречал некрасивых женщин), но держалась и говорила как современница его матери. Человек из устаревшего на двести лет поколения, рожденного в мире смертных и избавленного от смерти вознесением Королевства Сол. Интересно, допрашивают ли всех остальных трифаксовые копии этой дамочки?

— Ничего вам не известно, — устало сказал Конрад. Не с вызовом, не с насмешкой, а просто констатируя факт. — Мне очень жаль, но я действительно не могу ничего объяснить, да и объяснять тут нечего…

— И тут он, к собственному стыду, неожиданно выпалил: — Я хочу увидеть маму!

Лесли только кивнула, глядя на него с симпатией, которая казалась раздражающе искренней.

— Твоих родителей уже известили о том, что произошло. Оба попросили разрешения прислать сюда свои копии, но их просьба пока еще рассматривается. Надеюсь, ты понимаешь, что участие принца во всей истории очень сильно усложняет дело.

Конрад опять промолчал, поскольку ему нечего было на это сказать. Лесли снова принялась его допрашивать, задавая те же самые вопросы от начала до конца, а потом еще и еще раз, и так продолжалось почти целый час. Конрад уже почти рехнулся от монотонного повторения, когда на столешнице внезапно появился желтый световой круг. В кругу образовался небольшой динамик и испустил негромкое жужжание.

— Ну что ж, — со вздохом заключила Лесли, бросив взгляд на динамик, — мы честно пытались. По-моему, ты неплохой мальчик, только постарайся быть пооткровеннее…

— Да? А зачем? — не выдержал он.

К ее чести, Лесли немного подумала, прежде чем ответить.

— Потому что детство отнюдь не оправдывает грубости. И уж тем более в твоем возрасте. Какими бы ни были твои проблемы, нормальное общение — единственный способ их разрешить. Ты еще поймешь это, когда на ваши плечи, твои и твоих товарищей, ляжет груз ответственности.

Он даже не пожелал скрыть кривую усмешку.

— И когда, по-вашему, настанет этот день?

Лесли словно впервые разглядела Конрада. Нервно облизнув губы, она долго молчала.

— Послушай, парень, мы все стараемся приспособиться к переменам, — сказала она наконец. — То и дело исправляем собственные ошибки. Никто не утверждает, что жизнь совершенна. Но впереди у нас еще целая вечность, разве не так?

Она встала и знаком велела ему сделать то же самое.

— Пойдем. Как я и думала, дело переходит под юрисдикцию дворца. И значит, тебе снова в трифакс.

Конрада отчего-то пробрала боязливая дрожь.

— Но почему? Куда меня посылают?

— Во дворец. Разве я не сказала? Постарайся вести себя как можно лучше, Конрад, тебе придется встретиться с королевой и королем.

Тронный зал Их Величеств Тамры-Таматры Латуи и Бруно де Товаджи выглядел в точности как по телевизору. Те же тростниковые циновки на всекаменных полах, те же испанские гобелены на всекаменных стенах, та же искусная позолоченная лепка, обрамляющая потолок и высокие сводчатые дверные проемы. Сейчас потолок был прозрачным, и сквозь него струились солнечные лучи с бело-голубых небес, которые были гораздо светлее, чем небо над Лагерем Дружбы.

В зале присутствовала пара смутно знакомых женщин, со смоляными волосами и ореховой кожей уроженок южного побережья Тихого океана. Их изысканные накидки и волосяные опахала в руках были отличительными знаками фрейлин двора Ее Величества. Фрейлины чопорными кивками и изящными жестами собрали вместе мальчиков, появившихся из трифакса, и построили их в две шеренги перед возвышением с пустыми тронами.

Конраду повезло: он стоял через одного человека от Баскаля, ближе к середине первого ряда, метрах в четырех от возвышения с тронами. О счастливчик, счастливчик! Конрад никогда еще в жизни так не нервничал, даже когда впервые заговорил с Принцем-Поэтом. Ему ужасно хотелось увидеть родителей Баскаля, невзирая на то, что перспектива встретиться лицом к лицу с разгневанной королевской четой пугала его гораздо сильнее, чем вежливое, официальное обращение полицейских.

Король и королева, строго говоря, были фигуры чисто номинальные, не обладая по закону ни политической, ни законодательной властью. Однако все жители Королевства искренне любили и даже обожали своих монархов. Блестящая, незаурядная пара, к тому же невероятно, абсурдно богатая, они могли покупать себе целые планеты, если бы, конечно, захотели. В духовном голоде Реставрации, после ужасов и трагедий Падения, эти двое были единодушно избраны лидерами человечества. Сознавал ли это Конрад, нравилось ему или нет, но именно король и королева могли определить его судьбу, и никто, даже его собственные родители, не оспорили бы их решение.

Страх, охвативший Конрада, не помешал ему заметить, что фигура слева в заднем ряду — та самая Эксиомара Ли Венг из кафе, и что нигде не видно фигуры Фэка. Впрочем, Фэк находился в туалете, когда здание рухнуло, и если у него хватило ума избавиться от лагерной рубашки, у полиции не было причины выделить его из толпы обычных посетителей кафе. А квантовое воспроизведение обвала вполне могло показать Эксмари на балконе рядом с Баскалем. Однако, несмотря на коротко стриженные волосы и тонкую, как тростинка, фигуру, девушка ни в малейшей степени не походила на Фэка!

Вообще непонятно, как можно было принять Эксмари за мальчишку, пускай даже она стерла помаду, сбросила женские туфли и как-то ухитрилась снять лак с ногтей. На ней нет даже рубашки с логотипом Лагеря Дружбы! Впрочем, рубашки нет и на Хо, который успел махнуть ее на серый пуловер со стеганым жилетом, хотя штаны остались все те же: бежевые кюлоты, которые полностью перечеркнули его усилия выглядеть коренным жителем Денвера.

И все равно ошибка на удивление дурацкая… Почему никто не проверил биометрические данные, или ДНК, или хотя бы не заглянул ей под куртку? Неужели угроза королевского гнева так подействовала на полицейских, что они забыли о рутинных процедурах? Эта мысль была крайне неприятной. Просто мороз по коже! Сразу вспоминается, что Древние Модерны казнили все королевские семьи того времени за сугубый произвол, оставив жизнь лишь парочке подростков… Принцессе Тонги и безрассудному Бруно из Испании, на которых была возложена ответственность за будущее.

Но тут по комнате словно пронесся ледяной ветерок. В дверях, справа от возвышения, появилась женская фигура. У королевы была такая же смуглая кожа и смоляные волосы, как у фрейлин, ее пурпурная накидка и опахало были расписаны белыми, мягко светящимися узорами в полинезийском стиле «тапа». По бокам королевы высились два дворцовых стража в роскошных корпусах из золота и платины, за ее спиной висели в воздухе камеры новостного канала, жужжащие и вспыхивающие, как светлячки. На голове королевы сверкала бриллиантовая диадема, а Скипетром Земли она пользовалась как тростью. Все это великолепие она носила столь же небрежно, как носят спортивный костюм или лагерную форму. Ни у кого другого в Королевстве Сол не могло быть такого знакомого, прелестного, открытого лица… Это лицо можно было прочесть, как раскрытую книгу.

Королева была в бешенстве.

Разумеется, она умела держать себя в руках, но это еще больше пугало. Конрад огромным усилием воли заставил себя не рухнуть на колени, когда взгляд королевы скользнул по его лицу. Теоретически рассуждая, она могла приказать отрубить ему голову и стереть все резервные копии… Возможно, этим и кончится?

Однако, легко взойдя на возвышение и удобно устроившись на плетеном позолоченном троне, Ее Величество Тамра-Таматра Латуи, королева Сола, больше не смотрела ни на кого, кроме Баскаля. Ее роботы, вооруженные неуклюжими алебардами на длинных ручках, немедленно встали по обе стороны от возвышения. Телевизионные камеры суетливо вплыли в зал, запечатлевая событие со всех возможных ракурсов. Интересно, появится ли сейчас на экране Конрад или это будет потом, в тщательно смонтированном ролике? Но может быть, это всего лишь архивные камеры дворца, и священные пленки хранятся в королевской библиотеке.

— Итак, — произнесла королева, — давайте послушаем.

Не было ни малейшего сомнения в том, к кому она обращается.

— Malo е letei, мама, — дружелюбно отозвался Баскаль. — Я скучал по тебе.

— Tali fiefia. И я по тебе, — кивнула она с очевидной искренностью. — Но ты вернулся слишком рано, сын мой. И снова попал в беду. И на этот раз вместе с друзьями.

— Да, мама.

Королева вскинула брови и раздраженно топнула ножкой. Наконец она снова заговорила, строго, сухо, истинно родительским тоном.

— Баскаль, не испытывай мое терпение, особенно сегодня! Ты знаешь, что я люблю тебя. Но, мне кажется, ты не понимаешь, что твое наказание должно стать уроком для других.

— Как раз наоборот, — возразил принц, — я на это рассчитываю, мама.

Он сказал это тем же дружелюбным тоном, но его подчеркнуто почтительная поза показалась Конраду хорошо рассчитанным вызовом и насмешкой над материнским авторитетом.

Тамра покачала головой и вздохнула.

— Думаешь, что ты очень умный, Бас? Но это ведь не шахматная партия, где достаточно рассчитывать на три или четыре хода вперед. Это скорее прилив, который приходит тогда, когда его приводит Луна, кто бы там что ни говорил и ни думал.

— Тогда я установлю на берегу ньюбл, — моментально ответил Баскаль.

Разумеется, это была метафора. Ньюблом называют миллиард тонн жидкого нейтрониума в алмазном орешке диаметром в два сантиметра. Эта штучка прошла бы сквозь пляжный песок, гранит и базальт столь же непринужденно, как пушечное ядро пробивает туалетную бумагу. Но на прилив она точно повлияла бы, что верно, то верно…

— Довольно! — холодно отрезала Тамра. — Здесь не место для дебатов. Ты покалечил почти сто человек и полностью уничтожил здание. Лишь по счастливой случайности никто не погиб, а иначе я бы отправила тебя в тюрьму.

— Я как раз и был в тюрьме! — злобно сказал Баскаль, уже не сдерживая своего гнева.

— Нет, — сказала королева, — пока еще не был. Ты был в летнем лагере.

— Неужели? Там зима, матушка.

— А в Каталонии лето, верно. Когда я была еще девочкой, большая часть мира жила в гораздо худших условиях, чем в твоем лагере, и никто не жаловался. Если ты не видишь разницы, тогда тебе, пожалуй, стоит провести немного времени в одном из трудовых учреждений нашей пенитенциарной системы.

— Ну и прекрасно, — огрызнулся Баскаль. — Среди моих учителей еще не было ни одного преступника. Какой пробел в образовании принца!

Королева с силой ударила по всекаменным изразцовым плиткам, которыми было выложено тронное возвышение, торцом металлического Скипетра Земли. Раздался такой тяжелый гул, словно захлопнулась массивная металлическая дверь.

— Черт бы тебя побрал! Неужели тебе так необходимо сражаться с нами на всех фронтах? На каждом шагу? Неужели ты ненавидишь нас только за то, что мы твои родители? Что мы старше? Что мы — Первая Семья Королевства?.. Ладно, ты высказался, а я тебя выслушала. Но ты сам прекрасно знаешь, что такие выходки только отвращают народ от тебя и твоих принципов. Мне не хватает твоей поэзии, Бас… Наверное, именно поэтому ты перестал писать стихи?

— Здешнее лето всегда вдохновляло меня, матушка, — ухмыльнулся Баскаль. — Но вдруг ты решила сослать меня в Херону. Пасти овец. Потом я собирал кокосы в Ниуафоо. Потом были персики и лук во Внешней системе. И ты еще спрашиваешь, почему я разозлился?

— Ты злился еще до своего отъезда, — покачала головой королева.

— Так стремиться к независимости и так опасаться ее принять.

— Независимость? — мрачно переспросил Баскаль. — В Лагере Дружбы? Да ты шутишь! Мятеж отвращает от меня взрослых, мама. Дети все понимают.

Королева встала в шорохе тонкой ткани, резко вскинула руку… но уронила ее и отвернулась.

— Вижу, прошло то время, когда мы с тобой могли разговаривать. Будь по-твоему. Иди своим путем.

Она спустилась вниз с другой стороны возвышения, быстро направилась к арочному проходу и исчезла за всекаменной стеной, имитирующей алебастр. Конраду послышался легкий стук, скрип открываемой двери, а затем приглушенные голоса. Это живо напомнило ему о тех случаях, когда его собственные родители запирались в спальне, чтобы поговорить без помех.

Очень странно и почему-то утешительно было видеть Королеву Всего Сущего, которая ведет себя, как обычная встревоженная мать. Конрад украдкой взглянул на Баскаля: на лице принца было написано злобно-самодовольное выражение. Еще бы! Не всякий может взять верх над самой важной в Королевстве персоной. Потом он бросил взгляд на Эксмари, которая явно старалась сделаться невидимкой, насколько ей позволяли это нестандартные одежда и внешность.

Дворцовые стражи исчезли вместе с королевой, одна из фрейлин тоже удалилась, оставив вторую присматривать за мальчиками. Та как раз отвернулась, и Конрад решил рискнуть. Он обернулся и быстро прошептал, обращаясь к Эксмари:

— Что ты здесь делаешь?

— Тихо, — прошипела она, не глядя на него.

— Но…

— Тихо! — Однако, встретившись с ним глазами, смягчилась и прошептала: — Настало время потрясать основы, понятно? Я здесь, потому что кое-кого недостает. А теперь помалкивай!

До Конрада наконец дошло.

Значит, Эксмари считала, что Фэк отправился на задание? Он представил себе изнеженного Фэка в роли бравого конфидента принца, втихаря раздувающего огонь революции в неприглядных трущобах Денвера, и едва удержался от хохота. Но не мог сдержать ухмылки, и чем больше он старался согнать ее с лица, тем забавней казалась ему ситуация. Господи, если Фэка не схватили, то он наверняка уже сдался на милость родителей! Конрада так распирало, что он уже решил поделиться с Питером Кольбом, который стоял между ним и принцем. Но тут тонгийская фрейлина снова повернулась к ним и поманила всех пальцем:

— Пойдемте, мальчики. Король желает видеть вас в своем кабинете.

Две идеально ровных линии переломились в наконечник стрелы, на острие которого оказался решительно шагающий вперед Баскаль, а остальные с большей или меньшей неохотой тащились следом. Встреча с королем казалась не такой уж страшной, но перспектива оказаться в его кабинете выглядела, по меньшей мере, очень странно. Поскольку Бруно де Товаджи, когда-то называемый Сумасбродом, был гений, принц-консорт, первый рыцарь Королевства и изобретатель абсолютно всего на свете, от нейтрониума до системы трифаксового переноса. Он также сподобился уберечь Солнце от распада (или чего-то в этом духе) за сотни лет до рождения Конрада.

Баскаль повел их в коридор, чуть задержавшись, чтобы поблагодарить фрейлину, которую, оказывается, звали Тузите. Дверь королевского кабинета была, разумеется, из всекамня, но романтически декорированного под старинную ручную работу из ценного дерева с бронзовой фурнитурой.

В кабинете, впрочем, не было никаких украшений, если не считать таковыми разнообразные таинственные приборы и многочисленные чертежи. Король по-прежнему оставался изобретателем, искренне и глубоко озабоченным укреплением технологических основ Королевства. К сожалению, кабинет был довольно невелик, и когда мальчики (плюс одна девочка) набились внутрь, Конрада одним боком прижало к Баскалю, а другим к единственному в комнате стулу, на котором восседал кругленький, небритый и растрепанный субъект, в котором он не сразу признал Его Величество.

Король был явно не готов к аудиенции.

— Э-э… здравствуйте, — произнес он, почесывая стилом в бороде. Потом уронил стило на стол, поднял рассеянный взгляд на Конрада и, протянув руку, представился:

— Я Бруно.

Не зная, что и думать, окончательно растерявшийся Конрад поспешно пожал королевскую длань и выпалил: — Конрад Мерск, сэр!

Король кивнул и отнял у него руку.

— В общем-то, не сэр, а сир. Следует соблюдать этикет и обращаться к королю по общепринятой форме. Это единственное реальное предназначение королевской должности. Будь так добр, запомни это хорошенько.

— О, простите меня… сир.

Больше всего на свете Конраду сейчас хотелось отступить подальше от королевского стула, но тогда все, кто стоит за ним, пожалуй, повалятся, как оловянные солдатики. Конрад также понимал, что благоразумнее всего держать язык за зубами, но его пресловутая импульсивность совершенно не к месту разыгралась, и слова вылетели из него, как пузырьки из газировки.

— Над чем вы работаете, сир? Над рукотворной планеткой?

Лежащие на столе чертежи изображали различные поперечные сечения многослойного сферического объекта диаметром во много сотен километров.

Бруно перевел взгляд с Конрада на чертежи и снова на Конрада, словно изучая выражение его лица.

— Это Луна, парень. Наша земная Луна.

— О! Я думал, она намного больше.

И снова этот пытливый взгляд. Потом король медленно кивнул.

— Так оно и есть.

К счастью, Баскаль вовремя пришел на помощь, поспешно заговорив:

— Привет, отец! Я скучал по тебе в лагере.

Король Бруно ответил не сразу. Поразмыслив несколько секунд, он кивнул.

— Хм-м, да. Конечно. Мы тоже скучали по тебе. Но ведь не об этом идет разговор, верно? Ты вел себя неподобающе и будешь за это наказан.

— Да, отец, — согласился Баскаль, слишком дружелюбным голосом.

Бруно нахмурился и попытался было встать, однако, оглянувшись, обнаружил, что кабинет буквально набит битком и Конрад с Баскалем прижимаются к его королевским коленям не из чистого восхищения. Он почти ошеломленно обвел глазами юные лица, но потом снова сосредоточил внимание на Баскале.

— Мы с твоей матерью хотели бы узнать, в чем дело. Почему?! Мы вложили много энергии и любви в создание, которое теперь ненавидит нас и презирает. Мы имеем право хотя бы услышать объяснение.

На сей раз Баскаль предпочел быть вежливым.

— Но ты уже слышал объяснения, отец. Я кричал их во весь голос, со всех крыш, целых четыре года. Просто ты не счел их достаточно серьезными.

Бруно еще больше помрачнел.

— Серьезными? Мальчик мой, я прожил долгую жизнь. Уж поверь, ты живешь в самую счастливую из всех земных эпох. Войны стали лишь ужасным воспоминанием, преступность резко снизились, катастроф случается на удивление мало, и природных, и техногенных. Ни жизни человечества, ни инфраструктуре планеты ничто не угрожает. Ты еще не знаешь, что такое година бедствий, парень… Понятия не имеешь, каково это!

— Нет, это ты отказываешься видеть, что происходит, отец. Бедствия повсюду вокруг нас!

— Бред, — отмахнулся Бруно. — Вы еще дети. Ты думаешь, юношеская неудовлетворенность жизнью — твое изобретение?.. — Он осекся, покачал головой и добавил жалобным голосом: — Здесь ужасно тесно, может, столовая лучше подойдет? Мальчики, вы поели?

— Мы ели, ели, — нетерпеливо заверил его Баскаль, хотя после чипсов и пива в их желудки, по правде говоря, больше ничего не попадало.

— Нам разве что немного перекусить! — выпалил Конрад, заливаясь краской от собственной глупости. Можно подумать, он разговаривает с обычным папашей обычного приятеля…

— Сир, — добавил он покаянно и тут же прикусил язык.

— Перекусить, — повторил Бруно, теребя себя за подбородок с таким задумчивым видом, словно его озадачила блестящая новая теорема, про которую он услышал впервые. — Хм-м…

Пять минут спустя мальчики расселись за длинным вседеревянным столом, с Бруно на одном конце и королевой Тамрой на другом. Баскаль сидел ровно посредине. Должно быть, для трех человек стол казался гигантским, но такая большая компания придавала определенный уют официальной обстановке. Все скромно прихлебывали лимонад из тонких хрустальных бокалов и клевали крохотные сандвичи с арахисовым маслом и ванилью. А также глазели в венецианское окно на белый песок, кокосовые пальмы и океанский прибой, набегавший на пляж, который тянулся на сотню метров вдоль некрутого, поросшего зеленью склона.

Должно быть, там снаружи стояла нестерпимая жара, но в столовой было прохладно, как в прямом, так и в метафорическом смысле. Ее Величество немного оттаяла, но все же вела себя сдержанно и явно сердилась на заблудшего сына. Но она уделила немного внимания и остальным мальчикам. У тех, кто сидел рядом с ней (это были Стив Граш и Джамил Газзингу), она спросила, бывали ли они раньше в Тонге.

— Увы, мэм, не повезло, — с поразительной вежливостью ответил Стив.

Не странно ли, подумалось Конраду, что этот откровенный хулиган и, честно говоря, недоумок сидит рядом с королевой при полном попустительстве ее дворцовой стражи, ведет себя как паинька и чувствует себя при этом недурно. Джамил, напротив, бледен, ужасно потеет и с самым перепуганным видом отвечает исключительно междометиями.

Эксмари тоже тряслась от страха, так как сидела через одного человека от Бруно и справедливо опасалась разоблачения. Но Его Величество, казалось, глубоко задумался о чем-то своем и, подобно королеве, больше всего интересовался Баскалем.

— Итак, — сказал он принцу, с усилием возвращаясь к действительности из бездонной глубины своего внутреннего мира. — Ты объяснял, что сейчас настали трудные времена. Возможно, ваниль обострила твою праведную ярость. Почему бы тебе не продолжить?

Баскаль и на самом деле выглядел злым как черт.

— Именно это я и собираюсь сделать! — Он уличающе указал на стол рукой с зажатым в ней крохотным сандвичем. — Ты специально устроил эту трогательную сценку! Чтобы я предстал перед окружающими жалким молокососом, особенно по сравнению с моими почтенными родителями.

Бруно, внимательно выслушав сына, обратился к жене:

— Дорогая, рассей мое недоумение. Разве есть сандвичи — такое уж ребячество?

— Я ем их каждый день, — пожала плечами королева.

— В самом деле? А я и не знал.

Король пожал плечами, сунул в рот сандвич и стал задумчиво жевать.

— Твой отец, — сказала королева, негодующе глядя на Баскаля, — никогда не устраивает никаких сцен. Сама эта мысль воистину смехотворна! Кстати, очень вкусный лимонад, дорогой.

— Повара экспериментируют с рецептом, — сообщил Бруно. — Я скажу им, что тебе понравилось.

— Да, пожалуйста.

Но Баскаль не унимался. Смерив мать уничтожающим взглядом, он сухо сказал:

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, мама. А ты, отец? В мои годы ты уже изучал физику в университете. Образованный. Прогрессивный. Взрослый человек.

Теперь Конрад наконец понял, каковы отношения в этом доме: эмоциональные призывы с одной стороны и логические рассуждения с другой, а слуги — как люди, так и роботы — внешне придерживаются нейтралитета, но на деле выступают единым фронтом с родителями Баскаля. Фронтом, против которого так ожесточенно воюет принц.

— Сирота, живущий на благотворительные подачки, — грустно усмехнулся король. — Тогда люди, видишь ли, умирали, и не по како-му-то расписанию, а в любой момент своей жизни. Я не был взрослым, мой мальчик. С гораздо большим удовольствием я учился бы стрельбе из лука и гребле на каноэ.

— Мать стала королевой в пятнадцать!

— Она тоже была сиротой. Ее швырнули во власть, как в водоворот. И сделали это люди, которые вовсе не были ее друзьями, а интересовались только личной выгодой. Тут нечему завидовать, Баскаль. Когда твой лагерный семестр закончится, ты вернешься в лоно любящей семьи. У Тамры и у меня никогда не было выбора.

— Значит, мы возвращаемся назад, — прошипел Баскаль. — К куче мусора!

— О, к чему такая мелодрама, — сказала королева. — Ты должен научиться ценить комфорт современности. Даже скучный обед с родителями, в конце концов. Если же тебе на все это наплевать, то лагерь, может быть, не так и ужасен?

Она коснулась салфеткой губ и поднялась.

— К сожалению, у меня сегодня много совещаний.

— Отправь свои копии, — отрезал Баскаль.

— Уже отправила, — бесстрастно пояснила королева. — И не одну. Но день идет, а дела все накапливаются. Обойдемся без прощальных поцелуев. — Она обвела взглядом весь стол. — Рада была познакомиться с вами, дети. В будущем попрошу вас держаться подальше от неприятностей. А сейчас Его Величество проводит вас на свалку.

Величественно шелестя шелками, она покинула столовую. Конрад чувствовал себя каким-то обездоленным и несчастным. Ах, как легко было любить на расстоянии Тамру Латуи, красивую, умную, веселую и талантливую! Именно эти качества позволили ей взойти на трон… то есть ее кандидатуру выбрали, а вернее, подобрали. Эффект присутствия королевы был неизменно четко выражен как по телевизору, так и в обыденной жизни. Но, несмотря на все это, она принижала, умаляла, преуменьшала обиды и недовольство сына, а вместе с тем — обиды его (заметим, крайне возмущенного!) поколения.

— Мы не сдадимся, — заявил отцу Баскаль. — Это было бы неправильно.

— Нет? — снова задумался король. — Знаешь, мы убрали с вашей планетки всех людей. Отослали их домой и заменили дворцовой стражей. Так что с этого момента ваше одобрение и сотрудничество в расчет не принимаются. Тебе только четырнадцать, парень.

— Конечно. А потом будет только сто, а потом только тысяча. Я всегда буду моложе тебя, отец!

— Верно, — терпеливо согласился Бруно, — но к тому моменту, когда тебе исполнится тысяча, разница в возрасте окажется сравнительно небольшой. Ты будешь жить вечно, парень, но когда детство останется позади, его уже не вернешь. Никогда и ни за какие коврижки. Подумай об этом.

Немного помолчав, он вдруг сказал:

— Знаешь, Баскаль, этот твой лагерь просто чудо какое-то, возможно, лучшая из созданных человечеством планет. Я так хотел бы… так хотел…

Голос, в котором звучала почти детская мечтательность, вдруг оборвался. Но тут королевский взгляд неожиданно оживился, упав на Эксмари.

— Клянусь Богом, дитя мое… Да ты девочка!

— Нет! — негодующе воскликнула Эксмари, делаясь при этом как две капли воды похожей на негодующую шестнадцатилетнюю девчонку.

— Хм-м, — протянул король, всматриваясь в нее. — Согласен. Я не хотел тебя обидеть, поверь. Ну что, идем?

Баскаль раскинул руки, словно загораживая дорогу, и предостерегающе оглядел компанию. Никто не пошевелился. Видя такое, Бруно согласно кивнул.

— Хм-м… ну ладно. Если вы не собираетесь подчиниться добровольно, ничего не попишешь. Я тоже был молод и помню, как это бывает. Значит, прикажем страже протащить вас всех через трифакс, и можете брыкаться и вопить сколько влезет. Договорились? Таким образом, все настоят на своих принципах и с честью выйдут из создавшегося положения.

Король неожиданно глянул прямо на Конрада и подмигнул. Весело и заговорщически, с таким поразительным дружелюбием и доброй снисходительностью, что Конрад отчетливо ощутил: неизвестно почему, но с этого момента он уже никогда не будет прежним.

Ничего еще не кончено, подумал он, но пока…

Пока ничего не попишешь.

До выхода на наш экран фильма Содерберга, завоевавшего успех в европейских странах, но не у себя на родине, журнал посвятил ему лишь короткую рецензию. Сейчас же, когда российские зрители познакомились с картиной, нам показалось уместным сравнить три явления — книгу Лема, фильм Тарковского и ленту Содерберга. По нашей просьбе за дело взялась фантастическая чета из Киева, чей прежний опыт сравнительного анализа («Встречные волны», «Если» № 12, 2002 г.) вызвал большой интерес читателей.

Среди «оскароносцев» появился новый герой, причем не американского и даже не европейского происхождения. Это мультфильм «Унесенные призраками», только что вышедший на лицензионном видео в России. О своих впечатлениях от работ японского режиссера рассказывает писатель-фантаст.

Отсчет тридцать два ноль восемь, код кейкуок-омега, — уныло сообщил механический голос. — Скипер идентифицирован, пилот идентифицирован, пассажир идентифицирован, даю разрешение на вход, начинайте вход в автоматическом режиме в третий шлюз. Инициализация через пять секунд.

— Третий шлюз, — повторила Лина. — Передаю управление. Пеленг фиксирован.

Виктор напрягся, откинулся на спинку кресла, сжал подлокотники так, что побелели пальцы. Астероид, только что занимавший лишь половину экрана, надвинулся, загородил серой неровной поверхностью весь мир. Космический булыжник размером два на три километра напоминал формой слона с отрубленным хоботом, упавшего на колени. Слон перед смертью. Шкура его была покрыта оспинами и щербинами. Каждая щербина имела диаметр не меньше полусотни метров.

Астероид, как и положено, имел длинный регистрационный номер, но Виктор так и называл его: Слон.

Мой Слон.

Он в первый раз видел свой астероид так близко.

Виктор не любил полеты. Время от времени дела вынуждали его передвигаться в земной атмосфере, и каждый раз это провоцировало приступ депрессии, от которой приходилось лечиться несколько дней. Депрессия — плохой спутник, если работаешь день и ночь.

Виктор находился в космосе первый раз за всю свою жизнь. Пока он держался неплохо. Помогали инъекции амитрициклина — каждые шесть часов.

Ничего особенного. Он вовсе не невропат, психика его стабильна. Просто четверть людей плохо переносит скип-транспортировку.

Ему повезло с пилотом. Хороший пилот способен скрасить самое гадкое путешествие. Лина — пилот экстра-класса. Столь высокий класс в таком юном возрасте, да. Двадцать один год, и метка «Экстра-П» на левой кисти. А вдобавок изумительно правильное лицо, точеная фигурка, грация кошки. Полноценный интеллект, отличный комплект доминантных генов. Пожалуй, последнее уже не вдобавок. Это главное. Большая ценность в мире людей, маскирующих кукольной внешностью свой вырождающийся набор генов.

Все правильно, все логично. У Виктора может быть только такой пилот. И только такая девочка. Без вариантов. Он всегда берет самое лучшее.

Ему нельзя допускать просчетов. Потому что на карту поставлено самое главное. Поставлен он сам.

Виктор — «победитель». Правда, побеждать ему некого — он больше не играет по стандартным правилам. Победить себя. Доломать себя, разрушить напрочь и выстроить из обломков нечто новое.

Виктор снова ощутил дурноту и головокружение. Скипер спикировал вниз, завис, тонко вибрируя, на несколько секунд, а потом скользнул в отверстие, открывшееся в скале.

Шлюз. Никаких знаков, ориентиров на поверхности астероида. Так задумано — никто не должен знать, что астероид обжит. Пусть внутри он просверлен, источен шахтами во всех направлениях и нашпигован всем, что необходимо для комфортного существования, снаружи он должен выглядеть обычным камнем, не отличимым от прочих гор, скал и булыжников разного калибра, бессмысленно болтающихся в космосе.

Именно так он и выглядит.

Мягкий толчок снизу. Скипер выпустил опоры, опустился на пол.

— Кажется, мы на месте, — улыбаясь, сказала Лина. — Надеюсь, мы не перепутали астероид. Они все такие одинаковые.

Шутит. Она все время шутит. Иногда это раздражает.

Время шуток скоро кончится. Хорошо, если она поймет это вовремя. Впрочем… не имеет значения.

— Рад вас видеть, сэр, — сказал Тутмес. — Надеюсь, вам у нас понравится.

— Хозяин. Просто хозяин. Ты забыл, Тутмес?

— Да… Хозяин. Извините. Добро пожаловать на нашего «Слона». Так вы, кажется, его называете?

— Да, — Виктор сухо кивнул. — Но это не твой Слон. Он мой. Только мой. Запомни.

— Прошу прощения. Конечно, он ваш, Хозяин.

Слон мой. И ты, Тутмес, мой, — ты знаешь это. И Лина моя, хотя она еще не осознала этого. Не забыла еще глупой штуки, которая называется на Земле свободой. Здесь, на астероиде, нет ничего такого — примитивного, ненужного. Здесь есть я. Все остальное вторично.

Виктор смотрел на Тутмеса, сложившего руки передо лбом, склонившегося с излишним подобострастием. Смотрел с легкой брезгливостью. Похоже, за два года, проведенных на Слоне, парень успел почувствовать себя здесь не слугой, а кем-то большим. Это ненадолго.

В присутствии Виктора Д. все быстро начинают понимать, кто истинный Хозяин. Так уж он, Виктор, устроен.

Лина стояла чуть поодаль, изумленно озиралась. Коридор идеально квадратного сечения, серые матовые стены, светящийся потолок, рубчатый резинопластик на полу. Поодаль — ряд массивных дверей из тусклого металла. Для Земли — ничего необычного. Разве что чуть ослабленная гравитация.

— Ничего себе, — сказала Лина. — А почему пластик? И двери эти тяжеленные… Ты что, с Земли все это дело сюда кидал? И свет везде горит. И воздух нормальный. Это во сколько же тебе встало?

Ну да, конечно. Внутри астероидов так не делают. Виктор представил стандартный интерьер туннеля, идущего от шлюзовой камеры: стены из астероидного субстрата, оплавленные до стекловидного состояния, тонкие титановые перегородки, переносные источники освещения. Каждая тонна полезного груза, доставленная в Пояс с Земли, обходится в целое состояние. Да и кому придет в голову обживаться на астероиде с комфортными условиями? Разве что миллиардеру, не знающему, куда девать деньги.

— Неважно, сколько я заплатил, — холодно сказал Виктор. — Здесь нет ничего лишнего. Ни одного лишнего килограмма. Если я считаю нужным сидеть в кресле, созданном старыми флорентийскими мастерами, значит, я буду сидеть именно в нем. Это необходимо для адекватной работы. Так, Тутмес?

— Так, Хозяин.

Тутмес поднял голову. Кожа цвета орехового дерева, полные, четко очерченные губы, короткий нос с широкой переносицей. Черные глаза, блестящие, слишком лукавые для безупречного слуги. Скорее негроид, нубиец, чем истинный араб. Впрочем, имя «Тутмес» не претендует на арабское происхождение. Это что-то древнеегипетское, в греческой транскрипции. Впрочем, какое это имеет значение, если любой человек может взять любое имя, выкрасить кожу в любой цвет и переделать лицо в соответствии со своими прихотями.

С одним условием — этот «любой» должен иметь немалые доходы.

Можно ли доверять Тутмесу?

Доверять нельзя никому, но будем надеяться, что Тутмес более или менее надежен. Виктор лично проверил его. Людям нельзя доверять, но приборам — можно. Приборам и технике. Тутмес прошел тесты — единственный среди пяти сотен претендентов. Он подходит Виктору. И он получил присадку «serve». Теперь у Тутмеса много денег на счету, очень много. Правда, они не нужны ему здесь, на астероиде. Они вообще ему больше не понадобятся. Тутмес добровольно отказался от личной свободы, от воли совершать собственные поступки. Отказался надолго. В контракте записано: десять лет. Тутмес еще не знает, что навсегда. Если он окажется хорошим слугой, то будет жить здесь долго, всю жизнь. Если плохим — тоже останется здесь, только в виде субстанции, распыленной на молекулы дезинтегратором.

В любом случае, Тутмес уже выполнил большую часть задачи, возложенной на него. Купил астероид на свое имя, предоставил заявку на добычу редкоземельных металлов, получил лицензию, начал разработки. Это — для всех. Но он совершил то, о чем не знал никто: пробуравил астероид десятками туннелей, создал залы и лаборатории, отделал их так, чтобы радовали глаз, начинил самой лучшей аппаратурой, смонтировал гравитатор. Пять десятков роботов — и один человек, Тутмес.

Сколько это стоило?.. Какое это имеет значение.

Большая часть активов корпорации «HGC» ушла на приведение Слона в рабочее состояние. Теперь, после официальной смерти Виктора Д., после гибели его в автокатастрофе, на Земле разразился громкий скандал. Крупнейшая компания, занимающаяся генными присадками, созданная лично Виктором Д., оказалась полностью обескровленной. Огромные долги, опустошенные счета, фиктивные технологические разработки. Вряд ли «HGC» оправится… Скорее всего, вольется после банкротства в одну из компаний-конкурентов. Пусть так и будет. Теперь это уже не важно.

В течение трех последних лет Виктор имитировал процветание корпорации, интенсивно выедая ее тело изнутри и оставляя благополучную внешнюю оболочку. Адски трудная рутинная работа… Виктор справился. Конечно, он подставил сотни людей — тех, кто с ним работал, кто служил ему преданно и ни о чем не подозревал. Их благополучие рухнуло в один день. Что ж поделать — у Виктора не было другого выхода. Он просто взял свое. Когда-то он создал фирму, вырастил ее, развил в могущественную корпорацию. Теперь, когда она стала мешать, свернул ее.

Деньги нужны ему для другого — гораздо большего. И это не подлежит обсуждению.

Этические дискуссии способны загнать в гроб самое лучшее начинание.

Бассейн располагался в центре большой искусственной пещеры. Сталактиты, свисающие с потолка, подсвеченные изящно и мягко.

Известковые натеки на стенах, сверкающие вкраплениями драгоценных камней. Чистая вода, с тихим журчанием стекающая в центральный резервуар. Конечно, профессиональный дизайнер скривился бы при виде такой банальности, но здесь, на астероиде, не было места эстетскому снобизму. Все сделано так, как захотел Хозяин.

Виктор вспомнил, как он сам рисовал проект этого зала, как связывался с Тутмесом, объяснял, что и где нужно установить. Изумленные глаза слуги: «Хозяин, простите… Это будет стоить слишком дорого. Зачем двадцати метровая высота? К чему эти сосульки с подсветкой? Это нефункционально, бессмысленно…»

Смешно. Глупо. Вот он, Виктор, сидит в шезлонге у своего бассейна, в самом центре своего астероида, смотрит, как переливается перламутром вода, как идет к нему девушка — улыбающаяся, тонкая, чудесная в своей наготе, капли блестят на ее коже. Тихо играет арфа. Кто может сказать, что в этом не заключен глубочайший смысл?

Виктор привстал с шезлонга, наклонился над столиком, налил в бокал свежий, ярко-оранжевый сок. Снова откинулся на спинку, пригубил напиток, любуясь тем, как Лина втирает в кожу крем.

— Здесь на самом деле можно загореть? — спросила она. — Тутмес говорил…

— Можно. Но не сейчас. Я отключил источники ультрафиолета.

— Почему? Я хочу сейчас.

— Адаптационный период. Сейчас загар вреден. Нужно подождать несколько дней.

Ультрафиолетовое излучение может слегка повредить твои нежные клетки, девочка, а это нежелательно. Твои клетки — важнее всего. Важней твоего милого личика, важней острых грудок и упругой попки. Ты представления не имеешь, каким сокровищем обладаешь.

Лина накинула халат, провела пальчиком по краю хрустального кувшина с соком. Тонкие брови недовольно сдвинулись.

— Только сок? А можно вина?

— Нет, милая. Нет.

— Ну хоть совсем чуть-чуть, пожалуйста! — Лина сверкнула глазами, лукаво прикусила нижнюю губку белыми зубами. — Вот столечко. Я же прошу у тебя не чего-нибудь крепкого — ни виски, ни водки. Просто вина, легкого. И тогда будет совсем хорошо.

— Нет, Лина. Потерпи.

— Когда будет можно?

— Через три дня.

— Ужас! — Лина плюхнулась в соседнее кресло и, подобрав полы халата, по-ребячьи взбрыкнула длинными ногами. — Не доживу. Мне скучно, Вик.

— Уже скучно? — Виктор улыбнулся, покачал головой. — Скучно без вина и загара? Можно подумать, что на Земле ты только и делала, что лежала в солярии, смакуя вино.

— Ну… Там хотя бы другие люди… Компания. Было с кем поболтать.

— А со мной поболтать не хочешь?

— Хочу с тобой в постель! — Лина быстрым движением скинула халат, единым скачком преодолела расстояние до Виктора и оседлала его. Шезлонг под Виктором жалобно заскрипел. — Ну давай, Вик. Пожалуйста, прямо сейчас…

— Три дня, — просипел Виктор. Голова его кружилась. — Не будь глупой девочкой, ты сама знаешь, что пока нельзя…

Лина впилась в его губы поцелуем, перекрыв дыхание. Оторвалась через полминуты, откинула голову, тряхнула чистыми белыми волосами и произнесла, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Мерзкий. Скучный. Старикашка.

— Лина, тебя никто не заставлял… Ты сама рвалась сюда.

— Враки, враки. Ты обманул меня. Сказал, что здесь будет все, чего я захочу… Может, мне поговорить с Тутмесом? Думаю, он не откажет.

— Хочешь убить Тутмеса? — спросил Виктор ледяным голосом.

— Как — убить?

— Если Тутмес прикоснется к тебе хоть пальцем, я пристрелю его.

— Ты с ума сошел! Это же убийство!

Лина зло фыркнула, вскочила на ноги. Виктор сел, с облегчением опустил на пол затекшие ступни. Сосуды шалят. Все-таки шестьдесят с гаком лет не шутка, как ни маскируй их мускулистым телом и гладким лицом.

— Тутмес не человек, — сказал он. — Это вещь. Моя вещь. Я могу сделать с ней что угодно.

— Тутмес не может быть вещью. Он человек.

— Он слуга.

— А что, слуга — не человек?

— Тутмес не просто слуга. Он серв. Он носит в генах присадку.

— Присадка серва?! — Схватила стакан, отхлебнула, синие глаза метнули стрелы гнева. Чертовски красивая фурия. — Это же преступление второй степени! Ты ему засандалил «serve», Вик? Ты на такое способен, да? А мне? Мне ничего не впрыснул?

Конечно, нет, девочка. Твои гены девственно чисты, не испорчены дешевыми, плебейскими модификациями. Иначе бы тебя здесь не было.

— Успокойся, — Виктор примирительно помахал ладонью. — Тутмес согласился стать сервом добровольно. Он получил за это большие деньги. Очень большие.

— Зачем ему деньги, если теперь он твой раб и не способен совершить ничего, что выходит за рамки твоих желаний?

— Вовсе не так. Когда контракт Тутмеса закончится, он вернется на Землю и будет жить как обычный человек. Теоретически, я могу найти его в любой момент и приказать что угодно, и он не сможет сопротивляться приказу. Но… я не буду делать этого.

— Ты преступник, Виктор. Если бы я знала, что ты сделал человека сервом, ни за что бы сюда не полетела. Вообще бы с тобой не связалась. Теперь я обязана сообщить о тебе в полицию, а если не сообщу, буду соучастницей преступления. Буду преступницей третьей, а может, даже и второй степени. На кой черт мне это нужно?

— Я ученый, — серьезно сказал Виктор. — Прежде всего я ученый, и для меня безразлична вся внешняя шелуха — деньги, социальное положение, соблюдение или несоблюдение законов. За всю свою жизнь я не убил ни одного человека. Надеюсь, что и впредь не убью. Что же касается остальных законов, то я нарушал их по мере необходимости. Смею заметить, старался нарушать так, чтобы ни одна полицейская крыса об этом не узнала. Когда-то было запрещено клонирование, потом смена внешности, еще позже — лечебные геноприсадки, использование инопланетного биоматериала. Все это давно разрешено — пожалуйста, люди, пользуйтесь. То же, вероятно, скоро будет и с генными психомодуляторами, такими, как «serve», «bird» и «lead». Но у меня нет времени. Я не тот, кто ждет. Я из тех, кто делает все это собственными руками. Из тех, кто толкает человечество вперед.

— Ты удрал сюда именно для этого? Сбежал от человечества, чтобы толкать его вперед?

— Именно так. Пойдем. Я покажу тебе. Ты должна увидеть чудо собственными глазами.

Тутмес выступал в качестве радушного гида. Шел впереди, набирал коды на цифровых панелях, двери открывались одна за другой. Виктор видел это великолепие собственными глазами в первый раз, хотя давно уже изучил каждый метр внутреннего пространства метеорита по схемам. Лицо Виктора оставалось беспристрастным, но душа ликовала. Боже, как давно он мечтал о таких лабораториях, аппаратуре, объектах исследования. На Земле нечего было и думать о подобном. Узнай чиновники из ИГИ[11] о том, что в пределах одной лаборатории собрано больше трех биообразцов первой категории доступа… Что бы сделали эти зануды? Полопались бы от злости, вот что. Учредили бы пять, нет, десять комиссий для ежесуточного мониторинга над экспериментами, стояли бы за спиной денно и нощно, дышали бы в ухо, следя с маниакальной бдительностью, не производится ли новое трансгенное оружие, запрещенный модулятор или еще чего-нибудь в этом роде. Идиоты… Виктор облапошил их всех. Здесь, на Слоне, живут двадцать три организма первой категории допуска, и — держитесь, чинуши-надзиратели — пятнадцать образцов нулевой категории. Да-да, тех самых, которые не положены никому. Никому, кроме засекреченных умников в бюджетных лабораториях Пентагона.

— Это и есть инопланетяне? — спросила Лина, склонившись к инкубатору. За толстым стеклом в сизоватом тумане шевелился живой веер, раскрашенный алыми и фиолетовыми полосами.

— Насколько я понимаю, термин «инопланетянин» означает разумное существо, — ответил Виктор. — Ты знаешь, что разумных на Стансе пока не обнаружили. Все, что здесь собрано — образцы флоры и фауны. С планеты Станс, само собой.

— Я слышала, что вроде бы нашли еще одну планету, на которой есть жизнь.

— Ложь, — презрительно сказал Виктор. — Бульварное вранье. Жизнь найдена только на Стансе. Но и этого вполне достаточно, уверяю тебя, милая. Жизнь там такая живучая, что наша, земная, в подметки ей не годится. Только третьей экспедиции удалось привезти на Землю биообразцы. Два предыдущих экипажа были буквально сожраны этими самыми образцами.

— А с виду все такие загадочные, симпатичные, даже красивые. — Лина обвела взглядом ряды инкубаторов. — А кто самый опасный? Этот вот? — Она показала на паукообразную тварь сантиметров тридцати длиной. Паук сидел между камнями и мрачно посверкивал красными глазками, толстое брюхо его вздувалось и опадало. — Он что, человека загрызть может?

— Речь не о том, может или не может загрызть. Они опасны по-своему. Все формы жизни со Станса биоинвазивны.

— Такого слова я не знаю, — сердито заявила Лина. — Можно попроще?

— По своему строению организмы Станса удивительно похожи на земные. Белки в качестве основного субстрата, нуклеиновые кислоты как носители генетической информации. Возможно, правы те, кто говорит, что жизнь во Вселенной имеет единый источник и рассеивается по космосу в виде спор. На Стансе, в сущности, нет ничего необычного: флора продуцирует основную биомассу, животные питаются растениями и другими животными. Истинное чудо происходит, когда во взаимодействие вступают организмы с Земли и Станса.

— Инопланетные гады пожирают все земное? Что же тут чудесного?

— Не просто пожирают, Лина. Инвазируют и превращают в свое подобие.

— Опять непонятно! — Лину, похоже, начало выводить из себя изобилие ученых слов. — Не все ли равно, пожирают или ин… ин… ну, это самое.

— Объясни ей, Тутмес, — сказал Виктор. — У тебя должно получиться.

— С удовольствием, Хозяин, — Тутмес сверкнул улыбкой. — Лина, вы представляете, как действует вирус?

— Приблизительно. Значит, так: он летает в воздухе, им заражаешься, начинаешь чихать, кашлять, и все такое. Валяешься в кровати, температуришь и лопаешь горстями лекарства.

— Замечательно! — Тутмес хлопнул в ладоши. — Браво, Лина, вы просто умница. Инвазия — это и есть заражение. Вирус — этакая микроскопическая штуковина, набор простеньких генов плюс несколько молекул белка. Сам по себе размножаться не может. Он проникает в ваши клетки, пристраивается к вашей ДНК и заставляет ее штамповать подобные себе вирусы — миллионы, миллиарды. Естественно, такая нагрузка не проходит даром для вашего организма — вы заболеваете. И, само собой, организм сопротивляется: распознает вирус как врага, конструирует антитела — специальные белки, чтобы обезвредить вирус, и пускает их в дело. Через некоторое время вы выздоравливаете.

— Выходит, все эти зверушки тоже вроде как вирусы? Только большие?

— Совсем не так. Хозяин сказал правильно: при взаимодействии между собой они не проявляют никаких необычных свойств. Но стоит земному существу хоть на секунду прикоснуться к любому из организмов Станса, тут же происходит парадоксальная реакция. Клетки тварей Станса распадаются, их ДНК инкапсулируется, превращается в некое подобие вируса, внедряется в ядра клеток земного организма.

И начинает лепить из этого строительного материала клетки особи-захватчика.

— Ужас, — Лина передернула плечами. — Значит, из человека быстро получается такой же паук, только огромный?

— Вот уж нет, — Тутмес развел руками. — Ничего из этого не получается. Возникает массив переделанных тканей — аморфный, не имеющий органов и абсолютно нежизнеспособный. Человек умирает в течение нескольких часов, и спасти его нельзя.

— Так какой смысл инопланетным тварям это… ну, захватывать нас?

— Никакого. Это не акт биологической агрессии, даже не процесс питания. Я еще раз повторю: это случайная, парадоксальная реакция. Организмы Станса и Земли не предназначены для совместного существования. Для нас жизнь Станса — разновидность смертельной и невероятно заразной болезни.

— Ага-ага! — Лина уперла руки в боки, покачала головой. — Все понятно! Жуткая зараза! Два заживо сожранных экипажа. Опасность для всего человечества. И все равно эту дрянь везут со Станса, тратят на это бешеные деньжищи — вместо того, чтобы раздать деньги бедным странам или, к примеру, сделать бесплатным здравоохранение. Знают у нас, как прогадить бабки…

Виктор вздохнул. Господи, сколько это будет продолжаться? Почему она упорно корчит из себя дурочку? Умница, хорошее образование, высоченный IQ. И вот объясняй ей то, что знает первокурсник. Может, она шпионка? Заслана сюда специально, чтобы выведать его, Виктора, секреты?

Пусть даже шпионка. Все равно с астероида не удерет. Будем считать, что все в порядке вещей: красивым женщинам нравится выглядеть глупыми. Кажется, они инстинктивно понимают, что красота и ум в одном флаконе — опасное, пугающее сочетание. Маскируются…

— При помощи этой дряни за последние двадцать лет на Земле излечили большую часть болезней, — сказал он. — Открытие и выделение в чистом виде всего лишь двух стансовских плазмид и трех ДНК-лигаз и полимераз позволило создать все используемые ныне лечебные геноприсадки.

— Опять дурацкие слова!

— Хорошо, объясню, — терпеливо сказал Виктор. — Плазмиды — кольцевые молекулы, которые транспортируют чужие гены по захваченному организму. Лигазы — ферменты, зашивающие разрывы в цепях двутяжевой ДНК. И то и другое можно эффективно использовать. Берем полезный человеческий ген — к примеру, отвечающий за рост волос на голове. Конструируем вирусоподобный конгломерат: этот самый ген в виде плазмиды плюс набор нужных белков. Изготавливаем нужное количество присадки. Вводим ее в человеческий организм. Пять дней человек чувствует себя отвратительно — температура под сорок, озноб, бред, сильные мышечные боли. Все, как при стандартных вирусных инфекциях. Так как пациент платит немалые деньги за удовольствие перестать быть лысым, мы не можем себе позволить, чтобы он сильно мучился. Все пять дней мы держим его в состоянии искусственного сна. Потом он просыпается — вполне здоровый, только с зудом на лысине. С этим уже ничего не поделаешь — начинают интенсивно регенерироваться волосяные луковицы. Пока наш пациент спал, в каждую клетку его тела встроился ген, отменяющий лысину. Отменяющий навсегда. Через неделю лысина покрыта жесткой, мужественной щетиной. Через год пациент похож на Робинзона Крузо — если у него, конечно, нет желания регулярно подстригать свое новоприобретение. Через два года, как правило, комплекс исчезает, и человек забывает, что когда-то был лысым как коленка. — Виктор кашлянул в кулак, тряхнул головой, собираясь с мыслями. — Теперь расскажу о более сложном — о лечении рака. В этом случае все зависит от индивидуальной иммунной карты…

— Сдаюсь, — Лина примирительно подняла руки. — Я немножко переиграла. Конечно, знаю я всю эту технологию… Ты мне другое скажи, Вик, — что ты собираешься делать именно здесь, именно с этими биообразцами?

Ага. Прорезался умный голосок. Все-таки шпионка. Или просто любознательная девочка, сующая нос туда, куда не положено.

— Завтра. Завтра ты узнаешь все.

— Точно? Клянешься?

— Клянусь, — Виктор прижал руку к сердцу, картинно поклонился. — Клянусь, юная госпожа.

— А сегодня? Почему не сейчас? Ты не дорассказал самую малость.

— Хочу посмотреть трансляцию выступления Пражского симфонического оркестра. Она начнется через семь минут. — Виктор глянул на часы. — Симфония Гайдна — «Прощальная». Не могу позволить себе пропустить шедевр, да еще и в таком исполнении.

— Запиши ее, посмотришь позже. Какая разница?

— Я предпочитаю музыку в прямой трансляции, — Виктор улыбнулся, постарался вложить в мимику максимум тепла, но получилось, конечно же, как всегда холодно. — Не хочешь составить мне компанию, Лина?

— Нет. Не терплю заунывных визгливых скрипок, альтов, виолончелей. Совсем без электроника, без вокала, без драйва — это не музыка. Вгоняет в тоску.

— А ты, Тутмес? Послушаешь со мной?

— Конечно, Хозяин. Как прикажете. Всегда счастлив…

Вежливый поклон, сжатые ладони, пальцы дотрагиваются до гладкого, выпуклого нубийского лба.

Нет уж, не надо нам вынужденного согласия. В шестьдесят с лишним лет одиночество не худшая форма времяпрепровождения, особенно если оно обставлено неброским, истинным комфортом и сопровождается хорошей музыкой.

Виктор вспомнил свой недавний ужин с Матвеем Микулашем, дирижером Пражского симфонического. И улыбнулся — на этот раз тепло, искренне.

Микулаш — один из тех людей, которых он с удовольствием взял бы с собой в будущее. Увы, Микулаш не подходит по целым четырем параметрам (если говорить честно — по шести). В семьдесят-семьдесят пять он умрет от инфаркта, и никакие присадки его не спасут. Неисправимый мультигенный дефект метаболизма, холестерин осаждается на стенках сосудов не то что бляшками — хлопьями, как сырой снег. Что ж, найдутся другие микулаши. Стоит обратить внимание на Петра Замаева — дирижера из Москвы… Славяне умеют делать качественную музыку. Музыку, радующую душу.

— Пойду я, пожалуй, — сказал Виктор. — Посмотрю концерт в одиночестве, по-стариковски. А ты, Тутмес, покажи Лине экспонаты. Есть тут что показать. И расскажи ей обо всем поподробнее. Такого она не увидит ни в одном зоопарке, ни в одном дендрарии мира.

— Спасибо, Вик, — сказала Лина. — Иди, милый.

Искреннее облегчение прорвалось в ее голосе.

Виктор скрипнул зубами и вышел.

Завтра. Все начнется завтра.

— Тут, — тихо произнесла девушка. — Можно, я буду звать тебя просто Тут? Тутмес — это слишком длинно.

— Ни в коем случае, — сказал Тутмес, упрямо качая головой. — Простите, госпожа, но это не мое имя. Когда-то меня звали Асэб… Потом, когда я вынужден был пробавляться заработком моджахеда, меня обратили в ислам и прозвали Мохаммедом. Это все в прошлом… далеком прошлом. Не хочу вспоминать об этом. Я взял себе старое имя, госпожа Лина. Очень старое. Тутмес — имя скульптора, жившего три с половиной тысячи лет назад. Я верю, что оно спасет меня. Я должен верить, что хоть что-то спасет меня.

— Ты родом из Египта?

— Я родился в Эфиопии, госпожа.

— По-моему, Эфиопия не самая богатая страна. Твоя речь обнаруживает хорошее образование. Ты биотехник?

— Биотехник. И экзогеолог. И программист. Все, что вам угодно, юная госпожа. В меня втиснули столько программ, что хватило бы целому курсу выпускников университета. Я выдержал все, госпожа. Мой мозг выдержал, не сгорел. Ни малейших признаков паранойи. Проверено, сертифицировано. Иначе бы я не был здесь.

Лина протянула руку, дотронулась пальцами до молочно-шоколадной щеки Тутмеса. Ощутила пробивающуюся щетину — волоски, сбритые утром и начинающие отрастать к вечеру.

— Это твое истинное лицо, Тутмес?

— Мое. Я много раз менял лица, но когда все плохое кончилось, восстановил свой истинный облик. Надеюсь, что проживу с ним до самой смерти.

— У тебя есть принципы, Тутмес?

— Есть. Я живу только принципами, только ради них, милая госпожа Лина.

— Тогда почему ты позволил сделать себя рабом, сервом? Ради денег? Куда ты засунул свои принципы?

— Я не раб, юная госпожа. Не раб.

— Ты — серв! Ты позволил, чтобы тебе вкатили в кровь гнусную присадку. Ты не можешь сопротивляться желаниям человека, на которого запрограммирован…

Тутмес поднял лицо, опущенное доселе к полу, блеснул глазами яростно, чересчур ярко для раба, приложил к полным губам коричневый палец.

— Не говорите таких слов, госпожа. Если хотите жить — не говорите. Будьте умнее. Выглядеть глупой не так сложно. Быть умнее, чем кажешься, лишь вторая ступень из двух десятков возможных. Быть действительно умным — неплохо, проживешь на пару суток больше. Если чувство опережает разум — у вас в запасе неделя. Если действие опережает и чувство, и разум — будете жить долго, до самой своей смерти.

— Думаешь, у меня так мало шансов? — криво усмехнувшись, спросила Лина.

— У вас нет шансов, юная госпожа. Вы умрете. Завтра или через несколько дней. Вас привезли сюда для этого.

— Веселый прогноз… — Девушка вдруг успокоилась, лицо ее разгладилось. — Увидим, странный раб Тутмес. Скоро мы увидим все своими глазами. А сейчас расскажи об этих забавных зверушках. Мне они нравятся…

Виктор сидел в кресле, откинув голову, полуприкрыв глаза. Голо-графическая проекция Пражского оркестра располагалась в центре зала, творила истинное волшебство. Виктор водил пальцем в воздухе, повторяя движения палочки бесподобного, гениального Микулаша. Он купался в волнах звука, он тонул и растворялся в них, он блаженствовал.

Комп на столе громко запищал, внося диссонанс в симфонию. Виктор нервно дернул щекой, схватил пластину-монитор.

— Ну что, что еще такое? — крикнул он. — Что стряслось?

На экране появилась Лина. Она стояла на кровати в своей комнате и простукивала стену под самым потолком — там, где шел ряд декоративных панелей, скрывающих вентиляционные ходы. Потом удовлетворенно кивнула головой, тряхнула кистью — из указательного пальца высунулась длинная никелированная отвертка. Девушка вставила ее в отверстие панели и начала отвинчивать шуруп.

— Шустрая девочка, — Виктор покачал головой. — Шустрее даже, чем я думал.

— Что делать, Хозяин? — вежливо осведомился голос Тутмеса.

— Ничего. Не мешай ей. Хорошо, что она нашла себе хоть какое-то занятие до завтра. Пусть побалуется.

Виктор бросил комп на стол, откинулся на спину и снова взмахнул воображаемой палочкой.

Виктор шел по лаборатории энергичным шагом, заложив руки за спину, бормотал что-то под нос. Потом резко остановился и семенивший сзади Тутмес едва не налетел на него.

— Лина еще спит? — спросил Виктор.

— Да, Хозяин.

— Когда легла?

— В два после полуночи, Хозяин.

— И все это время ковырялась в стенах?

— Да, Хозяин. Сняла все панели, потом повесила их обратно.

— Нашла что-нибудь?

— Две камеры из пяти.

— И что?

— Раздавила их каблуком. Очень сильно ругалась. Неприлично ругалась.

— Это нормально. Я бы тоже ругался.

— Похоже, она неплохой техник. В ее правую руку вживлен полный набор инструментов.

— Видел… Как раз в этом ничего необычного — не забывай, она пилот. Надеюсь, оружия с собой не притащила?

— Вряд ли такое возможно, Хозяин. Сканер засек бы это еще на входе.

— Паутинку не нашла?

— Нет, Хозяин. Паутинка хорошо спрятана.

— Ладно, пусть спит. Пусть выспится — сегодня она нужна мне свежей.

Мне нужна свежатинка.

— Показал ей наш зоопарк?

— Да, Хозяин. Госпоже очень понравилось.

— Теперь покажи мне.

— Хозяин, вы знаете здесь все гораздо лучше меня… Может быть, не стоит тратить время на осмотр?..

— Это что, попытка невыполнения приказа? — Виктор удивленно поднял брови. — Когда меня заинтересует твое мнение, я дам знать.

— Да, конечно. Простите, Хозяин, — Тутмес испуганно, суетливо отвесил поясной поклон. — Пойдемте, Хозяин.

— Начнем со зверюг первой категории допуска. Где они у нас?

— В третьем и восьмом блоках.

— В каком состоянии?

— О, они в полном порядке! — Тутмес расцвел в улыбке. — Настоящие красавцы, да! На них можно смотреть часами! Пойдемте, Хозяин.

— Пальцеглаз равнинный… — Виктор стоял, сложив руки на груди, и любовался тварью, приникшей к стеклу с другой стороны. — Да, красавец, ничего не скажешь. Обошелся в восемь миллионов. Думаю, он того стоит.

Красавец был похож на помесь кенгуру и динозавра-теропода, в два с половиной метра ростом, с пятнистой блестящей шкурой, мощными нижними конечностями и маленькими трехпалыми верхними. Морда его, однако, напоминала крабью — фасеточные глаза на тонких стебельках, непрерывно движущиеся кривые жвала. Пальцеглаз жевал, и из челюстей его свешивались кровавые ошметки.

Виктор подошел вплотную к террариуму, и хищник тут же среагировал — бросился вперед, разинув жвала, влепился в толстое стекло. Глухой удар отозвался вибрацией пола. Виктор инстинктивно отпрыгнул, оглянулся на Тутмеса, устыдившись собственного страха.

— Да, попадись такому на зубок, и никакой инвазии не понадобится, — смущенно сказал он. — Сожрет, зверюга, моргнуть не успеешь.

— Не волнуйтесь, Хозяин. Защита имеет тройной запас надежности.

— Знаешь, зачем мне нужен пальцеглаз? — спросил Виктор.

— Для того же, что и остальные биообразцы. Источник полезных генных утилит.

— А конкретнее?

— Извините, Хозяин, откуда я могу это знать?

— Этого не знает никто, кроме хитрецов из военных лабораторий. Но я знаю. Знаю все! — В голосе Виктора прозвучала нескрываемая гордость. — Не буду говорить, сколько я за это заплатил. Дело вовсе не в деньгах. Такая информация дороже любых денег.

— Вы имеете в виду генные карты биообразцов?

— Генные карты — мелочь, лишь малая часть того, что я получил. Ты представляешь хотя бы приблизительно объем военных разработок в ксенобиологии за последние двадцать лет? Двадцать лет умники, собранные со всей планеты, корпят в подземном городе в штате Юта — разбирают на составные части хромосомы стансовских зверюг, вырезают из них нужные участки и имплантируют в хромосомы земных организмов. Конечная цель, в сущности, банальна — создать солдат, которые после генных присадок станут совершенными механизма убийства — прыгающими на десяток метров, дышащими под водой, бегающими со скоростью сто километров в час, регенерирующими оторванные конечности. Любой ученый, попавший в этот чертов город, может забыть о большом мире — он будет иметь все, что пожелает, для удовлетворения любых своих прихотей, но выход за пределы города ему заказан навсегда.

— Зачем это, Хозяин? — спросил Тутмес. — Какой смысл создавать идеальных солдат, если Америка давно задавила конкурентов, если на Земле уже тридцать лет нет войн, а все региональные конфликты гасятся не больше чем за неделю?

— Инерция человеческой тупости. Желание использовать любую технологию прежде всего для создания нового оружия и только уже потом, если не пригодилось, разрешить ее мирное применение. Начиная с XX века, это относится ко всем технологиям. Проблема в том, что наши военные засиделись. Их генные разработки уже давно должны быть доступны человечеству, а они и не думают делиться. И вряд ли в ближайшие тридцать лет поделятся с кем-то. Это не устраивает меня, Тутмес. Боюсь, что через тридцать лет я буду уже полной развалиной. Есть у меня такое подозрение.

— Они действительно создали идеальных убийц?

— Создали… Ты правильно сказал: для сверхсолдат сейчас нет работы — разве что в роли спецагентов, в качестве штучного товара. Главное — другое. Проделана огромная работа. Разработана технология. И я получил ее в чистом виде. Если бы не получил, не стоило б затевать все это… — Виктор взмахнул руками, — весь этот астероид, напичканный стансовскими ксенобионтами и самым лучшим оборудованием. Ты знаешь, Тутмес, что я не профан в прикладной генетике. Я — один из лучших. Но чтобы осуществить то, чего я хочу, понадобилась бы многолетняя работа сотен специалистов. Теперь, надеюсь, я смогу сделать это в одиночку… В короткие сроки. Потому что у меня есть технология. Я пущу ее в ход не для того, чтобы создать выродка-убийцу. Я направлю ее на благое дело. Ты знаешь, какое.

— Знаю, Хозяин…

— Я создам идеального человека. Переделаю homo sapiens, вылеплю из него то, чего не смогли вылепить ни Господь Бог, ни миллионы лет эволюции. Дам ему то, о чем он мечтал. Этот человек положит начало новой популяции. Популяции людей, живущих сотни лет, не болеющих дурацкими болезнями, не склонных к порокам и ипохондрии, сильных, красивых и здоровых. Людей будущего, отличающихся от обычных настолько, насколько человек разумный отличается от питекантропа.

— И этим человеком будет Лина? — спросил Тутмес, вежливо склонив голову и спрятав глаза.

— Этим человеком буду я, — сказал Виктор. — Я заслужил это больше, чем кто-либо другой. А Лина… Надеюсь, что она тоже станет совершенной, мне очень хотелось бы этого. Но… Она послужит материалом для отработки методики. Боюсь, ее шансы выжить не слишком велики. Ничто не дается просто.

— А если она умрет, а вы все еще не достигнете цели?

— Тогда я слетаю на Землю и привезу другую девочку. Или мальчика. У меня подготовлен список из двухсот кандидатур — все они подходят по большинству параметров, все готовы лететь со мной хоть к черту на рога, лишь бы платили. Я привезу сюда столько людей, сколько понадобится для того, чтобы отработать методику.

— Хозяин… — Тутмес поднял лицо, в его больших глазах застыли слезы. — Не убивайте девочку Лину. Она умрет, да. Я это чувствую. Возьмите меня вместо нее. Возьмите. Мне даже не нужны деньги. Сделайте с моим телом все, что хотите. Но пусть девочка Лина живет.

— Твой геном напрочь испорчен, — надменно произнес Виктор Д. — Ты три раза менял лицо, в каждую из твоих хромосом вшит дешевый, тайваньского производства, кластер иммунотолерантности. Когда ты работал убийцей немусульман, то присадил туда же кластер скорости, не думая о том, что это навеки сделало тебя бесплодным — таково побочное действие. У тебя не будет детей — на черта ты нужен после этого? И самое главное — ты серв, Тутмес. Твои гены грязны, как помойка, чего там только нет. К тому же мне нужен толковый помощник.

— Девочка Лина, — снова сказал Тутмес. — Она такая юная, красивая, славная. Она ни в чем не винозата, Хозяин. Она не должна быть подопытным кроликом. Отпустите ее, Хозяин, пожалуйста…

— Ты говоришь глупости, серв, — бросил Виктор. — Я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях.

Лина ждала чего-то подобного. Ждала любой хорошо просчитанной подлости, поэтому всю ночь не смыкала глаз. И все же под утро провалилась в мертвый сон.

— Спит, — констатировал Виктор, глядя в монитор. — На боку спит, не очень удачно, лучше б на спине… Впрочем, пойдет. Начали.

Он щелкнул по клавише ввода, из потолка над Линой выпросталась тонкая сеть и намертво приклеила девушку к койке.

— Пойдем, Тутмес.

— Она не вырвется, Хозяин? — спросил серв.

Лина корчилась на экране, рот ее безмолвно открывался — звук был отключен.

— Нет. — Виктор усмехнулся. — Паутинка — весьма прочная штука. Пойдем, успокоим ее.

Два десятка шагов по коридору, комната Лины — кубатура, плотно заполненная визгом, воплями, проклятиями. Виктор пожалел, что не взял скотч, чтобы заклеить девчонке рот.

— Замолчи, Лина, — сказал он, пытаясь сохранять спокойствие. — Мы не сделаем тебе ничего плохого. Заткнись, ради Бога.

— Ничего плохого?! — взвизгнула Лина. — Скотина, урод! «Серва» мне сейчас вкатишь, да? Сволочь!

— Нет, нет, — Виктор покачал никелированным инъектором перед ее носом. Нельзя тебе «Серв». Никаких психомодуляторов. Ничего генного. Только чуть-чуть успокоительного. Нервы нужно беречь, милая.

Он приставил инъектор к шее девушки и нажал кнопку. Лина дернулась и затихла.

— Срежь паутинку, Тутмес, — сказал Виктор. — И доставь Лину в третью лабораторию. Я пойду готовиться.

Лина лежала на хирургическом столе — обнаженная, до пояса укрытая простыней. Лицо ее скрывалось под серой пластиковой маской, к вене шла прозрачная трубка от капельницы. Гармошка искусственной вентиляции легких ритмично совершала движения вверх-вниз, и грудь Лины двигалась в такт ей. Конечно, воспользоваться стандартным инъектором легче, но иногда лучше вот так, по старинке, внутривенно и с полным наркозом. Сейчас — особый случай. Нужно сделать все особенно тщательно.

— Хорошее тело, — сказал Виктор. — Завидую девочке от всей души, чистой белой завистью. Двадцать один год — и никакой дряни, чистые гены, гладкие клапаны сердца, здоровая печень, идеальная работа ферментов. К тому же она никогда не употребляла стимуляторов, не говоря уж о наркотиках. Это невероятная редкость.

— А вы их употребляли? — спросил Тутмес.

— А ты как думаешь?

— Думаю, да.

— Само собой… Все мы давно подсели на химию, разрушающую мозги. Человечество отравлено. Думаю, что современный вид человека не вылечится от этой болезни. Более того — вымрет от нее в ближайшее время, в течение сотни-другой лет. Создание нового биологического вида — не прихоть, это уже необходимость, единственное лекарство, избавляющее от смерти если не вида, то хотя бы рода.

— Это нарушение естественного процесса эволюции.

— За время существования жизни на Земле вымерли миллионы видов животных — сгинули в небытие, не оставив после себя ничего, кроме окаменелостей. Сейчас пришла наша очередь. Это очевидно для всякого, кто умеет работать мозгами, но никто не хочет сознавать серьезность факта — каждому понятно, что свою-то жизнь он дотянет в комфорте, а дальше — хоть потоп. Хомо сапиенс остановил свою эволюцию, усовершенствовав до предела технологии, позволив выжить и благоденствовать любому заведомо нежизнеспособному уродцу. Мы выкинули естественный отбор в мусорную корзину — легко, непринужденно, и каждый, кто пробует заикаться о последствиях, автоматически обвиняется во всех смертных грехах. Но… большое «но», Тутмес. Генетический груз — не шутка. Он накапливается, если его не разгребать.

— Что значит «разгребать», Хозяин?

— Ты прекрасно знаешь, Тутмес.

— Убивать.

— Да. Убивать всех, кто не соответствует генетическим стандартам. Спартанцы выкидывали своих ублюдков в море безо всякой жалости, никто не заикался о правах и свободах — и оставались красивыми и здоровыми. Мы плюнули на законы природы, и в ответ она плюнула в нас. Мутации возникают непрерывно, спонтанно, это элементарный биологический закон. В первой половине двадцать первого века с этим еще справлялись — даже добились успехов, когда было введено обязательное кариотипирование[12] всех беременных. Ты помнишь, к чему это привело.

— Помню…

— Сначала пришлось принудительно прерывать каждую четвертую беременность. Потом — каждую третью. Когда дело дошло до пятидесяти процентов абортов, бабы цивилизованной части планеты завопили и зарыдали, побежали по судам. Два года юридических войн… Цивилизованность победила. Кариотипирование было объявлено преступлением второй степени. Острословы-юристы порезвились в свое удовольствие, разжирели на миллиардах, вложенных в дело о генетическом контроле. Но, поверь мне Тутмес, именно они поставили большой черный крест на человеке разумном как на биологическом виде. Там, где исчезает хотя бы малейший отбор, начинается резкая деградация. Генетический груз уже добрался до критической массы. Сейчас две трети людей — носители ублюдочных генов, причем доминантных. Процесс набрал скорость, Тутмес. Всего три поколения спустя здоровый человек станет реликтом. Для того, чтобы найти Лину и два десятка ей подобных, я потратил два года.

— Почему вы не искали в Азии и в Африке, Хозяин? Процент чистых генов там гораздо выше…

— А ты не знаешь почему? — рявкнул Виктор.

— Извините, Хозяин! — Тутмес скукожился, посерел от страха, сложился в поклоне. — Простите, ради Бога!

— Потому что чертовы ниггеры и азиаты вымрут позже приличных людей! Только не говори, что я расист!

— Нет-нет, что вы, такое мне и в голову прийти не может…

— Белая раса сделала больше всех для этой долбаной планеты, а вымрет первой из-за своего сибаритства и чистоплюйства. Это, по-твоему, нормально?

— Нет, нет.

— Это ты — расист, — Виктор ткнул пальцем в согбенного Тутмеса. — Все вы, цветные, ждете, пока мы окочуримся, лелеете надежду поплясать на наших косточках, получить в наследство то, что мы создали сотнями лет труда. Только ничего у вас не выйдет. Знаешь, почему? Потому что ниггеры и китаезы тоже вымрут, только, может быть, лет на пятьдесят попозже. Пружина заведена, процесс запущен. Понял, да?

— Понял…

— Ладно… — Виктор махнул рукой, остывая, как чайник, выпустивший пар. — Довольно болтать. Начнем работу. Сегодня я введу Лине присадку генотолерантности. Присадку высшего качества — в пару тысяч раз дороже того дерьма, что торчит в твоих хромосомах. Присадку, изготовленную на материале Амеадоры красной со Станса. Три дня уйдет на адаптацию. И это будет нашим первым шажком. Фундаментом, на котором мы выстроим наше здание, прочное и совершенное…

Лина сидела в кресле и глядела на Тутмеса. Тень уходящей боли замутняла ее взгляд, тянула вниз уголки губ. Длинные пальцы гладили кожу подлокотников, пытаясь убедиться в их реальности.

— Почему я здесь? — шепнула тихо, едва слышно. — Я вернулась на Землю. Я гуляла по парку, летала в небе, плавала в океане. Пила вино с друзьями… Легкое чистое вино… Я выкинула из головы мысли о Викторе и его мертвом Слоне. Почему я снова здесь?

— Вы все время были здесь, — сказал Тутмес, тоже почти шепотом. — Все три дня. Это был сон, юная госпожа. Сон и не более того.

— Сны не бывают такими… настоящими.

— Бывают. Искусственный сон. Он сродни наркотическим грезам, он ярче, чем сама жизнь.

— Значит, Вик все-таки вкатил мне какую-то присадку?

— Да, госпожа.

— Я убью его, — голос девушки стал громче, обрел яростный оттенок. — Убью!

— Вы когда-нибудь убивали, госпожа?

— Нет… Что ты, конечно, нет.

— Тогда не убьете и сейчас. Это страшный грех — убивать. Это оставляет огромные дыры в душе, их не залатать ничем. Не думайте об этом, юная госпожа.

— А ты убивал?

— Да, госпожа. — Лицо Тутмеса исказилось, постарело вдруг на десяток лет.

— Что будет дальше?

— Дальше? — Тутмес покачал головой. — Никто не знает, что будет дальше. Многие думают, что знают свое будущее, но это лишь обман. Иллюзии людей — сильных и слабых.

— А ты какой — сильный или слабый?

— Я слаб, госпожа. Я ничтожен. И Хозяин слаб, как бы высоко ни ставил себя. А вот вы, госпожа, можете стать сильной. Очень сильной. Если выживете.

— Ты говорил, что у меня нет шансов.

— Есть. Теперь, может быть, есть. Вы сильнее, чем показалось сначала.

— И что же мне делать?

— Ничего. Закройте глаза и слушайте шум леса. Рокот крон в высоте, песни лягушек, разговоры птиц, крики обезьян, шорох листвы под ногами… Это скажет вам о многом.

— Здесь нет леса. Нет ничего, кроме уродливого камня.

— Закройте глаза, госпожа.

Веки Лины медленно опустились, голова откинулась на спинку кресла.

— Вы слышите, госпожа?

— Да… Откуда это, Тутмес?

— Это лес, госпожа. Лес, из которого мы вышли. Лес всегда в нас. Он живет там, внутри.

— Что мне делать, Тутмес?

— Слушайте лес, госпожа. Может быть, он спасет вас.

— Поговорил с ней, Тутмес? — спросил Виктор.

— Да. Она снова спит. Юная госпожа спит, и ей снится лес.

— Какое впечатление она производит?

— Хорошее. Очень хорошее. Вы нашли прекрасный материал, Хозяин.

— Как ты думаешь, сегодня вечером удастся приступить ко второму этапу?

— Нет, Хозяин, простите. Сегодня — нет. Пусть отдохнет до завтра.

— Лжешь, — Виктор помрачнел. — Ты пытаешься затянуть дело. Я ждал слишком долго, а теперь опять сплошные задержки…

— Это действительно хороший материал, Хозяин. Лина — феноменальный материал. Если вы поспешите, то убьете ее. И тогда вам придется снова лететь на Землю…

— Ладно. Черт… — Виктор стукнул кулаком по колену. — Завтра, завтра. Пойдем, — он порывисто поднялся на ноги. — Покажи, кто живет в восьмом блоке. Мы так и не добрались до них.

Десять биообразцов, обитающих в инкубаторах восьмого блока, ввели Виктора в состояние эйфории. Он причмокивал, щелкал пальцами и улыбался. Одиннадцатый образец вогнал его в состояние недоуменного ступора.

— Это что за дрянь? — спросил Виктор.

В небольшом герметичном аквариуме, скромно притулившемся в углу, в зеленоватой жидкой среде извивался бледный плоский глист, сантиметров тридцати длиной.

— Platella turionana, — тихо сказал Тутмес. — Ленточный червь. Уникальный экземпляр.

— Эта тварь — со Станса?

— Да, Хозяин.

— Откуда она взялась? Я не заказывал такого. Вообще не слышал, что на Стансе есть плоские черви.

— Есть, Хозяин. Червь был внутри пальцеглаза.

— Так-так, — произнес Виктор, медленно мрачнея лицом. — И что ты хочешь сказать? Что притащил сюда, на мой астероид, пальцеглаза, зараженного вонючими глистами? Кажется, я дал тебе достаточно денег, чтобы ты отобрал лучшие биообразцы. Лучшие. Самые лучшие!!! Я ведь так говорил, да?! Или у меня, старого маразматика, отшибло память?!

— Простите, Хозяин… — Тутмес молниеносно согнулся в поклоне — низком, почти до пола. — Так получилось. Внутри пальцеглаза была эта штука…

— Только и слышу от тебя: «Простите, Хозяин!» — завопил Виктор. — На каждом шагу! Ты вытворяешь черт знает что, а я должен все тебе прощать, да?

— Простите, простите великодушно…

Виктор схватил Тутмеса за плечи, дернул вверх, выпрямил, яростно уставился в полузажмуренные, дрожащие черные глаза. Потом с наслаждением въехал коленом в солнечное сплетение чертова африканца. Тутмес захрипел, сложился пополам. Виктор не дал ему упасть. Выпрямил снова, подтащил к стене, прислонил и отпустил тормоза. Его сухие, немолодые, но еще крепкие кулаки били в шоколадное лицо, как в боксерскую грушу — раз за разом, с глухим стуком. После пятого или шестого удара Тутмес рухнул на пол и закрыл голову руками. Виктор добавил пару пинков по ребрам и неожиданно успокоился. Стоял, тяжело дышал, смотрел на разбитые костяшки пальцев. Давно ему не было так хорошо.

— Эй, ты, вставай.

Тутмес уперся ладонями в пол, медленно приподнялся, кровь текла из его носа двумя темными ручейками.

— Давай, давай, шевелись, хватит притворяться!

— Простите, Хозяин…

— Вставай, дрянь. Прощаю. Но учти — в следующий раз наказание будет более справедливым.

— Спасибо, Хозяин. Спасибо…

Господи, ну и компания подобралась… Виктор с трудом удержался, чтоб не плюнуть под ноги. Гонористая девчонка с отвертками в пальцах и черный бесхребетный слизняк, бывший убийца, ныне биотехник. Какие люди окружали его там, на Земле… Настоящие люди. Он бросил их, перечеркнул все, что было — плохое и хорошее.

Неужели вся его жизнь прошла только для того, чтобы очутиться на обломке камня в двухстах миллионах километров от Земли?

Виктор глубоко вдохнул, тряхнул головой, губы его растянулись в тонкой усмешке.

Жизнь не прошла. Это только начало его жизни, его истории. Все начнется здесь. Уже началось.

— Ну давай, рассказывай, что за глиста плавает там в аквариуме, — сказал он. — Я понял — она была в кишках пальцеглаза. Как она очутилась в этой чертовой емкости?

Тутмес уже сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, размазывал красную юшку по лицу.

— Пальцеглаз отрыгнул ее, Хозяин. Просто отрыгнул. Уже год назад. Я пришел утром — а она уже лежит на полу, рядом с ним. Я посмотрел определитель стансовских животных. Это Platella turionana — паразит пальцеглазов и многих других хищных…

— Я уже усвоил, что это плателла. Почему ты не выкинул ее сразу к чертовой матери?

— Подумал, что она может пригодиться…

— Выкинуть ее немедленно. Нечего ей тут делать. Понял?

— Да, Хозяин.

Виктор подошел к аквариуму, наклонился над ним. Плоское, молочно-белое тело червя медленно колыхалось в густой жидкости. Головной конец червя с крючьями-челюстями намертво вцепился в патрубок, идущий от стенки инкубатора. Точно — паразит, что-то вроде широкого лентеца.

Почему не вода, почему гель? Ах да: не свободноживущий, кишечный паразит, положена специфическая среда для содержания. Не дешевая среда, само собой.

— Ты заказал среду и инкубатор, Тутмес? — спросил Виктор.

— Да, Хозяин.

— Почему этот заказ прошел мимо меня?

— Было очень много дел, я не успел вас известить. Простите, Хозяин…

Итак, Тутмес заказал соответствующую среду, перенес червя в отдельный инкубатор, создал червю идеальные условия. Тутмес знает свое дело, что и говорить. По морде парень получил, конечно, справедливо, но еще один, бесплатно доставшийся стансовский ксенобионт — этим не стоит разбрасываться.

— Знаешь, что, — сказал Виктор Тутмесу, — оставь его пока здесь. Пусть поживет. Будет время — покопаемся в его хромосомах. Может, в самом деле пригодится…

Лина была готова. Пусть не убить — хотя бы ударить его. Покалечить, если получится.

Едва Виктор вошел в лабораторию, она вскочила с кушетки. Кошачьи рефлексы кинули ее в бой, когти-отвертки выскочили из пальцев. Вонзить отвертку в глаз, почувствовать этот хруст, хоть на долю секунды…

Она на успела.

— Стой, — спокойно сказал Виктор, вытянув руку ладонью вперед.

Лина замерла как вкопанная.

— Сядь на место, — сказал Виктор.

Лина побрела обратно к кушетке, приволакивая непослушные ноги. Не верилось, что такое случилось с ней, именно с ней. Такое могло произойти с какой-то другой девчонкой, второсортной старлеткой из третьесортного фильма. Сюжет: трое людей заперты в клетке-камне-астероиде, все роли расписаны бесталанным режиссером, ни шагу не ступишь в сторону от дебильного сценария, выхода нет. Выход появится в конце — минут за десять до хэппи-энда. Пришлепает некий стареющий Супермен. Прилетит, размахивая синим плащом… Вздрючит тех, кого следует вздрючить, спасет всех, кого должно спасти. Скажет последние слова, коряво простирая руку в направлении Альфы Скорпиона. Тетки в кинозале пустят слезу…

Супермена не будет. Может, и к лучшему. От Супермена ее точно стошнило бы.

Лина доплюхала до кушетки и медленно опустилась на нее.

— Что со мной? — спросила она. — Почему я слушаюсь тебя, Вик? Это и есть «serve»? Он уже там, у меня внутри?

— Нет. Я уже говорил, что тебе нельзя вводить психомодуляторы. Мы ввели тебе средство, временно снижающее способность к сопротивлению. Нейролептик.

— Временно? А что будет, когда его действие кончится? Не боишься, что я нападу на тебя?

— Не нападешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что к тому времени ты будешь знать все. Поймешь: все, что сделано — на благо тебе. И не только тебе. На благо людям.

— Я — кролик? Всего лишь подопытный кролик, да?

— Когда ты ходила в колледж и училась математике и литературе, ты не думала, что ты — подопытный кролик. Ты училась.

— Бредятина, Вик. Придумай более умные аргументы.

— Именно так. Я не издеваюсь над тобой, даже не провожу над тобой опыты. Я всего лишь учу тебя новому. Такому, чего ты никогда не знала. Такому, чего не умеет никто из людей. Бесценный набор умений, Лина.

— И чему же я научусь, Вик?

— Ты научишься жить сотни лет, не старея. Научишься дышать атмосферой, бедной кислородом. Сможешь есть любую ядовитую пищу, усваивать ее и выводить токсины из организма. Будешь бегать быстрее гепарда, плавать быстрее акулы. Сможешь лазить по стенам подобно насекомому. И это только минимальный набор того, чему ты научишься, милая Лина.

— Сказки… — Лина покачала головой. — Чистейший бред, Вик, вульгарная мания величия. Пусть даже твои волшебные ксенобионты способны на такое, понадобится тысяча лет, чтобы научиться передавать их качества человеку.

— Все уже сделано. Есть технология. Она в моих руках.

— Ты настолько гениален, Вик? Позволь не поверить.

— Я тут ни при чем. Это военные разработки. В них вложены триллионы долларов. Двадцать лет я ждал, пока технологию доведут до совершенства. Они сделали это, Лина. Хорошая технология — простая технология. То, на что раньше уходили годы, к тому же с девяностопроцентной вероятностью смертельного исхода, сейчас занимает несколько дней. И результат гарантирован, Лина. Ребята поработали на славу, ждать дольше нет резона.

— Ты украл эту технологию?

— Купил, — сказал Виктор, криво усмехнувшись. — Я ее купил.

— Стало быть, на Земле уже есть такие супер-пупер совершенные переделанные люди?

— Есть.

— А теперь ты собираешься настрогать собственных красавчиков и начать войну с теми, земными?

— Война — дерьмо, — надменно сказал Виктор. — Это они работают ради войны, — он показал пальцем в пол, очевидно, в направлении воображаемой Земли, — а я — ради жизни, ради здоровья людей. Здоровья физического и душевного. В новом мире война не будет иметь ни малейшего смысла.

— Новый мир? Что ты имеешь в виду?

— Другая планета. Другие люди. Чистые душой и здоровые телом. Ты будешь первой из новых, милая девочка. Можешь считать себя Евой.

— Подожди, подожди… — Лина прижала пальцы к вискам. — Ты что, хочешь сказать, что есть планеты, на которых можно жить? Ты сам говорил, что жизнь есть только на Стансе…

— Открыто уже более двух сотен планет. Как минимум, три из них пригодны для создания биосферы. Одна — Мирта — очень похожа на Землю. Там много чистой, качественной воды. Мирта стерильна, благодатные споры жизни не осеменили ее, но стоит лишь засеять… Земля покажется загаженной помойкой, по сравнению с этим новоявленным раем.

— Почему Мирту не пытаются колонизировать?

Виктор засмеялся. Лина с удивлением обнаружила, что за полгода знакомства с Виктором впервые слышит его смех — сухой, похожий на кашель, без малейшего оттенка радости.

— Кому это нужно? — сказал Виктор. — Эпоха романтики прошла давным-давно, большие космические корабли не запускает никто, кроме русских, хотя стоит это с каждым годом все дешевле. Скиперы прыгают куда угодно, но что они могут перевезти? Они слишком малы для колонизации. Люди в Штатах и Европе зажрались, Лина. Они благоденствуют, но при этом не забывают считать деньги. Колонизация никогда не окупит себя, даже на сотую долю процента. На такое, в принципе, способны русские и китайцы, но… их это тоже не интересует.

— Почему? Почему бы им не колонизировать ту же Мирту?

— На Мирте — хорошая азотная атмосфера, но мало кислорода. На Земле двадцать один процент кислорода, на Мирте лишь пять процентов. Обычные люди смогут жить там только в герметичных помещениях, передвигаться по планете только в скафандрах. Даже при самом быстром варианте создания биосферы насыщение воздуха достаточным для дыхания количеством кислорода займет несколько тысяч лет. Какую выгоду может принести такая колонизация? Возить с Мирты на Землю минеральные ископаемые нерентабельно, просто бессмысленно…

— Я поняла… — тихо произнесла Лина. — Ты создашь здесь, на астероиде, колонию из переделанных людей. Главным их качеством будет то, что они смогут дышать в атмосфере, бедной кислородом. Потом перевезешь их на Мирту. И там мы, переделанные, начнем с нуля. Наше согласие тебя, само собой, не волнует…

— Человечество всегда стремилось к экспансии. Люди шли по суше и обживали новые территории. А когда суша кончалась, садились в лодки и корабли, чтобы открыть новые земли и жить там. Это естественный порядок вещей, Лина. Теперь процесс прерван. Человечество готово заселить новые планеты, но никто не шевельнет и пальцем, чтобы начать это. Я — первый, кто зашевелился. Я всего лишь хочу восстановить естественный порядок, Лина.

— Почему ты делаешь это в такой странной, извращенной форме? Почему не объявишь о своих намерениях открыто? Я уверена, у тебя найдутся тысячи добровольных последователей.

— Открытость убьет дело сразу же, — твердо сказал Виктор. — Не буду приводить аргументов в доказательство моей правоты. Скажу коротко — стоит лишь заикнуться о подобном, и меня не будет. Меня устранят через несколько часов, за какими бы надежными дверями я ни прятался. Человечество зашло в тупик. И его устраивает этот тупик, сладкое, комфортное вырождение. Те, кто правит миром, сделают все, чтобы сохранить статус-кво. А я — революционер. Революционеры всегда вынуждены начинать работу в условиях конспирации.

— Каким образом ты сможешь организовать в тайне такое мероприятие, как переправку целой колонии на другую планету?

— Здесь нет ничего сложного, — заявил Виктор. — Когда придет время, решим и эту проблему. Это всего лишь технический вопрос. Не забивай голову лишним.

— Нет, на самом деле, как?

— Ого, ты уже заинтересовалась! — Виктор расцвел улыбкой. — Это хорошо, девочка. Хорошо. С каждым днем в твоей жизни теперь будет все больше интересного. Такого, по сравнению с чем прежняя жизнь покажется всего лишь пресным, скучным суррогатом существования…

Лина задыхалась. Обескислороженный воздух, поступающий в инкубатор с тихим шипением, казался ей вязким и вонючим. Белые мошки хаотично метались в глазах, прозрачные стены инкубатора становились матовыми и оплывали, пол качался, как корабельная палуба в шторм, навевая тошноту. Уроды, уроды… Они убьют ее без малейшей жалости, с любопытством студентов-первокурсников, препарирующих лягушку… Лина попыталась поднять руку, дотянуться до датчиков, присосавшихся к груди. Бесполезно. Привязали ее надежно, и сил уже нет совсем…

Лина, судорожно хватая воздух сухими губами, попыталась произнести хоть слово проклятия. Не получилось и это.

— Хозяин, — тревожно произнес Тутмес, — пульс сто восемьдесят. Экстрасистолы идут уже через раз. На сегодня достаточно. Пожалуйста, Хозяин! Ее сердце не выдержит…

— Заткнись, — холодно бросил Виктор. — Я же тебе сказал: сердце — ерунда. Сердце всегда запустим. Главное — эритроциты. Давай анализ активности мембран. Быстрее!

Тутмес застучал дрожащими пальцами по клавиатуре. Выглядел он отвратительно — серо-бурый африканец, покрытый крупными каплями пота.

Тутмес очень переживает. Влюбился в девочку? Да, и это естественно, попробуй в такую не влюбиться. Может ли это помешать делу? Уже мешает, вон как руки трясутся. Чертов серв. Ну что тут поделаешь, что?

Вытравить бы атавизмы из людей. Убить все лишние эмоции. Увы, не получится. Эмоции, вероятно, трансформируются, станут несколько иными, трудно спрогнозировать, какими именно, дай Бог, чтобы не более сопливыми, чем ныне. Физически сильные люди часто склонны к сентиментальности. Ладно, все это в будущем. Займемся настоящим.

— Сколько? — спросил Виктор.

— Сто восемьдесят, Хозяин. Невероятно… Наверное, здесь ошибка… Она потеряла сознание, начались судороги. Мы убиваем ее…

— Отлично! — Виктор удовлетворенно щелкнул языком. — Неплохая адаптация! Сто восемьдесят — это, конечно, мало, нужно хотя бы двести пятьдесят. Давай новый анализ. Делай анализ каждые тридцать секунд!

— Двести двадцать…

— Не ври, — усмехнулся Виктор, глянув на монитор, — почти двести тридцать.

— Но она же в коме! Что толку от этих цифр?

— Она не в коме. Она только потеряла сознание… может, и к лучшему. Она дышит, понял, дурень? Ты бы давно уже там окочурился, а она дышит.

— Но мозг… Что с ее мозгом?

— Скоро узнаем. Смотри, Тутмес, уже двести восемьдесят! Невероятно! — Виктор стукнул кулаком по коленке.

Не просто цифры. Сто процентов — норма. Нормальное насыщение эритроцитов кислородом. Теперь уже — под триста процентов. Красные клетки Лины вобрали в себя в три раза больше живительного элемента, чем им было положено природой. Шанс. У девочки появился шанс. У ее тела. Тело, вероятно, выживет. Дай Бог, чтоб не вышибло мозги… Впрочем, для первого эксперимента это вторично.

— Триста шестьдесят процентов, Хозяин!

Лина открыла глаза.

— Хозяин, пульс падает. Всего сто двадцать. Боже, Боже…

— Лина, ты слышишь меня? — сказал Виктор, наклонившись к микрофону. — Как дела, малыш?

— Скотина… — слабый шепот, усиленный аппаратурой. — Какая же ты скотина, Вик…

— Так-то вот, — Виктор повернулся к Тутмесу. — Как видишь, мозги на месте. Ругается. Зря ты потел, дружок.

— Тутмес, Тутмес… — хриплое, страшное клокотание в динамиках.

— Заберите меня отсюда. Скажи Вику… Здесь нечем дышать…

— Не ври, — сказал Виктор. — Тебе — есть чем. Пять с половиной процентов кислорода. Как на Мирте. Ты научилась дышать таким воздухом. Я не сомневался, что научишься.

— Вик, пожалуйста… Выпусти…

— Не спеши, — сказал Виктор. Встал с кресла, сладко потянулся всем телом, с удовольствием подумал о том, что через два часа — концерт Большого Мадридского, с самим Хорхе Линаресом во главе. Сегодня Виктор заслужил право на незамутненное удовольствие. — Не спеши, Лина. Ты же не хочешь, чтобы земной воздух спалил твои нежные легкие? Все должно идти в соответствии с планом.

И уже выходя из лаборатории, поймал обжигающий, ненавидящий взгляд Тутмеса.

— Как тебе эта зверюга? — спросил Виктор Д.

— Отвратная бестия, — сказала Лина. — Морда — страшнее не бывает… Чем она питается? Человеческими младенцами?

— Как ты знаешь, человечина на Стансе встречается крайне редко, — ответил Виктор. — Впрочем, это не важно. Важно другое — то, как этот зверь двигается.

— И как же он двигается?

— Быстро двигается.

— Подумаешь, — Лина пожала плечами. — Мало ли кто быстро двигается…

— Тварь эта называется пальцеглаз, — заявил Виктор. — В ее мышцах, как и у нас, имеются белые и красные мышечные волокна — соответственно, медленные и быстрые. Особенность состоит в том, что у пальцеглаза есть своеобразный переключатель режимов движения. В момент охоты резко мобилизуются все резервы красных волокон, и пальце глаз способен мчаться со скоростью двести пятьдесят километров в час и прыгать на восемнадцать метров.

— Круто… — Лина покачала головой. — Это будет следующая присадка, которую ты мне вкатишь?

— Да. Она уже готова. Через час начнем.

— Вик, Вик, что ты делаешь?.. — отчаянный страх исказил голос Лины. — Хочешь меня угробить? Думаешь, я не понимаю? Если человека заставить бежать с такой скоростью, он умрет через несколько минут. Разрывы мышц и трещины костей гарантированы, и это еще мелочь. Перегрев организма, обескровленный мозг, отек легких…

— Ты разбираешься в медицине? — заинтересованно спросил Виктор.

— Мне инсталлировали средний медицинский курс. Как и всем пилотам.

— Обычный человек такого бега, безусловно, не выдержит, — согласился Виктор. — Но ты будешь не только человеком. Будешь отчасти пальцеглазом, — Виктор показал на тварь в инкубаторе. — В каждой клетке твоего тела будет хромосома с новым вшитым кластером. И сразу после переключения в ускоренный режим все это заработает. Ты сама удивишься, как легко побежишь со скоростью быстрее сотни.

— Откуда ты знаешь, что сработает?

— Все уже проверено, отлажено. Конечно, ребята из Юты угробили не одну сотню людей, пока отладили технологию. Но это в прошлом. Тебе, милая, не грозит ничего. Ты получаешь товар высшего класса.

— Зачем ты притащил стансовских тварей сюда? Не проще было привезти с Земли все нужные присадки?

— Присадки высшего класса живут всего несколько часов и готовятся ex tempore[13], — наставительно сказал Виктор. — Все, что законсервировано, заморожено в жидком азоте, — дешевая дрянь. Доставить сюда живого пальцеглаза стоило мне огромных денег, содержать его здесь — не менее дорого, но если ты, девочка, пробежишься через неделю со скоростью «феррари», все расходы окупятся. Потому что вслед за тобой побежит еще сотня красивых, здоровых девочек и мальчиков. Побегу даже я, старая развалина. Мы должны обрести новую степень физического совершенства. И мы обретем ее.

— Я боюсь, Вик. Я умру, да?

— Это Тутмес тебя запугал? — Виктор внимательно посмотрел в глаза девушки. — Поганец Тутмес… Я уже жалею, что взял его. Но пока без него не обойтись, — Виктор хмуро покачал головой. — Как только ты пройдешь полный курс, Лина, и станешь моей полноценной помощницей, я уберу его отсюда.

— Отправишь его на Землю?

— Да.

Не ври. Ты убьешь его.

— Не убью.

— Враки! Не убивай Тутмеса, Вик. Пожалуйста! Он хороший.

— Дерьмо он хитрозадое, вот он что, — сказал Виктор Д. — Не уповай на него как на защитника, Лина. В этом мире есть только один твой настоящий защитник. И это — я.

— Восемьдесят километров! — крикнул Тутмес. — Восемьдесят пять! Девяносто!

— Хватит! — Виктор поглядел на часы. — Тормози, Лина. Тормози аккуратно…

Лина сбавила темп слишком резко. Беговая дорожка не успела среагировать, замедлить ход — черная лента протащила девушку вперед со скоростью несущегося автомобиля, ударила о приборный щиток. Лина перелетела через станину, взмахнула руками — неловко, как сломанный манекен, — врезалась в стену и рухнула на пол.

— О черт! — завопил Тутмес и галопом бросился к Лине.

Виктор медленно поднялся из кресла, не спеша пошел к Лине и Тутмесу. Что за бестолочь эта девчонка — третий забег, и каждый раз летит кувырком. Никак не поймет, что на скорости девяносто в час нельзя тормозить так резко. Снова будет отлеживаться целый день. Сутки, считай, потеряны. Нарочно что ли, она это делает? Знает, маленькая поганка, что ничего ей за это не будет, что все ушибы за несколько часов исчезнут, все порезы затянутся. Виктор рассчитал все правильно: сперва присадил ей кластер регенерации от Мельничника дивного — редкостно уродливой жабообразной стансовской твари — и только потом начал эксперименты с переключением скоростей.

Уже очухалась, открыла глаза. Тутмес усадил ее на полу, поддерживает нежно за плечи, шепчет что-то на ухо. Наверное, о том, какой гад он, Виктор, какой злой и бесчеловечный. Все влюбленные — идиоты, а влюбленный серв — в особенности.

— Лина, как ты? — сухой, бесчувственный вопрос.

— Больно. Я сломала палец.

Показывает указательный палец, действительно сломанный — кость всмятку, без рентгена видно. Ну что за дрянь! Это уже не сутки, это дня три задержки.

Виктор сжал кулаки, закрыл глаза, глубоко вдохнул, давя в себе желание наброситься на обоих, избить до полусмерти. Нет, так нельзя. Спокойнее, Виктор, спокойнее. Береги нервы.

Как хорошо было на Земле. Два раза в неделю — спарринг на ринге. Время от времени Виктор получал оглушительные оплеухи, крюки в дыхалку, пару раз даже доходило до сотрясения мозга, но обычно он подбирал правильных спарринг-партнеров — тех, кого мог избить без труда. Стресс это снимало отменно.

Виктор вспомнил последний свой бой — длинного тощего пуэрториканца, отправленного в нокаут на шестнадцатой минуте. Виктор сломал ему нос. Латинос валялся на ринге, обливался кровью, сучил ногами и не мог встать. А Виктор не спешил ему помочь…

Виктор открыл глаза, тряхнул головой. Ему стало немного легче.

— Займись ею, Тутмес, — сказал он. — Приведи ее в порядок. И учти — даю один день, не больше. Чтоб через сутки она была здорова. И никаких обезболивающих. Понял?

— Да, Хозяин, конечно.

Тутмес глядел на дисплей и удрученно качал головой. Много-оскольчатый винтовой перелом третьей фаланги. За день такое, конечно, не срастется. Трое суток как минимум. Плюс трещина на малоберцовой, две трещины в ребрах и ушиб правой почки. И значит, завтра он, Тутмес, будет просить Хозяина не мучить девочку, подождать еще хоть денек, и неминуемо получит взбучку — можно не сомневаться, что Хозяин поставит ему пару свежих синяков. Тутмес дотронулся до разбитой, незаживающей губы. Боксер проклятый… В честном кулачном бою Тутмес уложил бы Виктора за пару минут, но статус серва не давал ему возможности сопротивляться.

Что ж, Тутмес, знал, на что шел, когда подписывал контракт. А вот девочка Лина влипла ни за что ни про что. И другие, что последуют за ней, тоже влипнут — как мухи, приклеившиеся к листьям хищного растения. Возможно, все это не впустую, и проект Виктора Д. когда-нибудь увенчается успехом. Возможно… У Тутмеса были веские основания сомневаться в этом.

Он подошел к Лине. Она полусидела на кушетке, прижав больную руку к груди, нянчила ее, как куклу.

— Ручка, ручка, не боли, — услышал он ее шепот. — Ручка, ручка, проходи. Ручка, ручка, не боли…

Тутмес тяжело вздохнул. Бедная девочка…

— Госпожа Лина, зачем вы это делаете? Зачем ломаете свои косточки? Нет смысла, госпожа. Это не принесет вам ничего…

Она повернулась, и голова Тутмеса снова, как всегда, закружилась от ее пронзительно синего взгляда.

— Тутмес, Тутмес, я же говорила тебе, что я не специально. Что я, дура, мазохистка? Это очень больно, Тутмес, очень. Но я ничего не могу поделать. Не умею с этим справляться.

— Вам нужно всего лишь постепенно сбавлять темп. И тогда дорожка успеет затормозить. Она не может снизить скорость от девяноста до десяти за две секунды, как это делаете вы. Это не предусмотрено конструкцией, там слишком большая инерция…

— А я не могу плавно затормозить. Понимаешь?! Это действительно переключатель, в нем только две позиции — либо нормально, либо очень быстро. Я пытаюсь, но у меня не получается. Этот зверь, пальцеглаз, внутри меня, делает все по-своему. Ему плевать на меня. Если бы я бежала по ровной местности, а не по гадской дорожке, все было бы нормально.

— Я попытаюсь объяснить Хозяину.

— Не надо. Он опять отлупит тебя. Я сама ему скажу.

— Он не понимает. Он хочет как можно быстрее. Вы для него — лишь расходный материал…

— Он все поймет, — Лина бросила косой взгляд на видеокамеру, шпионски глядящую из-под потолка, записывающую каждое движение, каждое слово. — Не дергайся, Тутмес, не ругай Вика. Мы договоримся с ним.

— С ним не договоришься. Он холодный, бесчувственный крокодил, он убьет вас, госпожа…

— Прекрати! — крикнула Лина. — Заткнись!

Глупый Тутмес нарывается на очередную порцию тумаков. Можно считать, что уже нарвался. Надо же, как все коряво устроено — оказывается, серв может ненавидеть Хозяина, хотя и подчиняется ему беспрекословно.

Ее ситуация лучше. Намного лучше. Конечно, переломы костей не подарок, но это скоро пройдет. Главное, что она становится сильнее с каждым днем — Виктор не соврал, он хорошо знает свое дело. Интересно, он задумывается над тем, что будет дальше? Что может произойти, как только нейролептики, не дающие Лине поднять на него руку, перестанут действовать?

Нужно терпеть и ждать. Она едва выжила, но теперь ее шансы растут с каждым днем. А вот Тутмес ходит по самой грани. Он что, нарочно провоцирует Вика на жестокость или просто не может сдержать своих эмоций?

Тутмес очень чувствительный. Очень живой человек в отличие от Виктора, чья душа высушена до мумификации.

— Ты хороший, Тутмес, — Лина протянула здоровую руку, дотронулась до пальцев серва. — Ты добрый. Не зли Вика, пожалуйста. Побереги себя. Думаешь, ты настолько нужен Вику, что он не способен убить тебя? Это не так. Будь осторожнее, Тутмес, пожалуйста. Ради меня.

— Ради вас, — эхом отозвался Тутмес. — Хорошо, юная госпожа. Буду осторожнее. Я делаю здесь все ради вас. Я живу только для вас. И умру тоже ради вас.

— Э, нет, — Лина покачала головой, — так не пойдет. Мы не договаривались умирать. Мы будем жить вечно.

— Хорошо, госпожа. Если вы так велите…

Виктор Д. откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и помассировал веки. Боже, как хорошо! Он чувствовал себя на вершине блаженства.

Получилось, получилось…

В последнее время все шло наперекосяк, Виктор уже было решил, что придется начинать снова, с нуля. Что все пошло насмарку.

Конечно, он сам виноват. Не смог сдержаться. Когда прослушал разговор Тутмеса с Линой, то взорвался и съехал с колеи. Отколошматил чертового серва в месиво, избил его до смерти. Почти до смерти. Пришлось срочно изготовить порцию регенерирующей присадки и вкатить ее Тутмесу, иначе бы тот откинул копыта через несколько часов. Два дня серв провалялся в коме, еще пять дней — в установке искусственного сна. Неделя вылетела коту под хвост. Зато теперь ходит как шелковый, пикнуть боится, взгляд полон смирения и готовности подчиняться.

Если слугу бьют, а он по-прежнему ведет себя плохо, значит, мало бьют. На этот раз слуга получил адекватную порцию лекарства от строптивости.

Виктор не мог ждать, пока Тутмес придет в рабочее состояние. Нетерпение грызло душу Виктора, подхлестывало его огненным кнутом. Он начал работать в одиночку — изготовил новую присадку, самостоятельно ввел ее Лине, сам выходил девчонку. Это оказалось намного труднее, чем он предполагал. Период адаптации протекал ужасно — в первые дни Виктор был почти уверен, что Лина не выживет. Температура подскочила до сорока одного, кровь шла изо всех отверстий, сочилась даже через поры кожи, сердце останавливалось через каждые несколько часов, пришлось подключить дефибриллятор в автоматическом режиме. Почему так случилось? Виктор знал. Конечно, знал. Все из-за спешки. Он запихнул в гены девчонки слишком много присадок — четыре штуки меньше чем за сорок дней. При тщательной работе на усвоение каждой присадки потребовалось бы не меньше месяца… Ладно, ладно. Победителей не судят. А он победил и на этот раз. Пусть девочка пока отдохнет. Она получила все, что ей положено. Пусть ест всякую дрянь — тренирует печень и почки.

Присадка детоксикации увеличивала способность выводить яды из организма. Изготовлена она была из хромосом двухголовой стансов-ской образины, по виду напоминающей свинью-бородавочника, но с гребнем на спине — неожиданно красивым, раскрашенным во все цвета спектра. Обитал «бородавочник» в местности, напичканной токсинами под завязку — и ничего, лопал все подряд, щелкал цианиды, как семечки, ничто его не брало. Полезная генная утилита, что и говорить. Особенно при освоении новых планет.

Виктор провел первую пробу только на пятнадцатый день после введения присадки. Дал Лине время прийти в себя. И предупреждать ее о пробе не стал — зачем зря волновать девчонку. Просто подсыпал ей в суп хлористого лития, посолил собственноручно. На вкус — та же поваренная соль, но вот по токсичности… Не самый сильный, но проверенный яд. Смертельная доза для человека — восемь граммов. Виктор дал ей шесть — с учетом массы тела вполне достаточно.

Все прошло гладко. Лина скушала супчик с аппетитом, бровью не повела. Виктор лично следил за этим через видеокамеру. После обеда смотрела видео, немножко подремала. Проснулась, сходила в туалет…

Теперь перед Виктором лежала распечатка спектрального анализа мочи. Концентрация лития в ней превышала все мыслимые пределы. Это означало одно — организм Лины вывел всю отраву за два часа.

Девочка готова. Полностью готова. Отличная работа.

Виктор заслужил праздничный ужин под музыку Брамса, под прелестную оркестровую серенаду, сочинение номер 16. Ужин в одиночестве, само собой. Лине теперь положена особая, правильно посоленная и приперченная диета. А Тутмес… Что ж, и он заслужил кое-чего. Скоро он об этом узнает.

— Что-то меня подташнивает, — сказала Лина. — Ощущения мерзкие — как будто соленой рыбы переела. У тебя таблеточки не найдется какой-нибудь подходящей?

— Нет, что вы, госпожа! — Тутмес испуганно затряс головой. — Нельзя вам никаких таблеток! Нельзя! Можно только то, что разрешил Хозяин!

— Как ты, Тутмес, милый? Как себя чувствуешь?

— Не называйте меня милым, госпожа! Я просто Тутмес. Глупый слуга Тутмес. Чувствую себя очень хорошо.

Лина закусила губу, грустно покачала головой. Надо ж, как человека изуродовали. Левый глаз Тутмеса был закрыт черной повязкой, но Лина знала, что глаза там уже нет — вытек. Свернутая набок переносица, грубо заживший хирургический шов вдоль щеки. Половина зубов выбита, поэтому Тутмес забыл об улыбке и стеснительно прикрывает рот рукой при разговоре.

— Тутмес, милый, не расстраивайся. Ты вернешься на Землю и закажешь себе новое лицо — какое захочешь. Ты же знаешь, это так просто.

Враки, враки. Глаз не будет видеть уже никогда.

— Не зовите меня милым, госпожа, — умоляющим тоном сказал Тутмес. — А то Хозяин снова рассердится и побьет меня. Вы же этого не хотите, да? Пожалуйста!

— Где Вик?

— Хозяин ужинает. Сейчас он кушает кролика в белом соусе и слушает красивую музыку. У Хозяина хорошее настроение.

— Вот же дерьмо этот Вик! Он так и не сказал мне, что за гадость впихнул в меня последний раз. Я чуть не умерла.

— Не ругайте Хозяина, госпожа!

— Еще скажи, что он — хороший.

— Хозяин хороший.

Тутмес стоял перед Линой — ссутулившийся, серый, трясущийся. Тоскливый, затравленный взгляд, ни капли былой самоуверенности. Раб с хлопковой плантации.

— Что-то не пойму я тебя, Тутмес, — сказала Лина. — Тебе что, нравится так унижаться?

— Нравится, госпожа.

— Но раньше, кажется, не нравилось? Раньше ты был похож на нормального человека.

— Мы меняемся, госпожа. Всё меняется.

— Теперь ты не слушаешь лес?

— У меня больше нет леса, госпожа. Нет. Я отдал его вам.

— Ты врешь, Тутмес. Чего-то не договариваешь. Мне кажется, что ты…

— Не надо, госпожа. Пожалуйста.

Тутмес приложил палец к губам. Показал Лине открытую ладонь левой руки.

«Пойдемте со мной и ничего не спрашивайте», — было написано на ладони.

— Вот здесь, — сказал Тутмес. — Здесь — правильное место. Здесь можно говорить. Здесь никогда не было ни камер, ни микрофонов, и Хозяин об этом не знает.

Тутмес дышал тяжело, словно пробежал пару километров. Путь оказался неблизким, и почти весь он состоял из длинных вертикальных туннелей, внутри которых пришлось карабкаться по скобам, торчащим из стены.

— Что это за чердак? — спросила Лина, озираясь по сторонам. Помещение представляло собой кубической формы грот, наполовину заваленный картонными коробами и пластиковой пленкой.

— Неважно, — Тутмес махнул рукой. — Совсем неважно, что это за комната. Просто комната, да.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Вы должны убить Хозяина, — выпалил Тутмес. — Убить Хозяина как можно скорее!

— Убить? — Лина усмехнулась. — Ты же сам говорил, что нельзя убивать. Вспомни.

— Тогда было нельзя, было еще рано. Теперь — можно. Нужно.

— Кому нужно? Тебе? Ты говоришь так, словно осуществляешь план — разработанный давно, еще до моего прилета сюда. Знаешь, на что это похоже? На приглашение вляпаться в очередную кучу дерьма. Виктор играет мной, как куклой, ты тоже решил поиграться?

— Хозяин — чудовище. Он убьет вас, Лина, убьет!

— Я уже слышала это от тебя сто раз. Вначале ты предрекал, что я не протяну и нескольких дней, потом у меня неожиданно появились шансы, теперь же, когда Вик собирается от меня отвязаться, вдруг предлагаешь его убить. Ты непостоянен, Тутмес. Я хорошо к тебе отношусь, и не заставляй меня менять свое отношение.

— Почему вы думаете, что он оставит вас в покое?

— Он сказал, что ввел мне все присадки, какие положено. Что теперь я буду отдыхать. Даже тренировок у меня не будет…

— Он проводит тренировки. Постоянно проводит, а вы об этом не знаете…

— Вот ведь дрянь! — Виктор ударил кулаком по столу. — Никогда больше не свяжусь с сервами. Предупреждали же меня, что модулятор недоработан…

«Он травит вас ядами, госпожа, — бубнил голос Тутмеса из динамика. — Он ввел вам присадку детоксикации, это очень плохая штука, госпожа, очень вредная штука, а теперь подсыпает вам в еду хлорид лития — очень, очень ядовитый. Поэтому вы так плохо себя чувствуете, госпожа. А дальше пойдут в ход более тяжелые токсины. И он ничего вам об этом не сказал, потому что вы бы не согласились. Он затравит вас до смерти…»

Поганец Тутмес испортил вечер, не дал дослушать концерт. Запищал зуммер тревоги, оторвал Виктора от ужина. Что ж, информация стоила того, чтобы отвлечься — нет худа без добра.

Тутмес разговаривал с Линой в каком-то помещении, лишенном прослушки. Не имело значения, каком. Виктор вживил микрофон в тело Тутмеса, в правую надключичную ямку, и серв не подозревал об этом. Виктор мог слышать каждое слово серва.

Не вовремя. Как всегда, не вовремя. Виктор рассчитывал еще на месяц спокойной жизни — не спешить, поработать над отработкой детоксикации, прогнать еще раз весь компьютерный алгоритм, подготовить астероид для нового жильца… Ладно, ладно. Неприятные обстоятельства на то и существуют, чтобы портить жизнь, чтобы выпрыгивать, подобно чертику из табакерки. Главное — быть готовым к их появлению.

Он готов.

Виктор подключился к приват-связи, набрал код. На экране появилось лицо — веснушчатое, свежее, безупречно молодое, лоб прикрыт косой рыжей челкой.

— Привет, Шон, — сказал Виктор. — Как дела?

— Нормально, — сказал парень. — Что-то изменилось, Виктор? Ты же сказал: не раньше, чем через месяц…

— Все изменилось. Через четыре дня.

— Но…

— Никаких «но». Вспомни контракт. Хочешь, чтобы я его разорвал?

— Нет-нет, извини. Во вторник прилечу.

— Координаты астероида не потерял?

— Шутишь? Что брать с собой?

— Зубную щетку и тапочки, — Виктор улыбнулся. — Здесь есть все, Шон. Все, что душа пожелает. Тебе понравится, Шон. Ты получишь большое удовольствие. Гарантирую.

— Вот, значит, как, — Лина задумчиво поскребла в затылке. — То-то мне все время пить хочется, глотаю воду литрами и остановиться не могу. Ладно, я поговорю с Виком…

— Ни в коем случае! — крикнул Тутмес. — Тогда он все поймет, он сразу убьет нас…

— Хватит! — зло сказала Лина. — Не повторяйся, Тутмес. Ты прав, все изменилось, только изменилось не так, как ты думаешь. Я уже не против Виктора. Он, конечно, не самый лучший человек, характер у него дрянной, но мне нравятся его идеи. Я хочу жить на другой планете, осваивать ее с такими же, как я, здоровыми и сильными людьми, свободными от земной грязи. Я вижу во снах Мирту — оживающую, становящуюся чудесным садом. Это стало и моей мечтой, понимаешь?

— Нельзя делать это так, как делает он. Нельзя. Неужели вы этого не понимаете?

— У него нет другого выхода. Я думала над этим… Мне кажется, что он действует правильно. Это ситуация, всего лишь ситуация.

— Вы не будете свободными колонистами — станете его рабами. Будете работать на него, а он будет бить вас и унижать…

— Бить? Нас? — Лина рассмеялась. — Не притворяйся дураком, Тутмес. Я стала сильной, никто не сможет ударить меня безнаказанно. И зачем ему бить нас? Чтобы мы лучше работали? Боже, что за глупости!

— Он уже унизил вас, госпожа. Он обманул вас, начал эксперименты без вашего разрешения, надругался над вашим телом, превратил вас в монстра.

— Я простила ему это, — сказала Лина. — Мне нравится быть монстром. Ты представить не можешь, насколько это здорово.

Тутмес зажмурил единственный глаз, закрыл лицо руками и застонал.

— Вик, я хочу с тобой поговорить, — сказала Лина, наклонившись к коммутатору.

— Отлично. Я тоже хочу. Жду тебя через десять минут в пятом блоке.

— Подожди… Нужно, чтобы Тутмес тоже присутствовал.

— Тутмес? Зачем?

— Мы должны поговорить все месте. Поговорить честно. Потому что новую жизнь нельзя начинать со лжи.

— Вот как? — Виктор на экране насупился. — Ладно, будь по-твоему. Через десять минут встречаемся втроем.

Виктор сидел за столом — замерзшая полуулыбка на устах, холодное лицо ледяной статуи. Стол его, обычно педантично прибранный, был завален ворохом бумажных лент. Пара разобранных приборов стояла в углу на большой тележке, напоминающей больничную каталку, в воздухе витал запах расплавленной пайки. Похоже, Лина и Тутмес застали Виктора в самый разгар работы.

— Садитесь, — Виктор кивнул. — С чем пожаловали?

Лина и Тутмес опустились в два низких кожаных кресла, стоявших вдоль стены, метрах в трех от стола. Тутмеса колотило не на шутку — ему не помешала бы основательная порция успокоительного. Лину же охватило удивительное спокойствие. Этой ночью ей снова снилась Мирта — планета, похожая на сказку. Лина сделала свой выбор — сомнения, мучавшие ее в последние недели, развеялись, она чувствовала даже нечто вроде симпатии к Виктору.

— Виктор, — сказала она, — я знаю, что ты ввел мне в последний раз. Это присадка детоксикации. И еще знаю, что ты добавляешь мне в еду хлорид лития. Напрасно ты не сказал мне, Виктор. Я бы согласилась. Я понимаю, насколько это важно для колониста — умение сопротивляться токсинам.

— Выходит, ты все знаешь? — Виктор покачал головой. — Славно, Лина. Теперь я избавлен от нудных объяснений. И откуда же ты узнала сей страшный секрет, милая?

Изувеченная физиономия Тутмеса задергалась в тике.

— Тутмес сказал, — бесхитростно произнесла Лина. — Он сказал мне это, Вик, и ты не накажешь его.

— Почему?

— Потому что с сегодняшнего дня все будет по-другому. Ты больше не станешь наказывать его. А я не буду сопротивляться тому, что ты делаешь. Мы станем союзниками — все трое. Не будем лгать друг другу. Не будем тихо ненавидеть друг друга.

— Ты думаешь, такое возможно?

— Да, Вик. — Лина мечтательно улыбнулась. — Я понимаю причину твоих страхов. Ты боишься, что великое дело, которое ты затеял, может быть погублено людьми, нелояльными к тебе. Ты не веришь людям. Поэтому ты держал меня в неведении, пичкал своими нейролептиками — чтобы я, не дай Бог, на тебя не набросилась. Поэтому заковал Тутмеса в наручники серва, избивал его по поводу и без повода, пользуясь его беспомощностью. Но на страхе нельзя построить общество сильных людей, Виктор. Представь, что будет, когда таких, как я, будет здесь сотня, несколько сотен? Ты окажешься беспомощным перед нами. Как ты намереваешься справиться с этим? Ты думал, как с этим вообще можно справиться?

— И как же? — криво усмехаясь, полюбопытствовал Виктор. — У тебя есть рецепт, девочка?

— Нужно любить людей, Вик. Просто любить их. И они ответят тебе доверием.

— Я что-то слышал о такой теории, — произнес Виктор. — Гипотетически такое возможно. Только знаешь ли, милая Лина, я прагматик. Я черт знает сколько лет управлял огромной фирмой, в которой работали тысячи людей, а еще изо дня в день боролся с фирмами-конкурентами, готовыми разорить меня, а моих людей оставить без работы. И, само собой, разбирался с чинушами, которым нет дела вообще ни до чего, кроме собственного кармана, и с ворюгами-политиками, и со жлобами-полицейскими. Мы делали то, что другим и не снилось, двигали чертово человечество, толкали его по лестнице вверх, хотя ему было на это наплевать. Моя фирма процветала, она была лучшей. Лучшей! Не думай, что это стало результатом моего благодушия и честности. Вовсе нет. Хорошему результату всегда предшествуют жестокость, искажение информации и подавление воли людей. Это — методы, Лина. Это естественный отбор, в ходе которого выживают сильнейшие, все же остальные отправляются на свалку. Всё остальное — сопли, не более того. Амурчики в воздусях и цветочки в вазах.

— Значит, я тебя не убедила?

— Нет, милая Лина.

— И все останется по-старому? И ты накажешь Тутмеса?

— Ну что ты, — Виктор покачал головой. — Все будет по-новому. Как можно наказывать такого замечательного человека? Такого верного слугу, хорошего помощника? Как можно бить его по морде, вышибать ему зубы, хлестать его кабелем и ломать ему пальцы? Такого больше не будет, Лина…

Тутмес скукожился, забился в угол кресла. Пот тек по его лицу ручьями.

— Я думаю, наш Тутмес заслужил свободу, — Виктор говорил громко и четко, вколачивал каждое слово, как гвоздь. — Заслужил за все. За то, что ненавидел меня, Хозяина. За то, что тихо саботировал все, что я ему поручал. За то, что вчера просил тебя убить меня — перекладывал эту ношу на тебя, Лина, поскольку сам слишком слаб для такого.

Тутмес свалился с кресла, упал на колени, сложил ладони перед собой в молитвенном жесте. Его трясло с головы до ног.

— Простите меня, простите, великий Хозяин! Я не хотел, не хотел. Не знаю, что на меня нашло…

— Я решил, что Тутмес больше не годится мне в помощники, — объявил Виктор. — Слышишь, серв? Ты мне больше не нужен. Убирайся с астероида. Ты, кажется, давно об этом мечтаешь?

— Но как же я могу это сделать, Хозяин? Ведь здесь не Земля, я не могу просто уйти…

— Это очень просто — уйти, — сказал Виктор. — Смотри, Лина, как это делается.

Виктор извлек из вороха бумаг пистолет с длинным стволом и выстрелил. Голова Тутмеса взорвалась, как арбуз, — красные ошметки брызнули во все стороны. Мертвое тело глухо шлепнулось на пол.

Лина закрыла лицо руками и заплакала.

— Вот так уходят те, кто ведет себя по-свински, — сказал Виктор.

— И это тоже метод, девочка. Очень действенный метод.

— Скотина! — крикнула Лина. — Ненавижу тебя!

— Спокойнее, спокойнее, детка. Из-за кого ты переживаешь? Из-за сбрендившего черномазого калеки? Цена таким обезьянам — полдоллара за стадо. Ему еще повезло, легко отделался, и лишь потому, что ты замолвила за него словечко. Подумаешь — выстрел в башку. Я натер бы его, как корейскую морковку, если б не ты.

— Садист! Как ты хочешь управлять колонией? Так же? Убивать всех, кто тебе не угоден? Упиваться своей неограниченной властью? Ты сумасшедший, Виктор!

— Какая колония? — Виктор недоуменно поднял брови. — О чем ты говоришь, дорогая? Я тебя не понимаю.

— Мирта! Мирта! Наша планета. Наш мир, в котором мы создадим новую жизнь…

Лина осеклась. Запоздалое понимание исказило ее лицо.

— Мирта? — переспросил Виктор. — Это что такое? Сорт лавандового мыла?

— Подожди, — Лина выставила перед собой руку, защищаясь. — Только не вздумай сказать…

— Да-да, детка, именно так. Ты хотела знать — как контролировать толпу суперменов, запертых внутри астероида? Никак. Не будет никакой толпы. Совершенный человек — штучный товар, и тиражировать его нельзя. Все то, о чем я тебе говорил — чушь. Поверить в это могла только такая глупая девочка, как ты. Ты, случайно, не ходила в воскресную школу? Невозможно наплодить на астероиде популяцию сверхлюдей и избежать при этом грандиозных склок. Еще более невероятно построить большой корабль и отправить его в дальний космос втайне от человечества. И наконец, даже если бы такое удалось, если бы мы колонизировали какую-либо планету, нас не оставили бы в покое ни на день, ни на минуту. Люди за десятилетия мира истосковались по войнам, Земля напоминает кучу сухого хвороста — только дай врага, только поднеси спичку, и все вспыхнет разом. Именно это и является причиной противодействия колонизации. Лидеры большой двадцатки давно заключили тайный договор о моратории на колонизацию на тридцать ближайших лет. Ты хочешь поспорить с сильными мира сего? Я — нет. Я не настолько безумен.

— И зачем же было все это? — сипло спросила Лина. — Зачем ты мучил меня? Ради чего убил бедного Тутмеса?

— Технология, Лина. Технология. Я купил ее для того, чтобы применить на себе. Но любая технология требует отработки. Согласись, я не мог рисковать. Разумнее было ввести тебе все присадки в состоянии сна, не приводя в сознание — тогда бы ты не брыкалась и не мешала экспериментам. Но я не мог пойти на такое — нужно было посмотреть на живую реакцию. Следующего подопытного я проведу полностью в автоматическом режиме — он не проснется, пока не получит и не усвоит весь комплект новых утилит. И такой подопытный, вероятно, будет не один — алгоритм должен быть отработан идеально. Когда же все будет работать безукоризненно, я лягу в камеру сам. Отдам себя автоматам. Они зарядят меня на полную катушку. И я проснусь новым человеком.

— Зачем тебе это нужно, Вик? Зачем?

— Почему ты полетела со мной? — ответил вопросом на вопрос Виктор. — Ты, красивая и умная девушка из богатой аристократической семьи? Почему бросила все и потащилась на астероид? Чего тебе не хватало на Земле?

— Мне было скучно. Я думала найти здесь что-то интересное…

— Мне тоже скучно. Я уже получил в этом мире все, что можно. Я прошел свой жизненный пик и знаю, что дальше буду только медленно угасать. Легальная жизнь миллиардера противна — жены, дети, налоги, каждый чих на виду. Ты не знаешь, что это за дрянь, потому что молода и свободна. Я тоже хочу стать свободным и молодым. Есть только одна возможность для этого — умереть и родиться заново. Я уже умер, осталось родиться. Впереди у меня столетия здоровой, высококачественной жизни.

— Ты будешь столетия торчать на этом гнусном астероиде?

— Шутишь? — Виктор широко улыбнулся. — Я вернусь на Землю, детка. Слегка подправлю лицо, чтобы никто не узнал во мне Виктора Д. Буду путешествовать по всему миру — в одиночестве лазить по скалам, бродить в джунглях, добывать пищу голыми руками и жарить мясо на костре. Когда мне надоест это, вернусь к людям, буду сорить деньгами в самых дорогих казино и спать с самыми красивыми женщинами. И никакая крыса не заглянет мне через плечо, не потребует финансового отчета. Я буду по-настоящему свободен. Я заслужил это.

— Что ж, поистине грандиозные планы. Только где ты возьмешь денег на такую жизнь? Ты накопил средств на столетия вперед?

— У меня есть деньги. И я заработаю еще — очень много, намного больше, чем уже заработал. Я лично знаю не меньше двух десятков людей, каждый из которых без проблем отвалит мне по полмиллиарда за то, чтобы избавиться от всех болячек и прожить несколько жизненных сроков. Подпольно, естественно.

— Ты же так радел о здоровье человечества… Не хочешь поделиться с ним своей технологией?

— Объявить людям о новейшем, феноменальном открытии? Чтобы те взбесились от вожделения, встали в очередь за стансовскими генными утилитами? Чтобы опошлили открытие, как делали это со всем, что попадало в их лапы из рук ученых? Люди не готовы к тому, чтобы заращивать пулевые ранения в считанные часы. Если появится возможность штамповать на конвейере суперсолдат, то непременно возникнет желание применить их на деле, и как можно скорее, пока другие не сделали этого раньше. Я не хочу новых войн, Лина.

— Ясно. — Лина подобрала ноги, чуть наклонилась вперед. — С тобой все ясно, великий Виктор Д. А что будет со мной?

— Ты умрешь, девочка.

Ледяная игла страха пронзила сердце Лины. Она сжала зубы, сделала глубокий вдох. Только не сорваться в панику. Держать себя в руках. Она может успеть. У нее есть шанс, последний шанс.

— Все мы умрем, — сказала она хрипло, — кто-то раньше, кто-то позже. Ты не хочешь прихватить меня на Землю, милый Вик? Из нас получится славная парочка. Я буду бродить по джунглям вместе с тобой. А когда я надоем тебе, уйду. Не буду мешать тебе любить красивых женщин, Вик.

— Ты уже надоела мне, — Виктор криво усмехнулся. — Ты — моя головная боль. Я ни на секунду не чувствую себя в безопасности. Ты ведь и сейчас готовишься наброситься на меня, да?

— Нет-нет. Что ты, Вик!

Конечно, да. Только как это сделать? Чертов пальцеглазовский переключатель работает не сразу — сперва нужно разогнаться. И Виктор хорошо об этом осведомлен.

Лина напрягала и расслабляла мышцы ног, стараясь, чтобы движения ее не были заметны. Всего один большой прыжок. Всего один. И одна пуля — с гарантией. Будет очень больно. Но если он не попадет ей в голову, она успеет. Должна успеть.

— Ты отработала свое, — Вик поднял пистолет, направил его на Лину. — И совершила много глупостей. Ты могла бы убить меня уже давно — как только начала действовать утилита детоксикации, нейролептик в твоей крови разрушился, и ничто тебя больше не сдерживало. Ты об этом не догадалась — даже тогда, когда чертов серв сделал тебе предложение убить меня.

— Я знала об этом, — сказала Лина. — Просто я не хотела этого делать.

— А сейчас — хочешь?

— И сейчас не хочу.

— Врешь! Жаль, что ты не видишь себя со стороны. Как пантера перед прыжком — красивое животное, ничего не скажешь.

— Господи, какая же ты дрянь, — сказала Лина, уже не скрывая отвращения. — Будь ты проклят во веки вечные. Давай, стреляй. Давай, чего ждешь?

— Так скучно, — Виктор опустил пистолет. — Хочешь честную дуэль? Я считаю до трех, ты прыгаешь, я стреляю. Кто быстрее?

— Что ж тут честного? Пистолет против голых рук.

— Ты сама по себе оружие, девочка. Не забывай об этом. Можешь свернуть мне шею, как цыпленку.

— Иди к черту, — Лина плюнула под ноги. — Играешь со мной до последнего. Противно все это. Стреляй, не буду я прыгать.

— Как хочешь, — Виктор поднялся на ноги, снова поднял пистолет, демонстративно щелкнул затвором. — Считаю. Раз, два…

Лина сорвалась с места и понеслась вперед. Время застыло, растянулось в бесконечные секунды — как в киношном «сло-мо»[14]. Она преодолела пространство до стола в два прыжка, уже вытянула руки… Пистолет выстрелил с оглушительным грохотом — раз, второй, третий. Лина не почувствовала пуль, что прошили ее тело. Она увидела, как Виктор скользит в сторону, уходя с траектории атаки. Ударилась о стол, перелетела через него и рухнула на пол.

Виктор наклонился над ней.

— Ты так и не научилась тормозить, девочка, — сказал он.

Лина попыталась ответить, но ледяные губы не слушались. Волна запоздалой боли прокатилась по всему телу. Свет померк. Лина в последний раз дернула ногами и затихла.

— Конец первого этапа, — провозгласил Виктор Д. — Можно пить шампанское!

Виктор смахнул аппаратуру с каталки на пол, поднял Лину, положил ее на каталку, отодрал застежки-липучки, стянул с девушки куртку. Три дырки, черт! Одна — в плече, две — в грудной клетке справа. Проникающее ранение, гемоторакс, само собой. Слава Богу, в сердце не попал. Он все еще неплохой стрелок. Пока жива, но если не принять мер, умрет минут через десять, никакая регенерация не поможет.

Быстрее, быстрее! Виктор мчался по коридору, толкая перед собой каталку. Все, кажется, предусмотрел, и вот на тебе — девчонка изувечена больше, чем требовалось. А она еще нужна — всего лишь на два дня, но два очень важных дня._

Он ворвался в операционную, схватил Лину, грубо, не церемонясь, кинул на стол ее бесчувственное тело, зажег лампы, сдернул с девушки остатки одежды. Хороша девочка. Была хороша… Так, так. Первым делом, конечно, интубация, трубка в трахею, чтоб не задохнулась. Отлично! Герметично заклеим дыры свистящего воздухом пробитого легкого. Готово. Пули достанем потом, если понадобится… понадобится вряд ли, дезинтегратору все равно, что перерабатывать. Инъекции кардиостимуляторов, релаксантов, бронхолитиков, гепарина и всего остального, что положено. Сделано. Теперь, само собой, — большую, утроенную дозу нейролептика. Пусть девочка поспит как следует… не дай Бог ей очухаться — все на Слоне разнесет…

Виктор обвел глазами мониторы. Жизненные функции Лины улучшались на глазах. До нормы, понятно, еще далеко, но жить будет. Вот они, стансовские гены-генчики. Чудо в каждой клетке организма, сокровище, которому нет цены.

— Я тоже буду таким, — вслух сказал Виктор Д. — Я буду еще лучше, чем она! Я буду лучшим в этом мире!

Эйфория захлестнула его сердце горячей волной. Давно он не испытывал столь истинной, столь чистой, столь заслуженной радости.

Он подошел к клавиатуре и ввел программу. Массивные захваты из зеленого пластика нависли над операционным столом, опустились вниз и прижали девушку к столу, повторив очертания ее тела.

Только так. Даже если девочка придет в сознание, если утилита детоксикации разрушит нейролептик в крови раньше запланированного срока, никуда она не уйдет. Полежит здесь, подождет его, Виктора, потому что для того, чтобы сдвинуть эти фиксаторы, нужно усилие в несколько тонн.

А он, Виктор, пойдет. Потому что ему пора обедать. Он пообедает, послушает хорошую музыку, выпьет шампанского — отпразднует очередную победу в компании лучшего из друзей — себя самого. Потом отдохнет, поспит пару часиков. И лишь потом вернется к прерванным делам.

Теперь он может позволить себе не нервничать и не спешить. Потому что никто не стоит с ножом у него за спиной. Ему наконец-то тепло и уютно.

Виктор потянулся, зевнул и отправился на кухню — давать автомату заказ.

Форель, запеченная с французским сыром — длинные розовые полоски в обрамлении шпината, сельдерея и кусочков лимона, на краешке блюда — аккуратная горка дижонской горчицы. Салат Nicoise — печеные сладкие перцы, зеленый салат, яйца, перченая скумбрия, оливковое масло. Бутылка брюта Gosset Grand Reserve в ведерке со льдом. Неплохой обед… Пражский симфонический в полном составе застыл на сцене — замороженная голограмма, ждущая призыва к действию. Виктор не спеша достал бутылку, обтер ее салфеткой, негромко хлопнул пробкой. Налил шампанское в фужер, пригубил. Прекрасно, прекрасно, маэстро Микулаш! Ваше здоровье, маэстро! Виктор сел на стул, расправил на коленях салфетку. Взял в правую руку нож, в левую вилку. И взмахнул ножом, как дирижерской палочкой.

Тихо вздохнули скрипки. Проснулся альт, повел свою нежную линию. Басы вздрогнули и эхом отразились от стен. Виктор отрезал кусочек форели, отправил в рот и зажмурился от удовольствия.

Большой триумф у него еще впереди. Но и малый, негромкий триумф, осознание добросовестно выполненной работы, стоит многого. Очень многого.

Виктор вдруг подумал о том, что не помнит, когда ему было так радостно, так хорошо, как сейчас. Может быть, потому, что всегда его окружали люди, с которыми приходилось говорить, общаться, врать и выслушивать их вранье, которые зависели от него и от которых, бывало, зависел он. Виктор мучался, ощущая чужие враждебные ауры, никогда не мог по-настоящему расслабиться, предаться отдыху и спокойствию.

Теперь он был один, по-настоящему один — впервые за многие годы.

Странная горечь… Дурное тухлое послевкусие на корне языка. Черт, что такое? Испорченная рыба? Такого не может быть, просто не может, кухонный агрегат не пропустит. Агрегат Виктора стоит дороже, чем три итальянских ресторана, вместе взятых.

Виктор открыл глаза и подавился. На тарелке вместо форели корчились белые плоские черви, каждый длиной в ладонь.

Виктор вскочил на ноги, с грохотом уронив стул. Проморгался. Черви исчезли, снова появилась обычная рыба.

Виктор зло швырнул на стол вилку и нож, глянул на валяющийся стул, схватил его за ножки и со звоном снес со стола всю посуду. Бешено сдернул скатерть, попытался разорвать ее единым движением, не получилось. Прочная ткань, крепкий лен.

Есть ему больше не хотелось.

Дьявол! Испортили весь обед! Они у него еще попляшут!

Кто «они»? Какая разница? Если наличествует вина, найдется и виноватый.

Он снова резко осознал свое одиночество — на этот раз без удовольствия, с неприятным перебоем в сердце. Чертов ниггер мертв, лежит с развороченной головой. Девчонка в коме. Некому даже треснуть по загривку, чтоб успокоиться.

Оркестр вошел в фортиссимо — слишком громкое, режущее уши, бьющее по натянутым, как струны, нервам. Виктор цапнул пульт, нажал кнопку, сцена опустела. Он вздохнул с облегчением.

Спокойнее, спокойнее. Глисты в тарелке — вульгарная галлюцинация. Сам виноват. Довел себя работой до нервного истощения, удивительно еще, что не чудятся фиолетовые черти и красные слоны.

Виктор побрел к бассейну, на ходу сдирая одежду. Охладиться немножко, поплавать всласть. Взбодрить затекшие мышцы. Это всегда помогало.

Он прыгнул, сильно оттолкнувшись от борта, торпедой вошел в прозрачнейшую воду. Работая ногами, двинулся вниз, ко дну. И едва не захлебнулся от отвращения.

Все дно бассейна было усеяно извивающимися длинными тельцами бледных глистов.

Виктор вылетел из бассейна как ошпаренный, помчался прочь — голый, мокрый. Споткнулся, упал, проехал по полу животом, ободрал локти, поднялся снова… Добежал до двери и остановился, сжимая кулаки. Он чувствовал себя униженным; единственное, что смягчало кипящую злость — то, что никто не видел его позора.

— Здорово! — сказал голос у правого уха. — Здорово, правда? Молодец, старикан. Умеешь, если захочешь.

Виктор обернулся, тело его автоматически заняло боксерскую стойку. Пусто. Никого.

Вот они, приплыли. Глюки во всей своей красе. Похоже, без лекарств не обойтись.

— Чего таращишься? — снова прозвучал голос, на этот раз с оттенком ехидной иронии. — Хочешь увидеть меня?

— Я уже насмотрелся на тебя, серв, — холодно сказал Виктор. — Насмотрелся досыта. Пару часов назад я продырявил тебе башку, и не пытайся убедить меня, что ты ожил. Ты оставил свой виртуальный образ в центральном сервере. Устаревшая, кретинская шутка.

Голос несомненно принадлежал Тутмесу. Вычистить образ из сервера — плевое дело. Дай Бог, чтобы строптивый поганец не оставил ему других неприятных сюрпризов.

— Я не Тутмес.

— Неужели? А говоришь его голосом.

— У меня нет своего. Кроме того, за последний год я привык к голосу Тутмеса.

— Кто ты?

— Ты меня видел. Здесь, на астероиде.

— Здесь нет никого живого, кроме меня и Лины.

— Есть. Ты забыл о том, что на Слоне обитает тридцать девять биообразцов.

— Тридцать восемь.

— Тридцать девять, — настойчиво повторил голос.

— Ах да… — Виктор махнул рукой. — Еще эта дрянь, как там ее… Плателла. Глиста в аквариуме. Ты хочешь сказать, что это она говорит со мной?

— Не она, а он. Я — гермафродит, так что правильнее было бы называть меня «оно». Но я привык, что меня зовут «Хозяин», в мужском роде.

— Это я — Хозяин!

— Был. Теперь ты принадлежишь мне. Будешь моим рабом.

— Чушь… — Виктор опустил руки, поплелся к одежде, брошенной у бассейна. — Надо же, чего придурок-серв навоображал… Фантазия у него, конечно, хорошо работала, ничего не скажешь… Но быть рабом глисты — это чересчур. Бредятина.

Натянул штаны, прыгая на одной ноге, накинул рубашку, сразу же прилипшую к мокрой коже. Не надевая носков, сунул ноги в туфли. Быстрее уйти отсюда, из зала. Поганец Тутмес изгадил лучшее место на астероиде. Принять успокоительное. Поспать часиков десять — в установке искусственного сна, конечно, — сам Виктор сейчас вряд ли заснет. И все придет в норму. Да, вот что еще — обязательно запустить тестирование всех компьютеров. Пусть найдут то, что оставил после себя мятежный серв, вычистят все до последнего бита.

— Спать будешь потом, — флегматично сообщил голос. — У нас есть неотложные дела.

— Пошел вон, фантом.

— Иди в восьмой блок, раб. Хочу, чтобы ты меня навестил. Прямо сейчас.

— Пошел вон.

— Я же сказал — иди в восьмой блок! — голос стал резче, окончательно расстался с мягкими интонациями Тутмеса. — Бегом! Мне надоело ждать.

— Пошел… — буркнул Виктор — и заткнулся, шершавый ком застрял в его горле. Ноги пришли в движение — понесли его к выходу из зала, сначала неуверенным, спотыкающимся шагом, затем перешли на бег. Виктор пронесся через дверной проем и ринулся по коридору.

Он изо всех сил старался затормозить, остановить непослушные нижние конечности, но они и не думали слушаться его — отмахивали по полу шаг за шагом.

Виктор ворвался в восьмой блок, тяжело дыша — давно не бегал так быстро. Пот заливал лицо.

— Неплохо, раб. Ты поспешил. Но все же вел себя строптиво, и потому заслуживаешь наказания.

Виктор не успел ответить — его правая рука сжалась в кулак, поднялась и въехала в его же скулу — раз, еще раз… Виктор рухнул на пол. Скорчился в позе зародыша и заскулил, как побитая собака.

— Эй, ты, вставай, — сказал голос. На этот раз — голос самого Виктора. — Давай, давай, шевелись, хватит притворяться!

Виктор отжался руками от пола, приподнялся. В голове шумело, скула отчаянно болела, во рту застыл железистый вкус крови.

— Вставай, дрянь, — презрительно сказал голос. — Прощаю. Но учти — в следующий раз наказание будет более справедливым.

Боже! Его же, Виктора, слова. Справедливо?

— Встань и иди к аквариуму. Погляди на меня.

Виктор встал и пошел. На этот раз торопясь без принуждения. Схватить что-нибудь тяжелое — хотя бы вон тот диск от центрифуги, — ударить по аквариуму. Следующий удар — по глисте. Глисту — всмятку. Короткое решение дурацкой проблемы. Потом уже разберемся, что это было на самом деле.

Пальцы Виктора метнулись к диску и застыли, наткнувшись на невидимую преграду.

— Э, нет, — насмешливо сказал голос. — Не так резво. Убить хиту сложнее, чем ты думаешь. Впрочем… Разрешаю попробовать.

Преграда исчезла. Виктор вцепился в массивную — килограммов на пять — круглую железяку, поднял ее, начал размах. И уронил диск себе на ногу. Оглушительный вопль потряс помещение. Виктор упал на колени, воя от боли и бессилия.

— Хорошо! — простонал голос, изнывая от наслаждения. — О, как хорошо!

— Чего тебе нужно? — прохрипел Виктор. — Если тебе нужен раб, зачем ты калечишь его?

— Затем же, зачем ты калечил беднягу Тутмеса. Чтобы получить удовольствие. Истинное удовольствие.

— Как ты это делаешь?

— Очень просто. Вспомни, как ты сам делал это сотни раз. Хороший удар — и человечек в нокауте.

— Я о другом. Как ты заставляешь меня выполнять свои приказы?

— Я — хиту. Мы умеем делать это, человечек. Это наше главное умение. Для нас это очень просто.

— Плоские черви не могут быть разумными, — сказал Виктор, упорно пытаясь удержаться на сужающемся пятачке рассудка. — У них нет мозгов. Это какой-то технический фокус.

— Я не земной червь. Я — хиту, древнее создание. И не заблуждайся насчет мозгов. Можешь считать, что весь я — сплошной мозг. Мне не нужны органы пищеварения, конечности для передвижения, глаза, нос и прочие примитивные органы чувств. Тот, в ком я живу, отдает мне все — жизненные соки, энергию, силу.

Виктор, кряхтя от боли, поднялся на ноги, доплелся до кресла. Осторожно стащил носок со ступни, ощупал ее пальцами. Здоровенный синяк, но переломов, кажется, нет. Повезло хотя бы в этом.

Повезло… О каком везении вообще можно говорить?

Думать как можно меньше. Вообще не думать. Эта тварь читает его мысли, поэтому отключить вербальный уровень, пусть работает подкорка; подсознание подскажет, что делать.

— Ты жил внутри пальцеглаза? — спросил Виктор, стараясь изобразить спокойную заинтересованность. — Как же получилось, что он отрыгнул тебя?

— Я просто вышел из него. Решил сменить дом. Твари, которых вы называете пальцеглазами, — хорошее обиталище, они дают много радости. Но я заглянул внутрь Тутмеса и увидел то, чего не видел никогда. Вы, люди, даете радости намного больше. Вы — поистине идеальные рабы.

— Раб, — сказал Виктор. — Ты все время произносишь слово «раб». Хочешь сказать, что пальцеглаз был твоим рабом?

— Да, да, человечек. Сильный, быстрый пальцеглаз был моим рабом. Он делал то, что я хотел. Он кормил меня. Радовал меня каждый день.

— И ты — тварь со Станса? Паразит, живущий внутри хищника?

— Я — Хозяин хищника, — сказал хиту. — Я мог бы обидеться на слово «паразит», но это не имеет смысла. Все равно что считать паразитом шофера, управляющего машиной и получающего удовольствие от большой скорости. Может быть, машина имеет на этот счет собственное мнение: вполне вероятно, что она вовсе не хочет мчаться со скоростью сто двадцать миль и выезжать при этом на встречную полосу. Но кто ее спрашивает? Она — лишь вместилище для Хозяина, снабженное всем, что положено хорошей машине.

— Ты говоришь, как человек, — сказал Виктор, упрямо мотнув головой. — Раб, шофер, машина, сто двадцать миль… На Стансе нет ничего подобного. Я думаю, что ты, болтливый червяк, всего лишь наведенная галлюцинация. Или, может быть, мой собственный бред. Если я свихнулся окончательно, то стоит признать именно это, и не сваливать вину на разумных червей с планеты Станс.

— Ты дурак, маленький человечек, — сказал голос. — Ты брыкаешься, сопротивляешься, упираешься четырьмя копытами, как земной осел. Выстраиваешь вокруг себя непрочный, готовый упасть от малейшего дуновения забор. Отгораживаешься от того, что является для тебя очевидным. От того, что на обнаруженной вами, человечками, планете все-таки есть разумная жизнь. От того, что вы не смогли найти разумную расу Станса. От того, что эта разумная раса совсем не похожа на вас — прямоходящих, бесполезно-огромных, бездумно плодящихся и привязанных к своим техническим устройствам. Хочешь, я скажу, что пугает тебя больше всего? То, что ты, человечишка Виктор Д., привыкший продумывать все и вся, считающий себя застрахованным от случайностей, вляпался в эту историю. Ты еще не представляешь, во что вляпался. Это намного невероятнее, о чем ты, бедный воображением, можешь подумать.

— Ты уже год сидишь в этом аквариуме?

— Нет. Сюда я попал только перед твоим прилетом. Весь год я жил внутри Тутмеса. Это было очень интересно. Я узнал многое о вас, человечках.

— Если ты тварь со Станса, почему Тутмес не погиб сразу? Соприкосновение со стансовской жизнью смертельно для землян.

— Я знаю. Но к хиту это не относится. Хиту держат под контролем все, что считают нужным.

— Там, на Стансе, подобные тебе живут только в пальцеглазах?

— Хиту живут в любых тварях, которые им нравятся. Чаще всего — в хищниках. Мы живем, радуемся жизни и меняем обиталище каждый раз, когда радость, которую дает хищник, становится слишком малой.

— Ты все время говоришь о радости. Что ты называешь этим словом?

— Ощущения. Азарт погони за жертвой, удовольствие от вкусной еды, экстаз обладания красивой самкой… Несложные, но чистые эмоции хищников очень важны для нас. Это изысканная приправа к пище, коей являются соки животных, в которых мы обитаем.

— Ты так хорошо говоришь на моем языке. Можно подумать, что ты говорил на нем всю жизнь.

— Я говорил на нем целый год, пока жил в Тутмесе. Для хиту это более чем достаточно. Знания Тутмеса стали моими, а он знал много, очень много. Каждый из хиту живет сотни лет, меняя при этом сотни обиталищ, и помнит любой миг своей жизни. У нас хорошая память — вы, человечки, и мечтать о такой не можете. И еще — мы очень хорошо приспосабливаемся.

— Почему ты решил выбрать своим… обиталищем Тутмеса?

— Я был испуган, когда моего пальцеглаза поймали люди, я не успел сбежать. Я затаился. И был потрясен, когда услышал мысли и чувства людей — еще там, на корабле, который вез меня на Землю. Разумные существа — и не черви! Я представить себе такого не мог! Десятки разумных существ, тесно собравшихся на небольшой площади — примитивных, подчиненных необходимости таскать с собой свое огромное тело, не умеющих читать мысли и все же мыслящих! Я услышал чувства, которых не слышал никогда доселе. Это было для меня новым блюдом — невиданным яством, рядом с которым все, что я испытал в своей долгой жизни, казалось пресным и скучным. Я возрадовался. Я понял, что следующим моим обиталищем станет человек.

— И им стал Тутмес.

— Да. Наверное, мне стоило сменить обиталище раньше, но я не спешил, ждал целый год. Впрочем, это не имело значения. Я слышал мысли и чувства человечка Тутмеса, находясь в пальцеглазе, я управлял действиями Тутмеса, хотя он и не подозревал об этом. Когда я решил, что пора, я вышел из пальцеглаза и занял место в человечке.

— Чем же Тутмес перестал тебя устраивать?

— Он доставлял много радости. Но ты дашь мне гораздо больше.

— Это я виноват, да? Превратил его в раба, бил его. Какая ж тут радость?

— Нет, ты все делал правильно. Обращался с ним, как с животным, довел до крайней степени унижения. Я был очень доволен, хотя… Я сам приложил немало сил, чтобы все происходило именно так. Каждый раз, когда твой кулак врезался в его лицо, я вздрагивал от наслаждения. Я заставлял его вести себя нагло, провоцировал тебя, как мог, и ты оправдал мои надежды. Ты превзошел мои ожидания, человечек! Ты настоящий мастер унижения. Теперь тебе предстоит познать то же самое на своей шкуре. Надеюсь, что ты верно послужишь мне, протянешь несколько лет. У тебя хорошее тело, оно будет быстро восстанавливаться после увечий.

— Не понимаю… — Виктор помотал головой. — Что именно тебе нужно, червь? Чего ты хотел от Тутмеса? Чего хочешь от меня? В чем состоит твоя радость?

— В твоем унижении.

— Заткнись, — сказал Виктор. — Заткнись, галлюцинаторный червь. Сейчас я выведу тебя на чистую воду и докажу себе, что тебя не существует. Скажи-ка, жалкая извивающаяся тварь, при чем тут унижение? Не хочешь ли ты сказать, что унижал неразумных стансовских хищников?

— Их нельзя унизить. У хищников с моей планеты нет такого чувства. А у человека — есть! Гнев, злость, стыд — изысканнейшие блюда для гурмана. Вы, человечки, представить не можете, каким сокровищем обладаете.

— Тебе нравится страдать?

— Я не буду страдать, это твой удел. Я буду лишь наслаждаться силой и чистотой твоих мук. Я заставлю тебя испытать все это. Жду от тебя страха, боли, ощущения жгучего стыда и полной беспомощности. Понимания, что рухнули все планы, что ты упал с вершины мира в выгребную яму, стал нижайшим из отбросов и нет больше надежды. Это моя еда, человечек. То, чем я питаюсь. Доставь мне истинное наслаждение, и я отблагодарю тебя — ввергну в пучину еще большего, настоящего, безграничного унижения.

Виктор закрыл глаза, нажал на веки пальцами, радужные круги поплыли в кромешной темноте. Наваждение, невероятное наваждение.

Нет, не стоит обманывать себя. Это реальность. И его, Виктора, задача — справиться с этой реальностью. Устранить ее, как он устранял все, что мешало ему в жизни.

— Значит, это ты управлял событиями на Слоне? — спросил Виктор.

— Да. Я спланировал все, что произошло. Ты, человечек, полагал, что являешься режиссером маленького спектакля для трех человек. Ты ошибался. Режиссер — я. Ты общался с Тутмесом по видеофону — день за днем, месяц за месяцем. Я пришел в восторг, увидев и изучив тебя — надменного аристократа, блестящего ученого, эгоиста и мизантропа. Ты — алмаз в моей коллекции, Виктор. Адекватно унизить столь высокопоставленную особь — работа, требующая долгой подготовки, нелегкий труд, но и одновременно высшее искусство. Два года, пока Тутмес жил на Слоне в одиночестве, я вынужден был ждать. Но пятьдесят один день, проведенный им в твоей компании, с лихвой компенсировал мой голод.

— Подожди! — перебил Виктор. — Как ты оказался в аквариуме? Ты, кажется, должен был жить внутри Тутмеса?

— Опасно. Это было опасно. Я знал, что ты будешь сильно бить Тутмеса. Я не хотел, чтобы ты случайно поранил мое тело. Я очень живуч, я могу пролежать на воздухе несколько суток… Такое бывало в моей жизни не раз. Но поскольку ваша цивилизация развилась до такой степени, что червей-лентецов можно содержать в комфортных условиях, могу позволить себе отдельный, хорошо обустроенный аквариум.

— И что? Теперь я буду возить этот аквариум с собой?

— Не надейся, — хиту сухо рассмеялся, кашляющий его смешок точь-в-точь напоминал сардонический смех Виктора. — Я буду в тебе, раб. Буду до тех пор, пока не решу сменить раба. Только не думай, что я когда-нибудь оставлю тебя и уйду. Я уйду не раньше, чем прежний раб умрет — тяжелой, отвратительной смертью. Ты убил Тутмеса, и я познал смерть раба. Это пик наслаждения, человечек.

— Как ты окажешься во мне? — спросил Виктор, с трудом преодолевая рвотные спазмы.

— Иди сюда. Сейчас ты узнаешь.

— Не пойду, — сказал Виктор. Губы его дрожали.

— Иди сюда. Иначе будешь наказан.

— Не пойду, слышишь ты, старый бледный глист! Зачем я тебе нужен? Я все равно не стану жить с тобой. Вскрою себе вены, брошусь под машину, отравлюсь, сделаю, что угодно, как только ты хоть на секунду утратишь контроль надо мной. Лучше смерть, чем такая жизнь.

— Да, вскроешь, бросишься, отравишься. И все равно выживешь, потому что я не дам тебе умереть. И доставишь мне двойное удовольствие — в первый раз, когда поймешь, что подыхаешь, покидаешь этот мир, не сумев воспользоваться его дарами, а во второй — когда поймешь, что остался и жить, и мучиться, и ублажать меня.

— Не пойду, — прошептал Виктор, наблюдая, как ноги вздергивают его вертикально вверх и шагают вперед, как руки вытягиваются вперед, тупо скрючив пальцы. — Нет. Нет…

— Иди, иди, человечек. Иди.

— П-почему ты не взял Лину? — хрипло спросил Виктор, шагая вперед медленно, тяжело, подобно зомби. — Она красивая, здоровая. Ее можно унизить очень сильно, очень красиво. И жить в ее теле много лет, гораздо дольше, чем в моем…

— Она не подходит. Не хочу брать в рабы тех особей, что не познали удовольствия от унижения других. Вознестись на вершину и упасть в пропасть, добиться высшей власти и лишиться ее, понять, насколько ты велик, и превратиться в раба — только такие метаморфозы дадут действительно вкусную пищу.

— Возьми Лину. П-пожалуйста…

— Хватит болтать! — рявкнул голос. — Подними крышку аквариума.

Виктор не мог вымолвить ни слова — язык отказался его слушаться. Слезы лились по его щекам, оставляли на них горячие дорожки. Дрожащие пальцы отщелкивали фиксаторы, прижимающие крышку — один за другим. Нажатие на кнопку, и крышка плавно поднялась вверх. Червь уже отцепился от питающей его трубки, плавал в густой зеленой жидкости. Затхлая вонь ударила в ноздри Виктора.

— Возьми меня, человечек. Возьми. Только аккуратнее. Аккуратнее… Будет тебе аккуратнее. Раздавить проклятого глиста.

Сломать барьер, вырваться хоть на миг из тисков чужой воли. Всего лишь секунда — ему хватит…

— Давай быстрее, мне надоело плавать в этом прокисшем супе. Виктор опустил руку в противно теплый гель, медленно обхватил червя пальцами. Тело хиту оказалось неожиданно жестким. Ничего, сил хватит. Только не думать, не думать ни о чем…

— Дави, — сказал червь. — Дави меня. Даю тебе одну попытку. Виктор стиснул зубы, резко вдохнул и бросил всю силу, всю волю и ненависть в пальцы. Бесполезно. Мышцы не отреагировали — даже, кажется, расслабились еще больше.

— Теперь это мои мышцы, — сказал червь. — Ты будешь делать ими то, что я захочу. Вытаскивай меня.

Виктор поднял руку. Червь свисал с его ладони с двух сторон, пульсирующие волны пробегали по плоскому членистому телу, струйки зеленой слизи стекали обратно в аквариум.

— Хозяин, — произнес глист. — Скажи: «Хозяин».

— Хозяин, — как эхо, отозвался Виктор.

— В каждом доме должен быть хозяин. В твоем доме хозяин — я. Отныне и до самой твоей смерти.

— Ты — Хозяин.

— Отлично, человечек. Ты становишься понятливым. А теперь открой рот.

Виктор, цепенея от ужаса, открыл рот.

— Шире! Так я не пролезу!

Челюсти Виктора раздвинулись, словно их растащили домкратом. Хрустнуло в ушах, боль пронзила распяленное лицо сверху донизу. Как можно проглотить такое — огромное, жесткое?! Эта тварь распорет его глотку, разорвет в ошметки пищевод, пробуравит желудок…

Лентец поднял головку, оснащенную тремя крючковатыми челюстями.

— Пора, человечек. Я иду домой.

Рука Виктора поднялась и запихнула червя в рот.

И настал ад.

Лина не сразу поняла, где находится. Сознание наплывало волнами, прорезалось мучительной болью и уходило, возвращаясь в благодатное бесчувствие. Ферменты в крови трудились, перемалывая молекулы нейролептика, паузы забытья становились все короче, и наконец Лина осталась наедине с безысходной реальностью.

Она лежала голая, распятая, намертво пригвожденная к столу тяжелым фиксатором. Пластмассовая трубка торчала в ее горле, шла в трахею, аппарат искусственного дыхания мерно нагнетал воздух в легкие, раздувал их, как меха. Каждый вздох отдавался сотней раскаленных игл, пронзал грудь насквозь.

Лина попробовала пошевелить пальцами — получилось, но не дало ничего. Предплечья и голени были прижаты к столу теплым, нагревшимся от кожи пластиком. Лина почти не чувствовала своего затекшего тела.

Она вспомнила все — как Виктор обманул ее, как убил Тутмеса, как приговорил к смерти ее, Лину, и как привел приговор в исполнение. Она осталась жива. Сколько времени прошло? Черт знает… во всяком случае, достаточно, чтобы организм начал восстанавливаться.

Он оставил ее в живых — надо думать, не случайно. Это значит, что скоро он придет сюда. Чтобы добить? Не сразу. Сверхрациональный Вик не делает впустую ни единого движения. Он оставил Лину для очередных опытов, и нетрудно догадаться, что на сей раз не будет никакого снисхождения.

Первым делом — убрать проклятую трубку. Она мешает думать, сводит с ума мерным возвратно-поступательным движением воздуха. Лина сжала трубку губами, вытянула их вперед. Внутри шеи что-то противно сдвинулось, отлепилось от стенок трахеи, Лина дернулась от боли. Втянула губы назад, снова сжала трубку, вытянула ее изо рта еще на сантиметр. Больно, больно… И ни выругаться, ни помолиться — голосовые связки растянуты трубкой, бесполезны.

Только терпеть — минуту за минутой, сантиметр за сантиметром.

Виктор лежит на полу с широко раскрытыми глазами, с открытым ртом, лужица запекшейся крови окружает его голову бурым ореолом. Он глядит прямо в потолок, но не видит ни белых панелей, ни кабелей, ни коробчатых воздуховодов. Видит иное.

Он — Тутмес, он стоит на коленях. Ненавистный Виктор Д. нависает над ним, орет в истерической ярости, брызгает слюной, размахивает кулаками. Тутмес знает, что способен вскочить на ноги, ударить Виктора, даже убить его, несмотря на присадку «serve». Потому что присадка не работала никогда — Хозяин намного сильнее ее. Истинный Хозяин. Старый белый червь.

— Склонись ниже, человечек Тутмес, — голос истинного Хозяина.

— Подставь свою бритую черепушку — пусть пнет по ней как следует. Ты это заслужил…

Удар, раскалывающий мозг подобно молнии. Грохот, страх, боль, бессильная обида, не имеющая выхода ненависть. Черная воронка затягивает его, раскручивает, как волчок, выкидывает в другое место, в другое время.

Он снова стоит на коленях, острые камни впиваются в кожу, теперь запястья его связаны грубой толстой веревкой. Конец веревки держит в коричневой руке Тутмес. В другой руке Тутмеса — древний, видавший виды автомат. Тутмес одет в балахон до пят, некогда светло-голубой, теперь невероятно грязный. На голове Тутмеса — клетчатая арабская накидка с двойным черным обручем. Почему-то Виктор знает, что Тутмеса сейчас зовут Мохаммедом, а еще раньше звали Асэбом. А он, Виктор, находится в теле Джона Чейни, американца, лейтенанта из батальона Международного Сдерживания.

— Ты грязная американская свинья, — говорит Мохаммед-Тутмес.

— Мне платят за то, чтобы я убивал таких свиней, как ты. Но это неинтересно — просто убивать, понимаешь? Я никогда не убиваю просто. Когда ты загнал в сарай две сотни жителей из Эмбео, запер и сжег их, ты ведь не думал о Сдерживании, правда? Ты думал о своем удовольствии, грязный кафир. Тебе нравится запах жареного человеческого мяса. Сейчас ты нанюхаешься его вдоволь, только мясо будет твоим. Ты сам разожжешь костер…

— Это воспоминания, — снова голос Хозяина. — Но и в проигрывании старых записей можно найти немалую радость. Доставь мне удовольствие. Разжигай огонь для себя, гори подольше, кричи погромче, мучайся. За это я отпущу тебя… на тот свет.

Лина кашляла долго, сухо, лаяла подобно собаке, никак не могла остановиться. И все же это было лучше, чем ощущать чужеродность жесткой трубки в горле. Теперь она дышала сама. Сама.

Она перевела дух только минут через десять. Благодатная слюна медленно наполнила рот, смочила высохший до скрипа язык. Кластер регенерации продолжал свою работу.

Что в том толку? Выздороветь здесь, зажатой в тисках, распятой, как лягушка для препарирования? Ей нужна сила.

Лина подергала руками и ногами — бесполезно, движение ограничено миллиметрами. Единственное свободное пространство — вокруг головы. Головой можно крутить, как угодно. Лина подняла голову вверх, уперлась лбом в нависающую часть фиксатора. Она знала эту конструкцию — не раз уже лежала под колпаком, приходя в себя после очередной присадки. И всегда приходил Тутмес, милый старина Тут-Как-Тут, освобождал ее от оков и вел под ручку в свою комнату, что-то шепча на ухо.

Больше он не придет.

Пусть придет пальцеглаз. Здесь ему негде разогнаться, добраться до скорости, запускающей переключатель. Но пусть он все же придет, поможет ей. Потому что он там, внутри нее, спит, как зимний сурок. И потому что больше помочь некому.

Разбудить пальцеглаза.

Виктор встал, медленно добрел до зеркала в стене. Смертельно бледная физиономия, остекленевшие глаза, потеки крови из уголков рта. Сгорбленная, лишенная силы фигура, руки, висящие, как сухие плети. За несколько часов он постарел на двадцать лет.

— Что дальше, Хозяин?

— Ты приведешь себя в порядок. Ты неважно выглядишь, человечек — не хочу, чтобы Шон испугался, увидев тебя. Он прилетит через три дня, если я не ошибаюсь?

— Да, Хозяин, да.

— Он доставит тебя на Землю. И там начнутся наши увлекательные приключения.

— Но мои исследования, мне нужно их закончить…

— Забудь о них, человечек. У меня есть план собственных исследований. Ты вхож в высшее общество. Вероятно, там найдется немало особей, подходящих мне в рабы. Впрочем, возможен и другой вариант — посадить тебя в тюрьму. Думаю, власти сделают это с большим удовольствием. Как насчет явки с повинной?

— Только не это! — умоляюще выкрикнул Виктор. — Прошу вас, Хозяин, прошу нижайше…

— Отлично! — радостный смешок в ушах. — Именно так мы и поступим.

— О Боже, Хозяин, но почему же…

— Заткнись. Мы весело проведем время.

Пальцеглаза завалило камнями — накрыло обвалом, сошедшим со склона; не убило, не покалечило, всего лишь обездвижило. Так вот удачно.

— Тебе повезло, пальцеглазик, — прошептала Лина. — Выбирайся, милый уродец. Выбирайся.

Пальцеглаз лежал и собирался с силами. Лина обнаружила, что он не так уж обескуражен. Конечно, не было на самом деле никакого пальцеглаза, была лишь девушка Лина, вообразившая стансовскую тварюгу внутри себя. Но для Лины пальцеглаз был реальнее всего на свете — она отдала ему инициативу и ждала, когда он начнет действовать.

Пальцеглаз дернулся. Вибрация сотрясла ноги и руки Лины. Мышцы ее начали сокращаться и расслабляться — все быстрее и быстрее — до судорог.

Волна жара прошла по телу Лины. Она закусила губу, стараясь удержаться от крика. Но через полминуты сдалась — завопила во всю глотку.

Она не представляла, что это будет так больно.

Крик отвлек внимание Виктора, заставил его повернуть голову к монитору. Экран показывал медицинский отсек, где находилась Лина — операционный стол, покрытый зеленым колпаком. Колпак дрожал, ходил ходуном.

— Хозяин, простите… Там, в медотсеке, девчонка. Лина. Она проснулась!

— Я вижу, человек. Она проснулась, да. И что с того?.

— Мне нужно пойти туда. Можно, Хозяин? Разрешите!

— Зачем?

— Ее нужно устранить. Убить.

— Убить? Кому это нужно?

— Мне. И вам, Хозяин. Мы с вами в страшной опасности.

— Опасности? — хиту иронично хмыкнул. — Не думаю, не думаю.

— Она — переделанная. В ее генах стансовские утилиты, она убьет меня, если вырвется…

— Не говори лишних слов. Я все знаю про нее. Ты не пойдешь никуда.

— Почему?! Хозяин! Она вырвется, она способна на такое!

— А я хочу, чтобы она вырвалась.

— Но почему же?

— Потому что этого не хочешь ты.

Пальцеглаз бился в конвульсиях, мощные его ноги сотрясали камни вокруг, маленькие верхние конечности дергались, пытаясь высвободиться, голова моталась вперед-назад, шевеля острыми жвалами.

Он разгонялся, не сходя с места. Разгонялся. Мчался по взлетной полосе.

— Хозяин, — Виктор сбился на захлебывающийся шепот, — ее нужно остановить! Она придет сюда, придет за мной, чтобы убить меня.

— Ты боишься смерти, раб? Не бойся. Считай, что ты уже умер.

— Вы пострадаете при этом! Я забочусь только о вас…

— Она не придет. Она умна. Она сделает все, чтобы быстрее удрать отсюда и добраться до Земли.

— Но тогда она разболтает о моем астероиде! Разболтает всему миру!

— Она? С чего бы это? Ты думаешь, Лина мечтает о том, чтобы снова угодить в клетку? Она будет молчать.

— О черт, черт! — Виктор обрушился кулаками на стол. — Ну почему мне такое? Почему мне, не ей?!

— Ты предавал всех, кто верил тебе, платил злом за добро, получал наслаждение, втаптывая близких своих в грязь. Ты никогда не думал о воздаянии, человечишка? О возмездии не в мифическом аду, не в преисподней, а при жизни? Отныне я беру в рабы только таких подонков, как ты. Разве это не справедливо?

— Ты дерьмо, — прорычал Виктор. — Не тебе, презренному глисту, судить о моих поступках. Тоже мне, высшее существо нашлось…

— Ай-яй-яй, — сказал хиту. — Говоришь плохие слова, скверный человечек. За такие слова следует наказывать. А ну-ка врежь себе по физиономии, да посильнее! Пять раз… Нет, шесть.

И Виктор Д. приступил к экзекуции.

Пальцеглаз перешел некий барьер, переключился на высшую скорость и понесся гигантскими прыжками.

Пластик с треском лопнул, разлетелся на куски. Лина, не в силах остановиться, слетела со стола, помчалась по комнате и влепилась в стену. Шкаф слетел со стены, зазвенело разбитое стекло.

Голая Лина сидела на полу, на корточках, среди осколков стекла, размазывала кровь по руке, по татуировке «Экстра-П», и по-дурацки улыбалась.

— Лес, — шептала она. — Тутмес, ты слышишь наш лес?

— Иди, — шептал незнакомый голос в ее ушах. — Улетай домой, девочка. Я тебя отпускаю.

Шон спал тревожно, ворочался с боку на бок, чесался и шумно вздыхал. Снилась ему всякая гадость — метеорит, набитый живыми мертвецами, длинные коридоры, кишащие червями. В полчетвертого он вскочил с кровати, швырнул на пол одеяло, влажное от пота, и отправился на кухню пить. Долго глотал холодную колу, никак не мог успокоиться.

Отчего его так колошматит? Из-за того, что завтра, вернее, уже сегодня утром — лететь в астероидный пояс, к Виктору Д., официально почившему в бозе, а на деле живее всех живых? Ерунда, не может быть, чтоб он так дергался из-за этого. Дел-то — неделя работы по наладке компьютерной сети, и обратно домой, на Землю. Конечно, Виктор Д. — тип неприятный, явно преступник, но двести тысяч баксов — сумма, из-за которой стоит плюнуть на условности. Шон вовсе не собирается совать нос в делишки Виктора Д., его работа — отладить сеть, сделать это профессионально, неважно где, хоть на астероиде, хоть в преисподней, лишь бы платили…

Шум в комнате заставил Шона вздрогнуть. Гулкий звук — словно лопнула гигантская струна. Кто-то выдавил окно и влез в квартиру? Чушь, не может быть такого — квартира на сто восемнадцатом этаже, снаружи по гладкой стене не влезешь, будь ты хоть стократ альпинистом, и стекло просто так не разобьешь — разве что из гранатомета его шарахнуть… Что там случилось? Шон цапнул со стола кухонный нож и пошел в комнату.

В комнате гулял сквозняк. Шон сразу же покрылся гусиной кожей — и от холода, и от страха. Неумело выставил перед собой нож, потянулся к выключателю, зажег свет. Так и есть — окно. Полувдавленное внутрь вместе с рамой, оно скрипело и качалось на ветру.

— Эй, кто там? — крикнул Шон. — Вы что там, с ума сошли? Я вызвал полицию, она уже едет сюда!

Рама взвизгнула в последний раз и обрушилась на пол. Шон оцепенел, застыл, тупо глядя, как в просвете окна появляется черная фигура, прыгает внутрь комнаты.

Вот так это бывает. Шон слышал о грабителях, читал в газетах, но никогда не думал, что такое может произойти с ним самим.

Девчонка. Перед ним стояла девчонка — высокая, тонкая, блондинистая, затянутая в черную кожу. И в руках ее не было никакого оружия.

Пожалуй, с такой грабительницей он справится. Он не зря брал уроки джиу-джитсу. Вырубит ее, свяжет, сдаст полиции. Сама виновата — не подозревает даже, с каким крутым парнем связалась. Задержание преступника третьей степени… что ж, тысяч на десять потянет. Пустяк, конечно, по сравнению с теми двумястами, что, считай, уже у него в кармане, но все же приварок приятный. К тому же полтысячи уйдет на новое окно.

— Эй, ты, — сказал Шон, — не двигайся, не вздумай даже шевельнуться. Подними лапы и встань мордой к стене, понятно? Я служил в спецназе. Если будешь себя хорошо вести — так и быть, не покалечу…

— Ты — в спецназе? — девчонка фыркнула. — В зеркало на себя когда-нибудь смотрел, рыжий? О твои ребра можно уколоться. Ты что, совсем ничего не ешь? Или на наркотиках сидишь? Хотя нет, наркоманы Вику не годятся, ему чистеньких подавай. Ты уже собрал чемоданы?

— В каком смысле? — оторопело спросил Шон. Он не понимал ничего.

— Утром ты должен лететь в большой астероидный пояс к Виктору Д. Он предложил тебе некую работенку и обещал отвалить кучу денег, якобы за конфиденциальность. Тебе не кажется, что чрезмерно щедрые посулы чреваты большими неприятностями?

— Ты… Откуда ты знаешь? Откуда ты вообще?

— Неважно откуда. Хочу сразу уточнить — я не грабитель, как ты, несомненно, подумал. Меня не интересуют твои деньги — можешь оставить их себе.

— Что же тебе нужно?

— Твой компьютер.

— Чушь какая-то… — Шон покачал головой. — Ты залезла на черт знает какой этаж, изуродовала окно, и все из-за обычного компа, который можно купить в любом магазине. Почему ты не пришла ко мне просто так, не позвонила, не договорилась?

— Ты бы испугался. Смылся бы сразу же, и в конце концов улетел бы к Вику. У меня было слишком мало времени.

— Ну и что дальше?

— А вот что, — девушка шагнула к столу, схватила компьютер Шона — стандартный ноутбук Вэ-Вижн-1Н, дернула на себя так, что полопались все соединительные шнуры. И с треском разорвала ноутбук пополам. Не разбила, не сломала — именно разорвала, как кусок картона.

Вэ-Вижн мог свалиться с того же сто восемнадцатого этажа и остаться невредимым — корпус из углепластика, чипы, выращенные внутри, никаких механических частей, единый сверхпрочный монолит.

— Что ты делаешь? — заорал Шон и бросился на девушку.

Комп, его любимый комп, за который он выложил пять тысяч, в чьей памяти хранились все разработки за два года — уникальные, бесценные сокровища. Эта тварь убила его комп.

Девушка лишь выставила руку навстречу, и Шон отлетел на два метра, шлепнулся на пол и застыл раскорякой, держась за ушибленный копчик. Девчонка продолжала разрывать ноутбук, превращая его в мелкие ошметки.

— Код был там? — холодно поинтересовалась она.

— К-какой код? — просипел Шон, корчась от боли.

— Координаты астероида.

— К-какого астероида?

— Не валяй дурака. Астероид, на котором тебя ждет Вик. Это не стандартный координатный блок, а зашифрованная программа для автонавигатора скипера. Ты не держишь ее в скипере — я уже посетила твой самолетик и проверила его. Не можешь держать код на переносном диске — потому что программа не запишется на него, так предусмотрено. Значит, код — в твоем компе. Был…

— Дрянь… Какая же ты дрянь! — выкрикнул Шон. — Через шесть часов мне лететь, как я теперь это сделаю?

— Никак. Не полетишь никуда, и все. Очень просто.

— Виктор сотрет меня в порошок…

— Не сотрет. Он попросту не доберется до тебя.

— Он найдет способ. Подумаешь, я не прилечу… У него таких, как я, — воз и маленькая тележка!

— Не думай об этом. Думай о себе.

— О себе я и думаю! Я потерял кучу денег…

— Хочешь потерять жизнь? — Девушка подошла к Шону, наклонилась, посмотрела ему в глаза, и Шон вздрогнул от ее измученного, на грани безумия, взгляда. — Смотри, парень. Я покажу тебе.

Она расстегнула молнию, распахнула куртку. Шон увидел обнаженное тело — мощные, четко очерченные мышцы, бледная, матовомолочная кожа, испещренная грубыми багровыми рубцами.

— Хороши отметины? — спросила она. — Когда я прилетела на этот астероид, то была гладкой, как пластиковая куколка. Меня было приятно погладить, Шон. Теперь я вся в пробоинах, и как минимум две из этих дыр — смертельные. Мне повезло, я выжила… не хочу сейчас объяснять, каким образом. Не хочу, чтобы ты повторял мои ошибки. Хочу, чтобы ты жил, Шон. Делаю тебе большой подарок. Когда-нибудь ты оценишь его, рыжий.

— Что там, на этом астероиде? — спросил Шон, не в силах оторвать взгляд от груди девушки — красивой, упругой, безупречной. — Что там за дрянь?

— Ничего хорошего. Один выживший из ума старикан с манией величия, сотни тонн дорогущей аппаратуры, и… И еще что-то. Я не знаю, что именно. И не хочу знать.

— Что там? Чужая форма жизни? Инопланетяне?

— Возмездие, — сказала девушка. — Думаю, это что-то вроде возмездия. Кара Виктору Д. за все, что он натворил в своей подлой жизни. Дьявол — это зло, правда, Шон? Но у дьявола есть своя работа — он наказывает ублюдков. Так ведь?

— Нет никаких дьяволов, — убежденно заявил Шон. — Чушь все это. То, что называют дьяволом, есть суть человека, биологическое его начало, стремящееся к экспансии и убийству. Для медведей не считается ненормальным убивать и пожирать себе подобных — мол, что с медведей взять, звери есть звери. Мы постоянно забываем 6 том, что мы — тоже звери. Звери из зверей. Мы придумываем сказки про дьявола и пытаемся свалить всю ответственность на него.

— Я слышала его, — шепнула девушка, наклонившись к уху Шона. — Он сказал: «Иди». Это жуткий монстр, но он пожалел меня. Мы всегда создавали своих бесов сами, не думали, что дьявол может прийти откуда-то извне. Например, с другой планеты. Прийти и принести возмездие. Он пришел, Шон. Он будет идти дальше. Дай Бог, чтобы он пришел за мной и тобой.

— Ты ненормальная, — заявил Шон. — Ты вправду была там, на астероиде у Виктора? Не сбежала откуда-нибудь из психушки?

— Я была там, — сказала девушка. — Была. Дай руку, рыжий.

Шон протянул руку, девушка схватила его за запястье и подняла на ноги — легко, как пушинку. Оглядела с головы до ног, улыбнулась.

— Я спасла тебя, Шон. Спасла твою жизнь. Ты представить себе не можешь, до чего это здорово.

— Представляю… — проворчал Шон.

— Теперь ты передо мной в долгу.

— И сколько же я тебе должен?

— Кофе. Чашечку кофе. У тебя есть кофе?

— Есть.

— Какой?

— Арабика.

— Отлично. Одна чашка, и мы квиты. Тебе — жизнь, мне — кофе. Идет?

Джек ВЭНС

ВЛАСТИТЕЛИ ЗЛА: ЗВЕЗДНЫЙ КОРОЛЬ

Москва: ЭКСМО, 2002. — 640 с.

Пер. с англ. А. Жикаренцева, Д. Лидина.

(Серия «Мастера фантастики»). 5100 экз.

Виктор БУРЦЕВ, Андрей ЧЕРНЕЦОВ

СВЯТОЙ ОСТРОВ

Москва: ACT, 2003. — 384 с.

(Серия «Звездный лабиринт»).

7000 экз.

Идея «черной археологии», кажется, прочно вошла в отечественную фантастику. Сначала появился фильм «Лара Крофт — расхитительница гробниц», снятый по мотивам компьютерной игры «Tomb Rider». По нему Андрей Чернецов (коллективный псевдоним) создал кинороман. Вслед за «Ларой Крофт…» русскоязычной сборки на прилавки выпорхнул сериал Марианны Алферовой и Леонида Смирнова «Черный археолог», где идея проникла на галактические просторы. Потом все тот же Андрей Чернецов и Виктор Бурцев написали роман «Гималайский зигзаг», в котором действует прелестная шотландская баронесса Элизабет МакДугал. Крестные отцы Бетси запустили на книжный рынок и более академичное изобретение, а именно — термин «сакральная археология» (связанная с вмешательством сверхъестественных существ в судьбы нашего мира). «Святой остров» продолжает «Гималайский зигзаг» и можно, таким образом, констатировать рождение нового сериала. Только действие перенесено на остров Левки (он же Святой, он же Фидониси, он же Змеиный и т. п.) — предмет пограничных разногласий между Украиной и Румынией. Здесь открывается некое «окно», пункт выхода древних потусторонних сущностей античного происхождения в нашу реальность.

Роман сделан, с ремесленной точки зрения, добротно, с юмором, со знанием действительных обстоятельств работы археологов и без претензий на «большую литературу». Приключения — вот основное содержание книги. И было бы, наверное, неуместным обвинять авторов сериала во вторичности идеи, поскольку за Ларой Крофт маячит монументальная фигура Индианы Джонса, а если хорошенько приглядеться, то и за Джонсом кое-кого нетрудно разглядеть. Как-никак еще крепкий парень Алан Квотермейн отыскал копи царя Соломона. А за два года до издательского рождения Квотермейна, в 1883-м, вышел в свет «Остров сокровищ» Стивенсона… Идея «черной археологии» — это, по сути, поиск сокровищ: золота, научных сенсаций, эзотерических артефактов… Идея, кстати, старше пирамид. Вот и у нас она прижилась…

Ярослав СМИРНОВ

ЦИТАТНИК БЕГЕМОТА

Москва: ACT, 2003. — 317 с.

(Серия «Звездный лабиринт»).

10 000 экз.

Роман Ярослава Смирнова — редчайший пример увлекательной книги, прочтение которой оставляет ощущение… впустую потраченного времени. И дело не в том, что скучно и неинтересно. Как раз наоборот: в конце 1979 года в лаборатории абсолютного вакуума ГРУ Генштаба МО СССР случается ЧП, и капитан спецгруппы Иван Громов теряется в параллельной реальности. И началось! Эсэсовцы, словно через кальку списанные с героев «Семнадцати мгновений весны», и сексапильная баба Яга, вояж в библейские времена и взятие Иерихона, встреча с Македонским и битва у Гавгамел, бродилка с увальнем Ланселотом и двор короля Артура — куда там «архаичным» Марк Твену и Томасу Мэлори!

И еще много всяких разных персонажей гуляет по тексту. А самое удивительное, что весь квест расписан ради некоего талисмана, совсем и ненужного, как оказалось, нашему герою.

Но вот незадача: усилие автора втиснуть в триста страниц все многообразие имеющихся жанров — фэнтезийный боевик, альтернативную историю, сказку и даже пародии — превратило литературный текст в какой-то путаный дайджест. Рывками галопирующий сюжет перескакивает от «Патруля времени» Пола Андерсона к «снам» Кастанеды, а прорва аллегорических ходов отсылает то к кэрролловской Алисе, то к лингвистическим ребусам «Между двух стульев» Е. Клюева. К тому же реплики и цитаты героя, его лексический жаргон середины 90-х ну никак не состыковываются с 1979 годом! А название романа и вовсе бессмысленно… Хотя нет: имела место битва с драконом, на поверку оказавшимся трехголовым бегемотом… Смысла, однако, во всей мешанине — почти ноль. Временами автор с такой натугой силится выбраться из созданных им нелепиц, что возникает вопрос: чего ради стоило все городить? Оправдать три страницы эпилога?

Впрочем, кому-то такой винегрет из знаменитых сюжетов, заполненных шокирующими тонкостями всевозможных методов членовредительства, может, и придется по душе.

Чарльз ШЕФФИЛД

ЕДИНЕНИЕ РАЗУМОВ

Москва: ACT, 2003. — 414 с.

Пер. с англ. О. Колесникова.

(Серия «Координаты чудес»).

5000 экз.

У этой книги Шеффилда странная судьба (и это отмечает даже сам ее создатель). В 1986 году в свет вышел роман этого американского фантаста «Охота на Нимрода». Книга явилась своеобразной данью уважения другому фантасту — Альфреду Бестеру. Потому что явно под влиянием книг Бестера создавал автор «Охоты на Нимрода» свои картины декадентского, изломанного, вырождающегося общества Земли. Пятью годами позже Шеффилд получил предложение о переиздании книги. Причем издатель добродушно посоветовал автору «переделать что-либо или детализировать». Что Шеффилд с охотой исполнил. В итоге получился совершенно новый роман — «Единение разумов». И хотя духовное влияние Бестера присутствует и здесь, тем не менее в ней куда заметнее прослеживаются отголоски предшествующего творчества самого Шеффилда, автора, в своем творчестве неоднократно поднимавшего вопросы отношений между разумными видами и поиска путей их возможного развития.

Главным «возмутителем спокойствия» на космических просторах в романе Шеффилда, конечно, тоже является человеческая раса. Человечество в «Единении разумов» стремится к широчайшей звездной экспансии, в отличие от трех остальных разумных рас — насекомоподобных пайп-рилл, растительных Энджелов и крылатых тинкеров. При этом люди попытались эту экспансию сделать более активной, создав очередное супероружие: почти разумных боевых роботов, названных по имени их изобретателя «созданиями Морган». Однако «создания» эти вдруг сошли с ума, принявшись уничтожать своих творцов. И хотя охота за единственным уцелевшим роботом и составляет формальный сюжет книги Шеффилда, реальным стержнем произведения оказывается нечто другое. А именно — поиск взаимопонимания между разумными существами. Взаимопонимания, которое способно привести к единству их творческих и духовных сил, к тому состоянию, которое и следует назвать истинным Единением Разумов.

Александр ТЮРИН

ТОПОР ГУМАНИСТА

Москва: Вече, 2003. — 480 с.

(Серия «Формула победы»).

5000 экз.

Киберпанк Александра Тюрина увлекателен. Автор по-прежнему исследует линию «Компьютеры и их отношения с человечеством». Ни одна из трех вещей сборника не обошлась без вживленных в людские тела управляющих чипов.

Две первые вещи — роман «Боятся ли компьютеры адского пламени» и повесть «Равняется целой дивизии» объединены общим миром. Середина XXI века, представленная в лучших традициях сатирической антиутопии. После нашествия на Запад террористов и живописной войны России с Китаем наконец-то установилось всеобщее счастье.

Обитатели Города Солнца — солариты, верхушка нового коммунистического мира — живут и в ус не дуют под чутким руководством Главинформбюро. Граждане рангом пониже обретаются в рабочих поселках, где и нравы помягче, и управляющие гиперкомпьютеры не так рьяно лезут в людскую жизнь. Те же, кто совсем против всего на свете, давно выброшены в «свободные зоны» — места злачные и жутковатые. Населяют зоны по большей части уродливые мутанты, и их грязные немытые рожи ни в какое сравнение не идут со светлыми ликами соларитов. Да вот только обитатели мировой верхушки тоже не столь симпатичны, как кажутся. Фактически разница между ними и всем остальным миром в том, что посредством чипов, вживленных всему населению, людям Города Солнца наводят сложную галлюцинацию, призванную скрыть нищету и уродство. На самом же деле среди соларитов даже нет женщин. Зачем, когда людей давно клонируют? Эдакий «Волшебник Города Солнца»…

Немного смущает, что после двух изобретательных историй с залихватскими приключениями в мире светлого соларитского завтра А. Тюрин преподносит читателям третью вещь, давшую имя всей книге. «Топор гуманиста» очень странное и непонятное повествование про эмигранта в Канаде, спасшего Америку и, в частности, ФБР от информационной мафии. Мафия вживляла всем чипы, а герой мафию победил.

Станислав ГИМАДЕЕВ

ПРИНЦИП ЧЕТНОСТИ

Москва: Вече, 2003. — 448 с.

(Серия «Параллельный мир»).

5000 экз.

Интересный роман С. Гимадеева вырос, как мне кажется, из нескольких фраз повести братьев Стругацких «Пикник на обочине»: «Я знаю, рассказывают, что в Зоне будто бы кто-то живет. Какие-то люди… Будто Посещение застигло их тут, и они мутировали… приспособились к новым условиям». Вот и в «Принципе четности» герои тоже приспособились. Хотя и не мутировали. В романе Гимадеева к жизни в абсурдных, не совсем человеческих условиях притерпелся почти целый российский городок.

Некогда накрыл городской квартал невидимый купол («Оболочка») и теперь не выпускает наружу ни одно разумное существо. Так возникла Резервация — одна из Сорока существующих по всему миру. В Резервации четко соблюдается странное правило: внутри нее должно находиться обязательно четное количество жителей (тот самый «Принцип четности»). Если же количество оказывается вдруг нечетным (скажем, умер кто-нибудь), тогда появляется возможность выбраться за пределы замкнутого круга.

Роман «Принцип четности» напоминает некоторые произведения еще «перестроечных времен», когда авторы вдохновлялись ощущением искусственной оторванности СССР от остального мира. Отсюда и размеренный темп повествования, и пристальное внимание фантаста к психологии героев, и долгие беседы, которые ведут персонажи. Однако опубликована книга была сейчас, в наши времена. И пришлось автору под конец устроить «разоблачение черной магии» — разрубить завязавшиеся детективные узлы и все разъяснить непонятливому читателю. Фантаст даже дал намек на то, что «Оболочка» — произведение некоего инопланетного разума. Может, и не стоило этого делать, ведь не объясняется произошедшее ни в «Пикнике на обочине», ни в «Улитке на склоне» Стругацких. Пусть бы читатель поупражнялся в развитии собственной фантазии. Хотя, с другой стороны, можно понять и автора «Принципа четности» — современный «потребитель литературной продукции» обычно предпочитает ясность.

Ольга ЕЛИСЕЕВА

ЛЕДЯНОЙ КРУГ

Москва: Вече, 2003. — 432 с.

(Серия «Магические письмена»).

5000 экз.

«Ледяной круг» очень напоминает первый роман Ольги Елисеевой «Хельви — королева Монсальвата». Тот же мир — земное Средневековье с альтернативной географией и топонимикой. Та же вертикаль — вселенская борьба света и тьмы. И даже главные герои словно пришли из дебютной книги. И тут, и там — король и королева, каждый со своими «закидонами». И тут, и там — династический брак, постепенно перерастающий в большую и чистую любовь. И тут, и там — интриги и очень много магии.

Король Арелата Арвен, сам того до поры не ведая, оказывается последней надеждой сил Добра — Ледяного круга, мистического братства северных рыцарей. Мир вот-вот захватят полчища древнего демона — Хозяина луны, которому служат темные маги, султаны Харрада, дикари-язычники фейры (описание жестокостей последних занимает немалое место в романе — и чувствуются здесь вполне злободневные намеки).

Но чтобы вступить в Ледяной круг, Арвен должен жениться на принцессе Астин, и вот тут-то разыгрываются психологические коллизии, в которых есть место и комедии, и драме. Вписанные в динамичный сюжет, Арвен и Астин то и дело спасают друг друга, сражаются, интригуют, ссорятся и мирятся. Однако всерьез переживать за них трудно — с самого начала ясно, что все враги будут разбиты, победа окажется за нами, и вообще грянет хэппи-энд.

Книга сделана профессионально — хороший язык, грамотно выстроенная композиция. Она найдет своего читателя, поскольку является сплавом традиционной героической фэнтези и женского романа. Однако для Ольги Елисеевой, автора «Сокола на запястье» и «Деренуара — моря света», новый роман, скорее, отступление. Елисеева, несомненно, умеет писать куда глубже, сложнее — ив психологическом, и в метафизическом плане.

Хочется верить, что в следующих своих книгах Елисеева не разочарует взыскательного читателя, и книги эти не захотят вписываться в стандартные фэнтезийные схемы.

Александр ЗЕРКАЛОВ

ЕВАНГЕЛИЕ МИХАИЛА БУЛГАКОВА

Москва: Текст, 2003. — 189 с.

А. Зеркалов — литературоведческий псевдоним Александра Мирера, знаменитого фантаста и критика. Издательство «Текст», в котором А. Мирер работал последние годы жизни, наконец выпустило лучшую литературоведческую работу писателя, впервые увидевшую свет в 1988 году в США.

«Евангелие…» можно назвать филологическим детективом, читатель которого с первых страниц ощущает, что оказался в компании благожелательного, высокообразованного и тактичного собеседника.

Монография посвящена исследованию той части «Мастера и Маргариты», которую сам Булгаков называл «роман о Понтии Пилате». Почему так важны и значимы ершалаимские главы книги и какова их роль в структуре романа? Почему действие, начавшись в Москве, четырежды перебивается этими главами? Почему такой разительный контраст между московскими и ершалаимскими главами: в первом случае перед нами сказочность, буффонада, тогда как во втором — реалистичность, стилистическая сдержанность? Вопросов много, и центр их один — этико-религиозная концепция романа. Роман о Пилате рассматривается через призму обширного корпуса первоисточников, к которым обращался Булгаков: Евангелие, Талмуд, труды древних историков и более поздних авторов. Исследователь реконструирует метод, использованный писателем: скрупулезно-точное воспроизведение исторических деталей. Зеркалов демонстрирует, что благодаря «безупречным деталям» происходит «нагнетание достоверности» изображаемого — равно как и повышается фантастичность, притчевость всего повествования. Отдельные сюжетные ходы, ювелирно анализируемые в книге, предстают совсем в ином свете, чем при обычном, традиционном чтении, обретают историческую и эстетическую многомерность.

Книга А. Зеркалова лишена однозначности; автор, в отличие от многих историков литературы, не стремится к каким-то заранее сформулированным выводам. Его цель — поиск истины, но не абсолютной, а ведущей к новым горизонтам познания.