История, которую вам предстоит прочитать, была изложена во второй из рукописей, обнаруженных мной на самом дне старинного металлического сундука, попавшего в мои руки несколько лет назад. Первую рукопись я опубликовала под названием «Ученица Шерлока Холмса». В предисловии к ней я уже отмечала, что не имею ни малейшего представления о причинах, заставивших неизвестного отправителя избрать именно меня получателем этого объемистого сундука, содержащего множество разнообразнейших вещей, от изумрудного ожерелья до крохотной фотокарточки с полустершимся изображением молодого человека в армейской форме времен Первой мировой войны.

Среди других загадочных вещиц — монета с дырочкой для шнурка, стертая до неузнаваемости с одной стороны и с нацарапанным на другой именем IAN; рваный шнурок от ботинка, заботливо скрученный в моточек и перевязанный; огарок восковой свечи… Но наибольший интерес, даже для такого человека, как я (а надо вам сказать, что я отнюдь не являюсь поклонницей Шерлока Холмса), вне всякого сомнения, представляли рукописи. Те из вас, кто читал первую часть, безусловно, знают, что там раскрывались неизвестные ранее страницы биографии пожилого, уже удалившегося на покой Холмса и рассказывалось о его юной ученице Мэри Рассел.

Обнаруженные в сундуке документы являются рукописями в прямом смысле слова, ибо все записи выполнены от руки, на бумаге разного формата и качества. Прочитать некоторые рукописи не составило труда, но иные, особенно две из них, заставили меня попотеть и поломать голову. Труднее всего мне пришлось с историей, изложенной в книге, которую вы сейчас держите в руках. Очевидно, она неоднократно пересматривалась и перерабатывалась автором; от некоторых страниц оторваны куски, тут и там приклеены многочисленные клочки бумаги разного формата; а первоначальный текст во многих местах был вымаран настолько тщательно, что не представлялось ни малейшей возможности его воссоздать. Да уж, тяжело далась эта книга госпоже Рассел.

Еще раз подчеркиваю, что не имею ни малейшего представления о причинах, по которым ко мне попали все эти вещи. Полагаю, однако, что отправитель — не исключено, что им был сам автор рукописей — еще не покинул этот мир. Среди многочисленной корреспонденции, полученной мною после выхода в свет «Ученицы Шерлока Холмса», в мой почтовый ящик попала и открытка, отправленная из Утрехта. Старинная почтовая открытка с черно-белым фотоснимком. Каменный мост над рекою, длинная лодка. На корме стоит мужчина с шестом, на носу лодки сидит женщина в платье времен короля Эдуарда VII^{1}. Три лебедя скользят по глади тихой реки. На обороте напечатано: «ОКСФОРД». А рядом почерком, весьма схожим с тем, каким написаны манускрипты, начертаны мое имя и еще два слова: «Продолжение следует».

Я тоже надеюсь на это.

Лори Р. Кинг

Насадив колпачок на ручку, я швырнула ее в ящик и с удовлетворенным вздохом откинулась на спинку стула. Наконец-то завершен многомесячный труд, утверждающий меня в качестве серьезного исследователя. Но главное даже не в этом. Работа помогла мне перенести надоедливые рождественские «увеселения» и «развлечения». Слава Богу, заканчивался последний год управления моей тетушки тем, что она рассматривала как семейный бюджет. И теперь впереди у меня была целая неделя свободы от всяких обязательств, от всякой ответственности. А уже в воскресенье мне исполнится двадцать один год: я стану наконец совершеннолетней, получив все соответствующие права и привилегии. Вскипающее ликование я подавила немудрящими действиями, а именно: встала и подошла к комоду.

Тетушка моя, надо сказать, хотя и еврейка по крови, но давно отринула наследие предков и с энтузиазмом новообращенного всячески декларирует свою верность святыням англиканского вероисповедания. В результате ее представления о Рождестве сильно отдают Диккенсом и полуязыческими саксонско-готскими обрядами. Последний год ее так называемого опекунства совпал с первым годом после окончания Великой войны; всеобщий духовный подъем сочетался с материальными и кулинарными излишествами, ибо наконец-то отменили карточки на сахар, масло и мясо. Прикрываясь необходимостью упорной работы, я уклонилась от большей части праздничной программы. Но как быть сейчас, когда пишущая машинка моя смолкла? Остается лишь сбежать. Куда именно? Ну, тут я ни минуты не колебалась: конечно же, к моему другу и наставнику, партнеру и товарищу по оружию, к Шерлоку Холмсу. Скоро я его наконец увижу! Отсюда нетерпение, отсюда ликование.

Презрев осточертевшие шелка с бархатами, я решительно извлекла из шкафа один из проеденных молью костюмов отца. Так, спасенный от чердачных мышей шерстяной свитер уже натянут поверх удобной полотняной рубашки. На руки наденем теплые кожаные перчатки с мягкой подкладкой, косы спрячем под просторную твидовую кепку. Постояла, подумала немного. Все-таки я уезжаю на несколько дней… Мало ли что… Взяла теплый шарф, запасную пару шерстяных носков. Извлекла из-за стенной панели кожаный кошелек с сэкономленными деньгами… Что ж, купюр и монет накопилось немало. Кошель засунула в карман вместе с огрызком карандаша, несколькими сложенными листками бумаги и небольшой книжечкой. Рабби Акива — мой любимый собеседник. Последний взгляд на скромное прибежище — и вот уже я направляюсь к черному ходу, держа в руках башмаки на резиновой подошве.

Родня моя в гостиной развлекалась настольными играми, кое-кто в блаженном полусонном состоянии переваривал обильные дары волхвов. Наткнулась я лишь на багроволикую повариху да на ее затюканного помощника. Эти двое были углублены в приготовление очередной трапезы и лишь рассеянно ответили на мои приветствия. Будучи рачительной хозяйкой, я задалась вопросом: сколько следует платить людям, которые работают в день, когда всем положено отдыхать? А вот и поношенное пальто, спрятанное в шкафу под лестницей. Оставив жарко натопленный, переполненный людьми и эмоциями дом, я полной грудью вдохнула свежий, холодный морской воздух суссекских береговых холмов. Любуясь покидавшим мой рот туманом и прислушиваясь к похрустыванию не успевшего растаять ледка под ногами, я быстро одолела пять миль, отделявших мой дом от коттеджа Холмса. Впервые после окончания семестра в Оксфорде я чувствовала себя свежо и бодро.

Холмса дома не оказалось.

Дверь открыла миссис Хадсон. Мы расцеловались, я похвалила ее вышивку и поинтересовалась, где же ее знаменитый передничек. В ответ старушка проворчала, что передничек — форма служебная, а сейчас мистера Холмса нет и она не на службе. На это я заметила, что тогда ей следовало бы оставаться в переднике круглые сутки, и предложила бросить Холмса ко всем чертям и через неделю перебраться ко мне, вести мое хозяйство. Мы дружно рассмеялись, и добрая старушка поставила чайник на огонь.

— Мистер Холмс уехал в город, — сообщила миссис Хадсон. — Напялил невообразимую кучу самой дикой безвкусицы, обмотался двумя шарфами и увенчал себя драной шелковой шляпой. Подумать только! В город в таком виде! — Осуждающе вздохнув, она предложила мне к чаю лепешки и булочки.

— Булочки уже готовы?

— Есть вчерашние, да я мигом и новых напеку.

— Нет-нет, только не сегодня! Булочки можно подогреть, они на второй день еще и лучше!

Миссис Хадсон не стала настаивать и занялась сервировкой стола. Я тем временем поднялась к Холмсу и осмотрелась в его кабинете. Как я и ожидала, он захватил с собой в город перчатки и штырь для выковыривания камней из копыт. Очевидно, покидая дом, он собирался управлять кебом. Напевая под нос, я вернулась в кухню.

Сплетничая, мы с миссис Хадсон разогрели булочки. Время протекло незаметно, и вот я уже направляюсь на вокзал, чтобы успеть на поезд 16.43 на Лондон. Желудок отягощают булочки с маслом и джемом, пара анчоусов, два куска рождественского торта, в кармане — сухой паек в вощенке.

Иной раз я удивлялась, почему столь внимательный и наблюдательный народ, как железнодорожные служащие, вот, скажем, дежурный по станции или кассир, не обращали внимания на парочку весьма странных персонажей, разного пола и возраста пассажиров, появляющихся на платформе как вместе, так и поодиночке. Лишь в прошлое лето я поняла, что жителям нашего городка и в голову не приходило сопоставить нескладного парня с какой-то местной фермы с девицей в твидовом платье и шляпе «колоколом», ездившей в течение учебного года в Оксфорд и иногда покупавшей булочки и пирожные, а то и пинту «горького» у местных торговцев. Полагаю, что, появись в городке репортер «Ивнинг стандарт» и предложи он местным жителям сотню фунтов за сведения об их соседе, знаменитом детективе, журналист лишь увидел бы озадаченные физиономии и услышал недоуменные вопросы: а кого это он имеет в виду?

Впрочем, я отвлеклась.

Прибыв в Лондон, я взяла такси — автомобиль, чтобы не тыкаться носом в спину кучера — и направилась в конюшню, в которой Холмс обычно брал кеб. Хозяин меня уже видел неоднократно.

— Да, — сообщил он, — этот джентльмен нынче вышел на работу. Причем сегодня был у меня уже дважды.

— То есть он уже сдал упряжку? — разочарованно протянула я.

— Вишь ты, паренек, коняга колено сбил, дак он вернулся да заодно и тачку сменил, хэнсом^{2} взял, вот какая история. Денек-то нынче поганый выдался, много не зашибет, хошь не хошь — вшивый грош, зря это он… Одно дело летом, под выходной, а то… зря корячиться только будет.

Я кротко внимала словам конюшего, пытаясь представить, как бы он, интересно, беседовал с эффектной девицей.

— Хэнсом, значит?

— Точно. Уж он-то управится. — Собеседник мой, казалось, пытался сопоставить лихость человека, которого он знал под именем Бэзила Джозефса, с отсутствием у него деловой сметки. — Жеребец-то, правда, ему сегодня попался… упрямая скотина, и не запрягали мы его раньше ни разу. Да, ишь ты, Джозефе дело знает, управится. — Чтобы подтвердить свою уверенность в лихом кучере, конюший залихватски харкнул в издававший ароматы канализационный сток.

— Что ж, хэнсомов на улицах не так уж много, я его, пожалуй, разыщу. Можете описать коня?

— Здоровенный гнедой, на лбу продрись белая, три чулка, левая задняя бабка темная. Глаза, как у дьявола, только их не видать, глаз-то, в шорах он. — Мой собеседник метко выстрелил из правой ноздри, послав вслед за плевком соплю, и добавил: — А номер ихний — два-девять-два.

Я отблагодарила его за информацию монетой и пырнула в людские водовороты Лондона.

Поиски экипажа № 292 — задача не столь безнадежная, как может показаться с первого взгляда. Миссис Хадсон полагала, что Холмс вряд ли отправился в Лондон по делам, следовательно, сегодня он управлял лошадью для тренировки и развлечения. Это означало, что мой друг, скорее всего, отправится в сторону Ист-Энда, а не, скажем, к Сент-Джонс пуд и уж, во всяком случае, не на Пикадилли. Все же район поиска оставался обширным. Не один час я провела, торча под фонарями, вытягивая шею и пытаясь разглядеть белые носочки на бабках гнедых лошадей — казалось, они все ради такого случая напялили носочки. От наблюдений постоянно отвлекали молодые — и не слишком молодые — особы женского пола, стремящиеся подружиться со мною. Наконец, уже после полуночи, наш диалог с очередной молодой леди прервали цокот копыт, стук колос по мостовой и знакомый голос, освободивший меня от обязанности исследовать очередную тягловую силу.

— Аина-Лиза, дорогая, молод этот парнишка даже для тебя. Разве не видишь, он ведь еще ни разу бороды не брил.

Собеседница моя резко повернулась на голос. Я вежливо извинилась и шагнула к экипажу. Внутри сидел пассажир — или даже двое? Холмс сдержал лошадь, перехватил вожжи в правую руку, левую протянул мне. Моя несостоявшаяся подруга подвергла великого сыщика шквалу ругательств, от которых осыпалась бы еще не облупившаяся краска хэнсома, если бы Холмс не отбил атаку потоком не менее сочных выражений, не содержавших, однако, ни одного нецензурного слова.

Крен экипажа заставил лошадь всхрапнуть и вильнуть, из-за потрескавшегося стекла на меня уставилось нахмуренное усатое лицо. Холмс оставил в покое проститутку и переключился на жеребца. Свои энергические словоизлияния он сопроводил резким движением вожжей, в результате чего выровнял шаткое средство передвижения. Я и сама не заметила, как оказалась в повозке.

— Добрый вечер, Холмс.

— Добрая ночь, Рассел, — поправил он меня.

— Вкалывать изволите? — Понятно, великий детектив не «на деле», ибо в этом случае он бы не подобрал меня с мостовой.

— «Вкалывать!» — Холмс неодобрительно покосился на меня. — Дорогой Рассел, вы не в Америке. Нет, я не на работе. Освежаю навыки управления лошадью и экипажем.

— Значит, решили проветриться?

— «Проветриться…» — Он возмущенно фыркнул. — Эти американизмы режут мое британское ухо, Рассел.

— Ну, хорошо, хорошо. Развлекаетесь?

Он снова покосился в мою сторону, на этот раз оценивая гардероб.

— Тот же вопрос я мог бы адресовать вам.

— Ответ положительный. Развлекаюсь, получаю удовольствие, наслаждаюсь. — И я устроилась поудобнее, насколько это было возможно.

Городская жизнь в этот час замирала, на улицы спускалась тишина. Трястись в восьми футах над грязной лондонской мостовой — вовсе не самое неприятное ощущение в жизни. Мерный перестук подков и колесных ободьев, холод, достаточный для того, чтобы убить уличную вонь, но не щиплющий за нос и за пальцы. Я уставилась на чуткие пальцы Холмса, реагирующие на капризы вздорного коня с такой же точностью, с какою они отмеряли химические реактивы или ощупывали поверхность орудия убийства.

— Холмс, в холодную ясную ночь ваш ревматизм ведет себя так же, как и в туман?

Холмс смерил меня ироническим взглядом. Такое начало беседы его не смутило. Хотя этого человека вообще очень трудно смутить.

— Рассел, вы меня растрогали. Тащиться из Суссекса, торчать на промерзшем перекрестке, завязывать сомнительные знакомства, рисковать подхватить пневмонию — и все это ради того, чтобы поинтересоваться моим драгоценным здоровьем! Однако мы можем побеседовать и о том, для какой надобности вы прибыли в Лондон.

— У меня вовсе нет никакой надобности, — с жаром заверила я друга. — Просто я уже завершила свой труд, закончила раньше, чем планировала. Решила направиться к вам, чтобы не слушать дурацких излияний своих близких. Вас дома не оказалось, и я поехала в город. Можете считать это моим капризом, — заключила я твердо и уверенно. Возможно, чрезмерно уверенно. И поспешила сменить тему: — А чем вы, собственно, здесь занимаетесь?

— Держусь за вожжи, — усмехнулся он, и я поняла, что тему сменить не удастся. — Смелее, Рассел. Вы до меня семь часов добирались. Или, лучите сказать, шесть лет?

Я разозлилась не на шутку. Этот скептик-всезнайка вечно умудрится испортить настроение! Хотя, конечно, за это время можно было бы уже и привыкнуть.

— Что вы такое несете, Холмс? Я отдыхаю от отдыха. Сбежал от скучного веселья. Во всяком случае, отдыхал, пока вы мне все не испортили. Холмс, вы иногда бываете просто несносны!..

Холмс нисколько не обиделся на мою вспыльчивость. Он с улыбкой посмотрел на меня. Я нахмурилась и отвернулась.

— Значит, вы меня выслеживали, оттачивая свой талант следопыта?

— И наслаждаясь свободой, — добавила я.

— А вот и неправда, Рассел.

— Холмс, вы невыносимы. Если я вас раздражаю, вам достаточно притормозить и дать мне возможность спрыгнуть.

— Ах, Рассел, Рассел…

— Черт побери, Холмс, неужели, если бы меня мучил какой-то вопрос, я не задал бы его, как только вас обнаружил?

— Да, вы уже собрались с духом, но обстановка не сложилась, момент не выпал, инерция пронесла…

— И что это за вопрос? — выпалила я, со злостью буравя глазами своего друга.

— Полагаю, вы хотите, чтобы я на вас женился.

Я чуть не свалилась на мостовую.

— Холмс! Да как вы… Да что вы себе…

Люк в крыше хэнсома приоткрылся, и промеж вожжей на нас уставились четыре глаза, освещенных слабым светом повозки и уличных фонарей. Одна пара глаз сверкает из-под котелка, другая увенчана пестрой неразберихой искусственных цветов. Рты нараспашку, как будто не в состоянии пережевать нелепый диалог двух странных существ мужского пола.

Холмс одарил пассажиров чарующей улыбкой и приподнял шляпу.

— Слушаю вас внимательно, сэр! — заверил он обладателя котелка, сползая в густой акцент кокни.

— Не могли бы вы пояснить смысл вашего высказывания, невольно подслушанного мною и моей супругой? — Голос пассажира дышал недоумением; в нем слышались нотки оскорбленной невинности.

Холмс рассмеялся.

— Да, да, сэр, понимаю ваше недоумение. Звучит занятно, занятно. Любители мы. Клуб у нас такой. Кружок драматический. Вот, пьесу репетируем. Ибсен, слышали? Извините, что обеспокоили, сэр.

Четыре глаза, казалось, не желали верить ни Холмсу, ни Ибсену, однако крышка люка медленно опустилась и погребла их под собою. Холмс продолжил свой дурацкий смех, я нерешительно присоединилась к его деланному веселью.

Отхохотавшись, Холмс сменил тему.

— Итак, Рассел, этот добрый господин и его милая жена следуют к номеру семнадцать по Глэдстон-террас. Напрягите память и подскажите вашему покорному слуге, где это обиталище находится.

Тренировка на местности. Я напрягла память, представила себе карту города.

— Еще девять улиц, а потом налево.

— Десять. Вы, конечно же, забыли Холикоум, Рассел.

— Прошу прощения. Незнакомая местность.

— Да что вы говорите! — поджал губы Холмс. Его внезапно проявляющаяся викторианская чопорность иногда заставала меня врасплох.

Холмс свернул в какой-то боковой проезд и остановил экипаж. Пассажиры выпрыгнули из хэнсома, как будто за ними гнались разбойники, и, не дожидаясь сдачи, скрылись в темном доме. Холмс выкрикнул свое «спасибо» в сторону захлопнувшейся двери. Кирпич кладки и оконные стекла презрительно отбросили его благодарность и рассеяли ее в ночи.

— Перебирайтесь вниз, Рассел.

И вот мы уже сидим внизу, прикрыв колени лохматой полстью. Возвращаться в конюшню Холмсу вздумалось по еще более темным и грязным улочкам, экипаж трясло и раскачивало из стороны в сторону, но я почувствовала себя уютно и даже задремала.

Холмс, казалось, только этого и дожидался.

— Итак, Рассел, вернемся к вашему вопросу.

Трудно отпихнуться от соседа в тесной повозке, сидя с ним под одним куском ткани, но я все-таки умудрилась это проделать.

— Вы ведь ярая сторонница эмансипации женщин, Рассел. Неужели вы не сможете сформулировать и огласить свою позицию в столь мелком, незначительном вопросе?

— Мелком? Незначительном? — Этот провокатор умышленно вызывал меня на взрыв. — Сначала вы вкладываете этот вопрос в мои уста, затем придаете ему оскорбительный оттенок и унижаете меня. Не знаю даже, с чего… — Я запнулась и умолкла.

— С чего вам в голову взбрела эта блажь? — любезно завершил мою мысль Холмс.

Прежде чем я смогла отреагировать на это новое оскорбление, из бокового проулка вырвалась тень, устремившаяся к ногам лошади. В тусклом свете уличного фонаря сверкнули показавшиеся ослепительно белыми зубы. Холмс вскочил так резко, что я чуть не слетела на пол. Вожжи оказались в его левой руке, правая взмахнула кнутом, рычание мгновенно сменилось жалким визгом. Одновременно лихой возница Джозефе выровнял лошадь, мощная шея которой заблестела от пота. Еще стоя, спокойным тоном, как будто ничего не случилось, Холмс продолжил свои излияния, размеренно добавляя в них по капле иронии:

— С чего, действительно? Неужто я дал вам повод заподозрить, что положительно отношусь к такого рода намерениям? Мне пятьдесят девять, Рассел, у меня свои привычки. Свобода и одиночество, размеренная холостяцкая жизнь. Не жертвовать же этим в угоду языкам сплетников, провожающих колючими взглядами нашу подозрительную пару. Или вы воображаете, что меня соблазнят прелести брачного ложа?

Терпение мое лопнуло. Я не могла более выслушивать его разрушающей дружбу, уничтожающей надежду — да, да, уничтожающей надежду! — болтовни. Швырнув прикрывавшую ноги дерюгу ему в физиономию, я уперлась ботинками в край экипажа, сгруппировалась, оттолкнулась и прыгнула назад. Болью отозвалось поврежденное плечо, но вот я уже на мостовой. Холмс сдерживает лошадь, но на долю животного сегодня выпало слишком много испытаний, оно не слушается. Я нагнулась, схватила с мостовой пустую бутылку и швырнула ее под ноги лошади, затем запустила булыжник в ее круп…

Когда Холмс справился наконец со своим жеребцом, я уже пересекла проулок, перемахнула через забор и свернула за угол. Теперь ему меня не догнать.

Ничего страшного не случилось. Это я осознала сразу же, как только спрыгнула с хэнсома, предоставив Холмсу обуздывать испуганную лошадь. С Холмсом без споров никак. Недели не проходило без ругани до хрипоты, без свирепых столкновений, иной раз и намного более жестоких, чем теперешнее, пославшее меня на ночные мостовые Лондона. Кажется, я представляла для знаменитого сыщика удобную отдушину, мальчика для битья, средство для разрядки. Особенно он раздражался, если заходило в тупик расследование, а еще больше — от вынужденного безделья. Похоже, сейчас сложилась именно такая ситуация. Когда мы встречались снова, то вели себя так, как будто ничего не произошло. До известной степени, так оно и было.

В тот момент я нуждалась, скорее, в компании для того, чтобы рассеяться и забыться, а не в товарище по оружию. С Холмсом же следовало биться, рядом с ним или против него. И вот я плетусь по темной улице в час ночи, по почти незнакомой местности. К черту Холмса, обойдусь и без него.

Еще двадцать минут — и я прижалась к входной двери какого-то дома, пережидая, пока удалится фонарь полицейского патруля, наслаждаясь парадоксальностью ситуации. Студентка самого престижного университета, блистающая успехами не только в учебе, но уже и в науке, которая через семь… нет, уже через шесть дней достигнет совершеннолетия и станет обладательницей того, что можно назвать состоянием, ближайшая подруга легендарного Шерлока Холмса — которого она к тому же только что оставила в дураках — прячется в чьей-то подворотне, выряженная пареньком из глубинки. Ни одна душа не ведала, где я, что со мной происходит, ни друзья, ни родственники. Опьяненная свободой, я скалила зубы во тьму, еле сдерживая счастливый смех.

Вот я снова шагаю по улицам. Никто не беспокоит, лишь две девы радости призывно улыбаются мне в какой-то сотне ярдов от места, где истекала кровью Мэри Келли, сраженная ножом Джека-Потрошителя. В ярде от того, что когда-то именовалось Рэтклиф-хайвэй, я грела руки над дотлевающими углями, оставленными торговцем жареными каштанами, подбирая упавшие и забытые им плоды. Лакомство богов! Услышав звуки музыки, вошла в полуночный кабак, заполненный мужчинами отчаянной наружности и женщинами, похожими на змей. Здесь клубами вился табачный дым и пахло алчностью. Я заплатила за вход, выпила половину положенной кружки мутного пива и вернулась на улицы, на свежий воздух. Переступила через тело — не мертвое, но пропитанное алкоголем. Увернулась от полицейских. Дрались коты, вопили пьяные, где-то кричал голодный ребенок, докричавшийся наконец до мамашиной груди. Дважды отпрыгнула от приближавшихся двухколесных экипажей. Во второй раз оказалась вовлеченной в высшей степени интересную беседу с семилетним цветком улицы, спасавшимся от пьяного родителя под ступеньками. Мы присели на булыжники, собиравшие грязь, казалось, со времен Большого Пожара, и беседовали на темы экономики и политики. Малыш поделился со мной своею черствой булкой и множеством полезных, с его точки зрения, сведений. Прощаясь, я вручила интересному собеседнику пятифунтовую банкноту, вызвав на его лице выражение крайнего недоумения.

Ночь в большом городе. Кошмарный сон невротика, засевшего в спокойной, тихой Южной Англии. Звезд не видать. У меня возникло ощущение, что никогда я еще в Лондоне не бывала, никогда не встречалась с соотечественниками, никогда не ощущала течения крови в жилах.

Пять часов утра. Еще темно. А ведь в июне в это время птицы уже давно отпели первые песни, фермеры трудятся в полях. Здесь и сейчас о наступлении утра можно судить по появлению разносчиков, стучащихся в окна клиентов, по грохоту колес водовозных бочек и молочных тележек, по запаху дрожжей из булочных. Отовсюду слышны голоса; тележки, телеги, грузовые автомобили и фургоны доставляют продовольствие для многих тысяч ртов. Целеустремленно шагают носильщики с громадными корзинами на головах. Мясной рынок Спиталфилдз отпугивает зловонием разлагающейся крови, и я сбегаю в районы, менее озабоченные торговлей. Но и здесь народ оживленно передвигается, слышны разговоры. Лондон течет куда-то множеством людских рек и ручейков, увлекая и меня, ничтожную безвольную щепку.

Щепку эту прибило в конце концов к барьеру, за которым обнаружилось какое-то окно в другой мир, многоцветный, движущийся, переливающийся, однако плоский, расплывчатый, нереальный, как ожившая картина импрессиониста. Окно это оказалось застекленной дверью. Дверь открылась, но впечатление двухмерности заключенного за нею мира не исчезло, даже усилилось благодаря хлынувшему оттуда букету запахов.

Находящаяся за дверью чайная заполнена людьми, деловито поглощающими чай, кофе, яичницу с беконом, подрумяненные тосты. Запахи эти бурно ворвались в меня, но не смогли заполнить мгновенно образовавшийся в моей утробе вакуум. Я робко протиснулась внутрь. Никто, разумеется, не обратил внимания на робкого сосунка. Рабочее братство готовилось к трудовому дню, позволив мне без помех протиснуться к незанятому столику у окна.

Одна-единственная тощая официантка с недостатком зубов, но с переизбытком рабочих рук и, как мне показалось, с двумя языками умудрялась обслуживать всю присутствующую публику и реагировать на оклики с разных сторон одновременно, причем не поворачивая головы. Она бухнула передо мною чашку сладкого чаю и приняла заказ на яичницу с жареным картофелем. Казалось, официантка меня даже не слышала, но это не помешало ей молниеносно доставить заказанную порцию.

Когда она снова появилась у моего локтя, я повторила заказ. Тут она удостоила меня взглядом и отпустила адресованную моим соседям шуточку относительно того, «с какого резона» у молодых людей появляется такой зверский аппетит. Со всех сторон поднялся хохот, который только усилился, когда публика заметила, как заалели мои щеки. Вторую порцию я умяла с таким же аппетитом, но уже несколько медленнее, наслаждаясь едой. Подчищая желток кусочком хлеба, я лениво подняла взгляд в окно и увидела знакомое лицо. Как выяснилось, меня тоже заметили и узнали.

Я поднялась, сунула официантке купюру и вышла на улицу.

— Мэри? Ты ли это?

Передо мною, растерянно моргая, стояла леди Вероника Биконсфилд, выпускница Оксфорда, старше меня на год. Не отличаясь сама красотою, она обожала красивые вещи и посвящала много времени и денег благотворительности. Одно время мы сблизились, но позже Вероника почему-то ко мне охладела. Я виделась с нею прошлой весною, а в сентябре мы обменялись письмами. Вид у нее был изможденный, измотанный, под глазами тени.

— Какая неожиданная встреча, Ронни.

Я взмахнула рукой и чуть не задела по носу здоровенного землекопа, выходившего из кафе. Он угрожающе нахмурился, но я залепетала извинения, и землекоп решил оставить меня в живых, экономя силы для предстоящего трудового дня. Ронни усмехнулась.

— Ты все еще вытворяешь эти фокусы с переодеваниями? Я думала, старое баловство уже забыто.

— «Коли лица наши прикрыты бородами, кто же подумает, что перед ним женщины?»

— Аристофан, — сразу вспомнила она. — Только ведь есть определенные удобства в женской одежде. Этот громила, например, мог тебя сейчас запросто проглотить.

— Лишь один-единственный раз мне не удалось выпутаться из щекотливой ситуации при помощи языка. Какая-то старуха во время войны пристала ко мне, почему я не на фронте. Вид у меня здоровый, и моим заверениям о непригодности к службе она не поверила. Старуха тащилась за мною, позорила на всю улицу, кляла мою трусость, заклинала отечеством и лордом Киченером.

Ронни смотрела на меня, не зная, верить или нет. А ведь я ее не обманывала! Древняя леди тогда, помню, пылала негодованием, а Холмс, шагавший рядом со мною, от души веселился. Не знаю, поверила мне Ронни или нет, однако она рассмеялась и подхватила меня под руку.

— Очень рада тебя видеть, Мэри. Я направляюсь домой. Если никуда не торопишься, приглашаю на кофе.

— Никуда не тороплюсь. Свободна, как вольная птица. Для кофе во мне места нет, но с удовольствием посещу твою квартиру и, в частности, твой туалет.

Она снова засмеялась.

— Еще один недостаток мужского гардероба?

— Самый существенный, — вздохнув, подтвердила я.

— Идем.

На улицах уже почти рассвело, но когда мы свернули во двор, на нас вновь навалилась тьма. Вокруг двора, середину которого отмечал капающий гидрант, толпился десяток домов. Один из них выделялся своим видом. Попавшая в этот дом бомба не вызвала пожара, но перекрытия обрушились. Со стен свешивались оборванные обои, в двадцати футах над уровнем мостовой зацепилась углом рамы за крюк картина.

Я окинула взглядом окна уцелевших домов. Дети, множество детей абсолютно во всех домах, на всех этажах. Исцарапанные, в болячках, с постоянно беременными матерями и без отцов — или с вечно пьяными отцами… Вероника не случайно выбрала место проживания — это был упрек своей семье и себе самой, своеобразный зарок, данный населяющей эти трущобы бедноте. Но какое им всем дело до ее самоутверждения?

— Ронни, наверное, мое общество тебя компрометирует?.. Может, мне волосы распустить, чтобы стало ясно, что я женщина?

— Да кому какое дело, Мэри? Брось…

Она вытащила ключ, подобрала с пола бутылку с молоком и ввела меня в чистую, весьма просто обставленную квартиру. В помещении стояла пышная, обильно осыпанная украшениями рождественская елка, но комната не выглядела от этого веселее. Напротив, елка смотрелась как-то печально в этом безрадостном интерьере.

Я уже упомянула тягу Ронни Биконсфилд к прекрасному. Она обладала также и средствами, позволяющими удовлетворять эту наклонность, причем делала она это не из стяжательства или жадности — Ронни была одной из самых бескорыстных известных мне личностей — а из любви к совершенству. Дядя ее герцог, дед был советником королевы Виктории; в семье имелись три адвоката и один член верховного суда, отец — какая-то важная в Лондоне шишка, а мать посвящает все время искусству. Вероника в одиночку старается представить эту оторванную от земли семью на поверхности нашей грешной планеты. Уже на младших курсах она участвовала во всяческих проектах вроде обучения азбуке неграмотных женщин или в кампаниях против жестокого обращения с животными.

Внешность Ронни — главный источник ее огорчений. Низкорослая, коренастая — даже толстая, с широким носом и негнущимися волосами… Ее можно было бы назвать уродкой, если бы не глаза, светившиеся добротой и юмором. Но теперь и глаза угасли.

Верхний этаж ее дома более соответствовал характеру хозяйки. Полы блестели, ковры радовали глаз толщиной, пушистостью и красочной гаммой. Завораживала странность подбора мебели и декора. Стройный, поджарый германский стул XX века и канапе «Людовик XIV» на расшитом шелком китайском ковре, полосатая египетская ткань на викторианском шезлонге, на одной стене — коллекция рисунков XVIII века, напротив — абстрактные композиции, если не ошибаюсь, Пауля Клее. Выглядела эта странная на первый взгляд компания ненавязчиво и естественно, как преподаватели разных дисциплин на курсовом вечере или как группа экспертов разных специальностей, болтающих в неформальной обстановке.

В доме электрическое освещение, яркий свет подчеркивает усталое, осунувшееся лицо моей подруги. Судя по одежде, она, конечно, вернулась не со светского раута, а из какого-то благотворительного рейда.

— Да, — подтвердила Ронни, доставая кофейный сервиз. — Посещала подопечную семью. Их тринадцатилетнего сына арестовали. Он украл бумажник у свободного от службы полицейского.

— Разумеется, по незнанию? — усмехнулась я. — Значит, новичок.

— Конечно. Кроме того, не слишком умен.

Пальцы ее тряслись от усталости, она чуть не уронила чашку.

— Бог мой, Ронни, да ты с ног валишься. Мне лучше уйти и дать тебе отдохнуть.

— Нет! — выкрикнула она и все-таки выронила чашку. Мы уставились на россыпь костяного фарфора. — Да, я устала, это верно… Но я так хотела с тобой поговорить… Видишь ли… Нет, даже думать об этом не хочется! — Вероника опустилась на колени и принялась подбирать осколки.

Очевидно, ее удручало что-то более серьезное, чем бессонная ночь или заботы о незадачливом воришке. Я уже догадалась, что Ронни собирается излить мне душу и втайне вздохнула, распростившись с мечтами о свободе. Тем не менее, я готова была помочь ей.

— Ронни, я тоже чертовски устала. Я уже почти двенадцать часов на ногах, так что мы обе нуждаемся в отдыхе, давай я на диване прилягу.

На ее липе отразилось облегчение. Мы убрали осколки и отправились спать.

В диване нужды не было, у Ронни в доме имелись гостевая спальня и прекрасная ванна, в которой я отмочила свои гудящие ноги, прежде чем растянуться в удобной кровати.

Когда мы прибыли, служба уже давно началась. Мы пристроились в последнем ряду. Зал и аудитория напомнили мне, скорее, театр, нежели церковь. И стулья расставлены рядами, как в театре.

На сцене — она, кстати, тоже театрального типа — крохотная женская фигурка. Светлые волосы, светлое, почти белое, с легким персиковым оттенком длинное платье… даже, пожалуй, не платье, а какая-то жреческая хламида. Одеяние играет бликами, отражает свет направленных на женщину прожекторов. Речь ораторши ничем не напоминала проповедь в ее классической форме. Она говорила негромко, иногда чуть ли не себе под нос, однако все сказанное мы без усилий воспринимали со своих мест.

— Вот как все это началось, — повествовала женщина. — Однажды солнечным воскресным утром я зашла в церковь и услышала громовую проповедь. Громадный, эффектный проповедник цитировал Первое послание коринфянам. «Жены ваши в церквах да молчат», смаковал он. — Она выдержала паузу. — Я промолчала, но не могу сказать, что мне это понравилось.

По аудитории прокатился смешок. Слушатели живо откликались на это выступление… проповедь? Я окинула взглядом присутствующих. Из трех с половиною сотен лишь два десятка мужчин. Трое из сидящих поближе ко мне явно чувствуют себя не в своей тарелке. Еще двое нервно смеются. Один лихорадочно марает репортерский блокнот, и лишь один явно млеет от наслаждения. Приглядевшись, я, однако, засомневалась, мужчина ли он.

Проповедница дождалась тишины и продолжила:

— Я все же ощутила благодарность к этому крупному и шумному господину, хотя и не сразу, а по некотором размышлении. Почему он не хочет, чтобы я раскрывала рот в церкви? Что, по его мнению, я произнесу? Чего он боится?

Абсолютная тишина.

— Почему, почему этот человек боится меня? Вот я, едва пять футов с каблуками, и вот он, шестифутовый здоровяк, вдвое толще меня, с университетской степенью (я покинула школу в возрасте пятнадцати лет), взрослый человек, отец семейства, владелец просторного дома со всеми удобствами — и я, двадцатилетняя девица, ютящаяся в квартирке без горячей воды. И он меня боится. Боится, что я открою рот и он превратится в посмешище. Или что Бог его превратится в посмешище? Как тут не призадуматься… И знаете, к какому я пришла выводу? Да, да, этот великолепный мужчина с великолепно поставленным голосом, ораторствуя в своей великолепной церкви, дрожал за себя и за своего великолепного Бога. Он боялся меня!

Аудитория вновь заволновалась, и женщина подняла руку.

— И знаете, ведь он не зря боялся!

На этот раз она засмеялась вместе со всеми. Засмеялась над собой, над абсурдностью описанной ситуации.

— Во мне боролись противоречивые желания. Хотелось встать и задать ему неудобные вопросы, заставить его выглядеть дураком. Но какая в том радость? Человек работал для Бога, работал с Богом, думал о Боге, жил с Богом, но не доверял этому Богу. Не верил в него! Он боялся, что его Бог не выдержит вопросов, критики, сомнения. Он сомневался, сможет ли его Бог принять в свои объятия всех и каждого, больших и малых, верящих и ищущих веру, мужчин и женщин.

Она отошла к столику, отпила из стакана и вернулась на середину сцены.

— Книга Бытия знакомит нас с двумя методами создания человеческих существ. В первой главе Господь произносит слово, и сила этого слова столь велика, что оно воплощается. Оно становится светом и тьмой, солнцем и луной, горами, деревьями, животными, едва оставив уста Господни.

Во второй главе мы видим Бога в переднике горшечника. Он месит липкую глину и лепит человечка.

Она сверкнула наманикюренными ногтями, очертив контуры вылепленной Богом фигурки, и резким движением отмела ее прочь.

— Тот же Бог, но по-разному рассказывается о Его творении. Однако ни в одном из этих двух повествований не говорится, что мужчина лучше женщины. Бог создал человека — человечество — по образу и подобию своему, он создал мужчин и женщин, не только одних мужчин.

В зале заволновались, и она повысила голос.

— А другая версия, с Богом-скульптором? Все вы, конечно, с детства усвоили, что раз женщина создана из ребра мужчины, то и должна ему подчиняться, а он должен ее защищать. Слыхали, конечно, эту чушь?

Выступавшая настолько владела голосом, что, произнеся последнее слово, извлекла из аудитории как смех, так и несколько возмущенных возгласов.

— Если рассуждать логично, то женщина была дана Адаму не как слуга и рабочая лошадь, наделенная даром речи. Бог осознал, что творение его несовершенно, и потому он разверз созданное человеческое существо и создал из него Еву, венец творения.

Теперь ей пришлось кричать.

— Вот чего боялся этот крикливый проповедник. Он боялся услышать, что запрещать женщине открывать рот в храме Божьем — все равно что запретить солнцу светить. Но сейчас все изменилось, друзья мои! Созданные по образу и подобию Божьему, вы имеете право располагать своим разумом и телом своим. Вы — образ Божий, и я люблю вас. Увидимся в четверг, друзья мои.

Она махнула рукой и, в последний раз сверкнув своим одеянием, исчезла. Аудитория взорвалась сотнями голосов. Споры, смех, согласие, смущение… Ронни наклонилась к моему уху.

— Народ сейчас направится по соседству, чай с печеньем вкушать, а мы можем представиться ей, если хочешь.

Я не возражала. Выступление вызвало у меня массу самых разнообразных чувств, иной раз не самого приятного свойства, но над всеми этими впечатлениями возобладало любопытство. Женщина управляла аудиторией с опытностью поднаторевшего политика. Даже я, нехристианка, закоснелый циник, подпала под влияние этой феминистки-юмористки. Надо сказать, что феминистки крайне редко обладают чувством юмора. Глубоко убежденная в правоте дела, эта женщина находила в себе силы посмеяться над собой. Очевидно, что, оставив школу в пятнадцать лет, она не прекращала учиться. Ее отношение к Библии отличалось здоровым прагматизмом, ее теология при всем радикализме не гнушалась здравым смыслом.

Конечно же, я хотела встретиться с этой женщиной.

Мы с Вероникой направились против потока устремившихся к выходу, щебечущих и бурно жестикулирующих женщин, среди которых тут и там виднелись возмущенные мужские физиономии.

Стоявший возле незаметной двери мощный страж в униформе почтительно приложил два пальца к котелку и приветствовал Веронику по имени, меня же окинул внимательным взглядом. Помещение за дверью скорее напоминало театральную гримерную после представления, нежели церковную ризницу после службы. Какие-то молодые леди именовали друг друга «дорогушами», беседуя через головы других женщин, одетых в брюки и занятых осветительным оборудованием. По мере того, как мы пробирались в глубь помещения, лицо Вероники озарялось все более широкой улыбкой. Направленные на Ронни взгляды свидетельствовали об ее непререкаемом авторитете в этой организации. Меня — и особенно мое одеяние — рассматривали с выражением явного недоумения.

Вот за нами закрылась еще одна дверь, отрезавшая шум и суматоху. Теперь мы шагали по коридору, напоминающему кулуары дорогого отеля. Из глубокой ниши высовывалась пышная декоративная композиция из оранжево-бурых лилий и белых роз. Вероника бесцеремонно выдрала оттуда две розы и вручила одну из них мне. За углом она стукнула еще в одну дверь, из-за которой доносились женские голоса. Ответа не последовало. Вероника смущенно поиграла розой, постучала снова. На этот раз дверь приоткрылась, я увидела полную женщину лет пятидесяти в сером одеянии горничной, в накрахмаленном белом передничке и чепчике.

— Бонжур, Мари, — радостно воскликнула Ронни и шагнула вперед. Дверь перед ней распахнулась. Впустила горничная и меня, хотя и весьма неохотно.

Марджери Чайлд царила в помещении. С первого взгляда казалось, что в комнате собралось на совместное чаепитие с десяток подруг. Но достаточно было глянуть на физиономии почитательниц, на то, как они буквально пожирали глазами своего кумира, чтобы понять, что чай — последнее, о чем они в данный момент думали. Хозяйка чаепития окинула меня взглядом столь же внимательным, что и ее страж, однако ей на этот осмотр понадобилась доля секунды. Она тепло приветствовала Веронику. Ронни вложила ей в руку цветок с таким видом, как будто положила его на алтарь, и Марджери поднесла розу к носу, вдохнула ее аромат, прежде чем опустить на стол, к другим разбросанным среди чашек цветам.

— Рада тебя видеть, Вероника. В субботу чувствовалось твое отсутствие.

— Да-да, — расстроено покачала головою Рои ни. — Я старалась освободиться, но одно из моих семейств…

— Ох уж эти твои подопечные… Я сегодня размышляла над проблемой той девушки, Эмили. Нам надо с тобою это обсудить.

— Конечно, Марджери. В любое время.

— Спроси у Мари, когда я свободна завтра или послезавтра. Она это знает лучше меня. Ты сегодня не одна?

Вероника взяла меня за руку, подтянула поближе.

— Мэри Рассел, моя оксфордская подруга.

На меня смотрели синие, почти фиолетовые глаза, глубокие и спокойные, какие-то магнетические. Прекрасные глаза, единственное безупречное украшение лица Марджери Чайлд. Ее азиатские скулы, слегка смуглая шершавая кожа, слишком крупные зубы, сломанный когда-то и плохо сросшийся нос… — ко всем остальным чертам лица можно было придраться, и не без основания. И все же эти недостатки лишь усиливали привлекательность лица, живого и призывающего жить и бороться за него, а не просто любоваться. Эта женщина дышала уверенностью и энергией, слабых она подчиняла, сильным бросала вызов. Присутствующие явно ждали от меня изъявления знаков верноподданничества: возложения розы или еще чего-нибудь в том же роде.

Не сводя с нее взгляда, я засунула цветок себе в петлицу, выступила вперед, протянула руку и вежливо улыбнулась.

— Здравствуйте!

Почти незаметная пауза — и вот уже Марджери держит мою руку в своей. Преданные кроличьи взгляды присутствующих несколько меняют выражение, скользя по нашим сцепленным рукам и переходя на мою странную фигуру. Рукопожатие исследователя: она задерживает мою руку чуть дольше необходимого. В глазах проскальзывает веселая искорка.

— Добро пожаловать, Мэри Рассел. Спасибо, что зашли.

— Не за что, — чарующе улыбаюсь я.

— Надеюсь, вам понравилась моя проповедь?

— Да, было очень интересно.

— Прошу вас, чаю или иных напитков.

— Спасибо, непременно, — киваю я, не двигаясь с места.

— Мне кажется, вы нас чем-нибудь порадуете, — вдруг заявляет она тоном конферансье.

— Неужели? — делаю я изумленное лицо, однако не отнекиваюсь. Взгляды наши встречаются, и вокруг ее глаз вдруг стягиваются мелкие морщинки, хотя губы не шевелятся.

— Может быть, вы задержитесь ненадолго, когда мои друзья разойдутся? Нам найдется о чем потолковать.

Я отвечаю безмолвным поклоном и отхожу в уголок. Очень интересная женщина, может быть, не хуже Холмса.

Следующий час был бы невыносимо скучным, если бы не захватывающие подводные течения и интермедии беседы, которую направляла все та же Марджери. Этой группой она управляла так же уверенно, как и аудиторией во время проповеди, хотя и с несколько иной целью. В зале она поучала, побуждала, даже провоцировала. Здесь она выбрала для себя ипостась духовной матери-советницы, просветительницы круга избранных, сплоченного вокруг мудрой водительницы.

Включая меня, присутствовало четырнадцать женщин, самой старшей лет тридцать пять; все из состоятельных семейств, все более или менее привлекательные. И на всех наложило отпечаток разразившееся в Европе безумие. Лишь две ограничились вязанием теплых вещей для солдат, причем одна из них была обременена родителями-инвалидами. Девять добровольных медсестер полевых госпиталей, три из девяти с 1915 года и до конца войны сопровождали транспорты с умирающими во Франции, в Южной Англии, в Средиземноморье, ежедневно по шестнадцать часов крови и гноя, крещение кровью и ужасом для тепличных растений «лучших семейств». Некоторые работали в деревне, сменив седло скаковой лошади на упряжь пахотной, сажая картофель в тяжелой сырой почве. Некоторые потеряли братьев и женихов в Ипре и Пашендале, сплошь и рядом друзья их детства возвращались безрукими, безногими, слепыми, искалеченными. Эти юноши начинали войну, переполненные благородными целями и идеалами, и теряли один идеал за другим; жизнь, борьба и само мышление утрачивало смысл. Более дюжины молодых леди «голубых кровей», сильных, разумных, в присутствии которых я иной раз терялась, стремились сложить свою тяжко добытую зрелость, свою самостоятельность к ногам этой женщины, как они сложили к ее ногам цветы. Она, со своей стороны, внимательно выслушивала каждую, комментировала, судила, советовала — и все это с божественной высоты. Каждая получила свою долю слов с благодарностью, с жадностью голодного ребенка из хлебной очереди, каждая отбывала со своей долей в свой уголок, как собака с аппетитной костью, чтобы обглодать ее там спокойно и без помех. Вероника поднялась и повернулась ко мне.

— Мэри, поедешь со мной? Или приезжай позже…

Она ожила, посвежела и выглядела намного лучше — бесспорная заслуга Марджери Чайлд.

— Нет, Ронни, я поеду в клуб, если не возражаешь; там у меня вещи. Там и переночую. Эту одежду пришлю завтра, или можем встретиться.

Мы переговаривались, а Марджери терпеливо ожидала. Это меня развлекало так же, как наша с нею словесная перепалка чуть раньше. Глядела я лишь на Веронику, но ощущала присутствие Марджери, понимала, что и ее эта ситуация развлекает примерно таким же образом.

— Конечно, давай встретимся. Где?

— У скульптур Элджина в Британском музее. В полдень. Оттуда можно пройти к Тонио. Идет?

— В Британском музее не была вечность! Отлично. Там и увидимся.

Ронни почтительно распрощалась с Марджери Чайлд и удалилась.

Дверь за Вероникой закрылась. Она поговорила о чем-то с Мари, затем и голос ее затих. Я сидела и позволяла себя изучать, подробно и неторопливо. Наконец светловолосая женщина отвернулась и скинула с ног туфли. Я перевела дыхание, сообразив, что все это время сдерживала его. Мысленно поблагодарила Холмса за тренировки, придирки и бесконечное ворчание (критику), позволившие мне выдержать это испытание, не дрогнув. Во всяком случае, внешне.

По толстому ковру Марджери Чайлд прошествовала к бутылкам, смешала в стакане джин с тоником. Повернулась ко мне с немым вопросом. Я отрицательно помотала головой, и хозяйка направилась к комоду, вынула эмалевый курительный гарнитур, состоящий из сигареточницы и спичечницы, захватила пепельницу и вернулась на место. Все это с кошачьей грацией и гибкостью. Ноги под себя она подсунула в точности, как кошка миссис Хадсон подбирает лапы.

Вот уже дымится сигарета, использованная спичка успокоилась в пепельнице, которая никак не может замереть на подлокотнике. Светловолосая женщина заполняет свои легкие дымом, медленно выдыхает через ноздри и рот. Столь же верно и вдумчиво втекает в ее желудок первый глоток из стакана. Глаза закрыты.

Когда глаза снова открылись, передо мной сидела совсем другая женщина. Маленькая, усталая, растрепанная, все в том же дорогом платье, с необходимыми для снятия напряжения стаканом и сигаретой. И несколько постаревшая. Теперь Марджери Чайлд выглядела лет на сорок.

И смотрела она на меня не изучающе, а с мягкой рассеянностью человека, неожиданно получившего в подарок несколько норовистую скаковую лошадь. И заговорила будничным тоном, в котором не осталось ничего вдохновляющего или манипулирующего. Смена метода воздействия в поисках более подходящего? Отказ от всех испробованных методик и возврат к естественному поведению — иными словами, еще один метод. За мягкой рассеянностью хозяйки угадывалась все та же бдительность.

Первые слова ее соответствовали настрою; естественная прямота как реакция на проблему, которую я представляла.

— Зачем вы здесь, Мэри Рассел?

— Меня пригласила Вероника. Я могу уйти, если желаете.

Она покачала головой, не приняв ни ответа, ни предложения.

— Люди приходят сюда с определенной целью, — сказала она как бы самой себе. — Одни нуждаются в чем-то, другие хотят что-то дать. Некоторые хотят меня оскорбить. А вы?

Я замялась в поисках ответа.

— Я пришла, потому что моя подруга во мне нуждалась, — ответила я наконец, и она, казалось, приняла этот ответ.

— Да, Вероника. Как вы познакомились?

— Учились в Оксфорде. Жили рядом. — Я решила не упоминать наших общих довольно-таки экстравагантных забав, вспомнив лишь наиболее достойное мероприятие: — Ронни организовала постановку спектакля «Укрощение строптивой» для раненых. И еще цикл лекций по голосованию. — Тоже лучше не упоминать, по какому именно голосованию. — И меня привлекла. Это у нее хорошо получается, вы заметили, конечно. Ее энтузиазм заразителен. Возможно, потому что основан на присущей ей доброте. Однажды Ронни даже вовлекла меня в дискуссию. Мы подружились, сама не знаю почему.

Я замолчала, удивляясь, как много и с какой искренностью я рассказала совершенно незнакомому человеку.

— Понимаю. Противоположности притягиваются. Вероника мягче и щедрее, чем вы считаете уместным. Твердость и мягкость, сила и любовь…

Сделав это заключение, Марджери Чайлд как бы поставила точку, поднеся стакан к губам. Я не успела ничего возразить, и она продолжила:

— Это основа наших вечерних циклов. И дневной работы.

— Циклов?

— Эге, я вижу, Вероника многого вам еще не рассказала. Что она говорила?

— Ну… В основном любовь, права женщин…

Марджери рассмеялась.

— Узнаю Веронику. Давайте восполним пробелы. — Она раздавила окурок и тут же закурила следующую сигарету. — Вечерние службы относятся к публичным мероприятиям. Многие из членов нашего сообщества пришли однажды из любопытства и заинтересовались всерьез. Понедельники посвящены общей тематике. Я выступаю на разные темы, иногда читаем Библию, иногда молимся индивидуально или коллективно. Обсуждаются политические темы, злободневные. В понедельник все тихо-мирно. Четверги совершенно иные. — Она замолчала. Воспоминание о четвергах заставило ее глаза потемнеть и вызвало улыбку, мгновенно преобразившую ее лицо, на мгновение сделавшую его прекрасным.

— В четверг я говорю о любви. Набивается полный зал, приходит много мужчин. Субботы посвящены силе, власти, политике. В субботу приходят бойцы.

— Могу себе представить, — проронила я, вспомнив, как «тихо-мирно» проходил ее «семинар» в этот понедельник. — Но ведь есть еще и другие виды деятельности?

— Да, конечно, эти вечера — лишь верхушка айсберга. Мы затрагиваем все, что связано с жизнью женщины. Звучит претенциозно, но не замахнешься — не ударишь. Сейчас мы сконцентрировали усилия в четырех сферах: грамотность, здоровье, безопасность, политическая реформа. Вероника отвечает за чтение. Отлично работает, нельзя не признать. Сейчас у нас обучаются чтению и письму около восьмидесяти женщин.

— И она их всех сама учит? Неудивительно, что Ронни еле на ногах держится.

— Нет-нет. У нас много добровольцев. Вероника координирует их работу, но и сама преподает. То же самое и в других областях. За здоровье у нас отвечают врач и несколько сестер. И не только за здоровье. Например, женщину, страдающую хроническим заболеванием легких, обследует врач, а дом ее навестит строитель, который проверит, нельзя ли улучшить вентиляцию. Слабовидящей не только выпишут очки, но и проверят условия освещения па рабочем месте, потребуют провести газовое или электрическое освещение, если это необходимо. Изможденной женщине с одиннадцатью детьми расскажут о контроле рождаемости и позаботятся о том, чтобы она получила, вместе с детьми дополнительное питание.

— Что касается контроля рождаемости, то тут вы рискуете, — вставил я, Могут быть неприятности.

— Уже были. Одна из наших активисток провела неделю за решеткой, так что теперь мы распространяем эти сведения только в устной форме, никаких брошюр. Сейчас, впрочем, становится легче. Доктор Стопе — вы знаете ее, это она написала «Любовь в браке» — собирается открыть специальную клинику. Через месяц планируется ее лекция, можете посетить, если интересуетесь.

Я неопределенно хмыкнула, представив себе реакцию Холмса.

— А безопасность?

— Эта область вычленялась из программы здоровья, развилась и самостоятельную и, надо признать, доставляет нам немало хлопот. У нас имеется убежище для женщин и детей. Женщине без родственников не от кого ожидать помощи, некуда сбежать от мужа-буяна. Полиция в семейные дела не вмешивается. — Голос Марджери не изменился, но глаза, потемнели, на этот раз от гнева. Я сразу обратила внимание на ее сломанный нос. — Дна года назад мы получили по завещанию от одного из наших членов два дома и устроили там убежище, объявив, что даем приют женщинам и их детям.

— Представляю наплыв желающих!

— Убежище — не приют для постоянного проживания. Есть ведь еще работные дома. — Моя собеседница презрительно фыркнула, выразив свое мнение об этих заведениях. — Мы помогаем пострадавшим найти работу и няньку для детей. Входим в контакт с мужем, иногда это дает результаты.

— Вы помогаете только женщинам?

— Только женщинам. Мужчины иногда обращаются, но мы не оставляем их в приюте — кормим и выпроваживаем. У мужчин выбор богаче. Женщинам нужна помощь их сестер. Что меня привлекает в нашей деятельности чуть ли не больше всего, так это то, что здесь вступают в контакт женщины из разных классов общества. Мы видим, что у нас больше общего, чем различий, несмотря на кажущуюся пропасть между богатыми и бедными. Мы близимся к революции в роли женщины в обществе и стремимся к тому, чтобы перемены коснулись всех женщин, как богатых, так и бедных.

— Большинство из тех, кого я видела сегодня, явно к бедным не принадлежат.

Марджери улыбнулась.

— Я обращаюсь ко всем. С одной стороны, мои сестры из самого бедного слоя с их насущными, даже отчаянными нуждами. Эти нужды легче определить: лечение туберкулеза, благотворительные спектакли, теплая одежда для детей. С другой стороны, те, кто сегодня заполнил зал, и те, которые сидели у меня за чаем. Женщины вашего круга, созревшие во время Великой войны, выполнявшие работу, о которой и не слыхивали в детстве. И женщины постарше, управлявшие хозяйством во время войны и увидевшие теперь себя гарпиями и узурпаторами, вытеснившими мужчин с рабочих мест. Моя задача свести их вместе, слить воедино.

— Бедненькие богачки, — пробормотала я.

— Их нужды реальны, — резко одернула меня Марджери. — Их мучает не менее острый голод, даром что духовный, а не физический. С какой-то точки зрения даже более острый, потому что нелегко определить его причину, некого винить, кроме самих себя. Пустые полки в кухне обнаружить легко, другое дело — пустое сердце.

— Пустое сердце? Пустая жизнь? Опустошенность? — взвилась я, все еще под впечатлением увиденного во время ночной прогулки по Лондону. Чтобы выманить свою собеседницу из укрытия, сбить с укрепленных позиций, я готова была даже несколько покривить душой, и мои высказывания не вполне согласовывались с моими же убеждениями. — Боюсь, что большинство этих «опустошенных» особ с вами не согласятся. Пустые полки — тяготы образования и вынужденного безделья! Мы ведь живем не в девятнадцатом веке и даже не в начале двадцатого. Наступает одна тысяча девятьсот двадцать первый год! Никто не вернет этих «опустошенных» бедняжек обратно, не облачит их в корсет из китового уса или в неуклюжий кринолин. Да что там говорить, иные из них даже обладают правом голоса!

— Право голоса — жалкая подачка. Отпуская изработавшегося раба на волю, хозяин ничуть не подрывает основы рабовладения. Точно так же, наделив жалкую часть женщин правом голоса, вы не компенсируете всех тягот, выпавших на их долю за время войны, не говоря уж о вековечном угнетении всего женского пола. Это право голоса лишь вбило клин в движение за эмансипацию, раскололо феминисток, обмануло многих из них.

— В общем, вы используете женщин в своих проектах, навевая им иллюзию полезности.

К моему удивлению, Марджери не обиделась. Засмеявшись, она заговорщически подмигнула.

— Колоссальный энергетический ресурс! И ни один мужчина не протянет к нему лапу. Ни один политик.

— Значит, у вас политические амбиции? — Я вспомнила газетное фото. Может быть, она метит в лорд-мэры?

— Нет у меня политических амбиций… личных.

— То есть вы стараетесь для церкви?

— Для Храма. Я поступаю так, как считаю нужным, как диктуют обстоятельства. Возможно, придется выступить в качестве политика.

— Используя «колоссальный энергетический ресурс», — ухмыльнулась я.

— Да, представляя громадную часть населения.

— И используя их банковские счета.

И снова Марджери не обиделась. Лицо ее приобрело безмятежное выражение: одна из тех масок, которые мастерски использовал мой друг Холмс.

— Да, люди охотно жертвуют Храму. Многие делают это регулярно, другие помогают, когда и чем могут.

А ведь мне казалось, что я ее фактически обвинила! Очевидно, эта женщина не один час обдумывала финансовые аспекты своей деятельности и находила их вполне оправданными. Я сменила тему.

— Меня заинтересовало прочтение вами текстов. Скажите, это ваше собственное толкование или же вы изучали источники?

К моему удивлению, этот безобидный вопрос ее насторожил. Марджери вздрогнула и уставилась на меня, будто услышав, как леди Макбет прервала свои зловещие завывания, чтобы сообщить рецепт кондитерской выпечки. Глаза ее сузились.

— Мисс Рассел, какую газету вы представляете?

Настала моя очередь удивляться.

— Газету? Боже мой, как вы заблуждаетесь! — Смеяться мне? Обижаться? Я в качестве проныры-корреспондентки, рвущейся отобразить «Марджери Чайлд без грима»… Я решила засмеяться, и смех мой прозвучал достаточно убедительно. — Нет, мисс Чайлд, я не имею отношения к прессе. Я здесь в качестве подруги Ронни Биконсфилд, не более.

— А чем вы занимаетесь? Где работаете?

Я быстро взвесила ее вопрос. Очевидно, я как-то выпадала из общей массы досужих поклонниц Марджери Чайлд.

— В Оксфорде. Я внештатный преподаватель, исследователь.

— И что вы исследуете?

— Библию. Священные тексты.

— Значит, занимаетесь теологией?

— Теологией и химией.

— Странное сочетание.

— Не слишком странное.

— Вы так считаете?

— Химия исследует физическую Вселенную, теология занимается вопросами духа. Можно проследить методологическое сходство.

Стакан и сигарета забыты. Марджери застыла, прислушивается к себе, словно бы советуется с каким-то внутренним голосом.

— Угу… — Похоже, это относится не к последней сказанной мною фразе. — Начинаю понимать. Вас интересует моя трактовка создания женщины. Как бы интерпретировали эту историю вы?

— Весьма схожим образом, хотя, полагаю, мы пришли к одинаковому результату разными путями.

— О средствах можно забыть, если цель достигнута и результат тот же. — Тут хозяйка вспомнила о сигарете и стряхнула с ее кончика наросшую палочку пепла.

— Не согласна. — Она подняла голову, привлеченная скорее моим тоном. Разумеется, Марджери Чайлд не знала, насколько строго, насколько нетерпимо я отношусь к методологической неряшливости. Отсутствие системы в подходе к тексту, с моей точки зрения, менее простительно, нежели намеренная фальсификация результатов анализа, как в богословии, так и в химии. Я улыбнулась, чтобы смягчить впечатление от возражения, и попыталась объяснить: — Интерпретация Библии без специальной подготовки напоминает поиск адреса в большом городе без карты и без знания местного языка. Вы можете выйти к своей цели, но шансы сбиться с пути недопустимо велики. Работая с английским текстом Библии, вы отдаетесь на откуп переводчикам.

— Неужели различия столь существенны?

— Дело не в случайных различиях. Встречаются умышленные искажения, умолчания.

— Например?

— Второзаконие, тридцать два, стих восемнадцать, — отчеканила я, оседлав любимого конька. Чуть не месяц я мучила библиотекарей из-за одного слова, посвятив его толкованию целую статью.

Марджери моментально процитировала упомянутое место.

— «Твердыню, тебя породившую, забыл ты, Бога не помнишь, создавшего тебя». — Она посмотрела на меня с удивлением. — Какие вопросы может вызвать эта фраза? Фрагмент увещеваний Моисея, взывающего к своему заблудшему стаду, призывающего отрешиться от языческих заблуждений и обратиться к Твердыне своей, к Господу.

— Не совсем так. То есть совсем не так. Видите ли, официальная версия перевода с оригиналом не совпадает. Это «создавшего» на иврите передается глаголом «hub», что означает «крутиться, вертеться, извиваться». Как в танце. Или как при деторождении. Фразу можно перевести так: «Твердыню, тебя породившую, забыл ты, Бога, корчившегося в муках родовых, чтобы создать тебя».

Я внимательно следила за ее лицом. Хотела бы я увидеть такую реакцию со стороны моих академических коллег. Марджери вскочила, как ошпаренная кошка, прыгнула к столу и схватила потертый том Библии в мягкой кожаной обложке. Она быстро нашла искомое место и уставилась в текст, как бы желая увидеть его изменившимся. Но текст, разумеется, остался прежним. Марджери обвиняющим жестом протянула книгу мне.

— Но ведь это… Это значит…

— Да, — сухо, даже чопорно подтвердила я. — Это означает умышленное искажение словаря, относящегося к передаче материнской функции Бога. — Следя за игрой эмоций на ее лице, я сформулировала фразу, которую, разумеется, не употребила бы ни в статье, ни в оксфордских дискуссиях. — Господь — Матерь наша, скрытая от нас в течение столетий.

Марджери посмотрела на книгу, опустила взгляд вниз, как будто опасаясь, что пол разверзнется под ее ногами. Вытащив из ящика лист плотной бумаги отличного качества, она отложила Библию. Следующую сигарету уже раскуривала женщина усталая и озабоченная, на кошку совершенно не похожая.

— И… есть еще что-нибудь в таком же духе?

— Сколько угодно.

Марджери несколько раз затянулась сигаретой. Затянулось и молчание.

— М-м-да, — буркнула она под нос, вскочила и зашагала по комнате, снова напомнив мне кошку, готовую вспрыгнуть на штору. Вернувшись к креслу, «кошка» энергичным жестом погасила сигарету о дно пепельницы.

— Я поняла цель вашего прихода. Вы здесь для того, чтобы учить меня.

Я ощутила, что брови мои ползут вверх, точно, как это зачастую случалось с физиономией Холмса.

— Учить меня прочтению Библии. В оригинале. Возьметесь?

Она смотрела на меня так, как будто готова была сию минуту подтянуть свои шелковые рукава и усесться за Библию.

— Ни иврит, ни греческий не представляют особых трудностей в изучении. Было бы время, — туманно отреагировала я.

— Вы должны показать мне это место. Господь — Матерь наша… Если б я только знала!.. И, говорите, есть и еще разночтения подобного рода?

— Не перечесть. Если искать целенаправленно, найдешь. Иов, 38; Псалом двадцать второй; Исайя, 66; Осия, 11; Исайя, 42… И, разумеется, Книга Бытия. То, что вы цитировали сегодня.

— Да, да… Никогда бы не подумала…

В том-то и дело. Марджери Чайлд усвоила слова и понятия, сколотила из них конструкции, пригодные для своих целей, пользовалась этими конструкциями, но ей никогда не приходило в голову копнуть поглубже, подвергнуть сомнению основы, традиционные, устоявшиеся в течение столетий истины. Идея о женственности Божественного не приходила ей в голову. Эту женщину нельзя назвать глубоким мыслителем, ей чуждо буйство интеллекта. Она молится и думает, но мышление ее не назовешь аналитическим. Однако к преображению она готова, как раствор в колбе готов к введению реагента и катализатора. И я только что добавила в этот раствор первую каплю реагента. Пора отскочить в сторону. Подальше.

Как будто угадав мои мысли, Марджери подняла руку. Стоп! Рука тут же опустилась, на губах заиграла улыбка покаяния.

— Извините. Я перевозбудилась, увлеклась. Хочется всего сразу. Разумеется, вам есть чем заняться, у вас свои дела. Но я буду благодарна за любую помощь. Книги… конспекты… Это очень важно для меня.

Я с ходу запротестовала, заверила, что рада буду помочь, что до начала семестра совершенно свободна… и тут осеклась. Попалась в ловушку! Ее кротость, смирение сработали лучше, чем повелительные интонации. Выражение моего лица вызвало у хозяйки приступ веселья.

— Я в восторге от вас, Мэри Рассел. Я прошу вас о помощи. Кажется, вы сможете научить меня не только ивриту и теологии.

Я засмеялась. Она встала, нашарила под столом туфли. Мы дошли до выхода. Разговор принял характер легкой беседы. Она рассказала о цветах, посетовала, что не хватает времени на занятия садоводством — намек на цветы, которыми осыпают ее поклонницы.

Марджери лучилась дружелюбием, спокойствием, самоотречением, но я все время ощущала беспокойство. До причины этого беспокойства не докопаться — это тоже меня раздражало. Отчасти, конечно, меня смущал крохотный росточек хозяйки. Я господствовала над нею, как башня, к тому же казалась еще более громоздкой из-за нелепого одеяния. Шла моя новая знакомая слишком близко, почти вплотную, иногда задевая меня плечом, заставляя ощущать исходивший от нее (вовсе не отталкивающий, нет) аромат — смесь запахов легкого пота, шелка и каких-то мрачноватых духов. Беспокоила и легкость, с которой Марджери Чайлд умудрялась взламывать мою оборону, непринужденность, с которой она заручилась моей помощью. Главное, пожалуй — пульсирующая волна притяжения, исходившая от этой женщины, как аромат тропического цветка, притягивающий насекомых.

С облегчением я пожелала ей доброй ночи. Но к этому облегчению примешивался неприятный осадок сожаления, разочарования, нежелания с нею расставаться; сознание того, что я не могу считать себя спасшейся от сетей, раскинутых Марджери Чайлд.

Невозмутимый страж отложил роман в желтой обложке, поднялся со стула и отпер дверь. На улице дождь — и ни души. Фонари, правда, ярко освещают мостовую.

Мне захотелось вернуться, вызвать по телефону такси. Но, представив себе Марджери — плотоядное растение тропических джунглей — и ее стража с тенью неодобрения на бесстрастной физиономии, я предпочла холодную свежесть дождливой ночи. Запахнув поплотнее тонкое пальто и нахлобучив шляпу по самые очки, я решительно зашагала по улице.

Недолго пришлось мне наслаждаться свежестью ночи. Дождь пробрался до плеч, карабкался вниз по лопаткам, лужи проникли в башмаки. Печальные реалии английского климата подавили размышления о странной женщине, похожей на кошку, и ее церкви. Внезапно одиночество мое нарушила выскользнувшая из подворотни высокая мужская фигура.

— Улица — не место для такой милашки в такое время и в такую погоду, — похотливо промурлыкал приставала.

Я развернулась к нему, приняв оборонительную стойку, но тут же обмякла, — Холмс! Бог мой, что вы тут делаете?

Он гордым шагом приблизился ко мне, картинно подбоченился. Ни дать ни взять байронический вампир. Или Джек-Потрошитель. Лицо в тени, но заметно, что уголок рта искривлен в знакомой сардонической усмешке.

— У каждого свои прихоти, Рассел.

Он вскинул голову, и я разглядела лучики морщинок вокруг его безмолвно смеющихся глаз.

— Дорогой Холмс, не знаю, как вы меня нашли, но очень рада встрече. Я и сама собиралась с вами повидаться. Конечно, зонтик у вас под мышкой не спрятан? А жаль.

Я едва не завершила эту фразу писком, ибо в результате моего неловкого движения изрядное количество воды перелилось через поле дурацкой шляпы и устремилось ко мне за шиворот, между лопатками и ниже.

— Вы одеты несколько не по погоде, — неодобрительно заметил Холмс. — К тому же одежда на вас чужая. Следует прикрыть это безобразие.

С этими словами он принялся расстегивать свой длинный плащ с капюшоном. Я запротестовала, но он уже скинул с себя плащ, под которым оказался еще один, весьма похожий, но клетчатый. Холмс стряхнул с только что снятого плаща полгаллона воды и накинул тяжеленную, сухую внутри защитную оболочку на мои промокшие плечи. Мне показалось, что мокрая шерсть тут же начала парить от навалившегося на меня блаженного тепла.

— Большое спасибо, Холмс. Чего еще ожидать от образцового джентльмена викторианской эпохи! Возможно, у вас найдутся еще и примус с чайником во внутреннем кармане? Впрочем, сойдет и круглосуточный ресторанчик.

— Если ваши ноги одолеют милю, Рассел, могу предложить нечто получше ресторанчика.

— У вас и здесь есть прибежище?

— Дыра в стене. Причем самая обустроенная. Там вы еще не были. Пойдете?

— Куда угодно, Холмс. Ведите.

И Холмс повел меня. Сначала мы шли рядом, потом он вырвался вперед, свернул в проулок, в другой, залез на пожарную лестницу, прошел по крыше к другой, спустился вниз, в проход под универмагом… Наконец мы очутились во внутреннем квадратном дворике. Одна стена, прямо перед нами, деревянная, остальные три — кирпичные. Холмс вынул из кармана электрический фонарик и ключ. Ключ вставил в щель. Щелчок — и под нажатием плеча моего друга часть стены подалась, пропуская нас в какое-то темное пространство. Холмс запер то, что оказалось дверью, отпер другую дверь… Проходы, ступеньки, и вот мы уперлись в шкаф красного дерева. В шкафу висят какие-то хламиды допотопного фасона. Входим в шкаф, проходим его насквозь и оказываемся в темном пространстве, пахнущем кофе, табаком, дымком камина и… книгами.

— Зажмурьтесь, Рассел, — предупреждает Холмс и включает электрические лампы.

Итак, мы в одном из его тщательно замаскированных убежищ, разбросанных по всему Лондону. В каждом из них запасены вода, пища, в каждом хранится оружие, одежда, чтобы переодеться или замаскироваться, в каждом есть и книги. Это убежище отличается от тех двух, в которых я уже была, тем, что на стенах висят картины. Обычно Холмс предпочитает занимать поверхность стен книжными полками или мишенями для упражнений и стрельбе и метании ножей…

Я стащила мокрую одежду и огляделась, выискивая, куда бы ее положить.

— Давайте сюда, — потребовал Холмс. — Сейчас мы ее высушим.

Он открыл узкую дверцу в стене и снял с металлической штанги несколько вешалок плечиком. Заглянув туда, я увидела вертикальную вентиляционную шахту около двух футов в поперечнике.

— Аварийный выход?

— Еще какой аварийный. Сорока футами ниже — решетка ограждения огня. Возможно ли отвинтить эту решетку прежде, чем изжаришься, не знаю. Не пробовал. В общем, выход сомнительный, зато сушилка великолепная. — Он закрыл дверцу. — Чай, кофе, вино, суп?

Решили остановиться на трех последних пунктах. Вином оживили суп. Холмс возился с посудой, разогревая пищу, я же подошла к одной из картин, запечатлевшей холмистый пейзаж с деревьями и овцами.

— Констебл? — спросила я Холмса. — А кто автор вот этой картины, на которой изображено кораблекрушение?

Морская катастрофа, как и пейзаж Констебла, безнадежно погрязлав романтизме, но выполнена была великолепно.

— Верпе, — раздался приглушенный голос Холмса. Он засунул голову в буфет, изучая припасы.

— Ваш двоюродный дедушка?

— Точнее, дедушка этого дедушки. Вам какой суп — черепаховый, томатный?

— А который свежее?

— Старше трех лет здесь ничего нет. Однако если сравнить толщину слоя пыли на банках, то томатный суп вдвое моложе остальных. Ему от силы года полтора.

— Тогда давайте томатный. Холмс, а вы свои супы сюда тоже через гардероб носите?

— Нет. Проем в задней стене заложили, когда все тут обустроили.

— Уютно у вас здесь. По-домашнему.

— Неужто? — Чувствовалось, что хозяину польстила моя похвала. Он застыл с ложкой и вскрытой консервной банкой с отогнутым щербатым верхом в руках. И вид у него тоже был настолько домашний, что для полноты картины напрашивался еще кружевной передничек. Новый, неизвестный мне прежде Холмс. Обычно он, казалось, не обращал никакого внимания на окружение, разве что окружающая среда сама вторгалась в его работу. Как-то не вязались с его обликом такие занятия, как выбор мебели, ее расстановка, подбор цвета панелей, гардин…

— Эксперимент, — пояснил Холмс и погрузил ложку в банку с супом. — Проверка гипотезы, утверждающей, что обстановка влияет на состояние субъекта.

— И как? — заинтересовалась я.

— Результат довольно расплывчатый, но я пришел к выводу, что семьдесят два часа пребывания здесь более благотворно влияют на подопытного — на вашего покорного слугу в данном случае — нежели сидение в Запаснике.

Запасником Холмс гордо именовал первую свою берлогу, в которой я уже однажды побывала. Плохо освещенная, убого обставленная кладовка, вот что представляло это тесное убежище на чердаке крупного универсального магазина. Семидесяти двух часов, проведенных там, хватило бы мне, чтобы провести остаток жизни в сумасшедшем доме.

— Да что вы говорите! — Я ажиотированно покачала головою.

— Сам удивляюсь, — размышлял вслух Холмс, проглотив содержимое очередной ложки. — Я отразил свои выводы в монографии «Некоторые аспекты работы по перевоспитанию преступников-рецидивистов».

— Перевоспитание при помощи осмысленно подобранных обоев, Холмс?

— Ценю ваш сарказм, Рассел, но займитесь лучше супом.

Трапеза эта была еще более странная, нежели мой завтрак восемь часов назад. Консервированный суп из томат-пасты, обильно сдобренный мадерой, два яйца вкрутую, половина уже слегка подгнившего апельсина, кусок доброго чеддера и вволю слипшихся мятных пастилок из большой металлической коробки.

— Спасибо, Холмс, очень вкусно, — улыбнулась я, несколько покривив душой.

Он хмуро созерцал бурую жижу — результат взаимодействия вина и консервированного супа.

— Знаете, Рассел, а ведь я когда-то чуть ли не полгода прослужил помощником шеф-повара в двухзвездном ресторане в Монпелье.

Я с открытым ртом наблюдала, как он разделывается с остатками и отходами в кухонной нише. Еще одна неизвестная деталь биографии знаменитого сыщика!

Холмс подал черный кофе, к которому предложил бутылку портвейна с солидным слоем осадка. Он опустился в кресло напротив меня, вытянул ноги к огню.

— Итак, Рассел, вам не терпится рассказать мне, что превратило вас в истово верующего завсегдатая церквей? Или выберем иную тему для беседы?

— Раз вы знаете, что я была в церкви, то знаете и с кем я туда отправилась. А вышли вы на меня через ту изумительную чайную?

— Элементарно, Рассел. Следы вашей филантропии — что отпечатки подкованных сапог роты солдат на свежевыпавшем снежочке, — снисходительно фыркнул Холмс. — Сунуть пять фунтов уличному замухрышке! Через час после вашего самаритянского жеста вся округа гудела. Почему-то возобладала надежда, что это явление знаменует начало какого-то периода манны небесной, что эти грязные ступеньки осыплет дождь златой. Туда, в Лаймхауз, потащились нищие и голодные со всего города. Следующее чудо — продавец каштанов обнаружил в золе серебряную монету. Глаза иных старых кумушек следили за вами, Рассел. Юный очкарик-деревенщина выделялся в толпе не только внешностью, но и необъяснимой щедростью. Молодая леди, с которой удалился этот провинциал, тоже никак не назовешь незаметной. Нашлись люди, знающие, где она живет, осведомленные о ее религиозности и о странном пастыре странной церкви, не значащемся в «Крокфорде»^{3}. Не учел, однако, что вы там столь долго задержитесь. Мои старые кости ноют.

— Бросьте, Холмс. Ваш ревматизм вступает в игру, только когда вам это удобно. Да и не так уж долго вы меня поджидали.

— Гм. Как вы пришли к этому выводу?

— Плащ, — объявила я. — Он только сверху промок. — Холмс одобрительно шевельнул губами. — Не надо было вообще ждать. Можно ведь было позвонить в дверь и передать мне сообщение через охранника.

— Мешать вам без надобности?

— В чем помеха? Поверхностный теологический интерес, только и всего. Кстати, я хотела бы проконсультироваться с вами, узнать ваше мнение.

— Что ж, пришла пора трубки.

К моему удивлению, трубка здесь торчала из подставки-стойки, табак не был засунут в персидскую туфлю или в жестянку из-под печенья, а хранился, как и положено, в кисете. И серебряная спичечница тоже находилась на месте, рядом с трубками. Что бы сказали Ватсон или миссис Хадсон?

— Начну с Вероники. Не только потому, что она отвела меня в церковь, но и потому, что на ней эта церковь построена. На ней и подобных ей. Без Ронни не было бы Марджери Чайлд.

И я описала события дня, начиная с момента, когда увидела Веронику Биконсфилд сквозь запотевшее стекло чайной. Рассказывала я подробно, вдаваясь в свои ощущения и размышления. Сообщила о благотворительной деятельности Вероники, о ее безнадежно опустившемся женихе, детально обрисовала Марджери Чайлд, ее поведение на публике и ее «гвардию». Постаралась раскрыть свое отношение к этой особе, перечислив привлекательные и сомнительные, на мой взгляд, аспекты ее характера и поведения.

Вследствие сходства наших характеров или же потому, что я усвоила его манеры и технику рассказа, Холмс ни разу меня не перебил, не исправил, не потребовал пояснений. Он лишь однажды сменил табак в трубке, трижды наполнил бокалы и не издал за все время ни звука, если не считать неизбежных шумов во время манипуляций с трубкой и бутылкой. Закончив рассказ, я глянула на часы. Три часа ночи.

— Вы, должно быть, устали, Рассел.

— Нет, не очень. Я ведь чуть ли не весь день проспала. Может, чуть вздремну перед встречей с Вероникой.

— Чего вы ожидаете от меня, Рассел? Ваш рассказ весьма интересен, но нужно ли здесь мое мнение…

— Я сама не вполне определилась. Возможно, рассказав вам, я более четко осознаю свою позицию… Вам смешно?

— Над собой смеюсь, Рассел. Схожий случаи; м и сам беседую порой подобным образом с Ватсоном.

— Не совсем схожий, ибо меня интересует панн мнение. Мнение судьи человечества.

— Спасибо, что не сказали «судьи человеков».

— Как бы вы оценили эту особу, Холмс? Что ею движет — искренность или шарлатанство? На игр вый взгляд, это, конечно, махровое жульничество, удачная попытка запустить лапу в карманы имущих и малоимущих. Но эта женщина показалась мне искренней. Несмотря на то, что она сознательно манипулирует своими приверженцами, использует их, клг инструменты.

Холмс неторопливо и основательно набивал трубку. Вентиляция в помещении работала отлично, в противном случае мы бы давно задохнулись.

— И что, средства она привлекает весьма значительные?

— Кроме меня, в зале сидели тринадцать женщин. У трети из них родня в палате пэров. У другой трети — в Бостоне и на Уолл-стрит. Одеяния их стоят больше, чем одежда всех жителей рабочего района Лондона. А суммы, которую они оставили в последний визит у парикмахера, хватит, чтобы кормить многодетную семью в течение года. Мисс Чайлд владеет зданием храма и двумя соседними домами. Мебель у нее — хоть на аукционе «Сотби» выставляй. Совсем недавно она вернулась откуда то из теплых краев. Конечно, деньги у этой особы есть. И немалые.

— Хотя она очень трогательно рассказывала, как ютилась в квартирке без горячей воды, хе…

— Да уж, умеет все обратить себе на пользу.

Холмс глазел в огонь, постукивая трубкой по зубам.

— Алхимики заблуждались, утверждая, что золото не ржавеет, — процедил он наконец. — Религия и деньги — составляющие весьма пьянящего коктейля. Некий «святой» Питерс, к примеру, «бескорыстный» миссионер, выкачивавший деньги из одиноких женщин… Каноник Смит-Бэйсингсток… Зажигательные речи о страданиях бедных негрских ребятишек… Записанные в Африке песни, туманные картины из проектора, на которых запечатлены вышибающие слезу изможденные лица. Естественно, пожертвования, пожертвования… Этот случай, впрочем, прост до примитивности, с ним Ватсон справился самостоятельно. И, конечно же, дело Джефферсона Хоупа. Здесь, правда, кроме денег, была замешана еще и женщина. Тропами Господа… Чаще всего по этим тропам шныряют отпетые мошенники. Слово Господне — наживка, на которую они ловят денежки из карманов простаков. Жила бы эта леди с бедняками… Южный загар, модная одежда — веские аргументы против ее искренности. Я ничего нового вам не открыл, не правда ли, Рассел?

— Совершенно верно, Холмс. Факты говорят в пользу именно такого вывода. А жаль. Хотелось бы встретиться с человеком, искренне обращенным к Господу. Но надо признать, что Марджери Чайлд — особа весьма одаренная и приносит пользу женскому движению в Лондоне.

— Время покажет, — рассудил Холмс, вынув трубку изо рта и с подозрением на меня уставившись. — Если вы только не возжелали его опередить. Признавайтесь, собираетесь сунуть свой любопытный нос в этот муравейник?

— Нет-нет, уверяю вас, это лишь поверхностное любопытство, не более. К тому же я ведь, в отличие от вас, профессионально изучаю теологию.

— В общем, очередной каприз?

— Можете назвать это и так.

Наши глаза встретились. Я вдруг осознала, насколько мы одиноки в этом укромном уголке большого города. Как будто что-то вдруг проникло в помещение, что-то связанное с тем нашим спором в хэнсоме. Интимность времени и места, моя тонкая блузка и его вытянутые к огню ноги. Женственность моя взволновалась, напряглась… Я подавила волнение усилием воли и обратилась к более безопасной теме.

— Да, кстати, Холмс. Вероника просила помочь ее несчастному жениху Майлзу. Ничего не посоветуете?

— По-моему, случай совершенно безнадежный.

— Ронни говорит, что он по натуре очень хороший человек.

— Ей виднее.

— Но ведь…

Холмс встал, обошел кресло, присел у огня и выбил остатки недокуренного табака в пламя. Голос его зазвучал едко, почти ядовито.

— Рассел, не мне проповедовать трезвость и воздержанность. Кроме того, у меня недостаточно терпения, чтобы изображать из себя няньку. Если молодым людям желается накачивать себя героином, то вставать у них на дороге — все равно что встречать грудью снаряд «Большой Берты».

— А если бы это был ваш сын? — спросила я очень тихо. — И ни один человек не захотел бы вам помочь?

Удар ниже пояса. Непростительный удар. Потому что у Шерлока Холмса был сын. И с ним тоже однажды приключилась история.

Холмс медленно повернул ко мне голову. Лицо окаменевшее, глаза ледяные.

— Это вас недостойно, Рассел.

Более он ничего не сказал, но я вскочила и оказалась рядом; сжала его предплечье.

— Холмс! Боже мой, простите, простите… Я дрянная, безголовая девчонка…

Он покосился на мою руку, слегка пожал ее, поднялся и шагнул к своему креслу.

— Но вы все же правы, — сказал он. — Всегда имеет смысл попробовать хоть что-то сделать. Расскажите мне все, что вы знаете об этом господине.

— Я… Он… — Я запнулась. — Его зовут Майлз Фицуоррен.

— Достаточно, — прервал меня Холмс. — Знаю этого молодого человека. Точнее — знал. Подумаю, подумаю.

Я ощутила себя надоедливым просителем, которому, как голодному псу, бросили кость надежды.

— Спасибо, Холмс, — робко пробормотала я и вернулась к своему креслу.

Холмс сидел, жуя мундштук своей пустой трубки. Опытная собака все равно рано или поздно возьмет след. Пока что Холмс глубокомысленно созерцал заштопанные кончики своих шерстяных носков, словно бы исследуя игру светотени от беспокойного пламени догорающего очага. Однако я слишком хорошо его изучила. Изучила жесты и черты лица, мимику и особенности характера. Я знала его лучше, чем себя, знала его ум, сформировавший меня как личность. И знала, что мысль его рано или поздно вернется от заданной мною проблемы, обязательно вернется ко мне. И он проткнет меня всевидящим взглядом и пригвоздит к сиденью острыми словами. Еще минута… Вот сейчас он поднимет взгляд… Молчание становилось все более невыносимым, мне казалось, что у ног копошится клубок ядовитых змей. К ужасу своему, я поняла, что впервые в жизни мне стало неуютно в присутствии Шерлока Холмса.

Но он не пронзил меня стальным взглядом. Он вообще не поднял на меня глаз. Холмс протянул руку вперед, медленно — о другом человеке можно было бы сказать, нерешительно — положил трубку на стол, принялся натягивать запятнанные солевыми отложениями башмаки.

— Мне нужно ненадолго отлучиться, — сказал он. — Часа на три-четыре. Поспите пока, в восемь разбужу, если к тому времени сами не проснетесь. К девяти лучше отсюда улетучиться, пока народ не припыл на службу.

Он завязал шнурки и поднялся.

— Холмс, я… — Я замолчала. Что дальше? В этот момент я, кажется, начала догадываться, о чем он долго размышлял в полной тишине мой друг.

— Все в порядке, Рассел. В полном порядке. Постель там, за дверью. Отдыхайте, вам нужно вы спаться.

Он коснулся рукой спинки моего кресла, мне показалось даже, что палец его притронулся к моему плечу. Захотелось схватить его руку, не отпускать его от себя, но я сдержалась. Холмс пригнулся и нырнул в шкаф. Тишина изменила звучание после его ухода.

Тишина эта становилась все громче, сна ни в одном глазу. Я занялась хозяйством. Вымыла, вытерла, прибрала все, что можно, заварила себе чашку чаю без молока, сунула курительную трубку Холмс а в стойку, взяла с полки какую-то первую попавшуюся книгу, открыла наугад, тупо уставилась в середину страницы. Вспомнила о чае, пригубила, выплюнула, вылила, вымыла чашку, прошла в соседнюю комнату. Постель. Долго я на нее смотрела. Вышла, взяла покрывальце, скрючилась на диване. Встала, выключила свет, вернулась на диван. Затихла, глядя на тлеющие угольки. Что же мне делать?

Шерлок Холмс вошел в мою жизнь в тот момент, когда я в силу юного возраста и страшной катастрофы, сделавшей меня сиротой, была очень неустойчива эмоционально и легко подвержена любым посторонним влияниям. Так что, окажись тогда на месте Холмса взломщик или делатель фальшивых ассигнаций, я бы прогуливалась сейчас по улицам, приглядываясь к замкам и оконным переплетам, или подбирала оттенки цветных чернил.

За прошедшие с той поры годы я овладела азами ремесла сыщика, что не помешало мне увлеченно изучать в Оксфорде богословие и химию. Без сомнения, странное сочетание устремлений, но если то, чем занимался Холмс, отвечало моей потребности жить активной жизнью, то теология стала моей внутренней сущностью. Ну а химия образовала своеобразный мостик между этими двумя занятиями. Не обошлось, разумеется, без внутренних конфликтов, но нужды отказываться от одного в пользу другого — и даже третьего — пока не возникало.

Толысо вот эта постель…

В ходе совместных сыскных операций мы с Холмсом иной раз проводили вместе бессонные ночи. Приходилось нам спать и рядом, ему в моей постели, мне — в его. Однажды мы даже ночевали в одной кровати — если это можно назвать кроватью. И никаких неудобств! Никаких посторонних мыслей… Приключилось с нами этак года два назад и легкое головокружение, началась игра, чем-то похожая на брачные ритуалы птиц и животных. Но по взаимному согласию мы решительно положили конец этому несерьезному занятию и с тех пор оставались близкими — но не в физическом смысле — друзьями.

Возможно, следует упомянуть, что реакции тела и их значение в жизни мужчины и женщины не остались для меня тайной. Послевоенные годы привели в Оксфорд значительное число зрелых молодых людей. Нашелся среди них и один весьма напористый господин, очень многому меня научивший.

Разум, однако, живет по своим законам, и вплоть до примечательного ночного диалога в хэнсоме я не сопоставляла этих своих знаний с Шерлоком Холмсом. О замужестве, конечно, размышляла, но вплоть до иронического упоминания моего друга о «прелестях брачного ложа» не представляла его в качестве супруга. Теперь же все барьеры убраны, все точки над «и» расставлены. С момента появления Холмса в ту ночь на дождливой темной улице я не находила покоя. Когда он проходил мимо, мне вспоминалась детская игра с наэлектризованным воздушным шариком. Шарик проносят мимо руки, и каждый волосок вытягивается в его сторону, следит за его движением.

Единственный способ избавиться от этого наваждения — прогнать его и тем самым добиться спокойствия. Ненадолго и дорогой ценой. И вот я спокойно лежу на диване и размышляю, что делать дальше. До рассвета еще далеко, но я уже приняла единственное возможное решение: бежать.

Остаток вторника и всю среду я провела за письменным столом. Исследование, первая часть которого аккуратной стопкой ждала меня возле пишущей машинки в Суссексе, посвящалось роли женщины в Талмуде. Стимулом для него послужила оживленная дискуссия (яростная склока, сказала бы я, если бы услышала столь энергичный обмен аргументами вне университетских стен) на замшелую тему «Почему женщины не…» В данном случае — почему женщины столь скромно представлены в иудейских манускриптах. В конце концов спор свелся к вопросу, может ли феминистка быть еврейкой, точнее, еврейка феминисткой.

Я еврейка. Я считаю себя феминисткой. Вопрос этот меня волнует. Через неделю после дискуссии я представила тезисы одному из наставников, который сразу согласился работать со мной и впоследствии издать совместную публикацию. На двадцать восьмое января он запланировал презентацию результатов работы. Событие обещало привлечь внимание научной общественности.

Основное внимание в первой части работы уделялось Берурии, прославившейся в раввинском сообществе I — начала II веков. Именно в этой среде закладывались основы того, что можно назвать «постхрамовым» иудаизмом и впоследствии стало христианством, отколовшейся сектой. Берурия не была раввином, этот титул доступен лишь мужчинам. Однако, будучи великолепно образованной, она пользовалась авторитетом как ученый и наставник, ей отводилась роль судьи в дискуссиях на тему Талмуда. Отец ее, мученик веры, и муж, оба выдающиеся рабби, без сомнения, способствовали авторитету Берурии, но она не просто была отражением их славы. По сохранившимся письменным документам можно судить, насколько выдающейся личностью была и она сама. Вне всякого сомнения, окажись столь блестящий интеллект, острый язык, глубокие знания и всеобъемлющее ощущение Бога объединены в голове мужчины, он мог бы соперничать славою с самим рабби Акивой. Однако, увы, Берурия была всего лишь женщиной и потому воспринимается как загадочная пометка на полях. При всех ее ошеломляющих достижениях она остается лишь исключением, лишний раз подтверждающим, что раввинизм — чисто мужская сфера деятельности. Иному мудрецу последующих поколений нелегко было переносить авторитет Берурии, и через тысячу лет после ее смерти некий Раши осквернил ее память историей о сексуальной распущенности этой замужней женщины, якобы соблазнившей одного из учеников мужа и после этого от стыда покончившей жизнь самоубийством.

Берурия столкнула меня с Писанием и с фемипистическими аспектами Божественного. Писание изобилует образом Бога в виде мужчины. Само это слово в иврите мужского рода, и антропоморфность Божественного толкуется чаще всего антроморфно: от темпераментного юного воина до бородатого джентльмена мудрого обличья, запечатленного Микеланджело Буонаротти на плафоне Сикстинской капеллы.

Феминистическая трактовка, как в пассаже, перевод которого я дала Марджери Чайлд, тоже просматривается, хотя и скрытая редактурой, затемненная переводами. Однако внимательный наблюдатель способен обнаружить ее. Строки из Книги Бытия, которые процитировала Марджери и проповеди, занимали меня три недели подряд в октябре прошлого года. Я тогда разобрала текст па иврите по косточкам, воскресила его заново, перерыла комментарии древних рабби и современных исследователей и воспроизвела со множеством перекрестных ссылок и сносок во второй части своего исследования. Представляете, какая гигантская работа! И через два месяца вдруг услышать, как проповедник-любитель преподносит мою тщательно разработанную гипотезу в качестве чего-то само собою разумеющегося! Пикантно, ничего не скажешь.

С некоторым недовольством я вернулась к тексту на иврите, прочитала его бегло, затем внимательно. Пять минут — и мне ясно, что Марджери была права. Триста часов упорной работы ушло у меня на то, чтобы доказать очевидное. Я «изобрела» колесо. Покачав головой, я рассмеялась, вызвав негодующие взгляды соседей. Затем перевернула страницы и принялась за работу.

Оксфорд во время каникул — уютный, мирный уголок. Я снимала комнаты в домике на севере городка, в основном столовалась у квартирной хозяйки, бывшей преподавательницы Сомервиля, много ходила пешком и ездила на велосипеде. Декабрь выдался мягкий, и я удлинила маршрут — ходила в библиотеку через парки. Более ни на что не отвлекалась и в результате осилила большой объем работы. Все ладилось, заказанные книги прибывали без задержки, перо резво скользило по бумаге, проблемы и загадки разрешались сразу же по возникновении. Питалась я обильно, ела с аппетитом, спала, как невинный агнец.

Но в четверг я проснулась от странного ощущения, похожего на зубную боль. Зарывшись с головой под одеяло, я попыталась отвлечься: сосредоточилась на суггестивных импликациях хитрого неправильного глагола, обнаруженного прошлым вечером, но тщетно. Период умиротворения миновал, и теперь тяжелое, грубое чувство долга и тяжесть ответственности бесцеремонно выдавливали эфемерные видения оксфордской идиллии. Нет, не суждено мне скрыться в этом райском уголке до воскресенья.

Вздохнув, я встала и оделась для поездки в город. Роясь в ящиках в поисках чулков без стрелок и перчаток без дыр, я это дурацкое чувство долга несколько потеснила. Родительские обноски плохо подходили для моих целей, а последнюю пару перчаток я приобрела еще летом. Проявляя в Лондоне щедрость к другим, я забыла о себе. Придется что-то купить. Приободрившись, я спустилась вниз, выпила чаю с печеньем в компании пожилой квартирной хозяйки и пошла на станцию. По дороге отправила телеграммы: три Холмсу и три Веронике, по всем адресам их возможного пребывания, — сообщила, что возвращаюсь в «Превратности судьбы» и написала, что нам необходимо встретиться. Сделав все это, я с чистой совестью села в поезд.

Холмс исчез, Майлз пристроен, и жизнь сразу несколько упростилась. В шесть ходов я довела оставленную Холмсом шахматную партию до мата, налила себе из хрустального графина превосходного на вид — и оказавшегося таким же по вкусу и аромату — хереса, подошла к книжным полкам.

Я добралась уже до двадцать третьей страницы напечатанной в конце XVII века книги по истории венецианских дожей, когда в библиотеку вернулась Вероника.

— Извини, Мэри, я задержалась. Где Майлз?

Я подняла взгляд от книги.

— Ронни, Майлз отправился лечиться.

— Что?

Я кратко описала ей происшедшее.

— Так легко и просто? — удивилась она.

— Это ведь только начало.

Из глаз Вероники хлынули слезы, она обняла меня и убежала. Я вернулась к дожам и дошла до девяносто второй страницы (витиеватый староитальянский то и дело озадачивал сложными конструкциями), когда двои*, библиотеки снова отворилась и вошла Вероника, спокойная и почти счастливая, с румянцем на щеках. Не следует ли ее несколько отрезвить? Нет, зачем же. Пусть порадуется, И я молча влезла в поданное Маршалом пальто.

— Не надо бы мне так радоваться, — заметила Ронни на улице. — Айрис не воскресишь, надежда на исцеление Майлза ничтожна, но все же… Я чувствую безмерную благодарность Господу за то, что он послал мне встречу с тобой в то утро. Пройдемся или возьмем такси до ресторана?

— Давай прогуляемся и посмотрим, что встретится по пути.

По пути встретилась стойка сицилианца с разными сортами кэрри, ароматными булочками и сладким пряным кофе. Пища экзотическая, но, как обнаружилось, вполне съедобная. На нас накатило ощущение близости, родства душ, и, несмотря на холод и на то, что служба в Храме уже началась, мы шествовали не торопясь, рука об руку, скатившись в неизведанные глубины будущего.

— …Видишь себя типичной оксфордской старой девой или мамашей с дюжиной маленьких кошмариков вокруг юбки? — допытывалась Вероника.

— Нет, последнего варианта как-то не могу себе представить, — рассмеялась я.

— Я тебя могу вообразить чуть ли не в любой ситуации, — решительно заявила Ронни.

— Благодарю покорно, — поклонилась я ей с усмешкой.

— Ты, конечно, понимаешь, что я хочу сказать. Для таких, как ты и я, традиционные варианты вряд ли возможны, уж к счастью, там, или к несчастью… А что ты скажешь о своем мистере Холмсе? Он тебе очень подходит.

— «Моему мистеру Холмсу» почти шестьдесят. Поздновато менять холостяцкие привычки, — ответила я с легкой улыбкой сожаления.

— Ты, конечно, права… А жаль. Он совершенно неотразим. И до жути своеобразен.

— Ты находишь Холмса привлекательным?

— До чертиков. В нем есть то, что называют сексапильностью.

— В чем-то я с тобой согласна. Хотя я бы не стала говорить о сексапильности. Чем именно он тебя привлекает?

— О, нет, не подумай, что я… Но от него что-то такое исходит… И усиливается его неприступностью. — Несколько шагов мы прошли молча, я ждала, что Ронни скажет еще. — Когда мне было пятнадцать, — продолжила она наконец, — кому-то в школе пришла в голову идея отправить нас в Италию. Как раз перед войной. У одной из моих одноклассниц под Флоренцией жил дядя. В громадной древней вилле. Мы арендовали шарабан для ежедневных экскурсий. Конечно же, это чудо транспортной техники постоянно ломалось… Иной раз кучер не успевал к утру протрезветь, а то и мы бунтовали… В общем, во Флоренции мы провели два дня, а все остальное время в небольшом городишке в трех милях от виллы.

Был в этом захолустье один деревенский священник… Вообще-то их там много было, но этот… Уж не знаю, южное солнце подействовало, наша физиология или какая-то магическая дьявольщина, но мы все втрескались в этого патера по уши. Бедняга, я ему сочувствую. Десять английских мисс вдруг навалились на него, надоедают, таскают ему фрукты и сласти. Выглядел он весьма эффектно: сухощавый, аскетичный, в черной сутане… Но главное — аура недосягаемости. Она-то и сводила нас с ума. В глазах его, в линии рта читалась бешеная страстность, но она сдерживалась стальной волей, направлялась в русло служения Богу. А нас подмывало сломать эту преграду и узнать, что там, внутри. — Она как-то виновато усмехнулась. — Так мы это себе представляли, во всяком случае. Священник, должно быть, нас панически боялся. Конечно же, у него была куча своих мелких смешных привычек, какие и у Холмса найдутся, вне всякого сомнения. Могучий и бессильный, духовный и погрязший в материальных мелочах… Такая вот смертельная комбинация. А ведь здесь и сейчас, в доброй старой Англии, — продолжала Ронни, не замечая, какое действие произвели на меня ее слона, — есть множество не связанных никакими обязательствами привлекательных старичков, которые вовсе не думают о женитьбе, но которых вполне можно склонить к этому рискованному шагу. С учетом послевоенного переизбытка женщин…

— Ронни, Ронни, что ты несешь, ты только себя послушай! Что сказала бы Марджери?

— Ты права, не спорю. Но одиночество… это ужасно. Старая дева! Звучит-то как… Знаешь, а некоторые женщины… — Она замолкла, а я улыбнулась.

— Что — некоторые женщины?

— Они утверждают, что истинная любовь — сапфийская.

— Гм… Марджери — лесбиянка?

— Нет-нет, я уверена, что нет.

— Откуда ты знаешь? Она замужем?

— Нет. Но, кажется, была. Говорят, что ее муж погиб при Сомме.

— Кто?

— Кто мне это сказал? Сейчас вспомню. Кто-то из наших. Из тех, кто с ней познакомился еще до войны. Айви? Нет. Вспомнила! Делия Лэрд. Она с Марджери с первых дней была, когда они еще снимали залы для проповедей в сельских управах. Да, кстати, Айви видела Марджери с потрясающим мужчиной год или два назад во Франции. Нет, Марджери не лесбиянка.

— Делия Лэрд… Я ее не встречала? Она что, покинула Храм?

— Делия умерла. В августе. Утонула в ванне.

Я замерла.

— Господи, ужас какой!

— Самоубийство. То есть в полицейских протоколах указан несчастный случай, но мы-то знаем, что она покончила с собой. Таблетки и джин нашли тут же, в ванной… Что это еще может быть, как не самоубийство?

— Но какова причина?

— Марджери. Делия как раз склонялась к лесбийской любви. Она полностью посвятила себя Марджери. О мертвых плохо не говорят, но глуповата она была, от этого никуда не денешься. Когда Храм набрал обороты, Марджери откололась от нее. Нужны были люди для управления крупной организацией, а не просто чтобы арендовать помещения и сумки подносить. Да и времени у нее больше не было, чтобы нянчиться с Делией. Вот бедняжка и лишила себя жизни.

— Марджери знает, что это самоубийство?

— Нет, не знает. Для нее это и так был удар.

— Печальная история.

— Конечно. Ведь Делия могла бы стать для кого-то верной женой.

— Даже для женщины?

— Даже для женщины.

— А Марджери как к этому относится?

— А у нас есть несколько женских пар. Марджери об этом знает, но не возражает. Она считает, что люди сами делают выбор, что любовь — главное.

Мы прошли несколько шагов, и я высказала свое мнение:

— Мелкие дрязги, мышиная возня.

Ронни засмеялась.

— Я бы, пожалуй, согласилась с тобой. А ты девственница, Мэри? Извини, пожалуйста. — Она снова захихикала.

— Да.

Вероника смерила меня острым взглядом.

— Но достаточно опытная.

— Пожалуй. А ты?

— Я — нет. Не девственница. Мы ведь обручены, в конце концов.

— Да, конечно. Я тебя ни в коем случае не осуждаю.

— И знаешь, я не жалею. По правде, мне Майлза не хватает. Даже такого, накачанного героином. На Господа уповаю…

Я обняла подругу за плечи, прижала ее к сеье покрепче, и мы продолжили путь к Храму.

На следующее утро я позвонила в Храм. Ждать пришлось долго, меня пару раз разъединяли, и наконец я услышала голос Мари, говорившей по-английски с жутким акцентом. Я перешла на французский, но она упрямо продолжала терзать язык Шекспира. К концу этой своеобразной беседы я узнала, что мисс Чайлд сегодня никак не сможет уделить мне более четверти часа, но что мисс Чайлд хотела бы посвятить беседе со мной более длительный период времени; таким образом, я получила приглашение отобедать с мисс Чайлд на следующий день, в субботу, в половине шестого. С прибавлением всех возможных любезностей я заверила Мари на языке Мольера и Расина, что нет для меня более желанного варианта и что я принимаю это приглашение.

Посидев перед телефоном еще с полминуты, я снова сняла трубку и попросила соединить меня с Оксфордом. Ожидая междугородного соединения, взяла утреннюю газету. В статье, посвященной убийству мисс Фицуоррен, в этот день упоминалось о рейде полиции в ночной клуб, результатом чего стало несколько скандальных задержаний. Несмотря на желание репортера подогреть интерес читателя, было ясно, однако, что ничего нового Скотленд-Ярд не обнаружил и не надеется обнаружить. Лишь социальный статус жертвы мешал делу немедленно кануть в Лету.

Тем временем меня соединили с Оксфордом, и пришлось потратить несколько минут, напоминая собеседнику об определенных обязательствах и одолжениях. Сообщив ему, что мне требуется, я пообещала позвонить через час. Холмс, конечно, послал бы в таком случае телеграмму, но я в вопросах мягкого шантажа предпочитаю личный контакт.

Завтрак — и снова к аппарату. Получив адрес и номер домашнего телефона еще одного абонента, я аккуратно записала их в блокнот, поблагодарила, повесила трубку. Так, теперь наденем шляпу, перчатки, проверим содержимое отощавшего кошелька… Улыбка и кивок консьержке, неимоверно тощей особе, еще раз напомнившей мне о плачевном состоянии кошелька… Неподалеку такси, но я решительно направляюсь к подземке. Благотворительность истощает ресурсы. Хватит изображать Гарун-аль-Рашида. Стоимость заказанного мною эльфам-портным на пять фунтов превышала все, что я скопила за три года обучения в Оксфорде. В понедельник — филантроп в обносках, в пятницу не хватает на такси, а в воскресенье — без пяти минут миллионер… во всяком случае, долларов у меня скоро будет в избытке.

В Оксфорде сквозь моросящий дождик я добралась по записанному в блокноте адресу. Приняли меня на диво любезно, несмотря на то, что помешала занятому человеку. Два с половиной весьма продуктивных часа — и я покидаю гостеприимный дом с длинным списком литературы и фамилий. Несколько часов в библиотеке Бодли, зарывшись в литературу, прах поколений на пыльных страницах. Бесцветный обед за пару шиллингов, снова страницы, страницы — тысячи страниц. На обрат ном пути беседа с коллегой по имени Дункан (если помните, у нас намечена совместная презентация в январе). За краткой беседой последовал еще один обед, более продолжительный и вдохновляющий. Вернувшись к себе на северную окраину, я еще немного почитала перед сном.

Воскресенье выдалось серое и невзрачное, по солнце сияло в душе, а в голове распевали райские птицы. Мне двадцать один, я свободна, наконец свободна!

Я позаботилась о ценных подарках для стряпчего и управляющих. В их задачу входило посещение юридической конторы «Гибсон, Арбетнот, Мейер и Пероун». Мои чувства к опекунше и наша взаимная антипатия ни для кого секрета не составляли, а ко мне эти люди почему-то благоволили. Из уважения к их чувствам я надела вместо одного из костюмов отца синее платье, прибыла в такси. В руку водителя высыпала все содержимое своего маленького кошелька. Мосты сожжены, я подхожу к отполированной табличке и сжимаю такую же отполированную дверную ручку.

Через три часа я вышла обратно чуть поумневшей и существенно разбогатевшей. Голова слегка кружилась от деловитой доброжелательной атмосферы конторы, а также от бокала шампанского и груза новой ответственности, налагаемой моим имуществом. Сделав несколько шагов, я осознала, однако, что при себе у меня ни гроша. Пришлось вернуться и занять несколько фунтов у стряпчего. Воспользовавшись его телефоном, я узнала, что от Холмса сообщений не поступало.

Прибыв в Суссекс, я наблюдала, как потрошили мой дом. Милая тетушка уже отбыла вместе со своею прислугой. Сейчас грузчики выносили мебель, ковры, картины — все до последней сковородки перегружалось в телеги и грузовики. Что-то я решила отправить на продажу, что-то в чистку — чтобы духу ее не осталось! Все очистить, от подвала до чердака! Только спальню свою я оставила в прежнем виде. Когда отгрохотали по ступенькам тяжелые сапоги грузчиков, я распахнула все окна и двери, чтобы выветрить атмосферу последних шести лет. Мой дом.

Мой!

Через полчаса я уже кляла себя за полный идиотизм. Некому даже воды вскипятить! Да и, пожалуй, не в чем.

— Мисс Мэри! — раздался голос от входной двери.

— Патрик!

Я бросила ведерко для угля в камин и побежала к выходу. Управляющий моей фермой исподлобья оглядел ободранные стены с отставшими обоями.

— Здравствуйте, Патрик!

— Здравствуйте, мисс Мэри. — Он поднес палец к козырьку кепки. — Здорово вы тут все вычистили.

— Именно вычистила! Завтра прибудут ремонтники и декораторы, сдерут все обои и переделают все по-новому. Кроме фасадов, ими весной займемся.

— Совсем другой дом будет.

— Уже другой.

Он перевел взгляд со стен на меня.

— Сдается мне, что, поскольку все уехали вчера, вам нынче чего-нибудь да не хватает. Я бы вам куриного супчику предложил, если не откажетесь. Тили прислала.

Тили, подруга Патрика, держала таверну, кухня которой привлекала не только местное население, но и гурманов из Истборна и даже из Лондона.

Я с радостью приняла предложение и прошла с управляющим к его уютному домику возле большого амбара.

Наевшись, я вернулась домой, остановилась в темной прихожей, не включая свет. Тихо потрескивали освобожденные от нагрузки двухсотпятидесятилетние конструкции. Сквозь окна врывался легкий морской ветерок. С детства я любила этот дом, служивший нам летней дачей вплоть до того ужасного дня, когда вся семья погибла в автомобильной катастрофе в Калифорнии. Случилось это за год до того, как я встретила Холмса. Смогу ли я теперь вызвать тени родителей, образ младшего братишки? Я поднялась по лестнице в спальню родителей, которая во время правления тетки использовалась в качестве комнаты для гостей. Здесь было теплее. Я улыбнулась своим фантазиям, закрыла окно и отправилась спать.

Утром позвонила Холмсу, но миссис Хадсон не видела его уже несколько дней. Остывший и разоренный дом смотрел на меня с упреком, и, дождавшись приезда декораторов, я отправилась в Лондон.

В «Превратностях судьбы» мне довольно долго пришлось дожидаться, пока приготовят ванну, так что понежиться не пришлось. Быстро помывшись, я повтыкала булавки в прическу, напялила свой наряд и выскочила на улицу. С такси повезло больше. Машина сразу же подкатила к тротуару, и я направилась к ресторану, который назывался вовсе не «Доминик», хотя именно таково было имя его хозяина.

Метрдотель меня узнал, или сделал вид, что узнал, но, во всяком случае, проводил к заказанному Холмсом столику. Предложение выпить я отклонила и осмотрелась вокруг. В прошлом году ресторан пережил краткий период бешеной популярности, но затем зачах, не в последнюю очередь из-за нежелания его владельца ломать голову над коктейлями, завести у себя оркестр или оживить меню всяческой заграничной экзотикой.

Очень скоро на пороге возник Холмс. Одним широким жестом он скинул с себя пальто, палку, шляпу, шарф и перчатки на руки метрдотелю и направился ко мне. Казалось, он с трудом передвигался. Неужели приступ ревматизма?

— Холмс, вы ужасно выглядите!

— Извините, Рассел, мое гнусное обличье. Старческий склероз! Я постоянно забываю бриться и менять белье.

— Шутки в сторону, Холмс. Вы, конечно, как всегда безупречны, но… эта скованность…

— В угоду вам немедленно начну буянить. Только все же сначала хотел бы подкрепиться, если не возражаете.

Он опустился на стул и слегка сморщился.

— А вот вы, Рассел, кажется, отметив совершеннолетие, сделались совершенной во всех отношениях.

— Пожалуй. Холмс, где вы пропадали?

Он перевел взгляд на официанта.

— С вашего позволения, прежде всего, позаботимся об утробе. С тех пор, как мы с вами расстались, Рассел, я питался крайне нерегулярно, вследствие чего теперь страдаю неумеренным аппетитом.

Мы заказали обед, который даже его весьма плотному братцу Майкрофту не показался бы скромным. Когда официант отошел, Холмс отложил хлеб на тарелку и откинулся назад.

— Интересуетесь, где я пропадал? На перевалах Чистилища, вот где. В бездну — и тут же обратно.

Перед вами свидетель, поводырь, невольный участник битвы молодого человека с Эриниями. Мне пришлось вспомнить о деталях собственной биографии, которые лучше бы забыть напрочь. Сиделкой служил, Рассел. Роль, к которой ваш покорный слуга в высшей степени непригоден.

— Вы ухаживали за Майлзом? Никогда бы не подумала…

— Очень тронут, Рассел. Да, помогал ухаживать за Майлзом Фицуорреном. Полагаете, я мог оставить его на попечение медиков и отбыть по своим делам? Недолго бы он у них пробыл…

— О, Холмс… Извините, Холмс… Я не представляла, во что вас вовлекаю.

— Да да… Конечно, не представляла. Я вас не виню, Рассел, снимите маску раскаяния. Настоятельно прошу вас, если желаете оказать мне услугу, удалите со своей физиономии это выражение кающейся Магдалины. Мои старые кости согреет ваша лучезарная улыбка… Этак лучше. Вина желаете?

— Спасибо, — кивнула я, уловив краем глаза силуэт официанта, материализовавшегося у стола. Наполнив бокалы, призрак растаял в воздухе.

— Что скажете о Майлзе, Холмс?

— Болен. Слаб. Начисто лишен самоуважения, полон презрения к себе и ко всему прочему. Но, хвала Создателю, худшие-физические муки он преодолел. Молод, здоров… Доктор надеется.

— Значит, его вылечат?

— «Вылечат»… Это слово в данном случае не вполне уместно. Организм очистится. Остальное зависит от него самого.

Прибыл обед.

— Я вам весьма благодарна, Холмс, — сказала я, когда официант удалился. — Надеюсь, однако, что этот процесс не затянется.

Холмс задержал в воздухе вилку.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, ничего срочного. Иначе я бы на вас сразу вышла. — Я сосредоточилась на ноже, вилке и содержимом тарелки. — Просто давно вас не видела… Не получала мудрых советов опытного наставника.

И я активно заработала челюстями. Холмс последовал моему примеру через несколько секунд и почти сразу поинтересовался, чем я занималась с четверга. Рассказ мой, весьма детальный, включавший визит к портным и реформаторскую деятельность в суссекском доме, изредка прерывался вопросами и комментариями Холмса.

Мы перешли к кофе. Мой друг откинулся на спинку стула, на лице его появилось задумчивое выражение, свидетельствующее о концентрации умственных ресурсов, о незатихающей активности под редеющими на лбу волосами.

— Каковы у нее источники доходов?

— Вот-вот. Земляника из французских теплиц на костяном фарфоре, — подхватила я. — Вороны Илии принесли в клювах.

— По этому вопросу мы можем проконсультироваться с моим братцем Майкрофтом, — проронил он как бы между прочим.

От этого «мы» на меня повеяло теплом и уютом. Как будто мы снова совместно работаем над каким-либо случаем, а не обсуждаем мое досужее любопытство.

— За ней, возможно, стоят какие-то благотворители-толстосумы. Интересный вопрос. В политике возможны странные совпадения интересов.

— Вы думаете, ничего более зловещего, нежели политические маневры, за всем этим не кроется? — спросил Холмс.

— В недостатке цинизма меня не уличишь, но не могу представить себе Марджери вовлеченной во что-либо более серьезное, чем нарушение законов о труде. Разве что святотатство. Оно все еще остается уголовным преступлением, так ведь? Но много ли на нем заработаешь? Скорее всего, действительно добровольные пожертвования. Какая-нибудь утопающая в долларах американская вдова… Может, группа отчаявшихся суфражисток?

— А как насчет воодушевленного джентльмена?

Удивительно, как живо отреагировала я на это предположение Холмса. Умышленно ли он использовал такую интонацию?

— Если у Марджери и есть поклонник, то она ловко законспирировалась. Я совершенно ничего не заметила. Слышала лишь о некоем господине, в обществе которого ее видели во Франции.

— Но аскетом ее не назовешь.

— Ни в коем случае.

— Напустить на нее Майкрофта?

— Думаю, пока что рановато. Может быть, после двадцать восьмого.

— Ага, на двадцать восьмое назначена ваша презентация. Как с нею дело обстоит?

— Потрясающе! У Дункана уже голова кругом. Целая толпа американских теологов по пути на конференцию в Берлин собирается задержаться у нас, уже прислали заявку.

— Значит, вас принимают всерьез.

— Очень воодушевляет, конечно, но посмотрим, что произойдет двадцать восьмого.

— А каковы ваши планы до этих пор? С кофе покончено, может быть, прогуляемся по набережной? Или вам пора?

— Нет-нет, я не тороплюсь, конечно, пройдемся.

Облачившись в пальто, мы вышли из ресторана.

Туман толокся под уличными фонарями.

— Не тянет меня в Суссекс. Дом проморожен, работать невозможно из-за грохота строителей, да и отвлекаться на них буду. Конечно же, мне не понравится, что они там делают, начну придираться. Нет, лучше в «Превратности судьбы» податься, там тихая читальня, три стола всегда пустуют. Не Оксфорд, но тоже уютно. Дункану я обещала не пропадать.

— Из-за Марджери остаетесь в Лондоне?

— В общем-то да… А с чего вы вдруг интересуетесь моими планами, Холмс?

— Боюсь, мне придется отлучиться на несколько дней. Кроме вашей, я получил сегодня еще одну телеграмму. Майкрофт просит помощи. Поеду в Париж, оттуда в Марсель. «Выжать сок» из очевидца. Заметили, что терминология Майкрофта часто отдает кулинарией?

— И вы хотели меня пригласить?

Конечно, приятный знак внимания.

— Я полагал, что вам будет интересно прогуляться по Франции.

— Конечно, Холмс, большое спасибо. К сожалению, не могу отлучаться от Оксфорда дальше Лондона. Ведь двадцать восьмое уже не за горами. А вдруг какая-нибудь буря или забастовка железнодорожников? А отложить нельзя?

— Ну что ж, как-нибудь в следующий раз. — Сказал он это спокойно, но по голосу чувствовалось, что Холмс разочарован не меньше меня.

— В следующий раз и, надеюсь, скоро. Как долго вас не будет?

— Уеду в среду, вернусь через неделю в четверг, если не встретятся какие-нибудь осложнения.

— Что ж, может быть, к вашему возвращению припасу что-нибудь интересное.

Холмс проводил меня до дверей моего клуба, и мне почудилось что-то печальное в повороте его запястья, когда он, прощаясь, поднес руку к шляпе.

Далее события развивались по распорядку, уже изложенному мною Холмсу. Вторник я провела в Лондоне. С утра — Британский музей, встреча со специалистом по древней Палестине и Вавилону, после полудня — Марджери, вечер в клубе. В среду отправилась в Оксфорд, работала в библиотеке Бодли. В четверг утром уехала в Лондон в контору к моему стряпчему мистеру Арбетноту, от него на примерку к эльфам, от которых вышла, обвешанная коробками. Отвезла все в «Превратности судьбы», где меня ждали три книги, заказанные для Марджери. Я захватила их к Веронике, где мы, по ее выражению, «насладились поздним чаем или ранним ужином» и обсудили вопросы организации ее библиотеки. В Храм решили отправиться пораньше, чтобы сориентироваться с библиотекой на месте. Четверг, «ночь любви» по графику проповедей. Я уже ощутила в себе растущий интерес.

Перед Храмом я спросила Веронику, как лучше передать книги Марджери.

— Хотелось бы отдать их до службы. Например, вручить Мари. Но главная дверь ведь заперта?

— Ничего страшного, я проведу тебя.

Мы прошли через служебный вход тем же путем, что и десять дней назад, но в этот раз последняя дверь оказалась запертой. Вероника вынула из сумочки свой ключ, и я последовала за ней. На ходу она повернула ко мне голову и сказала:

— Марджери, вероятнее всего, медитирует, так что отдадим книги Мари. Или оставим в приемной с запиской… Мари! — вдруг крикнула она. — Что случилось?

Через плечо Вероники я увидела горничную Марджери. Она выглядела совершенно убитой, стояла, схватившись руками за голову, и глядела в дверь, расположенную слева от нее. Мари опомнилась, лишь когда мы подбежали вплотную. Дрожащей рукой она показала на дверь, силясь что-то вымолвить.

— Марджери? Что с Марджери?

Мари всхлипнула.

— Мадам… Нападение…

— Мари, — я старалась говорить четко и спокойно. — Марджери там, за дверью?

— Oui.

— Там еще кто-то?

— Non. Elle est seule. Одна… Ранена.

— Марджери? Что случилось?

— Il y avait du sang dans la figure.

— Кровь на лице? Она зашла туда и заперлась?

— Заперлась, да, да, я не успевать, нет. Pas de гёропсе.

Я подошла вплотную к двери и произнесла громко и четко:

— Марджери, если можете, ответьте. Здесь Мари и Вероника, они беспокоятся. Нам придется взломать дверь и вызвать полицию.

Прошло около десяти секунд, прежде чем из-за двери донесся негромкий, но четкий голос:

— Не нужно. Оставьте меня.

Я опустилась на одно колено и прильнула к замочной скважине. Ключ в замке, к моему удивлению, отсутствовал. Сцена передо мною открылась весьма странная, драматическая и необъяснимая. Увиденное я могла бы подробно вспомнить и описать в течение многих последующих лет. Но сейчас, когда я переношу на бумагу эти воспоминания, передо мною лежит письмо, которое я отправила Холмсу на следующий день после этих событий. Привожу строки этого письма.

Как видно из письма, событие потрясло меня. Письмо я отправила через Майкрофта, всевидящие глаза и длинные щупальца которого разыщут брата скорее, нежели любая почтовая служба. Уже на следующий день я получила ответ в виде телеграммы, проследовавшей за мною из «Превратностей судьбы» в Храм, где я помогала Веронике с устройством библиотеки. Грязными руками я разорвала тонкий конвертик, прочитала краткое сообщение, выдала парню-разносчику монетку и сказала, что ответа не будет.

— Что там, Мэри?

Я протянула листок Веронике.

— Из Марселя, — прочитала она. — «Аb esse ad posse», прочла она и тут же перевела: «От „это есть“ к „это возможно“». Правильно? Ну, и что это означает? От кого телеграмма?

— От бродячего знатока раннего периода иудаизма, — сымпровизировала я. — Как-то раз кто-то в Британском музее откопал где-то запись первого века о том, что вроде бы некая женщина возглавляла какую-то синагогу в Палестине. Как видишь, ответ не слишком вразумительный.

— Странно, — пробормотала Ронни, всматриваясь в строку, ища скрытый смысл. Я отвлекла ее.

— Лучше бы это перевести как «раз это случилось, значит, это возможно». Неплохой лозунг для движения феминисток, согласна?

— Н-не знаю. Пожалуй, нет. Сначала все-таки возможность.

Я изъяла у нее листок и засунула его в карман брюк.

— История пестрит странностями, бесследно сгинувшими неиспользованными возможностями, многие из которых могли бы послужить новым началом.

Дискуссия отклонилась на Жанну д’Арк, королеву Елизавету, женщин, упоминавшихся в Новом Завете, Жорж Санд и заблудилась в тумане теории.

На следующее утро я отправилась в Оксфорд с сильным желанием «отряхнуть прах» с сапог. Отрешиться от замешательства, вызванного двуличием Марджери и событиями предшествующего четверга. К чертям все эти потуги Праведности, к чертям почетную роль наставницы Марджери Чайлд, «дворцовые интриги» храмовой элиты, злобное англо-французское бульканье Мари. Забыта и книга о мистицизме. Я не бросилась к ней за советом, не попыталась найти, что сообщает госпожа Андерхилл о побочных физических эффектах мистического действа, о воплощении преобразований духа, воспарившего в «божественном» экстазе. Как ребенок, объевшийся шоколаду, я более слышать ничего не хотела обо всем этом, да и о великом городе Лондоне, черт бы его побрал, тоже. Домой, домой!

Истина забрезжила в моем сознании, когда из тумана вынырнули шпили и башенки Оксфорда. Вот он, мой дом! Только этот город, и никакое иное место. Надо будет приобрести здесь дом. Зачем мне Лондон? Зачем мне Суссекс, если уж на то пошло? Суссекс мог остаться для меня тем, чем был для покойной матушки, летней дачей, где можно поиграть в фермершу, но этот уголок земли между реками, эти здания, одновременно эфирные и земные, притягивали душу. Кабаний холм, Марстон… Холмсу я ни к чему, лучше проявить инициативу и вырваться из-под его раздраженно-раздражающего влияния. Нужно обратиться к агенту по недвижимости.;. После двадцать восьмого!

И я нырнула в море страниц. Выныривать приходилось по вечерам, когда библиотека Бодли закрывалась. Чтение при тусклом свете уличных фонарей — удовольствие сомнительное, поэтому четверть часа или около того я бездумно шагала к своей норе. Утром я, прихватив с собою зонт, чтобы не тратить время попусту, читала и листала книги по пути в библиотеку. Погружалась в затхлую библиотечную атмосферу, как рыба, которую бросили обратно в родной пруд.

Однако от необходимости принимать пищу природа не освободила и рыб. Внезапно осознав это в среду, я резко поднялась из-за стола, покачнулась и схватилась за столешницу. Когда я съела хоть что-то путное в последний раз? В субботу? В пятницу? И тут, как будто дождавшись прорыва первого чувства — голода, организм мой рванулся в атаку. Жажда, прострел в затекшем позвоночнике, позывы в клозет, боль в висках, ноющие конечности… Уронив перо, я схватилась за пальто и устремилась в ближайший приличный паб, где подавали готовую пищу. Претила даже мысль об ожидании обеда.

Народу в заведении много, но я не всматриваюсь в публику, прямым ходом направляюсь к стойке. Однако и тут вдруг какая-то помеха. На уровне талии откуда-то внезапно появляется растопыренная пятерня, повелевающая остановиться. Бросаю взгляд в направлении, откуда растет эта пятерня. Три знакомых лица улыбаются насмешливо, добродушно, доброжелательно. Я весьма разборчива в выборе знакомых, но эти трое даже больше, чем знакомые.

— Мэри, ты ли это! Реджи, еще пинту! — восклицает Фиби. Эти двое — примечательная парочка. Она — здоровая, грубоватая, неуклюжая, он — невысокий, тихий, аккуратный.

— Полпинты, пожалуйста, Реджи, и кучу сэндвичей, с голоду помираю, — поправляю я, вытаскивая из кошелька мелочь.

За первой полупинтой последовала еще и еще одна, да и сэндвичи, запиваемые алкоголем, получили подкрепление от стойки. Шум, веселье, незамысловатые развлечения… Фиби соблазнила меня метанием стрелок-дротиков, и вот мы уже у мишени, которую какой-то нерадивый студент изгадил картинкой с выведенным крупными печатными буквами именем «АБСАЛОМ». Я обыграла всех желающих, набрав около двух фунтов. Точная рука — один из немногих моих козырей. Не спорю, однажды эта точность спасла мне жизнь, но в основном, благодаря этому таланту, я развлекаю сборища в гостиных или, как в данном случае, в пабах. Заказав на выигрыш выпивку всем присутствующим, я уселась на место, разгоряченная и довольная.

Паб закрылся на перерыв, и мы вчетвером оказались на улице. Четвертый член нашей компании, нескладный долговязый баронет, рука которого и остановила меня по дороге к стойке, вытащил из кармана трубку, неодобрительно на нее посмотрел и спрятал обратно. Этот парень, пока еще студент, славился любовью к трубочному табаку, к Эйнштейну, а также к каламбурам и неприличным лимерикам, которые штамповал с завидной ловкостью.

— Что, ребята, прогуляемся?

Мы отправились в парки, вниз по Месопотамии, через Хай, вдоль Червел, мимо деревьев, лишенных летнего убора, по берегам прудов, лишенных уток и утят, вниз по течению Изис, где на нас почти одновременно навалились сумерки и слякотный дождь со снегом. С облегчением ворвались мы обратно в теплое помещение, скинули пальто, шарфы, остались лишь при добром настроении. Заказали горячее и горячительное.

Первой, как всегда, отдышалась Фиби.

— Бог мой, до чего мне надоела работа! Гулять, гулять, гулять! Пока пальцы не отмерзнут и на ногах пузыри не натру. — Она немножко подумала и сама себе ответила вопросом: — Гулять? Почему бы и нет?

— Потому что дождичек брызжет, дорогая, — урезонил ее баронет. — И потому что я еще чаю не пил.

— Ладно, не сейчас, так позже. Не сегодня да же. Мэри, брось свою затянутую паутиной премудрость! Пора проветриться.

Эти безответственные наскоки Фиби встретили с моей стороны полное понимание. Ибо я столько сегодня выпила, что тут же с энтузиазмом выразила свое согласие. У мужчин возражений против бесцельной траты времени, как всегда, не возникло. Итак, решено. Завтра в восемь утра встречаемся у кладбища Сент-Сепулькр — чтобы задать стартовую оптимистическую ноту — и вверх по реке, пока ноги несут. Ночуем на постоялом дворе — и обратно. Дождь? Что ж, вымокнем, не впервой.

На следующее утро я проснулась, проклиная себя, но… что ж делать, пошвыряла в свой затертый рюкзак теплые вещи и понеслась на кладбище.

Конечно же, мы вымокли, но не чрезмерно. Следуя извивам Изис, вышли к симпатичной харчевне, очень неплохо пообедали, выпили… и еще выпили, и еще добавили… Мы с Фиби разыграли узкую кровать, она выиграла, а я собрала кучу подушек и уютно устроилась на полу. Заснула в превосходном настроении, но в три часа ночи проснулась от страшного грохота в коридоре. Я проковыляла к двери, завернутая в одеяло и в обнимку с подушкой. Очки остались в башмаке, но рассерженную физиономию хозяина я различила.

— Есть тут среди вас Мэри… как ее…

Сердце мое отчаянно забилось и одновременно рухнуло куда-то под откос.

— Рассел? Я Мэри Рассел.

— Во-во. Рассел. Там какой-то чокнутый у порога, срочно, среди ночи, вас требует.

Дальнейших его излияний я не слышала. Захлопнув дверь, рванулась к одежде. Натягивая свитер, сунула ногу в башмак и чуть не раздавила очки. Штаны, конечно, попытались налезть на меня задом наперед. Тут Фиби зажгла свечу, и стало чуть легче.

— Что случилось, Мэри?

— Сама не пойму. Надо посмотреть.

— Пойти с тобой?

— Нет-нет, ни в коем случае. Там хозяин. Сейчас вернусь.

— Возьми с собой палку! — крикнула она вдогонку.

Чтобы избежать дальнейших препирательств, прихватила палку.

Хозяин прошел со мною вниз. Оказывается, он оставил «чокнутого» за дверью. Фигура гонца показалась мне незнакомой.

— Холмс? — с сомнением спросила я.

Человек повернулся, и я узнала его.

— Билли?

Уже не молодой мужчина, один из давних, еще со времен Бейкер-стрит, добровольных помощников Холмса.

— Да, мэм.

Я подхватила его под руку и втащила в таверну, несмотря на ворчание хозяина. Билли смахнул с себя промокшие шляпу и шарф, глянул, куда бы их пристроить, и просто уронил на пол. Он тотчас же принялся расстегивать куртку. Я вытащила из кармана купюру и сунула ее хозяину, прервав его словоизвержения.

— Огонь, прошу вас, еду, питье, побыстрее.

— Да, мисс. Сию минуту.

— Мисс Рассел, у меня приказ немедля доставить вас в город.

— Ничего, все равно мне надо еще одеться. Вы один?

— Брат ждет снаружи.

Он расстегнул наконец свою тяжелую куртку. Я приняла конверт, но не спешила его распечатывать.

— Как вы меня нашли?

— Дома у вас сказали, что вы гулять пошли, ну, мы следом. Двадцать восемь постоялых дворов объехали. Этот двадцать девятый.

Я представила себе, как они с братом выслушивали все, что о них думают двадцать восемь разбуженных среди ночи хозяев постоялых дворов.

— Отогревайтесь, я позову вашего брата, — сказала я ему и, сжав конверт, открыла дверь и свистнула.

И вот уже братья приложились к горячему чаю с бренди, а я разорвала конверт и вытащила листок, записку от Холмса. Написанную второпях, строки съезжают вниз.

Вот и погуляли. Пора возвращаться к прежней жизни. Я заспешила наверх, быстро схватила вещи, и вот уже мы трясемся в забрызганной грязью машине в направлении Лондона.

Ронни лежит в отдельной палате. То, что не прикрыто одеялом, почти полностью скрыто под бинтами. Взгляд сидящего рядом с больничной койкой мощного мужчины обращен к двери. На коленях небрежно брошенный пиджак, под которым, как я хорошо знаю, спрятан старый армейский револьвер, направленный в сторону входящих. Увидев меня, мужчина улыбается, встает и, оставив пиджак в кресле, направляется к двери. Я отступаю в коридор, чтобы не беспокоить Веронику.

— Мэри! Я уж опасался, что этот парень в Ирландское море свалился.

«Парень» — это Билли, по возрасту годящийся мне в отцы.

— Здравствуйте, дядя Джон. — Я приложилась к щеке Ватсона. Гладкая. Успел побриться. Значит, Холмс какое-то время дежурил здесь лично. — А где Холмс?

— Холмс… Гм… Кто его знает. Где-то здесь и, должно быть, к утру вернется. Значит, уже скоро. Как поживаете, Мэри? Рождество весело прошло? День рождения ваш я прозевал, разумеется. Но кое-что вам привез. Из Филадельфии. Неплохой городок, знаете ли…

— Правда? Спасибо. Рождество… хорошо, все в порядке. А вот с Вероникой… Знаете, как это случилось?

— Похоже, что она упала на рельсы перед прибывающим поездом. В подземке. Точно не помню, на какой именно станции… Ушибы, сломана рука, множество царапин и кровоподтеков. Но жизнь вне опасности. Повезло. Холмс не очень верит, что это несчастный случай, потому вызвал меня подежурить. Родители заходили, молодой человек приезжал с Холмсом, больше никого. Кроме медперсонала.

— Послушайте, дядя Джон, Холмс прав. Риск большой. Даже больничным служащим нельзя доверять. Мало ли… какой-нибудь укол — и…

— Вы и Холмс. Вот уже двое считают меня птенцом желторотым. Конечно же, я слежу за ситуацией. А сейчас приведите себя в порядок, пока сотрудники больницы не заметили ваших грязных сапог.

Я уже собралась уходить, когда Ватсон издал столь излюбленный английскими полковниками звук: что-то вроде «ыг-г-гым-м-м».

— Между прочим, Мэри… Э-э… Затрагивал ли Холмс… Говорил ли он вам что-либо о… гм… о феях?

— О феях?

Интересы Холмса разнообразны и не всегда предсказуемы или объяснимы, но тематика детских сказок меня несколько удивила.

— Да, знаете ли, такие… феечки с крылышками, там… порхают, пляшут и поют… левитируют… — Ватсон неопределенно повел рукой. Видно было, что он чувствует себя не в своей тарелке.

— Не часто я его видела в последние дни, но когда видела, о феях речи ни разу не заходило. С чего бы вдруг?

— Вы, стало быть, еще не наткнулись. Честное слово, я не виноват. — Ватсон прижал руку к сердцу. — Если б меня спросили, я бы сразу ответил решительным отказом. Я и издателям уже пожаловался, но они говорят, дело дохлое, потому что он всего лишь литературный агент.

И тут до меня наконец дошло.

— Вы о Дойле? Что он натворил?

Ватсон застонал.

— Даже говорить не хочется. Холмс вел себя со мною недопустимо, утверждал, что я испортил его карьеру, связавшись с этим человеком, что его теперь никто всерьез принимать не будет…

— Бросьте, дядя Джон. Холмс наверняка так не считает. Уж вы-то должны его знать. Через неделю он все забудет.

— Уже две недели прошли, а он все тот же. Холодная вежливость. И сюда пригласил так же. Честно, я совершенно ни при чем.

— Я с ним обязательно поговорю, — пообещала я, но Ватсона этим не успокоила. Наоборот, он еще больше взволновался.

— Нет! Ни в коем случае! Он на эту тему здраво рассуждать не в состоянии. Ни слова о феях, о Дойле, о «Стрэнде». Вообще обо мне ни слова.

— Как скажете, дядя Джон. Буду молчать. Да не беспокойтесь вы так, рано или поздно все образуется.

Озадаченная, я вышла из больницы, стараясь не ускорять шага. Даже Ватсон, очень хорошо меня знавший, не предполагал, что один лишь вид больницы вызывает у меня дрожь. Не излечила от этого недуга и работа в качестве сестры милосердия в годы войны. Я так спешила, что дворнику с метлой, подметавшему улицу, пришлось зацепить меня своим рабочим инструментом, чтобы я обратила на него внимание. И это несмотря на то, что я знала: Холмс обязательно где-то сейчас появится, в обличье дворника или в каком-нибудь другом.

Дворник меня как будто не заметил, сунул метлу в свою мусорную тележку и кошмарного вида рабочей рукавицей утер нос, одновременно прикрыв рот, из которого донеслось еле различимое: «Станция „Лондон-бридж“, первая скамья справа». И разразился кашлем. Я поспешно удалилась, не дожидаясь живописной фазы отхаркивания.

Дойдя до упомянутой станции, я купила утреннюю газету. На последней странице заметка об инциденте с Вероникой. Уселась и пролистала газету. Сообщения об охотничьих подвигах принца Уэльского. Три лисицы! Конечно же, заблаговременно доставленных из зоопарка и выпущенных под пули бравых зверобоев. «Первый суд первой инстанции с первой женщиной в качестве судьи!» Доблестные первооткрывательницы, первопроходицы, пробившиеся в отель Эйлсбери, вломившиеся в мужские ряды судейского сословья. Так, что там у нас дальше? Рисунок легкого платьица при невероятно замысловатой шляпе с заголовком: «Лучший наряд для Ривьеры». Колонки уголовных ужасов… Но тут на скамью рядом со мной плюхнулось какое-то громоздкое и весьма вонючее тело. Возмущенно тряхнув газетой, я отодвинулась.

— Вы вернулись скорее, чем ожидалось, Холмс. Почему вы не в Марселе?

— Сложно допрашивать свидетелей, которых уже кто-то освидетельствовал, Рассел. Все трое покойники.

Подгоняемый поездами ветер рвал из рук газету. Справившись с нею, я досадливо поморщилась.

— Эти уловки, Холмс… Неужели они настолько необходимы? Скоро начнем пароли назначать.

— Как сказать, как сказать. Больничный служитель для какой-то надобности следил за Майлзом Фицуорреном, придется его переместить… газету держите естественнее, Рассел, расслабьтесь.

Голос у Холмса какой-то размытый. Должно быть, из-за накладных зубов, косых и коричневых. И из-за куска хлеба (с беконом, судя по запаху), который он сунул в рот. Интересно, как Холмс умудряется жевать сэндвич искусственными зубами?

— Мисс Биконсфилд пока ничто не угрожает, но мы с Фицуорреном посетим ее родителей и убедим перевести дочь под присмотр в частную клинику. Это расширит свободу маневра.

— Мне что делать?

— Займитесь Храмом. Ответ там.

— А… полиция?

— Что — полиция?

— Может, поставить их в известность?

— Нет, ну вы просто образец законопослушного гражданина! — ядовито выдавил сидящий рядом со мной небритый грязный тип, с трудом проворачивая язык в полупрожеванном месиве. — Разумеется, сбегайте к своему любимому инспектору Аестрейду. Он, без сомнения, заинтересуется.

— Ради Бога, Холмс, будьте серьезнее.

— Я серьезно. Откровенно говоря, вы совершенно правы, — к моему удивлению вдруг согласился он. — Мисс Биконсфилд будет нетранспортабельна еще три-четыре дня, а Ватсон не железный. Пусть к ее койке выставят полицейскую охрану. Вот только любят они лапу накладывать на все, до чего дотягиваются. И им не понравится, что мы не сообщим, откуда ветер дует. Но ведь помочь жертве преследования или сунуть нос в дела церкви — вовсе не преступление, не так ли?

— А Майлз… — начала я, но тут на нас упала тень, и раздался начальственный голос.

— Почтеннейшие, здесь не столовая, — провозгласил констебль. — Если вы не на поезд, прошу удалиться. Билетики!

Холмс приниженно засуетился, сунул недожеванный сэндвич в грязный карман и засеменил к своей тачке. Констебль величественно развернул медную морду в мою сторону, но я уже сложила газету и поспешила к окошечку кассы, где топталась очередь торопящихся на работу утренних пассажиров.

Ценою приниженных улыбочек и притянутых за уши объяснений я получила в «Превратностях судьбы» комнатку. Закрыв за собой дверь, вынула переданный мне Холмсом конверт, разложила содержимое по кровати — и удивилась обилию информации о Храме Марджери Чайлд. Конечно же, Холмс добыл все эти сведения не в одиночку. Состояние финансов, личные характеристики, сухие справки, цитаты, собственные комментарии… Один и тот же почерк, очевидно, профессионального конторского клерка. Одинаковая бумага, везде те же чернила. Методика сбора материала не бросается в глаза, однако отличается тщательностью и продуманностью. Весьма разнообразны источники информации: беседа с кухаркой, опрос горничных, исследование содержимого корзины для мусора, уличная слежка. Нет, не полиция собирала эти материалы.

Оказалось, что Майкрофт, брат Холмса, по какой-то причине заинтересовался церковью Марджери Чайлд еще несколько месяцев назад. Этот «бухгалтер-счетовод» вел открытые и закрытые, явные и тайные счета и интересовался не только бухгалтерией. Когда Шерлок Холмс обратился к брату, тот просто поручил своему клерку скопировать уже собранные материалы, сэкономив нам уйму времени.

Поскольку интерес Майкрофта носил поверхностный характер, в собранном материале имелось немало прорех. Так, упоминалось, скажем, об убийстве Айрис Фицуоррен, но отсутствовали детали. Более полной оказалась информация о смерти Делии Лэрд, но не больше, чем я узнала от Вероники. Были и не относящиеся к делу сведения, например, о том, что на последнем курсе Оксфорда Вероника заинтересовалась социализмом. Но при всей неполноте информация эта побуждала к размышлениям.

Глубже всего Майкрофт врылся в финансовые аспекты деятельности Храма. И результаты не могли не беспокоить.

Делия Лэрд происходила из семейства настолько же состоятельного, насколько и почтенного, владевшего несколькими фабриками в центральных графствах. Оба брата Делии погибли во Франции, она унаследовала львиную долю отцовского состояния. И завещала все Марджери. Сумму весьма солидную.

Айрис оставила меньше, около десяти тысяч фунтов стерлингов. Была и еще одна покойница, о которой я пока не слышала. Некая Лилиан Маккарти. Тоже не из бедных. Погибла в дорожно-транспортном происшествии в октябре. Свидетелей трагедии обнаружить не удалось. Ее смерть и привлекла к себе внимание дотошного Майкрофта. Храм получил почти все ее состояние.

Очень подозрительная череда смертей, но ничего конкретного Майкрофт все же не откопал. Он зафиксировал слухи и сплетни, по большей части о самой Марджери, но, конечно же, не подтвержденные, а иногда и откровенно нелепые. Даже Майкрофт, никогда с Марджери не встречавшийся, всех и вся подозревавший, в особенности женщин, вынужден был отбросить как полную чушь сообщения о сатанинских ритуалах и колдовстве. К судебной ответственности мисс Чайлд никогда не привлекалась, располагала к себе даже тех, кто с насмешкой, с презрением или с негодованием относится к ее Благой Вести. Кстати, на те дни, когда произошли все три упомя нутые смерти, у нее имелось железное алиби. Было в досье и упоминание о браке и вдовстве Марджери. Ну и ушлый же тип этот Майкрофт! Ведь она никому не сообщала о своем замужестве.

Помещения клуба опустели. Постоялицы позавтракали и отбыли по своим делам. Я запихала бумаги обратно в конверт и взяла их с собой в ванную. Мысли отвлеклись от прочитанного и сосредоточились на Холмсе, на его маниакальной склонности к уединенности, секретности, маскировке. Лежа в ванне, я представляла себе, как он ныряет в одно из своих убежищ в обличье курьера-разносчика и тут же выскакивает в наряде монахини или переодевшись уличным торговцем, с какими-нибудь карандашами в коробках. Потом подумала, насколько сложно оборудовать даже одну такую тайную каморку. Вряд ли найдешь для нее место по объявлению в газете. Повара там не заведешь, почту не получишь. Много народу туда тоже не пригласишь. В полудреме я перебирала новые и новые недостатки холмсовских тайных норок, придиралась к тому и другому. Вот, например, понадобилась мне какая-либо одежда, а она в другом убежище… А вдруг здание продадут, прибежишь однажды, а новые хозяева ремонт затеяли, стены сносят… Или рядом что-нибудь переделывают, электричество отрезали… Я поздравила себя со столь ярко выраженной изощренностью и проницательностью и очень кстати вспомнила слова моего стряпчего, мистера Арбетнота:

— Вы теперь весьма состоятельная молодая леди, мисс Рассел, но, к сожалению, вы не вполне подготовлены к этой роли. Если вам понадобятся совет и поддержка, я и мои партнеры сочтем за честь сделать все возможное. Мы храним глубокое уважение к вашим родителям. — И менее официальным тоном добавил: — Мы с вашей матушкой, моей кузиной, всегда поддерживали добросердечные отношения.

Ровно в десять я позвонила в его контору. Чопорная секретарша мгновенно соединила меня со старшим партнером.

— Рад слышать, мисс Рассел, — дипломатично приветствовал он меня.

— Мистер Арбетнот, извините за беспокойство, но вы любезно предложили воспользоваться вашей поддержкой, а я как раз нуждаюсь в помощи.

— Слушаю вас, мисс Рассел.

— Мне нужны квартира и прислуга, но я не хочу сама все это искать. Не могли бы вы поручить кому-нибудь из ваших подчиненных порекомендовать мне надежного агента?

— Разумеется, — тут же согласился он, как мне показалось, с некоторым облегчением. Я перезвоню вам в ближайшее время.

Я поблагодарила и дала ему номер телефона. Мистер Арбетнот позвонил уже через десять минут:

— Мисс Рассел, я нашел нужного вам человека. Его зовут мистер Белл. Если желаете, я вас немедленно соединю с ним.

Я согласилась, поблагодарила и тут же услышала другой голос с ярко выраженным акцентом кокни:

— Мисс Рассел, я Фредди Белл. Мистер Арбетнот сказал, что вы ищете квартиру и прислугу. Можете уточнить, каковы ваши требования и какие суммы ежемесячно вы готовы платить, чтобы я побыстрее вам помог?

— Да, конечно. Больших хором мне не нужно, всего комнат пять или шесть. Плюс площадь для прислуги. Важно местоположение. Блумсбери или окрестности.

Он мгновенно понял смысл моей затеи, что только улучшило мое мнение о фирме «Арбетнот, Мейер и Пероун».

— Место, где вы можете принять кого угодно, чтобы он не чувствовал себя не в своей тарелке, правильно я уловил?

— Совершенно верно. Впечатляющее, но не подавляющее.

— Понял вас, мисс. А слуги?

— Думаю, горничная, которая способна в случае необходимости сварить яйцо всмятку.

— Значит, экономка. И шофер?

— Предпочитаю водить автомобиль сама, — решительно заявила я.

— Но для отдельных случаев дворецкий или шофер?

Краткая пауза.

— Хотите родственников пристроить? — съязвила я.

Более длительная пауза.

— Мисс, я ценю свое положение в фирме, надеюсь на служебный рост и ни за что не стал бы подвергать опасности свою репутацию.

— Извините, мистер Белл. Я подумаю. Да, и вот что — главное сейчас не цена, а скорость. Возможно, квартира мне понадобится ненадолго, но лучше бы найти ее уже к завтрашнему дню. Естественно, я готова заплатить за срочность. Вы сможете порекомендовать агентство?

— Я ваш агент, мисс Рассел. Мистер Арбетнот поручил мне выполнить эту работу для вас. Если сможете встретиться со мной после полудня, то предоставлю для осмотра несколько квартир.

— Так быстро? Очень хорошо. Давайте встретимся в три часа, в моем клубе.

— Договорились, в три часа, клуб «Превратности судьбы». До встречи, мисс Рассел.

Весьма своеобразный тип. Большинство «весьма состоятельных молодых леди» обиделись бы, если бы солидная фирма спихнула их на какого-то кокни. Многие предприниматели держат специально для таких клиенток любезных молодых людей при галстуке и обладающих безупречным выговором. Но кузен моей матушки достаточно доверял моему здравому смыслу. Я с нетерпением ждала трех часов.

Следовало, однако, позаботиться о собственном обличье. У эльфов всего четыре руки на двоих, кроме того, их мастерство элитного пошива в моем случае не вполне уместно. Требовалось что-то дорогое, но не уникальное. Обратившись к консьержке и управляющей, я обнаружила, что эти милые дамы не лучше меня осведомлены, где можно купить подобные вещи. Информацией поделились мои соклубницы, и, зажав в одной руке список с адресами, а в другой — чековую книжку, я отправилась покорять мир лондонской моды.

Хотя времени у меня было не так уж много, я управилась к сроку — при живейшем содействии персонала магазинов. Вернувшись в «Превратности судьбы», я увидела при входе штабель из коробок с платьями. Стол консьержки погребен под шляпными картонками. Упаковки с чулками и нижним бельем выплеснулись в соседнее помещение, проход коридора окаймлен парадом туфель и сапог, а вход на лестницу затрудняют маленький секретер, шелковый ковер и клетка для птиц. (Птицу я попросила доставить позже, уже в квартиру.) Один из курьеров в зеленой ливрее как раз покидал помещение, оставив картонку в руках совершенно ошеломленной консьержки. На коробке — фамилия дорогого меховщика, на лице консьержки — гамма красок и переживаний. Вряд ли с нею случалось нечто подобное за все время службы в этом клубе.

— Мисс Рассел! — пискнула она. — Мисс Рассел, да что же это такое? У нас нет места для хранения всего этого. Я не могу отвечать за сохранность…

Она шевельнула рукой и чуть не выронила коробку.

— Понимаю, мисс Коркоран, понимаю ваши затруднения и обещаю все это отсюда убрать. — Пусть Фредди Белл постарается. Покажет, на что он способен. — Но сейчас, извините, мне некогда. Я ищу квартиру.

Схватив наугад несколько коробок, я понеслась наверх, стукнувшись о свой новый секретер.

Фредди Белл прибыл точно в три на «даймлере» с ливрейным шофером. Он заморгал, увидев мою особу — вероятно, мистер Арбетнот не смог точно меня описать, — а консьержка заморгала, увидев автомобиль. Чтобы не надрываться, перекрикиваясь сквозь стекло, я не позволила мистеру Беллу остаться рядом с водителем.

— У меня список из семи вакантных квартир, — сообщил мистер Белл, усаживаясь рядом со мной. — Прежде чем поедем смотреть, можно ознакомиться с их характеристиками. И на семь вечера я пригласил в контору трех горничных и три супружеские пары из слуг. Вас это устраивает?

— Вполне.

И машина тронулась по маршруту.

Третья из просмотренных квартир оказалась идеальной. Находилась она в Блумсбери, рядом с Грейт-Ормонд-стрит, в новом здании, выстроенном на месте разрушенного в 1917 году сброшенной с «Цеппелина» бомбой. Квартира на четвертом этаже, шесть больших комнат и кухня. Хозяева уехали в длительную поездку по обеим Америкам. Меблировка модная, в последнем европейском стиле, хрупком и колючем, сплошные углы да трубы, металл да зеркала, излишек драматизма, обширные поверхности закрыты ржавого цвета коврами, нежно-розовыми драпировками. Ткани переизбыток. Шикарно — хотя и ужасно.

— Беру.

— Да? То есть я хотел сказать, очень рад, что вам понравилось. В подвале помещения для прислуги.

— Тоже беру. Эта ваша родственница умеет готовить?

— Да, разумеется, мисс.

Клейкие пудинги и водянистые овощи. Ладно, все равно питаться буду по большей части в ресторане.

— Отлично. Хоть сейчас готова подписать бумаги, если найдете представителя. И надо кого-нибудь послать за вещами в «Превратности судьбы».

— Будет сделано, мисс.

Вопрос с прислугой решился сразу, когда оказалось, что троюродная сестра Фредди Белла и ее муж весьма приятные, спокойные и сообразительные люди. Их прежний наниматель уехал в Индию, где слуги дешевы, хотя и ужасны. Фредди и мой новый дворецкий поехали за вещами, а горничная-экономка отправилась в подвал осматривать свои новые помещения.

Оставшись одна, я прошлась по своему временному обиталищу, несколько ошеломленная тем, с какой скоростью мистер Белл все устроил, узнав, что «расходы не имеют значения».

Один из крайне немногих полезных навыков, приобретенных мной за шесть лет опекунских хлопот моей тетушки, — умение обходиться без денег. Мне их выделяли крайне мало, а обращаться за помощью к кому-либо мешала гордость. Теоретически одна из самых богатых особ женского пола в Суссексе, на практике я получала на руки меньше, чем дочка местного мясника.

Лишь однажды, два года назад, я вырвалась из-под опеки, заняла у Холмса кучу денег и устроила оргию покупок. Примерно такое же удовольствие я получила и сегодня, истратив, правда, намного больше средств.

Чтобы продолжать расследование того, что творится в Храме, не буду выходить из образа. Щедрое пожертвование в библиотечный фонд, смена обносков на высокую моду, вход наследницы вовладение наследством. Марджери может прочитать в «Таймс» извещение о переходе недвижимости в Суссексе во владение Мэри Рассел. Я остаюсь ее учительницей, но она начнет меня обхаживать.

Я подошла к широкому окну, занимавшему почти всю наружную стену, выглянула на улицу. Внизу, под лишенным листьев платаном, остановилось такси. Фредди вышел и выволок гору картонок, и внезапно на какую-то долю секунды мне показалось, что я вернулась на другую улицу, на два года назад, и заглядываю в экипаж, вижу изуродованные, изодранные с остервенением остатки одежды, купленной мной в тот счастливый день. Фредди вошел в подъезд. Я передернула плечами, закрыла шторы, направилась к двери.

Эту ночь я спала в дорогой квартире, набив стенные шкафы накупленными в изобилии дорогими вещами, обширная кровать призрачно отдавала сигарами и духами, в ванной ни куска мыла, в кухне пусто.

Очень интересная игра.

Вероника и Майлз закрыты от меня горами цветов, корзинами фруктов, стопками книг, открыток, журналов. Оба сначала меня не признали. Он встал нерешительно, настороженно, но вежливо, она любезно улыбнулась, но тут лицо ее изменилось.

— Мэри? Боже милостивый, ты ли это? Вот это да! Ты выглядишь потрясающе!

— Твое удивление мне льстит, Ронни. Привыкла, что я смотрюсь, как собачий хвост? Нет уж, лучше потратить деньги на наряды, пока до них не добралось налоговое ведомство. Добрый вечер, лейтенант Фицуоррен. Присаживайтесь, я ненадолго. — Лейтенант, разумеется, остался на ногах. — Ронни, расскажи мне, что случилось.

— Честное слово, Мэри, и сама не знаю. Память, как будто, в порядке. Что-то произошло на линии, поездов не было. Народу накопилось. А потом… Как будто движение воздуха в туннеле, народ сзади все напирал, и… И все. Я даже рада, что не помню остального.

— Никого из знакомых не заметила?

— Никого. А почему ты спрашиваешь?

Я внимательно всмотрелась в ее лицо и нашла, что цвет лица достаточно здоровый.

— Потому что тебя толкнули, Ронни.

— Конечно, толкнули, я и говорю… Постой, постой… Ты хочешь сказать… Подстроили? Умышленно толкнули? Мэри, с чего ты взяла? Это просто несчастный случай…

— Не кажется ли тебе, что в Храме в последнее время произошло слишком много несчастных случаев?

— Нет-нет, Мэри, что ты… Это… Нет!

— Как ты думаешь, почему тебя ни на минуту не оставляют без присмотра? Холмс, доктор Ватсон, лейтенант Фицуоррен…

Ронни побледнела. Она схватила ладонь Майлза, который выглядел столь же больным, как и она сама.

— Как ни прискорбно это признавать, Ронни, но в Храме в последнее время происходит нечто странное, и я намерена выяснить, в чем дело.

Глаза ее расширились, черты лица заострились.

— Айрис?

— Айрис. Обставлено как привет из мира наркоторговцев. В октябре Лилиан Маккарти. В конце августа…

— Делия Лэрд.

— Сколько ты завещала Храму, Ронни?

— Двадцать тысяч. И ты ду… О, нет, Мэри. Мэри, как можно…

— Ронни, — я сделала как можно более убежденное лицо, — я не утверждаю, что Марджери в этом участвует.

— Но как же без нее, если ты права?

Неплохой вопрос.

— Лично она не причастна ни к одной из этих смертей. У нее алиби на все три случая.

— Кто же тогда?

— Возможно, кто-то из ближайшего окружения Марджери. Я не вижу ее способной на это, если я ясно выразилась.

— Да, да, — с жаром согласилась Вероника. Даже если Марджери совершила преступление, то… то не ради денег.

Это не вполне совпадало с моим ходом мыслей, но я не стала ее поправлять.

— Тогда кто? — вмешался наконец Майлз.

— Кто-то вхожий к Марджери. Хитрый, жестокий. Лично заинтересованный в обогащении Марджери или воображающий, что он таким образом оказывает ей услугу.

— Мари, — прошептала Вероника.

— Отправилась бы Марджери в Йорк без нее? — спросила я, и Вероника помрачнела.

— Нет. Скорей всего, нет.

— Проверим. Но не думаю, что у Мари хватит мозгов на это. Кто знает о завещаниях?

— Марджери, конечно. Рэчел Маллори, она отвечает за персонал. Да любой, имеющий доступ к документам. Там есть папка с надписью: «Завещания».

— Очень удобно. Шкаф запирается?

— Да. Но ключи хранятся в столе Сюзанны, который никогда не запирается.

— Еще удобней. Итого — в курсе не более двух сотен человек. Это значительно сужает круг поиска. Умеет читать, любит Марджери — вот и кандидат.

— Что ты собираешься делать, Мэри?

— Сделаться в Храме своей в доску и задавать много-много разных незначительных вопросов.

Я не добавила, что собираюсь вести разговоры о своем новом завещании.

— Будь осторожна, Мэри.

— Осторожна? А что мне угрожает? Между прочим, ты про нас с Холмсом никому не говорила? Что мы друзья?

— С тех пор, как ты попросила — никому.

Прелестно!

— А до этого?

— Даже не знаю… Смутно вспоминаю, что однажды… просто вскользь, мимоходом, что-то типа: «Моя соседка в Оксфорде — теолог, она лично знает Шерлока Холмса». Что-то в таком духе.

— Кому?

— Не помню, Мэри, извини, там много народу было. Кажется, в Храме, но, возможно, и где-то еще.

Она перевозбудилась, чего, конечно, следовало избегать.

— Не волнуйся, Ронни. Если вспомнишь, скажи мне, но ничего страшного. Главное — выздоравливай. И надо быть начеку. Не думаю, что они снова попытаются, но… Не хочу потерять подругу из-за того, что недооценила опасность. Я тебя прошу о двух одолжениях.

— Что угодно.

— Прежде чем соглашаться, выслушай. Во-первых, хочу поставить в известность Скотленд-Ярд. Они тебя допросят. Ты скажешь им о завещании, и когда они спросят, толкнули ли тебя, ответь, что не можешь вспомнить, но вполне возможно. Они приставят к тебе охрану, пока врачи не разрешат тебе передвигаться.

— И все?

— Нет. Второе: я хочу, чтобы ты отсюда уехала. Ненадолго, на две-три недели, но куда-нибудь подальше. Можешь в частную клинику. Во всяком случае, мы распространим такую версию.

— Ну-у, Мэри…

— Это необходимо. Три недели. Я не могу разорваться и следить за тобой все время.

— Э-э, — зашевелился Майлз, — я бы предложил домик в Шотландии. В это время года там, конечно, скучновато, но дров хватит.

— Отлично! — выпалила я, прежде чем Вероника успела открыть рот. — Как только доктор разрешит, забираете ее туда и не выпускаете из виду ни на минуту, пока я не дам знать. У меня только одно опасение, лейтенант Фицуоррен. — Я уставилась на него в упор. Майлз медленно, но уверенно выпрямил спину.

— Можете не беспокоиться, мисс Рассел. Пока Вероника… Пока я отвечаю за безопасность мисс Биконсфилд, ничто не выбьет меня из колеи.

— Прекрасно, лейтенант Фицуоррен, — сказала я, и никому из нас не показалось странным, что я, лишь перешагнувшая порог совершеннолетия, берусь его судить. — Я или Холмс завтра появимся здесь и обсудим, каким путем лучше перемещаться и как поддерживать связь. Вы тем временем никому ни слова. Даже своим родным.

Они пообещали мне все так и сделать, и я собралась уходить, но задержалась, обратив внимание на журналы и газеты.

— Тут наверняка и «Стрэнд» затесался, — решила я. — Можно посмотреть?

Действительно, нашелся и декабрьский номер с интересовавшей меня статьей.

— Я возьму это? Спасибо!

Шагнув к больничной койке, я чмокнула воздух возле щеки Вероники, больше удивив этим жестом и этим «спасибо» себя, чем ее. Больница весьма заметно влияет на поведение человека, даже если он здесь всего лишь посетитель.

Сдержав порыв на прощание помахать пальчиками, я оставила эту парочку в лапах их странной любви. Две недели в шотландском охотничьем домике вновь бросят их в объятия — или заставят перегрызть друг другу глотки.

Начинаю внедрение в структуру Храма. Подъехав к окончанию службы, я пристроилась к группе активисток и, не обращая внимания на поднятые брови, покачивание головами и обмен многозначительными взглядами, направилась с ними в комнату, где проходят сборища. Марджери я заявила, что готова взять на себя заботы о библиотеке на время отсутствия Вероники. Я не могла, да и не собиралась взваливать на себя административные функции Ронни, но учить меня научили, и я готова была учить. Выполнение поручений, печатание на машинке, пополнение запасов… всем помогать, везде совать нос — вот моя задача. Безо всяких помех я органично вписалась в корпус «придворных дам», довольно агрессивно внесла два-три предложения относительно задуманной на будущее политической демонстрации, помогла сочинить и отпечатать листовки, а во вторник вместе с новыми коллегами распространяла их, стоя перед зданием парламента. К счастью, нас не задержали. Представляю, как бы я отвечала на вопросы полиции! К моему удивлению, участие в этом пикете завоевало мне гораздо большее уважение во «внутреннем кружке», чем упорная работа.

Шли дни, все в помещениях Храма кипело и бурлило. Я начала сомневаться, уж не привиделось ли мне все шестого числа. Храм пребывал весь в действии, в постоянной активности, в устремлении шаг за шагом изменить мир, и какие-либо странные чудеса в этих трезвых кирпичных стенах отдавали бы фарсом. И все же утром в четверг я почувствовала, что сердце мое замирает в ожидании чего-то необычного.

Но четверг ничем не отличался от остальных дней. Как заведено, в пять часов Марджери исчезла в своих комнатах для медитации под охраной Мари и возвратилась туда же после своей «любовной» проповеди.

Я почти весь день провела в Храме, а вечером работала за просторным столом в своей квартире из стекла и стали. В среду посетила Оксфорд, где Дункан возбужденно совал мне под нос телеграмму от американцев, сообщавших, что они захватят с собой полдюжины европейских коллег. Дважды тайно встречалась с Холмсом: в понедельник и в четверг, после его возвращения из Шотландии. Он доставил туда Майлза и Веронику, лично осмотрел их прибежище. В пятницу мой друг собирался в Суссекс. В понедельник виделась с Лестрейдом и Томлинсоном, раздразнила и рассердила их, но получила номер телефона, по которому обещала регулярно сообщать новости и, главное, могла обратиться за срочной помощью.

Жизнь складывалась суматошно до шизофреничное™, но интересно. Работа в Храме мне пришлась по душе. Рядом с собой вместо чопорных аристократок я видела трудолюбивых и сообразительных молодых женщин, за сдержанностью которых скрывалась скорее робость, чем высокомерие. Однажды вечером я затесалась в компанию, сочиняющую речи, и подала несколько идей, принятых с энтузиазмом. Мне вспомнились высказывания героини детства Абигайль Адамс: «Все мужчины были бы тиранами, дай им волю», а также: «Деспотическую власть (над женщинами), как и любую жесткую вещь, легко сломать». Для поддержки тезиса о том, что власть развращает, я предложила: «Заняв места у кормила власти, мы спасем от когтей коррупции как женщин, так и мужчин». Для расцветки речи о священных женах дала фигуру: «Пьян от власти… — благословение трезвости». Марджери, готовясь к субботнему вечеру, использовала мой афоризм: «Власть без любви смертельна, а любовь без власти бесплодна». В конце мероприятия меня засыпали приглашениями на коктейли, обеды и ужины. Я всерьез подумала, не заняться ли мне профессиональным сочинительством речей, либо, чего доброго, не податься ли мне в рекламу.

В пятницу ближе к вечеру я оказалась в душной комнате с чрезмерно горячими батареями центрального отопления. Передо мною пятеро учениц, склонившихся над новенькими букварями, ощупывающих буквы пальцами, вспоминающих их значение, шевелящих губами. Три седых головы, одна каштановая, одна светлая. Муки рождения слова. Одно слово, второе — так медленно, что к концу предложения забывается значение первого из прочитанных. Бьемся над фразой чуть ли не час, меня мучает жажда. Мечтаю о глотке чаю, кофе или хотя бы свежего воздуха! И вдруг каштановая голова поднимается, я вижу перед собою два изумленных глаза.

Голова снова склоняется к странице, палец отпускает строку, и хозяйка каштановой прически произносит:

— Мальчик несет маме чашку чаю.

Она еще раз читает фразу и смеется. Глаза сверкают озарением, постижением магии понимания печатного слова. Зубы у нее во рту растут через один, от тела разит потом, волосы плохо расчесаны, кожа серая вследствие нехватки витаминов, недоедания, но в этот момент она прекрасна. Вероника Биконсфилд знает, ради чего она здесь, подумала я, схватила и крепко пожала натруженную руку ученицы.

В полпятого я спустилась вниз, в чайную, и выпила чашку чаю в компании двух коллег, собирающихся на уикенд за город. Они беспокоились по поводу опускающегося на город тумана и связанных с ним задержек. Направляясь к Марджери, я ощущала тяжесть воздуха и видела в окне молочно-белые полосы, плавающие в воздухе. Чтобы не спотыкаться в белесой мгле, решила пропустить службу.

Встретившись с Марджери, рассказала об успехе своей ученицы. Она порадовалась вместе со мной, и мне снова вспомнились события двухнедельной давности.

Темой для занятия в этот вечер я выбрала диатрибу Иеремии против «хлебов для Царицы Небесной». Но не прошло и двадцати минут занятий, как нас отвлек резкий стук, в дверь вошла Мари и протянула Марджери листок бумаги.

— Телефон, мадам. Я подумала, что нужно вам показать сразу.

Меня Мари как будто не заметила, а в раскрытые на столе книги метнула презрительный взгляд. Марджери прочитала записку и слегка нахмурилась.

— Спасибо, Мари. Принеси, пожалуйста, мои вещи. И попроси Томаса вывести машину.

Выходя, Мари удостоила меня торжествующего взгляда. Марджери ничего не заметила, а я подумала, что если служанка просто ревнует госпожу к ее окружению, то она очень часто должна кипеть от негодования. Скорее всего, конечно, ее неприязнь направлена именно на меня. Неприязнь или страх?

— Извините, Мэри, придется прервать занятие. Срочный вызов. Вот, посмотрите.

Я приняла от нее бумажку и увидела изображенное ученическими каракулями Мари следующее послание:

Вернулась Мари. В руках ворох одежды, лицо озабоченное.

— Мадам, очень жаль, но мы без автомобиль. Мадмуазель Аршер не вернулась, из Камбриж Шир, несмотря на обещаний приехать в четыре часа. Я вызвала такси, но туман, они долго ехать.

— Норвуд-плейс в двадцати минутах пешком, — вмешалась я. — Быстрее дойти, особенно с учетом тумана.

Мари презрительно скривилась, но Марджери идея понравилась.

— Вы знаете, где это?

— Мне как раз по пути, — несколько приукрасила я действительность.

— Просто расскажите, как туда добраться, вам ни к чему идти самой. Останьтесь к обеду.

— Нет, я обязательно пойду с вами. — Норвуд-плейс место не слишком спокойное, особенно в туман и с наступлением темноты. Да еще для хрупкой женщины в дорогом пальто. — Мне тоже одежду, Мари, пожалуйста.

Мари разрывалась между желанием оградить Марджери от моего присутствия и сознанием, что со мной ее хозяйке угрожает меньшая опасность. Она повернулась к Марджери и бурно запротестовала.

— Нет-нет, Мари, вы останетесь здесь, — решила Марджери. — Мисс Рассел все равно следует в том же направлении, ничего с нами не случится. Еще и половины шестого нет. К половине восьмого я вернусь… Хорошо, хорошо, я не стану возвращаться одна. Прибудет такси, заплатите и попросите отправиться за мной на Норвуд-плейс, если Томас к тому времени не вернется… Хорошо, я позвоню… Конечно же, там есть телефон, ведь мисс Годдарт звонила откуда-то… Мари, довольно, принесите пальто мисс Рассел. — Марджери повернулась ко мне. — Извините. Она со мной иногда как наседка с цыплятами. Не любит, когда я вечером отлучаюсь.

— Спасибо, Мари, я скоро вернусь… Да-да, позвоню, если задержусь, только я не собираюсь задерживаться.

Мари подала мне пальто, и все язвительные взгляды ее не смогли испортить мне удовольствия от прикосновения теплой мягкой серовато-голубоватой викуньи с черным котиковым воротником. Платье, с которым пальто сочеталось по цвету и покрою, сразу заиграло еще ярче. Марджери присмотрелась.

— Чудесно, Мэри. Это не Шанель?

Я заверила, что не Шанель, и поведала о своих эльфах.

— Спросите, пожалуйста, не сошьют ли они что-нибудь для меня. Прекрасный ансамбль и как подходит к вашему лицу, к фигуре! О-о! — воскликнула она, переведя взгляд в окно. — Туман, кажется, густеет.

Полностью стемнело, однако фонари и фары автомобилей просвечивали сквозь желтую дымку, создавая антураж в духе Уилки Коллинза, Собственно говоря, выдавались в Лондоне деньки и похуже. Во всяком случае, футов на десять окружение еще различалось, можно было не опасаться врезаться в стенку или споткнуться о поребрик тротуара.

Шли мы не торопясь. Улицы чередовались чисто по-лондонски: за оживленными, кишащими транспортом и пешеходами, следовали узкие проулки без единого прохожего, разве что силуэт патрульного полицейского вынырнет на фоне освещенного окна. Туман гасил звуки, улицы казались тише, чем обычно, проулки отзывались печальным эхом. Стучали о покрытие тротуара каблуки Марджери, еле слышно шуршали мои подошвы. Сквозь туман медленно пробирались экипажи, грузовые и легковые автомобили. Водители вглядывались вперед, высунувшись в боковые окна или склонившись к ветровому стеклу. Я проверила направление и после очередного поворота решила дать волю своему любопытству.

— Вы говорите, что Мари не любит, когда вы выходите вечером. Для этого есть какая-то причина?

— Нет, особой причины никакой, просто она беспокоится, когда я нахожусь вне поля ее зрения. Вы, конечно, удивляетесь, почему я позволяю своей прислуге меня допекать.

Я засмеялась.

— Ну…

— У Мари доброе сердце, хотя внешне она, конечно, весьма колючая. Она мне отдаленная родня. Уже шесть лет со мною. Семья Мари погибла во время войны, когда деревню заняли немцы. Ей важно сознавать, что я в ней нуждаюсь. К тому же нельзя не признать, что она мне иной раз весьма помогает.

— Кроме случаев, когда нужно вечером выйти из дому.

— Совершенно верно. — Марджери рассмеялась.

— И часто вас так неожиданно беспокоят?

— Нет, лишь изредка. Хотя все знают, что ко мне можно обратиться в любое время. И не только…

Далее я ее не слушала. На всем протяжении нашего пути я автоматически воспринимала окружающую обстановку даже более внимательно, чем обычно, учитывая туман. Когда тихие шаги позади вдруг сменились частым перестуком подошв, я не раздумывала, в чем дело, а сразу отреагировала. Резко оттолкнув от себя Марджери, я повернулась к источнику шума. Передо мною оказался худощавый молодой человек с узкой полоской усов на верхней губе, темными глазами, вооруженный тускло поблескивающим ножом.

Моя неожиданная реакция смутила его, он быстро окинул меня взглядом, ища оружие. Не обнаружив, успокоился и повернулся к Марджери, пытавшейся подняться на ноги.

— Замри! — крикнула ей я. — Не двигайся!

Его глаза переметнулись на меня, я заметила в них блеск азартного предвкушения. Зубы молодого человека оскалились в злобной ухмылке. На мгновение я замерла, но когда нож метнулся ко мне, тело отреагировало само по себе. Клинок проскочил мимо ребер, но парень не потерял равновесия, и вот уже кончик ножа снова маячит перед моими глазами.

Будь я одна, у меня имелась бы относительная свобода маневра. Главное было бы не поскользнуться и быстро сориентироваться в поисках подходящего оружия. Но за мною Марджери. Я смахнула с головы шляпу, чтобы использовать ее в качестве щита. Нож снова дернулся вперед, и я не смогла уклониться полностью. Лезвие пропороло викунью, шерсть и шелк, достало руку.

Нож оказался достаточно острым, я сначала даже не ощутила боли, только удар. Не сводя с нападающего глаз, я шевельнула рукой, поняла, что по-прежнему владею ей, ощутила, наконец, жжение раны и холод наружного воздуха там, где положено быть толстому слою одежды. Накатила ярость. Да, я ранена, да, мы обе в опасности, но страх и боль отступили перед приступом боевого бешенства. Безвозвратно пропало мое прекрасное пальто! Будь я проклята, если этот подонок испортит еще хоть одну деталь моего туалета!

— Ты, падаль! — заорала я, и он чуть вздрогнул, но тут же опомнился. На этот раз я не уворачивалась, а рванулась навстречу. Обе мои ладони сомкнулись на его запястье, рывок — и я чувствую по звуку, что нос его сломан о мой череп. Нож затарахтел по мостовой. Резким движением выворачиваю руку и заламываю ее за спину.

— Дернешься — руку вырву! — проорала я ему в ухо.

Он почему-то не поверил. Такие всегда плохо соображают. Рванулся — и хруст локтя слился с его диким воплем. Я повернулась к Марджери и помогла ей подняться. Поцарапано колено, завтра проявятся синяки, но, в общем, ничего страшного. Потрясена, конечно, но, главным образом, по причине вопля жалкой фигуры, нянчащей вырванный из сустава локоть.

— Бог мой, Мэри, что вы с ним сделали?

— Я с ним ничего не делала. Он сам это сделал. Я всего лишь позволила ему это сделать.

— Но он сильно ранен!

Этого еще не хватало. Сейчас Марджери начнет изображать сестру милосердия. Я нагнулась и за кончик подняла с панели нож. Глаза ее расширились, я поняла, что ножа она из-за моей спины не заметила. Тут она увидела расползающееся по рукаву моему темное пятно.

— Вы ранены… — пробормотала она с довольно глупым видом.

— Он пытался вас убить, Марджери. — Я пыталась сохранить видимое спокойствие. Будь она одна… Вспомнилась вдруг Айрис Фицуоррен, и я перевела взгляд на завывающего от боли бандита. При этом от меня все же не ускользнуло какое-то новое выражение лица Марджери, выплывшее сквозь страх и шок и снова исчезнувшее.

Как будто она что-то взвешивала и просчитывала. В мыслях мисс Чайлд унеслась куда-то далеко. К моменту, когда к нашей живописной группе, тяжко топая сапогами, подбежал первый бобби, Марджери дрожала, сжавшись на ступеньке чьего-то крыльца.

Последовали длительные и довольно нудные процедуры — нам задали множество вопросов, как на улице, так и в участке. Мою рану обработал полицейский врач, смазал, наложил пластыри. От больницы я отказалась, так как резаная рана оказалась неглубокой, хотя и довольно длинной. Я попросила дежурного инспектора сделать пару звонков, после чего атмосфера недоброжелательного недоверия сменилась атмосферой почтительного недоверия. По моим рекомендациям к бандиту на время нахождения в больнице, чтобы он бесследно не испарился, прикрепили констебля. На Норвуд-плейс послали полицейского, который, вернувшись, сообщил, что дома номер шестнадцать там не существует и никто из опрошенных ни о какой мисс Цинтии Годдарт не слышал. Это меня, впрочем, не удивило. Марджери отослали домой, дав ей охрану, она лишь чуть опоздала к обеду. Я осталась наедине с коренастым краснолицым старшим инспектором, постоянно улыбающимся, но со стальными холодными глазами. Я слабо улыбнулась, и он снова прошелся по событиям этого примечательного вечера.

— Итак, мисс Рассел, начальство мне сообщило, что вам следует доверять. Не хотите ничего мне рассказать?

Я подумала, пожала плечами и вздрогнула. Очевидно, напомнило о себе поврежденное плечо.

— Я не знаю, имеет ли это сейчас какое-либо значение, — ответила я.

Он сунул палец в кучу вещей, вежливо удаленных с моей персоны женщиной-полицейской. Подцепив набор отмычек, одобрительно его проинспектировал. Посмотрел на левое мое плечо, потом на правое. Похоже, старший инспектор немало знал обо мне и о моих ранениях. Спасая жизнь Холмсу и себе самой, я сломала ключицу, и неудаленные осколки до сих пор еще остались во мне.

— Имеется в ваших вещах кое-что недозволенное и незаконное, — просветил он меня наконец.

— Для обычного гражданина, — добавила я. — А кое-что становится незаконным лишь в момент использования.

— Гм. А вы, конечно, не обычная гражданка?

— Если бы мне понадобилось совершить взлом или даже убийство, старший инспектор, то я обошлась бы без инструментария.

Я выдержала его пристальный взгляд.

— Значит, случайный инцидент исключаем? — сказал он наконец.

— Абсолютно верно.

— И вы не собирались ломать нападавшему руку?

— Я его ясно предупредила, что произойдет, если он дернется. Но он дернулся. Если бы умысел на убийство не был столь ясен, я бы, возможно, просто нокаутировала его. Теперь он, во всяком случае, долго не сможет нападать на женщин с ножом. И еще одно. Скотленд-Ярд расследует дело об убийстве мисс Айрис Фицуоррен. Вы можете приобщить к нему этот эпизод как связанный с делом.

Я встала и принялась собирать свои пожитки.

— Нам нужна будет ваша подпись, мисс Рассел.

— Прошу вас, завтра. Я приду утром. И, пожалуйста, не упустите этого рыцаря ножа.

— Не упустим, — ответил он просто, и я ощутила какую-то искру теплого чувства по отношению к этому полицейскому. — До завтра, мисс Рассел.

— До завтра, старший инспектор.

Проснувшись, я увидела возле двери чемодан, в котором оказалась одежда из моей квартиры. Пренебрегая шелками, я полезла в шкаф и обнаружила там халат, настолько старый, что из рукавов и во ротника лезли нитки, однако длинный, просторный и уютный. Холмс восседал перед огнем с чашкой, трубкой и книжкой.

— Домашний уют, — заметила я. — Эстет в интерьере. Сколько времени, Холмс?

— Почти десять.

— Да-а, заспалась я.

— Ужасно, — согласился он. — Чай или кофе?

— Молоко есть?

— Есть.

— Все удобства. Чай. Сама заварю. Такую композицию, — я указала на Холмса, — грешно разрушать.

Раненая рука, конечно, болела, но не так сильно, как я ожидала. Холмс, оказывается, наблюдал за мной, ибо с кресла донеслось:

— Рана, как я вижу, не слишком беспокоит.

— Да, к счастью. Жжет немного, но терпимо. Повезло.

— А вот автору ее не повезло. Уже покойник.

— Как? Но я ведь… Понятно. Убрали.

— На больничной койке в четыре утра. И не его орудием труда. Вскрытие покажет. Уж, конечно, он умер не естественной смертью. Кто-то в белом халате, со шприцем или подушкой, когда констебль отлучился…

— То-то инспектор Ричмонд разозлится… Вам тоже чаю?

— Да, спасибо. Завтрак приготовлю попозже.

Холмс — прекрасный хозяин. Он обеспечил меня вареными яйцами, тостами и мармеладом, консервированными персиками и кофе. И оставался при этом моим старым другом и наставником. С моего отъезда в Оксфорд в начале октября прошлого года у нас не было возможности для спокойной беседы, и сейчас мы постарались наверстать упущенное. Моя работа требовала много времени, а Холмс с его разносторонними интересами разрывался между своими монографиями, пчелами, химическими экспериментами и работой в области судебной патологии.

Особой потребности в консультациях у нас не было, Холмс не слишком интересовался, что мне удалось узнать. Значит, причиной его появления возле полицейского участка был не деловой интерес. Что же тогда? Альтернатива делу — удовольствие?

Я встала, чтобы одеться, и, забыв о руке, навалилась на нее и прижала к спинке стула. Холмс сразу велел мне показать поврежденную конечность. Я колебалась, так как под халатом на мне осталась лишь шелковая комбинашка. «Не валяй дурака, Рассел, — тут же сказала я себе. — Он тебя видел еще и не такой». Прикосновение пальцев Холмса не оставило меня, однако, равнодушной. Холмс же занимался моей раной так, как будто она изуродовала его собственную кожу, спокойно и размеренно обработал ее и закрыл новым пластырем.

Я твердо сказала себе, что именно так все и должно быть.

Убежище мы покинули такими же друзьями, какими оставались все время нашего знакомства.

В Рединге поезд почти опустел. С отправлением почему-то медлили. Двери вагонов несколько раз открылись и закрылись, затем наконец состав дернулся и тронулся с места. Скорей бы!

С момента встречи с Марджери Чайлд я разрывалась умственно и физически, а главное — душою, между Лондоном, который она делила с Холмсом, и моим уютным Оксфордом. Вот уже почти четыре недели металась я мыслями и на этом самом поезде туда и обратно, все более ясно сознавая, что пора сделать выбор. Теперь же, то ли вследствие решительности, которую я проявила в отношении Холмса, то ли из-за раздражения, вызванного во мне поведением Марджери, я чувствовала себя отделенной от них. Поезд отмеривал мили, и период, начавшийся с Рождества, постепенно представился мне как своего рода каникулы, интересная интермедия, полная головоломных ситуаций, живописных туземцев и приключений — вплоть до убийств! Но со всем этим покончено, прежде чем каникулы перехлестнулись в реальную жизнь. Марджери Чайлд — всего лишь моя добрая знакомая. Щекотливые отношения с Холмсом на расстоянии лишатся щекотливых аспектов, и наша дружба не пострадает.

Хватит феминизма, добрых дел, учительниц с угрожающе мужскими манерами и чертами лица. Будет о чем вспомнить. Сегодня пятница, передо мной ясная цель. Я хорошо представляю себе препятствия и средства их преодоления. Я готовилась к этому с семнадцати лет, с момента поступления в колледж. Марджери Чайлд, Вероника Биконсфилд, Майлз Фицуоррен и Шерлок Холмс остались в коробке с надписью «ЛОНДОН», а эта поездка закрывает крышку коробки и — на полку ее, по крайней мере, до поры до времени.

Нет, не следовало мне так думать.

Спесь слетела с меня в одно мгновение, как только дверь купе осторожно открыл мужчина среднего роста в твидовом пальто с явно фальшивой бородой, закрывающей нижнюю часть лица, отчего глаза казались еще ярче. Мне не нужно было видеть направленного на меня ствола револьвера, чтобы понять, кто этот человек. Убийца. Гораздо хуже, что глаза эти не принадлежали дураку. Он аккуратно закрыл дверь.

— Мисс Рассел, — сразу приступил он к делу, — у вас есть выбор. Я могу застрелить вас сейчас же или вы выпьете смесь, которую я вам вручу, и будете у меня в плену в течение нескольких дней. То, что я не применил сразу первый вариант, показывает, что лично я предпочитаю второй. Пуля, как говорят, лишена интеллекта и фантазии, разрушает плоть и покой, от нее много шума, который увеличит шансы моего задержания. Эта перспектива вас, возможно, утешит, но уверяю вас, в таком случае вы не сможете испытать удовлетворение от моего ареста. Я советую вам выбрать снотворное.

Неожиданность его появления и мелодраматический бред, который он мне преподнес, лишили меня дара речи. Опомнившись, я спросила:

— Кто вы?

— Если я это скажу, то вряд ли смогу вас впоследствии освободить, мисс Рассел.

— Освободить? Я должна выпить вашу отраву, чтобы лишить вас хлопот и забот…

— Выбираете пулю? Выбор окончательный. Без шанса на побег, на хитрость, на попытку меня уговорить. — Он взвел курок.

— Нет. Погодите. — Трудно думать, когда тебе в лицо смотрит дуло револьвера. Он, совершенно очевидно, бандит. Выговор необразованного человека с налетом утонченности и умудренности. Мозоли с маникюром. Жестокость и сообразительный мозг. Кошмарное сочетание. — Что за смесь?

— Я же сказал: снотворное. Стандартное медицинское, разведено на бренди. Бренди, кстати, весьма неплохое. Проспите три-четыре часа, в зависимости от индивидуальной чувствительности. Минута на решение.

— Причина?

— Вас нужно убрать с дороги. Хотели было просто мешок на голову да похитить, или хлороформ, но ваша вчерашняя демонстрация разубедила.

Смесь лжи и правды. Возможно, он не врет, говоря о составе зелья. Вполне вероятно, правда и то, что меня будут держать в плену. Скорее всего, врет, обещая освободить. Мне также казалось, что я его знаю, хотя я и не видела его никогда раньше. Ронни описала мне как раз такого человека. Средиземноморский гангстер Марджери Чайлд.

— Полминуты, — возвестил он, глянув на часы.

Вот бы он подошел поближе, подумала я и вытянула вперед руку.

Левой рукой он вынул из внутреннего кармана маленькую серебряную фляжку, но не протянул ее мне, а швырнул на сиденье. Я опустила книгу и взяла фляжку, нагретую его телом. Отвинтила пробку, понюхала: бренди и что-то еще. Но не горький миндаль. Попробовала на язык. Привкус лекарства. Вкус госпиталя! Все во мне вопило, протестовало. Мысль остаться без сознания в лапах этого чудовища… Может быть, он блефует? Я всмотрелась в глаза. Нет, не блефует. Драться бесполезно. Что же делать? Кое-что о ядах я знала. Это, конечно, не мышьяк и не стрихнин. Но мало ли других ядов! Лконитин, например…

— Десять секунд.

Яд должен быть быстрого действия, так как поезд идет только до Оксфорда. Если меня найдут живой, то смогут спасти, меня сможет допросить полиция. Решение пришло само, помимо моей воли. Я подняла фляжку к губам и сделала глоток.

— Все выпить! — приказал он. Я подчинилась, закашлялась, глаза наполнились слезами. Опрокинула фляжку, чтобы показать, что она пустая. Одна капля отделилась от горлышка и упала на пол, но он не обратил внимания. Он смотрел на меня.

— Положите фляжку на сиденье и сидите спокойно. Подействует через несколько минут.

Он по-прежнему стоял у двери, я сидела и смотрела на него, думая, что все это похоже на сцену из модной пьесы французского авангарда. Теперь я должна отпустить реплику о ногте на мизинце левой ноги или о возрасте солнца. Тут я почувствовала, что сознание мое начинает путаться.

Дверь за спиной бандита открылась, сердце мое подпрыгнуло, но тут же рухнуло куда-то в желудок. Еще одна фальшивая борода появилась над твидовым плечом. Я открыла рот, чтобы поиронизировать над отсутствием воображения у моих противников, но изо рта послышалось что-то, никак не на поминающее человеческую речь.

— Не спит? — спросил второй.

— Еще минута. Она уже почти…

Тут мое поле зрения сузилось, из купе исчезло все, кроме двухголового двухбородого торса, затем осталась двухбородая голова с проглядывающим из-под усов шрамом и слово «почти» колотилось в мозгу: ЧТИ-ЧТИ-чти-чтичтичтчтшшшш…

Сорок пять камушков и щепок. Сорок шестая метка вызвала приступ беспокойства. Я деловито счищала шелуху скорлупы с резинового вареного яйца, когда вдруг уловила наверху в доме какое-то непривычное движение. Замерла, прислушалась. К обычному регулярному шуму текущей по трубе воды иногда примешивались далекие отзвуки голосов, редкий стук того или иного тяжелого предмета, но эти шумы носили совершенно иной характер. Я судорожно заглотила яйцо и почти бегом приблизилась к наиболее «звучной» стене. Весьма бурное движение. Что-то необычное происходит в доме. Я направилась было к двери, но заслышала за ней шаги. Приближалось время укола, однако шаги явно не «инъекционные». Торопливые шаги одного человека. Поступь моей смерти?

Я рванулась к углу, в котором хранились камни большего размера, подхватила их, понеслась к постели, вытащила еще камней и схватила гвоздь, отточенный о камни. Ключ уже повернулся в замке, когда я спряталась за западной колонной. Лязгнули засовы, и я приготовилась дорого продать свою жизнь. Свет хлынул непривычным потоком. Очевидно, в помещении перед дверью горела лампа потолочного светильника. Силуэт мужской фигуры расплывался на ярком фоне.

— Рассел!

Я замерла.

— Рассел, вы здесь? Дьявол, они забрали ее!

Голос хриплый от отчаяния.

— Констебль, фонарь, пожалуйста!

— Холмс? — Камни посыпались у меня из рук, застучали по булыжникам пола. — Холмс?

— Рассел! Где вы? Что с вами? Я вас не вижу!

— Не уверена, что вид мой доставит вам удовольствие, Холмс.

Прикрыв глаза от света, я оторвалась от колонны. Высокая мужская фигура издала странный звук и сделала шаг в моем направлении. Тут наверху забухали тяжкие полицейские сапоги. Голова вошедшего повернулась на звук шагов.

— Не надо фонаря, констебль, возвращайтесь к входу!

Голова помедлила, затем повернулась в мою сторону. Он вошел в помещение, подошел к моей постели, осмотрел остатки еды, опрокинутую мной впопыхах тыкву. Медленно повернулся ко мне. Всмотрелся в зрачки, в спутанные волосы, в грязные обрывки белья. Протянул ко мне руку. Я отпрянула, как от удара. Холмс помедлил, сделал еще шаг, снова вытянул руку, взял меня за запястье, оглядел следы иглы. Единственная реакция — сжатые челюсти. Поднял глаза к моему лицу.

— Я оставлю вас на минуту, найду какую-нибудь одежду. Подождете?

— Только не закрывайте дверь, — прохрипела я.

— Конечно.

Он взбежал по ступеням и через три минуты вернулся. Я сидела у самой двери, сжавшись в комок, как зверь, боящийся свободы, отвыкший от нее. В руках у него брюки, рубаха, ковровые тапочки. Я уставилась на вещи.

— Более подходящего пока не нашлось, — извиняющимся тоном произнес Холмс, неверно истолковав мое промедление.

Я взяла вещи, отступила в погреб, оделась. Одежда принадлежала моему тюремщику. Я чуяла его. Любопытное ощущение, оттененное некоторой удовлетворенностью, даже торжеством. Расправив плечи, я выступила на свет, поднялась по ступеням, чувствуя себя русалочкой, только что обретшей человеческие ноги.

Холмс вел меня, не прикасаясь ко мне рукой, но поддерживая своим присутствием, надежный, как колонна в том самом погребе, что мы оставили. Наверху к нам подошел констебль, испуганно глянул на меня и обратился к Холмсу:

— Мистер Холмс, инспектор Дэйкинс послал меня спросить, сможет ли молодая леди опознать арестованного. Он полагает, что один или двое отсутствуют, и она могла бы их описать. Если она в состоянии, конечно, — добавил констебль, еще раз подняв на меня глаза.

— Да, я вполне в состоянии, — услышала я свой незнакомый голос.

Холмс все время оставался рядом, я чувствовала его тепло, но он не прикасался ко мне. Я чувствовала себя ужасно и без его поддержки, без его присутствия не смогла бы даже взглянуть в глаза задержанным бандитам, которых я сразу узнала, несмотря на отсутствие фальшивых бород, не выдержала бы взглядов полицейских, не смогла бы дать описание моего тюремщика (рост шесть футов без двух дюймов, вес тринадцать с половиной стоунов, волосы темные, мелкие шрамы на губе справа и на левой брови, родом из Йоркшира, вырос в Лондоне, приобретенный французский акцент, родинки, привычки и повадки, которые я у него заметила…), не смогла бы даже войти в какую-то гостевую комнату и ждать, пока констебль внесет поднос с чаем, печеньем, сыром, свежими яблоками. Констебль неуклюже поставил поднос на стол, Холмс вежливо выгнал его из помещения, налил чашку чаю, поднес ее мне к окну. Я стояла, впитывая в себя вид зеленого склона холма, омываемого дождем… ослепительная зеленая трава и ослепительное серое небо… Холмс остановился рядом, поставил чашку на столик, отодвинул задвижку и открыл окно. Свежий воздух… ветер…

— Сколько времени? — спросила я.

Я услышала, как о стекло звякнула монетка, скрепленная с часами цепочкой; еле слышный металлический звук, который я слышала уже тысячи раз и не надеялась услыхать снова.

— Двенадцать минут двенадцатого.

После длительного перерыва я снова вошла в контакт с течением небесного времени. Холмс взял чашку, вложил ее в мои руки и успел подхватить, прежде чем ее содержимое выплеснулось в окно. Он отнес чашку обратно к подносу, всыпал в нее три чайных ложки сахарного песку, вернулся и поднес ее к моим губам. Я выпила все, вплоть до нерастаявшего остатка сахара. Холмс осторожно закрыл окно, подвел меня к креслу перед огнем. Я села так, чтобы видеть окно. Вторую чашку я уже держала сама. Печенье осилить не смогла, отказалась краткой хриплой фразой, перешедшей в зевок.

— Когда вы в последний раз что-нибудь ели?

— Не знаю. Недавно. Не хочу есть.

— Инспектор Дэйкинс хочет вас допросить.

— Хорошо. Не сегодня.

— Но ему нужно сегодня.

— Попробую. — Я издала стон и снова зевнула.

Холмс чуть расслабился, как-то просветлел лицом.

Впервые я обратила внимание на его состояние.

Усталый, лицо серое, давно не бритое. Даже воротник его рубашки выглядит усталым. Весьма необычное обстоятельство. Но прежде чем я успела открыть рот, чтобы отпустить комментарий на эту тему, мой друг уже вышел в соседнее помещение. Оттуда тут же донесся звук — ванна наполнялась водой. Холмс вернулся, окутанный цветочным ароматом.

— Справитесь?

— Справлюсь. Меня немножко знобит, вот и все.

— Мне подежурить здесь или пойти поискать вашу одежду?

— Дежурить не надо. Конечно, лучше найдите одежду. — Я рассказала, что было на мне в момент похищения. — И очки. Я не буду запираться.

Эту уступку Холмс никак не прокомментировал, просто кивнул и вышел.

Я вытащила ключ из двери ванной, положила его на пол. Разделась, швырнула в корзину все, включая и одежду бандита. Осторожно опустилась в теплую воду, покрытую толстым одеялом белой пены. Особенно к себе не присматривалась, но заметила, что шрам на руке затянулся очень неплохо.

Ванна расслабляла, но я внимательно следила за дверью и вздрогнула, заслышав в комнате шаги.

— Рассел! Можно войти?

Холмс не пожалел купального порошка, пена скрывала меня полностью. Я разрешила ему войти, и он положил одежду на столик, придвинул стул к самой ванне и опустил на него очки. Где-то Холмс умудрился отыскать даже мою расческу. Он повернулся к выходу.

— Холмс! Сколько это длилось?

— Вас сняли с поезда вечером двадцать второго января. Сегодня первое февраля.

Он посмотрел на меня, но я молчала. Он вышел.

Из соседней комнаты не доносилось ни звука, хотя я знала, что Холмсу не терпится расспросить меня о преступниках, об обстоятельствах похищения, выявить следы, которые полиция ищет и, возможно, по присущей ей неуклюжести, сама же и уничтожает. С разных сторон до меня доносились какие-то звуки, в доме явно что-то происходило. Я оттирала кожу, несколько раз вымыла голову, добавляла все больше горячей воды. Наконец вытащила затычку, но когда вылезла, сразу же начала дрожать. Немного помогла знакомая одежда. Помогли и очки, сфокусировавшие мир, придавшие ему более приемлемые очертания. Но дрожь не унималась. Сжав в руке гребень, я вошла в комнату. Холмс поднял взгляд от книги.

— М-можно разжечь огонь? — попросила я, клацая зубами. — В-волосы высушить…

Скоро огонь в камине полыхал уже вовсю, но, несмотря на то, что я сидела чуть ли не в пламени, завернувшись в одеяло, дрожь не проходила. Холмс поднес ко мне маленький столик и поставил на него еще одну чашку чаю. Сел рядом. Я взялась за волосы, но руки не слушались.

— Против вас выдвигают обвинения, — произнес Холмс.

— Обвинения? — Я боролась с волосами. — Черт, взять и обрезать их к дьяволу!

Холмс встал.

— Позвольте мне, — бросил он повелительным тоном. Приняв у меня гребенку, Холмс пристроился сзади и принялся распутывать клубки змей и бешеные джунгли, буйствовавшие на моей голове. Он взвесил массу волос в левой руке, а правой, вооруженной расческой, осторожно расчесывал сцепившиеся пряди. Не впервой ему этим заниматься, почувствовала я и снова задрожала.

— Четверо внизу утверждают, что вы наркоманка.

— Пожалуй, они правы.

— Что эта наркоманка появилась незваной в их доме. Что они думали, якобы вы знакомая хозяина дома. Что вы сами кололись. Что вы часто по неизвестной причине запирались в погребе.

— Холмс, довольно, ради Бога.

Я встала, не дав ему расправиться и с половиной моей гривы, плотнее завернулась в одеяло и зашагала по комнате. Достала из кармана платья носовой платок, высморкалась.

— Понимаю. Однако ваше поведение в последние недели не опровергает их обвинений. Вы завели знакомство с группой лиц, по меньшей мере одно из которых известно как наркоман. Вы получили крупное наследство и изменили образ жизни. Для нормального британского инспектора полиции следов на вашей руке вполне достаточно, чтобы упечь вас за решетку. Если он заметит ваше поведение, ломку, с которой вы не в состоянии справиться, ваш арест неизбежен.

— Шесть лет назад, после катастрофы, врачи тоже кололи мне эту дрянь… Считалось, что она легче переносится, чем морфин.

— Да, медики тогда накинулись на него. Но об этом полиции лучше не сообщать.

Холмс засунул руку в карман и вытащил знакомую черную коробочку с проклятой и вожделенной иглой. Глаза его ничего не выражали. Как под гипнозом, я начала закатывать рукав. Холмс отошел к двери, запер ее, достал большой белоснежный платок, скатал его в жгут, перетянул мою руку.

Вынутый из коробочки шприц уже подготовлен к уколу.

— Похоже, мы застали его как раз перед визитом в погреб. Сколько вам обычно вводили? Полный шприц?

— Д-да.

— Я введу половину.

Холмс мастерски нашел вену, ввел раствор, выдернул иглу, прижал платком место укола.

Я закрыла глаза, не в силах сдерживать реакцию — наслаждение, растекавшееся по телу от желудка вверх, к мозгу. Открыв глаза, я прочитала на лице своего дорогого друга озабоченность. Медленно подняла лежащий на столе шприц и, опустив его вертикально на поверхность стола, нажала, сломала иглу. Лицо Холмса почти не изменилось, но мне показалось, что он успокоился. Убрав шприц в коробку, я протянула ее своему спасителю.

Холмс разделался наконец с моей прической. Я заколола волосы, съела сыр и печенье. Теперь на очереди инспектор Дэйкинс. Тот как раз занимался с одним из задержанных. Холмс прервал допрос на полуслове.

— Инспектор, как я понимаю, против мисс Рассел выдвигаются обвинения в том, что она добровольно и неоднократно вводила сама себе наркотические вещества.

— Совершенно верно, мистер Холмс. Мистер Бигли как раз рассказывает мне об этом.

— Да, начальник, точно. И ни капельки не скрывалась, внаглую так, аж жуть берет… — ужаснулся такому гнусному поведению заевшейся столичной твари простой сельский парень.

— Она сама вводила себе вещество? — вкрадчиво и как-то даже сочувственно спросил Холмс.

— Да, мистер, сам видал, в бабли… в библиотеке. Руку так обмотала и иголкой — тык! Я сначала и не знал. Стыд какой!

— Вокруг одной руки повязка, а в другой шприц, так?

— Точно. А как еще?

Холмс взял мою левую руку и закатал рукав. Рука ближе к локтю выглядела ужасно. Около полусотни уколов, некоторые нагноились. Ткани вспухшие, раздутые. После этого Холмс обнажил мою правую руку и продемонстрировал инспектору. Тот явно ужаснулся. «Простой сельский парень» любовался, как эстет любуется мраморными руками статуй Микеланджело.

— Мисс Рассел левша, — отчеканил Холмс. — Она просто физически не в состоянии выполнить такую точную операцию, как укол в вену правой рукой. — Он слегка повернул мою руку и продемонстрировал инспектору зеленоватые пятна на моей коже, которых еще пять минут назад там не было. — А эти заживающие синяки, вполне возможно, вызваны насильственным удержанием руки для насильственного же введения препарата. Для этого требуется участие как минимум двух сильных мужчин, насколько я знаю мисс Рассел. Результатом этого же насилия могут быть и следы зубов мисс Рассел на ладони мистера Бигли… — Рука «простого сельского парня» сама собой рванулась за спину, где спряталась, заметно дрожа вместе с телом, из которого росла. На лбу мистера Бигли выступил пот. — Инъекция, таким образом, проводилась насильственно и против воли мисс Рассел. — Последние слова Холмс подчеркнул, чтобы они не пролетели мимо ушей инспектора Дэйкинса. Но в этом уже не было нужды. Инспектор пригвоздил мистера Бигли к стулу тяжелым взглядом. Возможно, в детстве ему попалась на глаза парочка книг о белых рабынях, подумала я.

— Инспектор Дэйкинс, вы примете заявление от мисс Рассел?

— Разумеется, и немедленно, если она не возражает. — Он повернулся к констеблю. — Бигли пока уведите, я им займусь чуть позже.

Я продиктовала свое заявление, ответила на вопросы инспектора, не слишком живописуя ужасы заключения и совершенно уводя его в сторону от своего реального состояния. Да, последний укол мне сделали семь или восемь часов назад. Нет, я не считаю себя втянувшейся наркоманкой, хотя именно этого они и добивались. Нет, не имею ни малейшего представления, почему я стала жертвой этих противоправных действий. Тут в глазах инспектора можно прочесть явное недоверие, но рядом Холмс, голос мой звучит убежденно и твердо. Что ж, инспектор не настаивает. Нет, я не испытываю никаких последствий, хотя и была полностью истощена психически и дезориентирована вследствие, как я считаю, плохого питания, сна, отсутствия света. Холмс решил, что пора вмешаться.

— Инспектор, мисс Рассел пережила ужасные дни. Я с вашего позволения провожу ее домой. Наверняка пострадавшей потребуется несколько дней покоя и лечения. Б понедельник вы можете ей позвонить, если возникнут дополнительные вопросы. Всего хорошего, желаю вам успехов в поисках сбежавших. Идемте, Рассел.

К моему удивлению, у дома ждал Ку с машиной. Корректность, с которой он меня приветствовал, согрела сердце. Временный подъем сил, вызванный инъекцией, миновал, и я позволила слуге укрыть меня одеялом. Холмс не успел сесть в машину, как из дому высунулась голова констебля и моему другу пришлось вернуться. К у уставился куда-то в сторону и пробубнил:

— Как он только на ногах держится, мисс… Не спит, не ест… Жена говорит, другой бы на его месте не выдержал.

Не дожидаясь моего ответа, он закрыл дверцу и вернулся на водительское место. Холмс вернулся через минуту и опустился на сиденье рядом со мной. Выглядел он почти так же, как я сама.

— Дэйкинс все мои телефоны проверяет. Едем в Суссекс или на квартиру?

— Где мы сейчас? — Мне вдруг пришло в голову, что я до сих пор этого не знаю.

— Литл-Уолтам, Эссекс.

— Тогда лучше поедем в квартиру, если вы полагаете, что там безопасно.

— Будет безопасно, — пообещал Холмс с некоторым сомнением в голосе и пригнулся к Ку. Я обернулась. От машины удалялся типичный загородный дом, громоздкий каменный урод, нелепый, как все человеческие жилища. Ничем не примечательный, разве что тем, что в его подвале я провела остатки своей юности.

Последующие дни ничем меня не порадовали, но мне уже приходилось выздоравливать после всевозможных ранений, и я знала, что здоровье рано или поздно вернется. Это выздоровление оказалось намного менее мучительным, чем остальные. Можно считать, что я переболела инфлюэнцей, мучившей страну последние два года.

Ах, если бы это было так! Если бы страдания мои ограничились лишь телесным недугом! Конечно, меня лихорадило, руки тряслись, аппетит отсутствовал совершенно, но это всё мелочи. Душа моя пострадала намного серьезнее, и я не знала, как бороться с этим злом.

Первым моим испытанием, которое я пережила четырнадцати лет от роду, оказалась автомобильная катастрофа. Тогда погибла вся моя семья, и я винила себя в этом. Чувство вины мешало выздоровлению и впоследствии давило на меня многие годы. Следующая кара небесная — пуля в плечо, пуля, предназначенная для Холмса. Ранение сопровождалось тогда эмоциональным срывом, потому что женщина, пытавшаяся убить нас, казалось, меня любила. И еще потому, что я не могла винить Холмса в ее смерти.

В этот раз на меня давило чувство стыда, вызванное неослабевающей потребностью в наркотическом яде. Я жаждала иглы, рвалась к ней и стыдилась своего стремления. Остаток четверга и пятницу я не находила себе места, бушевала, не выходя из спальни, игнорируя миссис К у с ее чаем и выпечкой.

Меня мучило не простое физическое привыкание. Героин не превращает человека в безвольного придурка за одни сутки или за неделю. Однако обстоятельства сложились неблагоприятно для меня, наркотик внедрился быстрее, чем обычно. Я могла бы продержаться месяц и дольше, но в одиночном заключении, на скудном рационе, во тьме, да еще с учетом того, что однажды уже употребляла похожий наркотик, я не могла сопротивляться единственному доступному мне источнику наслаждения.

Вожделение отступило, но стыд только усилился и перешел в ненависть. Я ненавидела всех: Марджери, так или иначе ответственную за происшедшее; Веронику, которая привела меня к Марджери; Холмса, заставшего меня в столь плачевном состоянии и жегшего своим сочувствием. Я отказывалась подходить к телефону, велев К у отвечать, что я больна и не принимаю ни людей, ни цветов, ни записок. Писем я не читала, а их приходило немало: от Марджери Чайлд, от миссис Хадсон, от Дункана. Я ненавидела всех, кроме, как это ни странно, истинного злодея, человека, которого я называла просто «он». В конце концов, этот «он» — честный открытый враг, а не лицемерный друг.

Из состояния безумия меня извлек Холмс. Вечером в пятницу он заявился незваным. Я отказала ему, я не впустила его, я даже заперлась от него. Но он просто подсунул под дверь газету, выпихнул ключ и вытащил его на газете, после чего отпер замок. Плечо Холмса оказалось мощнее моей босой ноги, упертой в дверь, и вот я уже яростно ору ему в лицо:

— Как вы смеете!!!

— Я много чего смею, Рассел, и вторжение к даме без ее позволения — еще не самый дерзкий мой поступок.

— Вон!!!

— Рассел, если бы вы не желали меня видеть, то вы бы никогда не оставили ключ в столь удобном положении. Обувайтесь, одевайтесь, идем гулять.

Будь я в лучшей физической форме, он бы со мной так просто не справился. Однако сейчас, сочетая физическую силу и словесные оскорбления… во всяком случае, грубые понукания и обидные замечания, Холмс втиснул меня в пальто и выволок на улицу, где продолжал пихать, тащить, отвлекать и заманивать, пока мы не оказались у входа в Риджентс-парк.

И вот мы гуляем. Прохаживаемся по аллеям. Холмс беспрерывно болтает, рассказывает об истории парка, о трупе, обнаруженном на его памяти «вон в той ложбинке», о заговоре, вызревшем «вон в том доме напротив». Далее я выслушала лекцию о ботанических редкостях, произрастающих на почве парка, затем он несколько отвлекся и рассказал о флоре севера Индии, о странной секте поедателей ядов из Раджастана, о кашмирских вышивках, затем плавно перешел к различиям между тибетским и непальским буддизмом, с буддизма несколько нелогично перескочил на свою монографию о стеклах автомобильных фар; все дальнейшее повествование Холмс посвятил своим остальным, весьма многочисленным, исследованиям, статьям, опытам. Я узнала о различиях джинов, применяемых в коктейлях, о том, что можно записать звук шума различных типов автомобильных двигателей, что поможет свидетелям опознать автомобиль по слуху, далее он приступил к сравнительному анализу приступов массовой истерии в средние века и современных танцев с их идиотскими взбрыкиваниями, судорогами и содроганиями…

Я повернулась к нему.

— Слушайте, Холмс, сколько можно пороть всякую чушь!

— Слава Богу! — выпалил он, падая на ближайшую скамью и стирая платком пот со лба. — Наконец-то. У меня уже язык устал.

Я угрожающе нависла над ним и скрестила руки.

— Ну, хорошо. Чего вам от меня надо?

— Бот и отлично. Присядьте, Рассел.

Я подумала, потом села рядом.

— Еще лучше. Мы уже десять миль протопали. Риджентс-парк очень красив, но все хорошо в меру. Столько я тут не ходил с того самого вечера, когда Ватсон совершил со мной аналогичную прогулку. С той же целительной целью. — Он покосился на меня. — Вам лучше?

— О, дьявол! Холмс, вам не надоело всегда быть правым?

— Согласен, Рассел, с моей стороны невежливо и недипломатично вечно выпячивать правоту и безгрешность грешного дяди Шерлока. Я вообще-то намеревался спросить, не нагуляли ли вы аппетит.

— Нет, — отрезала я, но потом добавила: — Однако мысли о еде не кажутся столь отталкивающими, как еще недавно.

— Отлично. Тогда можно пройтись к зоологическому саду и побеседовать на темы антропоморфизма обезьян или поговорить о человеке, которого вы с почтительным придыханием именуете «он».

— Что с ним? Его поймали?

— Не бойтесь за него, Рассел. Не поймали. И не поймают, если вы и далее так будете его беречь.

Мы сидели, вслушиваясь в вечерний парк, в вечерний Лондон. Шум автомобилей, шум экипажей, звуки текущей и перемешивающейся людской массы… Я вдруг почувствовала, что руки мои вновь обретают силу.

— Touche, Холмс. Вы отомстили мне за бездумное замечание о вашем сыне.

— Я бы не назвал его бездумным. Иногда толчок необходим, чтобы привести механическую систему в движение.

— Считайте, что вы завели мой двигатель. Куда прикажете рулить?

— По самой запутанной дороге. Мы не должны дать ему второго шанса.

— Но что ему от меня нужно?

— Вам, наверное, интересно будет узнать, что девять дней назад Сомерсет-хаус получил и зарегистрировал завещание некоей Мэри Джудит Рассел, подписанное в присутствии свидетелей и датированное прошлой пятницей? Полагаю, небезынтересно. Подумать только, вы оставили по пять тысяч фунтов любимой тетушке, сопливому кузену, управляющему фермой, колледжу, где учились… Представляете, как мне больно было узнать, что вы ни фартингом не помянули в завещании своего старого друга Шерлока Холмса! До сих пор сердце разрывается. Основная же часть вашего состояния — дома, фабрики, золото, коллекция картин, вилла в Тоскане — отходит, как вы, полагаю, помните, Новому Храму в Господе.

— Дьявол! — вырвалось у меня.

— Весьма верно подмечено. Подписи вполне приличные, кстати. Полагаю, работа некоего типа, известного под псевдонимом Пенворти-Красноручка. Бедная мисс Рассел, царствие ей небесное. Богатое наследство привело ее к безвременной кончине.

— Теперь понятен его интерес ко мне. Но если он руководит преступной организацией, то не сможет покинуть Лондон надолго. Если на кон поставлено состояние моего отца, он вряд ли оставит дело даже на самого доверенного помощника. Есть еще какая-нибудь ниточка к Храму, кроме завещания?

— Ничего не докажешь. Да и доказывать не надо. Вот она, ваша нить, эта женщина.

— О, Боже. Снова все сводится к Марджери.

— К ней. — Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но так и не собрался. Помолчали, пока другая закономерная очевидность не напросилась мне на язык.

— Вы были правы, Холмс. Во вторник, там, в доме, инспектор Дэйкинс увидел бы во мне наркоманку, поверил бы своим глазам, не желая шевелить мозгами. И вы ввели мне…

— Вы меня ненавидели.

— Пожалуй.

— Ничего, плечи у меня широкие. Вынесу.

— Кто же этот тип?

— Дом не его. Полгода назад сдан некоему господину по имени Калвин Френич.

— Верхняя губа господина Френича украшена небольшим шрамом?

— Да, агент по недвижимости вспомнил этот шрам. Интересно, что Скотленд-Ярду известен еще один господин со шрамами — на верхней губе справа и на левой брови. Его зовут Клод Франклин.

— Мистер Франклин…

— Довольно загадочная личность. Запускал пальцы во всевозможные пироги, слизывал повсюду сливки и все такое прочее. Начал он, убеждая пожилых вдов оставить ему какие-нибудь не заслуживающие упоминания крохи, после чего почтенные леди отходили в мир иной. Из страны исчез в тысяча девятьсот двенадцатом году, спасаясь от назревающего провала. Во время войны промышлял контрабандой в Средиземноморье. Недавно его имя всплыло в связи с ввозом крупной партии наркотиков на юг Франции, и в прошлом году он вернулся в Англию. Очень скрытный, необыкновенно опасный, очень хитроумный. Это характеристика Скотленд-Ярда, не моя. Они там вовсе не рады его приезду.

— Понимаю.

— Ну что, мой рассказ восстановил ваш аппетит?

— Пожалуй. Но не на лукуллов пир. Вполне хватит умеренного приема пищи.

— Ароматной. От пищи отказывается не желудок, если мне позволено упомянуть этот неделикатный орган, а язык. Я тут обнаружил недавно новое заведение, открытое хронически неудачливым взломщиком, который во время последней отсидки попал на губернаторскую кухню. Ко всеобщему счастью, надо сказать. Нашел призвание. Можно начать с окорока. О, нет, не свинина, пардон. Лучше печеная груша и «Стилтон». Это разбудит ваши вкусовые рецепторы. Затем по тарелочке фирменного лукового супчика — он его чуть сдабривает чесночком и сверху добавляет тертого сыра. И, пожалуй, альмондин с бокалом игристого белого…

— Уговорили, Холмс. Однако… — я приняла вид торжественный и чинный, — прежде чем мы отправимся дальше, я хотела бы выяснить еще кое-что. Возможно, сейчас не самое подходящее время, но я должна вас спросить, ибо долго размышляла об этом во тьме, взаперти, в одиночестве… — Я перевела взгляд на свои руки, обтянутые перчатками, тщательно подбирая слова. — Последние недели, начиная с Рождества, прошли как-то странно, кувырком. Я усомнилась, знаю ли я вас вообще. Я даже подумала, что вы хотите удержать какую-то часть своего «я» скрытой от меня, опасаясь за свою драгоценную свободу. Я пойму вас, если вы не дадите ответа сегодня, хотя мне и будет больно, как вы понимаете… Но мои ощущения не должны повлиять на ваш ответ. — Я глянула в лицо Холмсу. — А вопрос вот какой: как поживают феечки в вашем садике?

В желтом свете ночных фонарей я увидела, как напряжение на лице Холмса уступило место облегчению, которое тотчас сменилось знакомыми признаками гнева: выпяченные глаза, сжатые челюсти, тонкие губы… Он прокашлялся.

— Я вообще-то к насилию не склонен, — спокойно начал он. — Но если этот Дойл материализовался бы здесь сию минуту, мне стоило бы больших усилий не броситься на него с кулаками. — Я живо представила себе, как два джентльмена весьма почтенного возраста, один сильно смахивающий на борзую, другой больше похож на бульдога, сцепились передо мною на аллее Риджентс-парка. — Мне и так трудно удержать Ватсона от его безудержной болтовни, а теперь… — Холмс безнадежно махнул рукой. — Услышав мое имя, люди будут представлять себе не серьезного исследователя и автора многочисленных печатных трудов, а глупую куколку с бумажными крылышками. Знал я, конечно, что он человек ограниченный, но чтобы такой дурак!..

— О, Холмс, не расстраивайтесь! Во всем есть свои светлые стороны. Вы, помнится, постоянно жаловались, что вам надоели все эти просители найти пропавшую собаку, закатившуюся запонку или затерянный карандаш. Теперь публика будет думать только о феечках и перестанет докучать вам со всякой ерундой.

Мне показалось, что Холмс меня сейчас убьет. Потом испугалась, что его хватит удар. Но вместо этого он захохотал.

Неожиданно для себя я обнаружила, что лицо мое зарылось в белый шарф на его груди.

— Боже мой, Холмс, я так боялась… Я так боюсь! Ведь он может быть где-то рядом, он где-то в этом городе…

Холмс некоторое время молча терпел меня на своей груди.

— Этот вопрос можно решить лишь одним способом, Рассел.

— Да, понимаю, — вздохнула я. От него пахло шерстью и табаком. — Я достаточно долго убегала от реальности. Хватит бегства.

— Мы вместе, — тихо сказал Холмс. И действительно, с этого момента я больше не чувствовала себя одинокой. Я просунула руку ему под локоть, и мы зашагали к выходу из парка.

Рядом с дверью маленькая латунная табличка:

Поднимаюсь по ступенькам, звоню.

Наплыва посетителей в убежище не наблюдается, ибо пабы только что закрылись, пьяные главы семейств еще не добрались до своих любимых жен и детей. Я предстала перед женщиной, видящей во мне несчастную проститутку, нуждающуюся в лечении и ночлеге, и не узнавшей коллегу, вместе с которой раздавала листовки перед парламентом и ужинала в комнатах Марджери. Руби Хеплуайт спокойна, вежлива, терпелива.

Я кручу на пальце кольцо и облизываю изрядно распухшую губу.

— Слушаю вас, мисс…

— Ла Гранд, мисс. Эйми Ла Гранд.

— Ла Гранд… Это ваше настоящее имя?

Кольцо раскалилось на пальце от бешеного вращения.

— Ну-у… Не-е, не совсем, мисс. Вообще-то я Мадд. Энни Мадд. Ну… Это лучше звучит, что ли.

— Ясно. Что ж, мисс Мадд… Энни. Вы понима ете, что у нас убежище временное, для тех, кому некуда пойти? Не гостиница.

— Да, мисс, знаю, мисс. Я слышала про вас, и когда это… когда он… когда я… я и подумала, пойду-ка я…

— Присаживайтесь, Энни. Сколько вам лет?

— Двадцать один.

— Энни, наше убежище учреждено при Новом Храме в Господе. У нас нужно говорить правду.

— Извините, мисс. Восемнадцать, мисс, в апреле будет, в этом.

— Значит, пока семнадцать. Где ваш дом?

— Дак… Нету, мисс. Больше нету. Я туда больше не пойду. Я лучше утоплюсь. Господом клянусь.

— Успокойтесь, Энни. Мы вас не заставим вернуться. Мы никого ни к чему не принуждаем. Вас дома обижали?

— Всё потому, что я сказала, не буду больше. Он хотел, чтобы я с этим… это… Ну, я ни в какую. Никогда. И он меня стукнул сильно и запер, а я в окно и по трубе по дождевой…

— Вы говорите о вашем покровителе?

— Моем… как?

— Кавалере…

— A-а… да, он, он…

— А семья ваша, Энни? Есть у вас родные?

— Да-а, есть. Ну, мать-то померла, царство ей, значит, небесное… Сестра в Бристоль уехала. Вот я и думаю, денег накоплю, да к сестре.

— А отец? Тоже умер?

— Да лучше б помер, прости господи, извините, мисс. Он-то мне и вмазал… — Я осторожно потрогала пальцем губу.

— Отец, — ахнула Руби. — Ах, Боже мой… — Однако эмоции эмоциями, а дело делом. Она встала, предложила мне посидеть и вышла. Меня бегло осмотрела фельдшерица, интересовавшаяся в первую очередь паразитами и побоями, а не наркотиками, и мне удалось скрыть свою исколотую руку. Затем ванна, смена белья, горячее питание и постель в отделенном занавеской отсеке. Вечерняя суматоха была в полном разгаре, поэтому никто не заметил, что я позаимствовала на полке пару подушек и одеял, которые засунула под свою кровать. Пошатавшись по коридору, я улучила момент и стащила еще какие-то платье и шляпу. Они тоже полетели под кровать. Свет еще горел — электрический, не газ — в здании шумели женщины и дети. Я стащила башмаки, улеглась на тонкий матрасик и закрыла глаза. Спать я не собиралась, размышляла о моральной стороне предприятия. Бывают средства, которые нельзя оправдать никакой целью, однако грязная шпионская работа должна быть выполнена, и никто не подходит для нее лучше меня.

Все-таки я задремала, потому что услышала приближение шагов и почувствовала себя снова на драных мешках с соломой. Вскочив, я уставилась в озадаченное лицо Руби Хеплуайт.

— Энни, что с вами? Что случилось?

— Ничего, мисс. Приснилось тут…

— Неприятный сон, понимаю. Вы не хотите подать жалобу на отца или на кого-нибудь еще?

— Ой, что вы, мисс, не надо, они ж меня порешат!

— Энни, Энни, вас никто ничего не заставит сделать, если вы не захотите сами. Завтра мы вас посадим в поезд и отправим в Бристоль, если вы хотите и если вы уверены, что сестра примет вас.

— Ой, мисс, правда? Господь вас благослови! Она примет, примет, она мне письмо написала, когда маленького родила, да он не пустил. Я денег накоплю и вам вышлю, как Бог свят…

— Нет, не нужно. Я дам вам также адрес женщины, к которой можно обращаться в Бристоле, если возникнут проблемы. А сейчас не хотите ли выпить какао с бутербродом в столовой?

— Спасибо, мисс. Я сейчас, только ботинки зашнурую.

— Увидимся утром, Энни. Спите спокойно, ничего не бойтесь.

— Спасибо вам, мисс.

Я натянула башмаки и направилась в столовую. Бутерброд оказался с салом. Эту пищу я бы и на здоровый желудок вряд ли перенесла, пришлось хитрить. Я подсела к каким-то детишкам и распределила между ними свою порцию. Потом мы спели несколько бодрых гимнов и всех отпустили спать. Придя в свой отсек, я написала записку на прихваченном мимоходом со стола листке и улеглась, дожидаясь, пока все стихнет.

Наконец ноги отшаркали, голоса затихли, последние самые капризные дети умолкли. Кое-откуда доносился храп. Я зашнуровала ботинки — никто не обратил внимание, что уличный цветок заявился в башмаках на бесшумной каучуковой подошве. Вытащив из-под кровати подушки и одеяла, я уложила их, чтобы изобразить спящую фигуру. Заимствованное платье, слишком для меня короткое и широкое, накинула поверх своего пальто, чтобы усилить впечатление, что хозяйка его почивает. Достала очки и набор отмычек. Холмс советовал взять фонарик и фомку, но зачем бы я стала таскать вещи, которые невозможно спрятать? Осторожно, чтобы не греметь, сунула отмычки в карман, где лежали также самые обычные вещи: маленький кошелек, дешевый носовой платок, огрызок карандаша, сигареты, коробок спичек. Я вынула нацарапанную для очистки совести аккуратными каракулями записку.

Обернув запиской перстенек Крошки Холмса-Незабудки, я сунула его под шляпу и вышла в коридор.

Убежище соединялось с остальными зданиями двумя проходами. Дверь побольше на первом этаже и маленькая дверь наверху, запираемая на ночь. Спальни для женщин и детей на втором этаже; между нижним этажом, на котором находились офисы, кухня и небольшая процедурная, где, собственно, и протекала жизнь этого заведения, и третьим этажом, где размещались кладовые, спальни для дежурных и жилые помещения персонала. В час ночи наверху, конечно, никого не встретишь.

Башмаки у меня почти бесшумные. В чулках, конечно, было бы еще тише, но сложнее объясняться, если вдруг случайно застукают. Хотя, признаться, будет весьма затруднительно объяснить, почему юная проститутка в очках на носу, в бесшумных башмаках последней модели на ногах и с набором отмычек в руке удрала из спальни и бродит по дому. Лучше все же не попадаться.

Дверь вверху заперта на солидный замок, однако ключ висит рядом, в соседней незапертой кладовке. И вскоре уже дверь открыта, ключ вернулся на свой крюк, дальше, дальше! В помещениях Храма полная тьма. Останавливаюсь, привыкаю. Свет все же просачивается издали; виднеется слегка освещенный прямоугольник дверного проема. Через две минуты двигаюсь по коридору, слегка касаясь ногтями стены.

Через шесть шагов обретаю уверенность. Через десять вдруг замираю. Что такое? Вытягиваю вперед руку, шарю в воздухе. Ага! Большое жестяное ведро со шваброй. Еще шаг — и я бы с грохотом запрыгала по полу, стараясь удержать равновесие с ведром, надетым на ногу на манер сапога, как в плоской хохме дешевой клоунады. Обошла препятствие, проследовала далее.

Большой сейф спрятать сложно. Свободно стоящий, он прогибает доски пола, спрятанный в стене привлекает внимание неестественной ее толщиной. Я искала тайник поменьше, где обычно хранят драгоценности и документы. Конечно же, Марджери не держит бумаг в помещениях первого этажа. Только бы не в спальне! Однажды мне довелось получить ряд ценных советов опытного квалифицированного специалиста (ни разу не пойманного полицией), который утверждал (и я склонна была ему верить), что на спор отлакировал ногти спящему. Но как-то не прельщала перспектива обшаривать комнату, в которой находился бы кто-то еще.

Марджери занимала помещения в кирпичном доме, зажатом между угловым зданием убежища и бывшим театром, в котором размещался молитвенный зал. Как и в убежище, верхний этаж отведен под служебные помещения и кладовые. Марджери живет во втором этаже, на первом и в подвале — офисы, приемные, будущая библиотека. Лестничная клетка в задней части здания. От нее широкий коридор ведет к спальне и гардеробной Марджери — эти помещения расположены у фасадной стены. По обе стороны коридора двери. Слева гостиная для встреч с храмовой элитой и личная часовня Марджери, справа малая кладовая, кабинет, в котором проходили наши занятия, и, наконец, рядом с комнатами Марджери каморка этой каракатицы Мари.

Я надеялась найти личный сейф мисс Чайлд в кабинете либо в гардеробной; скорее всего, в последней. Вполне объяснимая природная трусость советовала обыскать сначала кабинет, но я заставила себя пренебречь этим голосом разума и проследовать мимо, молясь, чтобы Марджери и Мари не страдали в эту ночь бессонницей. Над дверьми Марджери горела лампочка. Отсюда единственный путь побега, если кто-то появится на лестнице — через окно гардеробной на улицу.

В доме тихо, но в Лондоне ведь никогда тихо не бывает. Большой город постоянно шепчет, шумит, гудит — живет. Осматриваюсь. Половик персикового цвета, на стенах акварели. Лампа в сделанном из фрагментов витражей абажуре апельсиново-персиково-абрикосовой гаммы, слегка напоминающем бокалы Марджери. Останавливаюсь. Сердце при каждом сокращении подпрыгивает до самой носоглотки. Пятидесятифутовый коридор кажется разверстой утробой растения-хищника, приглашающего войти внутрь добычу — меня, мелкую мошку.

Я заставила себя идти вперед, и двери Марджери медленно поплыли навстречу. Натянутые нервы кричали, что Мари и Марджери пригнулись за дверьми, приготовились к прыжку, сейчас, сейчас…

Время, казалось, остановилось, но на самом деле прошло полминуты, и я остановилась под лампой. Дверь часовенки не заперта. Перед алтарем горит вечная свеча, дает достаточно света. Дверь в гардеробную на замке.

Замок, однако, простенький, сразу сдался. Под стать замку и содержимое комнаты: только шмотки, но много и дорогие. Солидные «Ворт и Пуаре», «Шанель» вносит модную нотку. По сравнению с этим гардеробом лавка моих эльфов — захудалый ломбард. Единственная полезная информация, добытая в гардеробной — что у Марджери тяга к экзотике в выборе нижнего белья и что она храпит. Вышла, заперла дверь, снова оказалась под лампой.

Кабинет тоже заперт, замок добротный, прочный. Трудилась над ним в поте лица и всего тела, проклиная всех замочных дел мастеров и мистера Иейла в особенности. Он отнял у меня двенадцать минут, и каждую из этих семисот двадцати секунд я ожидала, что дверь этой горгоны Мари грохнет об стену и на горле моем сомкнутся ее гадкие щупальца. Проклятый механизм еще и щелкнул напоследок, заставив выступивший на мне пот превратиться в ледяную корку. Я проскользнула внутрь, закрыла дверь и заперла ее на защелку. Отдышалась, прислушалась. Горгона Мари казалась спящей Белоснежкой.

Глаза адаптировались к скудному освещению из-под двери и от углей камина. В комнате никаких заметных изменений со дня последнего нашего занятия не произошло. Я накинула на дверь шаль, заткнула замочную скважину носовым платком и включила свет.

Знакомая комната. Вспоминая ее, я взвешивала три возможных варианта маскировки сейфа. Второй оказался верным. Декоративный карниз сбоку камина скользнул в сторону, обнаружив стальной квадрат со стороной восемь дюймов.

Я опустилась на подлокотник дивана, тупо уставившись на эту железяку. Дура я, дура… Холмса бы сюда! Замок наилучшего качества, он не поддастся на мои уловки, усвоенные за курс обучения у одного из холмсовских знакомых (не того, который открыл ресторан). Популярный образ взломщика сейфов со стетоскопом — фикция. Сейфы открывают не на слух, а при помощи осязания, пальцами. Железные нервы и бесконечное терпение требуются этому артисту, художнику — взломщику сейфов. После всего пережитого в последние дни я явно проиграю в схватке с этим чудом техники.

«Зови Холмса! — советовал здравый смысл. — Вот увидишь, как мимолетное раздражение мигом сменится на его лице пониманием, сочувствием… В конце концов, не вскроешь сейф сегодня — он и завтра никуда не убежит».

Я поднесла к камину стул, растерла ладони и пальцы и сосредоточилась на механизме замка. Очень скоро по лбу поползли капли пота, все время норовя затечь в глаза. Жару добавляли и тлеющие у ног угли. Через полчаса я откинулась на спинку стула, перевела дыхание, размялась.

Час. Два часа. Я бьюсь над этим магическим квадратом, все чаще прерываясь для отдыха. Пальцы ласково поглаживают наборный диск. Губы безмолвно шевелятся. Подхожу к дивану, вытягиваюсь на нем в полный рост, расслабляюсь. Возвращаюсь к прерванной работе. Сначала мне помогает Холмс, но потом образ его блекнет, в мозгу остаются лишь баранье упорство и непреклонность с проблесками сценических решений типа: «Входит Марджери»; «В комнату вбегает Мари с занесенной над головою кочергой».

Двадцать минут шестого. Через три часа и шесть минут отчаянных мучений наборный механизм сладко зевнул и ослабел в моих дрожащих пальцах.

Я откинулась и прижала ладони к лицу. Лицо, ладони, тело словно бы принадлежали разным людям. Согнав все части тела в кучу, я вытащила очки.

Секретов у Марджери оказалось немного, но секреты весьма весомые. На зрительную память я не жалуюсь, но сейчас не тот случай, чтобы доверять памяти. Позаимствовав у Марджери лист бумаги, взяв ее перо, я сделала краткую опись документов. Вот они в хронологической последовательности:

Я всмотрелась в почерк этого человека, внимательно прочитала имя, которым он себя называл. Буквы, нанесенные на бумагу рукою обманщика. Свидетельствующие об аморальности «м», дышащие жестокостью «т», самовлюбленные взлеты пера, завитки законченного подлеца. Я нисколько не сомневалась, что здесь отметился мой похититель. Что ж, вот мы и встретились… «Клод»…

В сейфе также хранились четыре письма «моей дорогой жене», подписанные «К.». Взглянув на первое, я отпрянула, как от ядовитой змеи. Подавила непроизвольный порыв швырнуть их в огонь; преодолев отвращение, заставила взять в руки. Письма эти можно назвать любовными, с небольшой оговоркой, что понятию «любовь» можно придать самое широкое толкование… вплоть до противоположного, добавил бы какой-нибудь скептик античного Востока. Я добросовестно зафиксировала важные детали: «…прошлый четверг…», название пьесы, ресторан… Сложила, убрала, гадливо вытерла руки. Письма помогли объяснить тирады Марджери о самоотречении и дисциплине.

Уже пять тридцать семь, пора все убирать и убираться самой. Я стерла отпечатки пальцев с сейфа, вернула на место стул, навела порядок на столе.

В мозгу беспокойно копошился еще один вопрос: как могла Марджери незаметно покидать эту комнату и возвращаться в нее? Взгляд в первую очередь упал на книжные полки, но они, как оказалось, не служили прикрытием проема в стене. Взгляд мой вернулся к карнизу камина, скрывавшему сейф.

Комната Мари. За камином, с другой стороны от сейфа. Рядом с камином — несколько этажей полок со всякими фотоснимками, статуэтками и сувенирными побрякушками. Чувство симметрии! Я нажала на каминный карниз с другой стороны. Щелчок — и стенка с полками подалась.

Я гордо выпрямилась, довольная плодами своих глубокомысленных умозаключений и спонтанных действий. Гордыня тут же улетучилась, изгнанная шумом в коридоре. Я прыгнула к двери, щелкнула выключателем, содрала с двери шаль, вырвала носовой платок из замочной скважины, швырнула шаль на спинку дивана, прыгнула к потайной двери, вернулась к столу, сгребла свои заметки, выключила настольную лампу, снова метнулась к камину. Щелчок спрятавшей меня двери совпал со щелчком выключателя. Кто-то включил свет, и лучик его упал на мое плечо. Я прильнула к щелке.

В кабинет вошла Марджери. Растрепанная и заспанная, съежившаяся под халатом, она выглядела на все свои сорок лет, но все равно казалась очень красивой. Она подошла к камину, сгребла угли в кучку, поскребла голову ногтями, зевнула и бухнулась на диван. К моему облегчению, Марджери схватила шаль и, не обратив никакого внимания на то, что она снята, накинула на плечи.

Разоблачение мне в тот момент не угрожало. Марджери не собирается воспользоваться потайным проходом (что это проход, а не шкаф, я поняла по сквозному ветерку, овевавшему ноги). И к работе за письменным столом, где еще не остывшая лампа излучает вполне ощутимое тепло, она тоже не стремится.

Марджери просто сидит и смотрит на мерцающие угли. Сквозь стенку из комнаты Мари доносится шум. Льется вода. Шаги. Что-то хлопает. Бот этот крокодил уже вплывает в комнату, формально приветствует госпожу, вносит чай, разжигает огонь и, наконец, покидает нас, оставляет каждую со своими мыслями.

Мыслей Марджери не ведаю, а вот мои собственные раздумья посвящены лишь одному: как унести ноги.

Поначалу я собиралась выскользнуть из входной двери убежища, резонно полагая, что отпертая дверь без следов взлома и исчезновения имущества особенного переполоха не вызовет. Теперь я в ловушке.

Хотя…

Нет, довольно с меня темных дыр и нор. Подожду, не к спеху.

Да, а если Холмс устанет ждать? Черт бы его побрал! Спасает когда надо и когда не надо…

Нет, не пойду. Там паутина, ступеньки, на другом конце потайные задвижки, а у меня лишь маленькая коробка спичек.

Но ведь я ориентируюсь в темноте!

Ни в коем случае! Дождусь, когда Марджери пойдет одеваться, выскользну… Воскресенье, в доме никого.

Дождусь? Сколько ты еще вытерпишь? Мочевой пузырь просто лопается, черт бы подрал их благотворительный чай!

Физиология сказала решающее слово. Боясь, как бы не выпустить излишек жидкости по пути к свободе, я отвернулась от Марджери и устремилась во тьму.

Мало радости принес мне этот спуск. Время от времени я чиркала спичками, не выпуская их, пока терпели пальцы. Конечно, разумнее было бы следовать осязанию, но я упрямо жгла спички, и в конце пути в коробке осталось лишь три штуки.

Узкая дверь легко открылась в узкий проход — проход под открытым небом, хвала Всевышнему! Бочком протиснувшись между двумя кирпичными стенами, я оказалась на тротуаре. Улица показалась преддверием рая, утренний туман веял благодатью Господней, ранние прохожие парили над мостовой, аки ангелы небесные. Внимательно следя за окружением, чтобы не столкнуться с патрульным или с поднявшейся спозаранку прихожанкой, я завернула за угол, и вот наконец Холмс. Уже не Крошка-Незабудка, а какой-то муниципальный работяга неопределенной специальности. Удивив его и себя, я вцепилась в руку Холмса и не отпускала ее, пока не дошла до дома.

Этот глупый жест маленькой девочки убедил Холмса, что я на грани физического и душевного срыва. По прибытии в квартиру он сразу направил меня в ванну, потом в постель, куда миссис Ку подала мне поднос с завтраком. Сам он уселся напротив, и тяжелым взглядом вдавил в меня весь завтрак до последнего куска. Это произвело на меня неизгладимое впечатление, ибо обычно Холмс относился к моим хворостям как к своим собственным — то есть наплевательски. Возможно, как намекнул Ку, мой друг вел себя так потому, что и сам настрадался за эти дни, хотя и по иным причинам. Я глядела на него поверх пустой чашки и бубнила, рассказывая о своих приключениях. Он внимательно слушал, вдавив зад в розовый сатин будуарного кресла и уперев грязные рабочие сапоги в мою резную старинную кровать. Глаза закрыты, кончики пальцев обеих рук соприкасаются. Я закончила, смолкла. Он тоже молчит и по-прежнему не открывает глаз. Я звякнула чашкой о блюдце. Он открыл глаза.

— Холмс, я вас все не соберусь спросить… Как вы нашли меня там… в Эссексе?

Он доверительно наклонился к подносу. Казалось, Холмс хочет что-то по секрету сообщить кофейнику, но мне отвечать не собирается. Но вот он перевел взгляд на чашку и произнес:

— Многократно приходилось мне блистать своею глупостью, Рассел, хотя обычно такие случаи словоохотливый доктор Ватсон умело маскирует. В вашем деле моя некомпетентность побила все рекорды. Я ведь до пятницы даже не сообразил, что вы исчезли.

— Ясно, вы забеспокоились, когда я не явилась на презентацию. Но почему не сообразил Дункан? Ведь мы должны были встретиться в среду. Вы были на презентации, Холмс?

— Конечно. Как положено, при мантии. В своей собственной, прошу заметить, а не во взятой напрокат. Прихожу — а там уже паника. Академическая паника, сами понимаете, оксфордская: строгие голоса, сложные грамматические конструкции, умерен ные жесты допускаются… Этакое гомеопатическое заламывание рук… Госпожа Чайлд тоже заявилась. Ну, я прижал вашего Дункана. И часу не прошло, как он сообразил наконец, чего я от него добиваюсь. Оказалось, вас никто вообще не видел всю неделю. Это и мисс Чайлд, кстати, подтвердила. Экономка ваша поведала, что вас девять дней дома не было — ни слуху ни духу. В пятницу к вечеру я установил, каким именно поездом вы отбыли из Лондона в прошлую субботу. Созвал команду. В субботу нашел дежурного по станции, который видел группу пьяных столичных хлыщей. Одна женщина из этой группы допилась до потери сознания. И — тупик. Отбыли они на «форде», и вы не поверите, Рассел, какое жуткое количество фермеров слышало шум этого «форда» той ночью на соседних дорогах! В разных концах страны, разумеется. В понедельник мне не оставалось ничего, кроме как разделить всю Британию на квадраты…

Повествование Холмса прервал телефонный звонок. Я послушно позволила Ку снять трубку: дождалась, пока он подойдет к моей кровати, где стоял аппарат, очевидно, для удобства отсыпающихся до полудня леди. Когда трубка наконец добралась до моего уха, в ней раздавался жуткий галдеж, совершенная неразбериха мужских голосов.

— Стоп! — приказала я. — Кто-нибудь один. Я ничего не понимаю. Кто это?

— Мисс Рассел, мисс Рассел, это Эдди, она вышла, где мистер Холмс? Он приказал звонить, когда она выйдет. Мой брат бежит за ней, он велел передать вам и мистеру Холмсу.

— Эдди, вы где? — спросила я, повернув голову к моему другу.

— За углом возле Храма, мисс, она идет к реке. Билли у нее на хвосте. Она вышла со служанкой, они поругались, она стряхнула старую каргу и ушла.

— Оставайтесь на месте, Эдди, мы сейчас приедем.

Я грохнула трубку на аппарат, отколов декоративную завитушку, и выскочила из постели. Холмс уже направлялся к двери.

— Рассел, в вашем состоянии…

— Бросьте, Холмс. Ловите такси! — крикнула я ему, срывая с себя остатки постельного гарнитура. Холмс закрыл рот и поспешно выскочил за дверь.

Вместо такси у двери стояла моя машина с К у за рулем. Холмс уже сидел рядом с ним. Я прыгнула на заднее сиденье, и машина сорвалась с места еще до того, как захлопнулась дверца.

У здания Храма пусто, лишь от угла машет нам рукой худой долговязый юнец. Я распахнула дверцу, и он живо оказался в автомобиле. Кивнув мне, парень сразу затараторил, обращаясь к Холмсу:

— Билли сказал, вы велели бежать за ней, мистер Холмс, сэр. Он и бежит за ней, а за ним цепочка наших… — И он начал перечислять членов этой цепочки. Самым мелким ее звеном оказалась шестилетняя малышка, самым старшим — дедуля с палочкой. Мы собрали всех в машину. Я успела познакомиться еще с восемью родственниками Билли, когда Холмс вдруг резко бросил:

— Всем пригнуться!

Мы вжались в пол и в сиденья. Автомобиль миновал Билли и еще кого-то из его многочисленной родни, затем обогнал Марджери Чайлд и свернул в боковую улицу, где остановился у поребрика. Мы с Холмсом выбрались наружу.

— Ку, — сказала я, — отвезите народ домой. Увидите открытую чайную, накормите всех завтраком.

«Народ» рвался за нами, но я проворно захлопнула дверцу, и Ку тронул машину с места. Мы с Холмсом вжались в подворотню и пропустили Марджери, затем Холмс встретил Билли и велел тому вместе с сопровождавшим его кузеном следовать за нами на некотором расстоянии.

Марджери продолжала путь к реке. Дважды оглянулась, но оба раза Холмс каким-то образом предвидел это движение, и она нас не заметила. Если не считать этого, то никаких более уверток и уловок Марджери не применяла. Не пользуясь транспортом, она подошла к мосту Тауэр-бридж. Отстав от нее подальше, мы пересекли реку, прибавив ходу на мосту, чтобы наверстать отставание. По южному берегу Темзы мисс Чайлд направилась к докам. Мы то крались, то бежали, неотступно следуя за ней.

Почти у Гринвича мы заметили, выглянув из-за угла, что плащ ее мелькнул и исчез за углом.

— Приземлилась наконец. Я уж думал, до Дувра дойдет. Оставайтесь здесь, Рассел. Если появится снова, следуйте за ней. Крошки бросайте, что ли, чтобы я вас потом нашел. Я Билли за углом поставлю, на случай, если тут есть черный ход.

И Холмс исчез.

Добросовестный бобби неизбежен в Лондоне, когда в нем нет нужды. Один из таких полицейских принялся рассматривать особу в мужской одежде и с копной крашеных волос. Потом подошел поближе. Я смерила его высокомерным взглядом.

— Милейший, хочу поставить вас в известность, что вы бросили якорь возле Маргарет Фартингейл Холл. Леди Маргарет Холл. Перед вами результат бурной, хотя и не чрезмерно увеселительной ночи у Джеффи Нортона. Знаете этого великого американского киноартиста? Костюмированная попойка, ежели вы еще не поняли. Я вам благодарна за то, что вы находите мой костюм достойным внимания, однако это внимание начинает меня тяготить, тем более, что костюм оказался менее экзотическим, нежели я ожидала. Вот видели бы вы моего сопровождающего! О-о, какой у него наряд! В стиле девяностых годов прошлого века, знаете ли… перья, просто куча перьев, цехины понавешены… Фоли-Бержер, да и только. Вы его, скорей всего, не видели. Я его знаю, он прячется, тут неподалеку, ждет, пока вы уйдете. Приятный такой парень, но в привычках весьма консервативен, если не хлебнет шампанского. Когда вам придет пора поднять паруса и пуститься в дальнейшее плавание, я попытаюсь его выманить.

Констебль постарше наверняка насторожился бы, но этого мой голос и поза убедили — неизвестно в чем — и он отправился дальше. Через десять минут я стала посматривать, не возвращается ли блюститель порядка, а через пятнадцать из двери, в которую нырнула Марджери, высунулась голова Холмса. Я поспешила к нему.

У ног его лежал кто-то связанный с кляпом во рту.

— Один? — спросила я.

— Был еще один. Там. — Он едва заметно кивнул головой непонятно в каком направлении. — Давайте унесем его с прохода.

Я подхватила ноги пленника и чуть его не уронила.

— Холмс, это один из тех, из Эссекса.

Мой друг лишь молча кивнул головой, а когда мы перенесли узника в соседнее помещение, просто швырнул его на пол.

— Она вверху, — прошептал Холмс. — В доме почти никого.

— Наверное, в церковь отправились.

Сооружение, в котором мы оказались, представляло собой какое-то хранилище. В обширном ангаре громоздились одна на другую бухты толстого каната, валялись в беспорядке тюки ветоши. У ворот замерли два грузовика. Какой-то бизнес, и явно не слишком процветающий. Сверху доносились рассерженные голоса. Слов не разобрать. Мы поднимались по лестнице, внимательно вслушиваясь. Два голоса, мужской и женский. Подойдя еще ближе, я узнала обоих. Марджери, хотя такой я ее еще никогда не слышала. Мужской голос принадлежал Клоду Франклину, моему похитителю. Мужу Марджери.

Этот голос как будто толкнул меня в грудь. Я сразу почувствовала свою слабость и усталость. Холмс мягко поддержал меня за локоть. Озабоченно глядя мне в глаза, протянул револьвер.

— Нет, Холмс, — просипела я еле слышно. — Я еще, чего доброго, ухо себе отстрелю.

Он сунул оружие за пояс, и мы продолжили подъем. Двое вверху так увлеклись спором, что не слышали скрипа ступенек.

— …думал, я такая дура? Да, дура, слепая дура, но когда я услышала об исчезновении Мэри и о ее завещании… Вот почему тебя все время не было. Ты хотел ее убить? Из-за денег? — В ее голосе послышались нотки недоумения.

— Сука тупая! А на кой еще я на тебе женился? Какого еще дьявола я торчу по четвергам в этой поганой дыре? Чтоб с тобою поболтать?

За этим откровением мерзавца последовало длительное молчание. Мы с Холмсом тоже замерли. Наконец Марджери заговорила. Тем же голосом, который я слышала во время ее священнодействий на проповедях в Храме.

— Парень с ножом… Ты его подослал, Клод? У меня мелькнула эта мысль, но я ее отвергла. Не могла поверить, несмотря на побои. А потом вдруг тот парень умер. Это тоже ты? Да, конечно, кто же еще… И я должна умереть, чтобы тебе достались деньги Храма. Боже, какое ты чудовище…

Я повернулась к Холмсу. Он был внимателен и сосредоточен.

— Он убьет ее, — прошептала я.

— Похоже, она этого и добивается, — ответил Холмс.

— Следовательно, как только бы ты узнал о завещании Мэри, то сразу убил бы ее. Чему ты смеешься?

— Ох, какая ты непроходимая дура!

— Почему?

— Да не писала она никакого завещания. Я его сочинил, это ее завещание!

Пауза. Короче предыдущей. Марджери осваивает рычаги и пружины чуждого, нового для нее механизма.

— Ты решил убить меня из-за денег. Мэри спасла мне жизнь. Ты похитил ее, подделал завещание и собирался ее убить. После этого ты бы убил меня. Ты не человек, Клод. Убить женщину, убить жену — из-за денег! — Она вдруг запнулась и тут же воскликнула: — Айрис! Бог мой, ты убил и ее! Ты убил ее, когда узнал о завещании!

— Марджери, — начал убийца с какой-то теплотой в голосе. — Я это замыслил давно, еще прошлым летом. До того, как женился на тебе.

— А Делия? — простонала она. — О, Боже…

— Слушай меня внимательно, — сказал преступник, и мы услышали звук отодвигаемого стула. — Мне надо скрыться. Я не хочу причинять тебе вреда, ты мне нравишься. Да и без толку, все к чертям накрылось. Эта сука Рассел испортила игру, втянула Скотленд-Ярд. Теперь мне светит не состояние, а тюрьма. Я должен затаиться, исчезнуть.

— Ты не выйдешь отсюда, Клод.

— Ты мне помешаешь?

— Если ты убьешь меня, то умрешь.

Ее голос звучал торжественно и убежденно, но мы с Холмсом уже рванулись с места. Мы врезались в дверь за долю секунды до того, как прозвучал выстрел. Дряхлые доски разлетелись в щепки, и вот мы уже внутри. Мы заранее распределили, кто где стоит: Холмс вверху с пистолетом в руке, я — собравшись в комок в нижнем ярусе. Бандит отделен от нас массивным столом, пистолет все еще нацелен на Марджери. Убийца быстро развернулся и выстрелил дважды. Холмс ответил одним выстрелом. Франклин покачнулся и рухнул. За столом раздался какой-то гул и громкий удар. Холмс рванулся вперед и выругался.

Мерзавец испарился.

Я глянула туда, где он стоял — пустые пыльные доски, кровавое пятно — и устремилась к Марджери. Холмс припал к полу, ощупывая доски, пытаясь открыть люк.

— Что с ней? — бросил он через плечо.

— Сквозное ранение под плечевым суставом. Кость не задета. Заживет.

Холмс поднялся на ноги.

— Безнадежно. Заперто снизу.

— У него везде потайные лазы.

— Ее можно оставить одну?

— Да.

Мы загрохотали вниз по лестнице, оставляя двери нараспашку, свернули за угол и уткнулись в бдительного констебля.

— В чем дело? — вполне резонно поинтересовался страж порядка.

Холмс не удостоил его ответом, вильнул и понесся дальше. Я отскочила в сторону.

— Там, наверху, женщина. Ранена, нуждается в помощи. Мы догоняем бандита. Извините, некогда. — И я рванулась вдогонку за Холмсом.

Полицейскому это, конечно, не понравилось, и он побежал за мной. Не повезло в этой гонке Билли, который как раз в этот момент присоединился к преследованию и попал прямо в объятия констебля. Я, с трудом переставляя свинцовые ноги, бежала за Холмсом. Он уже переводил дыхание на пирсе возле подъемного крана, у которого покачивались угольные баржи.

Я проследила направление взгляда Холмса. Крохотный ялик при веслах, но без гребца относило течением от быстроходного катера. Катер кашлянул и выплюнул клуб дыма. Я огляделась в поисках лодки, но Холмс уже скинул пальто и стягивал ботинки. Напрягая последние силы, я принялась повторять его движения, бормоча себе под нос.

— Вон там, подальше, я вижу лодку… Полиция перекроет реку, он не успеет выйти в море… Холмс, мы его вплавь не догоним…

— Вы вплавь очень скоро дно догоните, Рассел. Оставайтесь на берегу.

— Я плыву с вами.

Тут я нагнулась к башмакам, боковым зрением наблюдая за Холмсом.

— Нет, — услышала я и в тот же момент почувствовала, как что-то твердое стукнуло меня по голове. В глазах потемнело.

Сложно определить конец этой истории, но следует все же подвести черту. Итак, напоследок изложу вам содержание двух разговоров.

Первый имел место месяца через полтора-два после вышеописанных событий. Вероника позвонила мне в Суссекс. Майлз несколько недель назад уехал в Америку, оттуда она и получила его телеграмму. Из Вашингтона, округ Колумбия.

— Он возвращается, Мэри. Возвращается ко мне.

— Так прямо и написал?

— Сейчас прочту: «Какого дьявола я здесь толкусь? Совершенно хамская страна». Он возвращается.

— Вот и хорошо. Я очень рада, Ронни. Надеюсь, все закончится хорошо и ты в последний момент не сбежишь от него с любовником.

— С нашими-то семьями! Шутишь, Мэри. Бала, конечно, не будет, из-за траура по Айрис, да оно и к лучшему. Майлз такой же неуклюжий танцор, как и я.

Их свадьбу окутали облака белых роз. Они прожили вместе три года, у них родился ребенок — а потом Майлз погиб от пули снайпера в Ирландии в 1924 году.

Другая беседа состоялась несколькими месяцами позже. Первый из цепочки судебных процессов, начавшихся после того, как полиция обнаружила обгоревший труп Клода Франклина (он же Калвин Френич, он же Клод де Финетти), подошел к концу. Суд отправил за решетку активисток Храма Сюзанну Бригс и Франческу Боули, замешанных в контрабанде наркотиков. Судили также преступников, захваченных в лондонском складе и в сельском доме в Эссексе, но против Марджери Чайлд обвинений не выдвинули. Ничто не говорило о том, что она знала о махинациях своего мужа с наркотиками или об иных его преступных операциях. После беседы со мной и Холмсом даже Лестрейд признал, что Марджери «слепая, не от мира сего», как он выразился, но перед законом чиста. Но она сама обвинила и осудила себя. У наследованные деньги вернула семьям погибших, Храм перепоручила тем активисткам, которых посчитала достойными этого доверия. Сама же отправилась в Западную Африку, где совершила много добрых дед и умерла от холеры в разгар эпидемии 1935 года.

Я виделась с Марджери накануне ее отъезда в весьма скромном пансионе в Портсмуте. Странная это была встреча. Ее одежда, неброская твидовая юбка и шерстяная кофта, казалась самым выразительным в ее облике. Мы сидели в гостиной пансиона, Марджери наливала чай из облупившегося чайника и бесцветным, угасшим голосом обвиняла себя:

— Я воображала, что знаю Божью волю, что исполняю Божью волю. Я даже полагала, что Бог обращается ко мне. Гордыня, смертный грех! Вы же казались мне преисполненной той самой гордыней. Мэри, я считала, что вы увлекаетесь различными психологическими фокусами больше, нежели Богом. Но вы оказались правы, а я заблуждалась. И этого я до сих пор не пойму.

Действительно, в голосе ее звучала озадаченность, а не обида.

— Марджери, — улыбнулась я ей, улыбнулась искренне, ибо чувствовала симпатию к этой женщине. — Есть у рабби Акивы байка о древнем властителе, две дочери которого уродились очень непохожими друг на дружку. Первая была сладкоголосая красавица, с характером мягким и незлобивым. Когда она приходила к отцу с какой-нибудь просьбой, ему так не хотелось ее отпускать, что он подолгу не соглашался, наслаждаясь ее голосом, ее видом, ее остроумием. Когда же появлялась вторая дочь, сварливая уродина с голосом, напоминавшим уханье совы, отец сразу кричал придворным: «Дайте, дайте ей поскорее, что она просит, и пусть уходит!»

Марджери секунду-другую переваривала эту байку, но затем рассмеялась. В последний раз я слышала тогда ее звучный приятный смех. Такой она и осталась в моей памяти.

— Отплываете завтра? — спросила я.

— Да, завтра вечером.

— Я приказала своему управляющему финансами перечислять на счет вашей миссии по двести фунтов ежемесячно.

— Это слишком много, Мэри.

— Ничего. Это же не для вас, а для Африки. А Африка поглотит любое количество золота.

Секундная пауза, и она по-королевски кивает, принимая дар. Мы допиваем чай, и я не могу удержаться еще от одного вопроса.

— Марджери, скажите мне… Исцеление, которому я была свидетелем… Мне тогда не показалось?

— Нет, Мэри, не показалось.

— Но как же?..

— Я же сказала, что Бог может коснуться каждого. Милость оказывают иногда и тем, кто ее не заслуживает.

В дверях Марджери поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку. Больше я ее никогда не видела.

С Холмсом мы поженились, и хотя брак наш далеко не идиллический, скучным его никак не назовешь.

Время правления Эдуарда VII (1901–1910) характеризовалось отходом от строгой викторианской морали.

Двухколесный экипаж с местом для кучера сзади.

Ежегодный церковный справочник с перечислением всех священнослужителей англиканской церкви Великобритании.

Child — ребенок (англ.).