Книга одного из наиболее зрелых мастеров современной чешской прозы написана от лица двенадцатилетней Ганки, которая рассказывает о том, как самоотверженно ее семья спасала от гибели маленького детеныша косули.
1.0 — создание файла, сканирование, вычитка — Pawel.
Марженке, которая понимает, о чем говорят косули.
— Одни желчные, а вот это, мамочка, волнушка, — объяснял он. — Ты не грибы из леса приносишь, а один силос.
Бабушка не выносит, когда дядя называет ее мамочкой. Бабушка говорит, что у нашего дядюшки нет никакого воспитания и с ним стыдно появляться в обществе. Когда бабушка работала в академическом кафе, туда ходили одни доктора и инженеры.
— Что это за слово — «силос»?! — вспыхнула бабушка. — Только от невежды можно такое услышать.
А папка сказал, что он — пусть бабушка простит — не видит в слове «силос» ничего плохого, это литературное слово. Силос, силосная яма, силосование. Квашеная капуста, которую мы из года в год заготавливаем в бочке, тоже силос. Силос — это то, что получается при заквашивании.
Так как наш папка инженер, бабушка не отважилась ему возразить, но все равно обиделась. Это сразу по ней видно. Зато мама сказала папке:
— Ну и что? Ошибиться всякий может. Ты и то однажды принес мухомор пантерный, а спорил со мной до хрипоты, что это мухомор розовый.
— Я знаю грибы как свои пять пальцев, — ответил папка. — Однако занятно, как у нас всегда выходит: начинаем за здравие, а кончаем за упокой. И вовсе незачем из-за любой чепухи губы дуть. Как ты считаешь, Яромир?
Яромир — это наш дятел. Как только папка начал говорить, дятел перепорхнул на ольху и давай долбить ее — даже щепки разлетались. Дикие утки скользили по реке, а у противоположного крутого берега плыл против течения большой пук травы, в котором совсем затерялась ондатровая мама. Дядюшка стоял у окна и смотрел во все глаза, пока трава не скрылась под водяной гладью.
— Ну, скажу вам, и наплавается же эта ондатра, пока все потомство накормит. Эти ондатрята дай бог сжирают. У природы свои законы, ничего не попишешь. Я-то знаю. Небось седьмым был в семье.
Папа поднял голову.
— Онда… что? Что ты сказал?
— Мама-ондатра, — объяснил дядюшка. — Значит, детишки ее — ондатрята, или как по-твоему?
— Тогда, выходит, детишки зяблика будут зябликтята, — рассудил папа. — А я-то до сих пор думал, что зяблички. Или зябличата.
Папа с дядюшкой умудряются довольно долго спорить — и, в общем-то, ни о чем. Никто из них не повышает голоса, что правда, то правда, но только, когда спору уже конца не видать, папа приносит бумагу и пишет: «Я говорю то-то, Лойза говорит то-то», — это ради того, чтобы дядюшка потом не утверждал, что говорил совершенно обратное.
Мы вообще ужасно чокнутая семейка, и больше всего винтиков не хватает у нашей Ивчи. Это она научила бабушку петь песенку: «Дымы костровые, девчонки клёвые…», а потом они обе взялись играть в такую чуднýю игру. Ивча подходит к бабушке и говорит: «Баба, знаешь что? Дымы…» Бабушка делает вид, что ничего не слышит, но только Ивча забудется — подойдет да как крикнет ей в ухо: «Костровые!» Потом они уж до того доигрались, что иной раз проходит едва ли не целый час, пока бабушка отзовется. Как вчера, например. Бабушка чего-то выкашивала на берегу, и, когда Ивча крикнула: «Дымы…», она только рукой махнула. Мама вешала белье, дядюшка резал грибы в суп, папка чинил катушку и менял поплавок на удилище, я читала и загорала. Вдруг бабушка заорала из кустарника так, что у мамы выпало из рук полотенце, а синицы разлетелись — только их и видели: «Дым-дымы костровые…» И уж только тут бабушка заметила, что на другом берегу сидит рыбак. Он, должно быть, жутко перепугался, потому что живо-живо собрал удочки и враз отчалил, но, когда шел, то и дело потряхивал головой и оглядывался. Теперь бабушка немного осторожничает, но эти Ивчины «дымы костровые» такие прилипчивые, что даже папка, хоть однажды за обедом, после того как Ивча шепнула: «Костровые…» и пригвоздил ее страшным взглядом, все равно не выдержал, и через два часа с мансарды, где он что-то высчитывал, донеслось в полный голос: «Дым-дымы…» И мы почувствовали, как с наших плеч свалилась ужасная тяжесть, потому что папка спас нас: ведь, если б не он, наверняка отозвалась бы мама или я. Это уж точно.
Ивча подошла к столу, но мама прогнала ее, потому что Ивча не умылась, разве что глаза протерла. А дядюшка сказал:
— Пожалуй, хорошо бы снова забетонировать ступеньки к воде. Да и мостик хорошо бы продолжить.
— Вот они, твои разговоры, — заметила бабушка. — Только и знаешь — надо бы, хорошо бы…
— Ну и что? — ответил на это дядюшка. — Человек потому и человек, что, когда хочет сделать что-то, сперва все делает в голове. Придумывает, а потом претворяет в жизнь. Когда говорю «хорошо бы это сделать», я, собственно, уже работаю. А вроде бы не должен. Я в жизни ой как наработался. Пускай другие теперь попотеют. Однако что сделаю перво-наперво, так это смастерю новую коптильню.
— Зачем? — спросил папа.
— Потому как на старую глаза б мои не смотрели, — ответил дядюшка.
— Она всех нас переживет, — возразил папка. — Это ящик из-под электронного микроскопа. Как-никак перевозочный ящик, уж он-то обладает кой-какой прочностью.
— Немало мяса в нем прокоптилось, — вставила бабушка. — Пока ты бубнил «надо бы» да «хорошо бы», Владимир не бросал слов на ветер — сделал коптильню.
Папка на это ничего не ответил, разве что покхекал. Когда бабушка говорит «Владимир», папка весь деревенеет, ему становится не по себе. Должно быть, ему больше нравится, когда его никак не называют. По крайней мере, мама так делает. Всякий раз она как-то ловко обходит папкино имя и все-таки каким-то образом с ним договаривается. Только один раз я слышала, как она назвала папку Владей. Он был на рыбалке по ту сторону реки, а к нам кто-то пришел в гости. Меня это ужасно рассмешило. Я-то называю папку «пап», а он меня — Ганка или, когда бывает в особенно хорошем настроении, Гандёра.
Я вышла из дому, а следом за мной выскочила Ивча с рогаликом, который мама намазала ей маслом и сыром.
— Как думаешь, — спросила Ивча этаким дурным утренним голосом, — утки едят сыр?
Я не ответила. Мне по горло хватает ее за ночь — мы же спим с ней в одной комнате. Она жутко сопит и беспрерывно что-то бормочет во сне. Иной раз просто сил нету выдержать, тогда я бужу ее и кричу: «Не сопи, очень прошу тебя, не сопи, пожалуйста!» Но тут просыпается папка в соседней комнате и кричит: «Эй, вы там обе, потише! Или всыплю вам по первое число!»
— Раз рыбы едят сыр, то почему бы уткам его не попробовать? — ответила Ивча сама себе и, разломив рогалик, кинула куски в воду.
— Жалко, мама не видит, Ивуша, — сказала я.
Стоило кусочкам рогалика чуть отплыть, как у одного из них заволнилась черная тень и мелькнул красный плавник.
— Голавль! — вскрикнула Ивча. — Давай на спор! Два раза выплюнет и только в третий проглотит. Голавль — самая хитрющая рыба, так сказал папка.
Тут она сильна — спрятаться за папку или, в крайнем случае, за мамочку.
Но на этот раз она угадала. Раскормленный голавль осторожно покружил вокруг лакомого кусочка, ткнулся в него мордой, погрузился в воду, снова вынырнул, и вдруг вода зарябила и кусок рогалика исчез в глубине.
Перед домом появился дядюшка, постучал пальцем по нашему каноэ, точно хотел проверить, не треснутое ли оно, а затем стал уписывать краюху хлеба, намазанного салом со шкварками. Бабушка говорит, что дядюшка не дурак поесть, таким макаром он быстрехонько дотянет до ста двадцати кило. А дядюшка твердит, что ему все равно. Он не пьет, не курит, ну а уж если говорить об еде, то ему хватило бы и одного супа. Хотя он все ест с аппетитом. Все, лишь бы этого всего было побольше. И все-таки, надо признать, дядюшка ужасно шустрый, а все потому, что был когда-то спортсменом. Еще он умеет проделывать всякие фокусы с пингпонговым мячиком. Перед тем как уйти на пенсию, он был арбитром, и бабушка один раз поехала вместе с ним посмотреть, как он судит футбольный матч. Воротилась она вся трясущаяся и с тех пор уже никогда с дядюшкой не ездила. Она объявила, что это было ужасно: какой-то человек запулил в дядюшку ливерной колбасой, а дядюшка эту колбасу преспокойно сбросил с себя и назначил пенальти в ворота хозяев. Дядюшке, рассказывала она, орали «Плешивая черепушка!» и «Пенек!», а он на все это ноль внимания. В спорте он толк знает, а также в транспорте, потому что он, как сам говорит, старый трамвайщик. Весит дядюшка много, ужасно потеет, а из-за этого на него налетают слепни и всякие мухи-жужжалки. Но дядюшка и их обхитрил — скупил, должно быть, все средства против назойливых насекомых, которые продаются в хозяйственных лавках. Наша бабушка трижды была замужем, и, когда заходит речь о дядюшке, она только вздыхает и говорит маме: «Ах, девонька, и на старуху бывает проруха». Наша бабушка была ужасно красивой, когда была молодая, да она и сейчас красивая, хотя уже в годах. Конечно, ей бы очень хотелось, чтобы дядюшка носил галстук и шляпу, но он предпочитает ходить в кепочке с козырьком и синей спецовке, а то и вовсе напялит старые трамвайные брюки, так что с ним и в обществе стыдно показаться.
Когда дядюшка убедился, что в воде барахтаются голавли, он заявил, что подцепит их на крючок, и бросился в дом за удочкой. У бабушки с дядюшкой домик прямо возле нашего — домишко их маленький, точно игрушечный, бабушка говорит, что им его вполне хватает, потому что их всего двое, она да муж, то есть дядюшка. А однажды в магазине она сказала одной женщине, что на дачу ездит с мужем на машине, и говорила, конечно, правду, потому что у дядюшки есть машина, которая заводится ручкой и зовется Артуром. Это очень старая машина; когда ей не хочется ехать, дядюшка кладет в рот мятную конфету для успокоения и говорит: «А ну, двигай! Посмотрим, чья возьмет, я на пенсии, времени у меня теперь девать некуда».
Дядюшка выбежал из домика с удочкой, которая досталась ему еще от отца, а бабушка крикнула ему вслед:
— Никакой рыбалки, надо сходить в лес за дровами. Я тут кое-что хочу промазать олифой, а ты займешься изгородью, посади хоть кустик-другой. Здесь в курятнике одни удочки да всякий кондукторский хлам…
— Дядя, поймай их на сыр, — посоветовала Ивча.
Но едва на реку легла дядюшкина тень, голавли метнулись к другому берегу.
— Угощу-ка их… сарделькой, — сказал дядюшка. — Ух и здоровы голавли, рукой не обхватишь! Настоящие профессора. Дернули под самый ольшаник, но все равно, хоть кровь из носу, а одного поймаю.
Мама пошла к водокачке, а за ней папка в джинсах, спущенных ниже пупка. Он протер очки красной тенниской, а потом уставился на камни за рекой, где каждый вечер ухает филин: «уху, уху», а иной раз еще и жутко смеется, так что мороз подирает по коже. Дядюшка взмахнул удочкой — под ольшаником на другой стороне забулькало.
— Ну как, видели точный бросок? — спросил дядюшка и опустил козырек, чтобы глаза не слепило солнце, которое отражалось в воде, — вода волнилась, и оно похоже было на золотой блин.
— Придется тебе взять лодку и попробовать с другой стороны, — посоветовал дядюшке папка. — На донку и на леску-тридцатку нечего особо надеяться.
— Оставь его, Владимир, — откликнулась из своего домика бабушка. — Он всегда все делает, как ему заблагорассудится. Разве он когда кого послушает?!
— Ага, мамочка, — кивнул дядюшка.
Бабушка подошла к водокачке и сказала что-то маме, а мама ответила:
— Я просто тебе удивляюсь, мама.
Потом снова все стало на свои места, как и бывает обычно поутру: папка стоял за дядюшкой на мостике и смотрел на воду. Ивча вытащила на лужок кушетку, а бабушка взялась подметать веником вокруг колоды, на которой рубят дрова, потому что она во всем обожает порядок, да и перед людьми было бы совестно.
Я пошла с мамой в лес за маленькими черными моховиками — мы их маринуем в уксусе и за под дубовиками, которые мама очень любит собирать. Она варит из них такую подливку, что даже наша Ивча, глядя на нее, облизывается, а вообще-то она ужасная капризуля и привереда. Вернулись мы, наверное, не раньше чем через час, и папка, завидев нас, крикнул:
— Куда вы подевали подсолнухи? Зяблик такой страшный гвалт поднял, никаких сил нет сосредоточиться на работе. Если так дело пойдет, я до конца своих дней не вытяну на доцента.
Зяблик Пипша, должно быть, услышал папку — прилетел, посидел на лиственнице, перепорхнул на Артурово зеркальце и давай там вертеться, кружиться, показывать себя, а верещал так, что у него чуть было горло не лопнуло. Мама сказала, что он птенцов кормит, поэтому так беспокоится, но я-то знаю: иногда он просто любит повыставляться, и, бывает, когда мы сидим за столом и пьем кофе, вдруг прилетит, пройдется по лужку и ну гоняться за пауками и жуками, да еще петь умудряется. Папка говорит, что это типичный случай избалованной птицы, потому что вокруг полно пищи, на которую такая птица просто поплевывает, и что то же самое происходит с синицами и с поползнями и вообще со всеми птицами, обитающими вокруг наших дач.
— Одни воробьи, — говорит папка, — да, да, именно воробьи, которых люди ругают на чем свет стоит, добросовестно обирают с яблони зеленых гусениц, а вот другие так называемые полезные пернатые набивают клювики подсолнухами и напропалую бездельничают.
Папка даже видел, как трясогузка уплетала семечки, и только диву давался, потому что где-то читал, что трясогузка — типичная насекомоядная птица.
Мама насыпала под яблоньку семечек, но не успел туда опуститься Пипша, как вмиг слетелись поползни и большие синицы — поднялся такой галдеж, что крапивник спрятался в поленнице, а зорянка метнулась за реку.
Папка вздохнул:
— Нет, это ненормально.
Дядюшка поднялся с мостика, разогнул спину и исчез в домике. Когда он снова появился, в руке у него была открытая баночка сардин. Одним глазом он глядел на удочку, другим — в баночку, а папка сказал: «Им плевать на твою сардельку, им черешню подавай», как вдруг… Словно бы кто-то под ольшаником шлепнул лопастью весла по воде. Раздался удар, фонтаном взметнулись брызги, дядина удочка дернулась и отлетела в трясину под мостик. Дядюшка так испугался, что выпустил из рук баночку с сардинками. В два-три прыжка он оказался на мостике, плюхнулся на живот и стал шарить в трясине, пока, наконец, не вытащил удочку. Потом так быстро стал ее сматывать, что брызги с катушки летели во все стороны. Дядюшка весь побагровел, и заметно было, как у него тряслись руки.
— Поминай как звали, — сказал он. — Ну надо же, ушел! Порвал все. Порвал леску-тридцатку, лучшей марки — «штронк платил». Ведь это же канат, а не леска! И все к черту. Крючок, свинец — все пропало.
Бабушка выглянула с терраски, прибежала мама, только Ивча по-прежнему демонстративно лежала на кушетке.
— Голавль — цыпки, — сказала она.
Это у нее от бабушки, которая, если ей чего-то не удается, или нужно что-то выбросить, или от чего-то избавиться, говорит: «Дам цыпкам». А бабушка переняла это от дядюшки, он ведь из деревни, где вместо «куры» говорят «цыпки». А дядюшка — от своего папеньки, который был такой же привереда в еде, как наша Ивча: когда ему что-то не нравилось, он показывал на двор и говорил: «Дай цыпкам». А уж потом только тыкал пальцем и говорил: «Цыпки». Это словечко — «цыпки» — прижилось у нас, и потому не всякий может сразу столковаться с нами. Когда, случается, кто-нибудь к нам приходит, мы стараемся очень и очень следить за собой. Счастье еще, что мы не вращаемся в обществе.
— А все потому, что слишком затягиваешь тормоз у катушки, — сердился папка. — Для чего у тебя катушка? И еще какая — марки «норис шекспир» на шарикоподшипниках. Не затянул бы так тормоз у катушки, рыба была бы твоя.
Дядюшка оглядел оборванный конец лески, ополоснул катушку в воде и вытер лысину, где чернели брызги засыхающей грязи.
— Это не иначе как усач. Ничего другого и быть не может. Никакой не голавль. Здоровенный, как полено, усач. Сила!
— И по-твоему, усач идет на сардельку, Лойза? Не морочь мне голову, — сказал папка.
— Когда голоден, он и на кислый огурец клюнет, — возразил дядюшка.
— Ох ты и горе-рыбак! — отозвалась с терраски бабушка и вздохнула. — Торчишь часами на мостике, как чурбан, а стоит тебе отойти, так рыба враз берет. Послушал бы лучше Владимира и переплыл бы на другую сторону.
— Ага, мамочка, — согласился дядюшка. — Чего уж там, упустил усача. Здесь водятся усачи-силачи, я точно знаю.
— Лойза, не крути мне мозги, — сказал папка. — Пойми, прошу тебя, такого рывка тридцатка не выдерживает. Это как пить дать. Хочешь, я объясню тебе почему.
Но дядюшка только рукой махнул, а мама скапала, что голавлей вообще лучше не ловить, это красивые и умные рыбы, но мясо их особого восторга не вызывает. Вот если бы дядюшка наловил плотвы, она приготовила бы вечером уху по-венгерски — с перцем и шпиком.
Но дядюшка, похоже, ничего не слышал — был так расстроен, что три раза обошел Артура, а потом уселся на крыло и поднял дворник.
А папка заявил, что это неплохая идея: ему и впрямь страшно хочется ухи. И если мама говорит — не шутит, то сколько рыбешек ей для супа понадобится?
Мама сказала — хотя бы с десяток, но главное, чтоб у них была икра: когда она сварится, то очень здорово похрустывает.
— Нынче все равно много не наработаю, — решил папка. — Что-то голова не варит, приведись, я бы даже неопределенный интеграл не взял. Как только Лойза успокоится, пойдем порыбачим, наловим плотвичек на тертые сухари. — Потом он подошел к дядюшке и, постучав Артура по крылу, вздохнул: — Да, это материал, ничего не скажешь. Лойза, он выдержит еще сто лет, всех нас переживет.
— Вот помыл бы Артура, сделал бы дело, — прикрикнула на дядюшку бабушка, а наша мама сказала:
— Ладно тебе, не видишь разве, что он из-за этой рыбы совсем нос повесил?
Я прекрасно понимала, что Ивча только вид делает, что загорает, а у самой ушки на макушке. И еще шевелит губами, словно бы приговаривает: «Голавль — цыпки, голавль — цыпки».
А тут уж пошла летать мошкара, у которой крылья сложены в стрелку, переливчатая такая мошкара, папка называет ее сверхзвуковой. Дядюшка сразу же поднялся, натерся репеллентом, открыл чемодан от Артура, достал ручку и крутанул. Артур затрясся — бу-бу-бу, бабушка сказала: «Не воняй тут», а папка снова одобрительно постучал Артура но поднятому капоту.
— Да, старая «татрочка»[1], ничего не скажешь, ходит как часы.
— Хорошо бы поставить гидравлический тормоз, — вздохнул дядюшка. — А то еще не пройду техосмотр. Говорят, нынче бракуют машины с механическим тормозом.
— Мотор в порядке, нечего тебе беспокоиться, — сказал папка дядюшке. — Эта машина отвечает всем требованиям, и нет причины ее браковать.
— Артур — цыпки, — прошептала Ивча.
Дядюшка сказал, что так или этак, а все равно интересно, какая страшная силища у рыбы в воде. Если бы он эту рыбину хотя бы видел, то легче бы смирился с потерей. В этом еще виновата птица, которая кричит в грабовой роще на той стороне реки. Именно из-за птицы дядюшка не смог сосредоточиться и отошел от удочки, чего никогда нельзя делать.
— Всякое случается, дружище, — сказал папка. — Рыбалка есть рыбалка, ничего не попишешь, приходится смириться с тем, что всегда теряешь самую что ни на есть большую рыбу. Это как в жизни, Алоиз. Ждешь случая, а когда он наконец представится, прошляпишь его.
— Знаешь, не мне об этом рассказывать, — спокойно заметил дядюшка и отмахнулся от слепня, который кружил вокруг лица. — Я человек невезучий. Слышь, это опять она.
Тут я тоже услыхала, как на косогоре кто-то тоненько пискнул.
— Это она, — продолжал твердить дядюшка. — Только я сел к удочке, слышу, кричит. Сойка, точно она. Ох, негодяйка, умеет подражать любым голосам в природе. Где-то там умостилась и воображает, что поет.
Бабушка говорит, что сойки — негодяйки: как подойдет их время, рыскают по всем кустарникам, чтобы вытащить птенцов из гнезд. Но я и соек люблю, мне было бы без них очень скучно в лесу. Ужасно потешно, когда по осени они собирают в кронах дубов желуди и прячут свои припасы в землю, а потом забывают о них, не находят, и по весне там и сям полно молодых дубков.
За рекой опять раздался крик, Ивуша села на кушетке и надела мамины защитные очки, чтобы выглядеть еще более важной.
— Вовсе это не сойка, — сказала она. — Это такая черно-белая птица, которая вчера пила у реки. Я сама видела.
— С тобой никто не разговаривает, — осадила я ее. — Натрись-ка лучше, не то обгоришь и будешь вечером ныть, а я всю ночь из-за тебя не усну.
— Может, я буду спать на улице, — фыркнула Ивча.
— Ты?
— Ну и что? Возьму матрац и лягу хоть в крапиву. Мне все равно.
— Да что ты говоришь, Ивоушек!
Я знаю, что ее выводит из себя. Больше всего — когда ее называют Ивоушек, потому что она довольно упитанная. Как только она услышала это имя — встала и пошла к водокачке. И давай по-всякому вертеться и гримасничать.
— Барышня, я могу у вас напиться? Это, барышня, питьевая вода?
Так она мне отомстила — стала передразнивать мальчика, что прошел позавчера с ранцем на спине вдоль берега и назвал меня барышней.
— Ну, попей, Ивоушек, — сказала я ей. — А когда напьешься, может, расскажешь, чем тебя кормят, что ты так хорошо выглядишь. Отрубями?
Ивча накачала в жестяную кружку воды, напилась, а остаток плеснула в меня.
— Тили-тили тесто, жених и невеста! Здесь, барышня, есть где-нибудь мост, чтобы перейти на другую сторону? Если нет, барышня, я переплыву.
Над рекой пролетел зимородок и пронзительно засвистал. У него, наверное, тоже много забот, но зато он настоящий рыбак, не чета тем, что ходят мимо нашей дачи с длинными удочками и подсачками, в которых мог бы уместиться целый поросенок. Несколько раз я видела эту птицу — как она на сухой ветке или мостике недвижно подстерегает мелких рыбешек, камнем падает в воду и выныривает с добычей в клюве. Внизу под шлюзом есть гнездо оляпки с белой манишкой, которая может пройти под водой, как наш Пипша по скошенной траве; насобирает она водяных насекомых и фьюить — пропадает где-то в водяных брызгах. И еще умеет свистеть почти как зимородок, только не так громко, и летает помедленней.
С рыбалки дядюшка с папкой принесли в полиэтиленовом мешочке две плотвички и одну красноперку.
— Скажи своему мужу, — объявил дядюшка маме, — пусть зайдет в контору и сдаст свой рыболовный билет, потому как проморгал карпа сантиметров в сорок, не меньше. Ох уж эти великие теоретики!
У папки был удрученный вид.
— Должно быть, плохо его подцепил. Я сменил леску на пятнадцатую и боялся порвать ее.
— Вот они, твои тонкие лески, — покачал головой дядюшка. — Вот они, твои мягкие снасти.
Мама сказала, что им ни к чему попрекать друг друга: из рыбешки, которую они принесли, волшебник и то не приготовил бы на такую ораву ухи по-венгерски.
— Можешь быть абсолютно спокойна, — ответил папка. — Под вечер я сяду на мостик и стану таскать одну плотвичку за другой. На глубине брали карпы, а к вечеру плотвички потянут на мель.
Потом он еще говорил что-то о мелкой рыбе и сказал, что, если бы был писателем, сложил бы оду в ее честь. И в честь маминого супа, сваренного в котелке, потому что мамочка — великая рыбная кулинарка.
Тут появилась Ивча с большой грабовой веткой, и бабушка сказала дядюшке, что ему должно быть стыдно. Пока он прыгает вокруг дома и мудрит со своими удочками, приговаривая: «Это было бы хорошо и было бы кстати», ребенок трудится в поте лица.
Ивча возгордилась, услышав похвалу в свой адрес, и натаскала для костра целый ворох сучьев почти одна, хотя я и предложила помочь. Бабушка принесла тарелку тертой моркови, чтобы наш Ивоушек поел витаминов. Прежде чем смерклось, мама приготовила котелок, разную зелень и пряности. Папка поймал третью плотвичку и сказал:
— Все идет как я и предполагал. Вот они, здесь. Бросаю — и сразу берет.
За рекой снова раздался крик, и следом зашуршала сухая листва. Папка покачал головой:
— Нет, это ненормально. Ну, не странно ли, чтоб из одного места все время доносились какие-то звуки? Мне это что-то не нравится.
Дядюшка отмерял доски на новую коптильню. Для этого он надел очки.
— Это сойка.
— Но почему она торчит все время на одном месте?
— Кто знает? Может, она подстрелена, — ответил дядюшка. — Или ее потрепал ястреб.
Папка немного помолчал, потом положил удочку в развилку и сошел с мостика.
— Это крик, полный тоски, он раздирает мне душу. Гана, давай сплаваем, поглядим.
— Ухи ждать теперь не приходится, — сказал дядюшка. — Распугаешь всю рыбу.
Уже почти совсем смерклось. Я села с папкой в лодку, и мы стали подгребать к противоположному берегу, к тому месту, где можно удобно пристать у плоских камней. Пока мы плыли по реке, крик все еще доносился, но как только вышли на рыбачью тропу — прекратился, не шуршал ни один листочек.
Папка, прищурившись, стал оглядывать косогор.
— Это где-то здесь, отсюда доносилось. Когда слышишь с другой стороны реки, все выглядит иначе. Надо было взять фонарик.
Не успел он договорить, как прямо под ногами зашуршали листья. Папка испугался, отскочил, а кто-то ужасно завизжал.
— Ну вот, — сказал папка и опустил очки на нос.
Потом нагнулся, а когда повернулся ко мне, в руках у него был какой-то маленький комок — он метался и верещал так же, как наша Ивуша, когда мама дергала у нее молочный зуб.
— Ну, тихо, тихо… — говорил папка. — Успокойся, сойка.
Визг прекратился у самого берега. Папка вышел из лодки, сел к столику между березками, где наши пьют кофе, и сказал всем сбежавшимся:
— Вот она, ваша сойка.
Дядюшка посветил фонариком.
— Н-да, никогда бы не подумал, что косуля может так орать. Голову дал бы на отсечение, что это сойка. Подстреленная.
Папка бережно положил косулю на траву и только тогда заметил, что вся ладонь у него в крови. Мы собрались вокруг.
— У нее разбита голова, — сказал папка. — Наверное, когда скатывалась с камней. Поглядите, она совсем апатичная, и глаза закрыты.
— Пап, а что такое апатичная? — спросила Ивча.
— Безучастная, — объяснил папка. — Равнодушная ко всему. Это несчастный детеныш косули, там, наверху, определенно что-то случилось. Принесите молока.
Мама побежала в дом, а за ней вдогонку бабушка.
— Захватите перекись и бинты, — крикнул им папка.
Косуля лежала неподвижно и была похожа на комок рыжей шерсти с торчащими палочками, на каких обжаривают сардельки. Со склона донеслось чье-то бормотанье, и тут же следом отозвался хозяин нашей долины, усатый филин, что живет в растрескавшихся камнях над рекой.
Угу, бу-бу-бу, угу — загудело со стороны скал так, будто поднялся ветер. Косуля вдруг сильно дернулась, беспомощно раскинула передние ножки и ткнулась головой в траву.
— Ну ничего, ничего, — растерялся папка, снял очки и протянул их мне. — Не бойся, тебя здесь никто не обидит. Ну, женщины, куда вы запропастились, где вы, сколько можно?..
Все разнервничались. Мама протирала косуле головку марлей, смоченной в перекиси, и все время приговаривала: «Бедняжечка, как же ты покалечилась, как же тебе досталось», бабушка прыгала вокруг миски с молоком, а папка пытался раскрыть косульке рот.
— Ну вот, вот… — заикался он в расстройстве.
Мама намочила палец в молоке и сунула косульке в ротик.
— Просто невероятно, просто непостижимо, — сказал папка, — у этого зверька вообще не развит сосательный инстинкт.
— Тебе только это приходит на ум, — отрезала мама. — Ведь она в шоке.
— Что с ней будешь делать, раз она не хочет пить? — сказал папка.
Дядюшка с грустью поглядел на пустой котелок и взял с доски ломтик шпика.
— Да, дорогие мои, — заявил он. — У природы свои законы. Я это хорошо знаю. Как-никак я из деревни.
— Мам, принеси махровое полотенце, — попросила бабушку наша мама.
— Ну, чего ждешь, — накинулась бабушка на дядюшку. — Чего ты все жуешь, как какое-то жвачное животное! Принеси-ка махру.
Дядюшка принес полотенце, но похоже было, такое сравнение оскорбило его — он сел на мостик и бросил угрю дождевого червя на крючке. Мама смочила кончик полотенца молоком и вложила его косульке в рот.
— Ну вот, попей все-таки, ты же голодная, ты же пить хочешь. Не бойся, ней, пей, соси… — говорила мама и гладила косулю по шее.
Вдруг мы ясно услышали — что-то чмокнуло, потом зашипело так же, как когда у Артура спускает шина, потом чавканье стало еще слышней, и косуля вытянула шею.
— Она пьет, — тихо сказала мама. — Сосет полотенце. Это хорошо.
Немного погодя маме удалось вытащить кончик полотенца. А когда косуля высосала его во второй и в третий раз, мама придвинула ей под нос розовую миску — из таких мы обычно едим суп, сваренный в котелке.
— Ну, ладно, — сказала мама и, как щенку, намочила косуле носик в молоке. — Не бойся и попей как следует.
— Вот бы никогда не подумал, — покачал головой папка, увидев, как быстро исчезло молоко, словно у миски дно прохудилось. — Она прекрасно пьет из миски.
— Вот именно, — сказала мама. — У нее нет сосательного инстинкта. А теперь самое лучшее, если мы оставим ее в покое.
Косуля напилась, а потом головка ее опять беспомощно свесилась, и маме пришлось придерживать ее руками.
— На ночь положим ее в холле, а утром посмотрим, — решила мама. — Девочки, пошли устроим ей что-то вроде норки. Главное, чтобы она ни обо что не ударилась, если вдруг почему-то разволнуется.
Папка закурил и пошел на мостик к дядюшке, а мы отправились в холл. Первой шла мама с косулей на руках, за ней, как обычно, спешила Ивча, за Ивчей — бабушка с миской молока и обсосанным полотенцем и наконец я.
— Мам, а она не умрет, ведь она такая маленькая! — хныкала Ивча. — А может, ей спать в кровати? А не будет ей в холле холодно, если мы ее просто так положим?
Мама ничего не ответила, но бабушка сказала:
— Не волнуйся, Иванка, главное, что она наелась. А теперь все спать, утро вечера мудренее.
Но я-то хорошо слышала, как у мостика дядюшка сказал папке:
— Косуля до утра не протянет.
Всю ночь я не могла уснуть. То и дело просыпалась и прислушивалась, что делается в холле. И вдруг неожиданно меня окликнула Ивча:
— Спишь?
— Нет, — ответила я.
— Я боюсь, что она умерла, — зашептала Ивча. — Там так тихо. Там никогда не бывает так тихо.
Я тоже боялась, что с косулей случилось что-то плохое.
— Пойдем поглядим на нее, — позвала Ивча и влезла ко мне в постель. — Все-таки сразу узнаешь, спит она или…
— Не говори об этом, — оборвала я ее.
Мы обе помолчали, а потом, когда опять разговорились, вдруг услышали, как в соседней комнатушке щелкнула зажигалка и раздался папкин голос:
— Девочки, что с вами, почему не спите? Угомонитесь, наконец.
— Пап, — захныкала Ивча, — мы боимся, что косуля может умереть, она ведь такая маленькая и слабая. Ты тоже боишься?
Папка молчал с минуту, а мы так и замерли от страха: вдруг он что-то знает, а нам не хочет сказать? Но потом донеслось из его комнатушки:
— Спите, девочки. Обязательно все будет хорошо. Она родилась для того, чтобы жить, а не умереть.
Уснули мы под утро, когда услышали, как на лиственнице кричит зяблик Пипша и воробьи дерутся с поползнями. Мы проснулись и тотчас бросились в холл, но косули там уже не было. Мы выскочили из дому и увидели, что все наши сидят во дворе и смотрят на какой-то комочек, что лежит перед ними на старом одеяле. Это была наша косулька. Когда я впервые увидела ее при свете дня, она показалась мне такой маленькой, меньше, чем щеночек; у нее были только глаза, ножки-палочки, длинные уши и больше ничего, ровным счетом ничего.
На это вот «ничего» мы все смотрели и молчали, даже Ивча примолкла, когда как следует вгляделась в маму. Молчание тянулось ужасно долго, наконец папка поднялся из-за стола, наклонился к косуле и стал мягко, двумя пальцами, ощупывать ей спинку и задние ножки. Косуля не сопротивлялась, лежала на боку и поминутно закрывала глаза.
— Так, паралич или где-то перебит позвоночник, — решил папа.
Он запустил пальцы во взъерошенную шерсть, потом пошел вымыл руки и сказал маме:
— У нее полно клещей. Они набухли, как горошины. Принесите-ка пинцет.
Я сбегала за пинцетом, и мы с мамой стали вытаскивать у косульки из кожи отвратительно разбухших клещей, которые из этого маленького тельца высасывали последнюю кровь. Мама только качала головой и сжимала губы.
А за плотиной выкатилось солнце и облизало реку, зорянки затянули свою жалобную песенку, а ондатровая мама выбежала на берег за травой.
— Она похожа на белку или на щенка таксы, — сказал дядюшка и почесал лысину. — Никто и не подумает, что это косуля. Ей-богу!
— Все-то ты знаешь, — напустилась на дядюшку бабушка.
И Ивча заступилась за косулю:
— Потому что она еще маленькая, понимаешь, дядя! Она не виновата в этом. Правда, Рыжка? У ондатриных деток есть мама, а ты одна, у тебя нет никого.
Я чувствовала, как у косули дрожит кожа под моей ладонью, а когда взяла ее за ножку, мне показалось, что я держу в руке какую-то мертвую и холодную вещь. Мама окунула косулин нос в миску с молоком, но Рыжка пить не захотела.
— Лучше бы оставили зверька хоть на минуту в покое, — сказал папка. — Да, Ивушка, это и к тебе относится. Там, наверху, должно быть, что-то случилось, иначе и не объяснишь. Косуля-мать обычно выхаживает своих детенышей, а этой малышке всего несколько дней, у нее еще пупочек-то не засох.
— Может, она была третьим детенышем и не могла подступиться к соску, — предположил дядюшка. — Кое-что о природе я все-таки знаю. Почему у косули не может быть трех детенышей? У нее их было трое, те двое встали на ноги и ушли с мамой. А эта — обезноженная, вот почему мать-косуля ее там и кинула. Одно слово — природа, — объяснял дядюшка, а бабушка насквозь сверлила его глазами. — Природа не знает сантиментов. В ней действуют суровые законы.
— Ну, хорошо, — согласился папка. — Тогда, Лойза, объясни мне, как она попала к воде, если не может двигаться. Объясни мне это.
Мама пошла в дом и принесла пластырь.
— Ну, Рыжка, — позвала она, — покажи головку. Налепим тебе пластырь.
Папа посмотрел на дядюшку, перевел взгляд на маму, потом снова на дядюшку и сказал:
— Так, дамы. Теперь оставьте нас с Лойзой на минуту одних. Нам нужно потолковать.
— А о чем? — выпалила Ивча.
— Не любопытничай и марш умываться, — строго сказал папка.
— Ну пошли, дети, пошли, — сказала бабушка. — Умойтесь, оденьтесь — и пойдем в деревню за покупками.
— Я никуда не пойду, — заявила Ивча. — Я останусь здесь и буду следить за Рыжкой, чтобы с ней ничего не случилось.
— Ты разве не слышала, что велел пана? — одернула мама Ивчу. — Опять характер показываешь?
Ивча надулась и побежала в свою комнатушку. И жутко топала по лестнице. Я помогала маме мыть посуду, но в то же время и прислушивалась: дядюшка с папкой из-за чего-то пререкались.
Видно мне было и Рыжку — она лежит, такая несчастная-разнесчастная, на старом одеяле, а на головку ее наползает тень. Потом я увидела, как дядюшка встал и принес старую сумку, ту самую, с которой ходил на работу, когда был кондуктором, и положил в нее Рыжку. Тут уж я не выдержала.
— Ты посмотри, мама, что они делают, — сказала я маме. — Они сунули Рыжку в трамвайную сумку.
Мама приложила палец к губам, а потом указала наверх — было слышно, как там, назло всем, распевает Ивча. Потом мама пошла к папке, а когда вернулась, вид у нее был странный.
— Что они хотят с ней делать?
— Дядюшка отнесет ее в лес, — сказала мама. — Ты должна понять: она больная, у нее не действуют ноги. Что тут сделаешь?
— Но в лесу она умрет. Наверняка умрет.
— Пусть умирает здесь, у нас на глазах? — ответила мама.
— Но ведь она все-таки ела. Пила молоко.
— А больше она уже ничего не хочет. Абсолютно ничего. Ты же знаешь, ночью я подходила к ней трижды. У нее помутнели глаза — не могу я на это смотреть.
Я побежала к папке. Он взял топор, а на колоду поставил грабовое полено.
— Паи, то, что вы делаете, ненормально, — сказала я папке. — Она вчера пила, а в лесу она умрет.
— Природа нам ее принесла, природе мы ее и возвращаем, — ответил папка. — Ничего другого нам не остается. Это ужасно несчастная косулька, она родилась парализованной. Ты достаточно взрослая, чтобы все понять.
— Тогда нам не надо было ее брать, — сказала я папке.
Я чувствовала, что вот-вот разревусь.
— Лучше было бросить ее там? Чтоб она кричала? — ответил мне папка. — Какое же у тебя сердце? Ты что, упрекаешь меня за это, неблагодарная девчонка? Откуда мне было знать, что с ней? Я хотел помочь ей, так же как и ты, как и все остальные. Спасибо дядюшке, что он нашел время и отнес ее. Тут ничего не поделаешь, и оставь меня в покое.
Я пошла к Ивче. Только она меня завидела, как сразу закричала:
— Я ни в какую дурацкую деревню не пойду! Никуда не пойду! И ничего у вас не выйдет!
— Ты чего кричишь? — сказала я ей. — Гляди, еще надорвешься, принцесса.
— Проваливай отсюда, не то брошу в тебя Вольфа, — пригрозила мне Ивча.
Она взяла за ногу куклу, у которой голова точно такая же, как и у пана Вольфа, что приходит к папке и зовет его на кружку пива.
— Бросай, — сказала я ей. — Пожалуйста, бросай, Иванка. А я твоему Вольфу ногу оторву.
Я злилась на Иванку, на дядюшку, на всех, на весь этот несправедливый мир, где человек все понимает, понимает и еще раз понимает, но все-таки относит маленьких косуль в лес умирать, потому что не может на это смотреть.
На дворе бабушка кричала: «Иванка, Иванка, поди ко мне!», а внизу мама громыхала посудой.
— Не слышишь, что ли? — спросила я Ивушу. — Бабушка тебя зовет, чтобы дать тебе витамины. Давай сюда Вольфа и беги за морковкой, чтобы у тебя мозги лучше росли!
Ивуша насупилась и задернула окно занавеской.
— Когда вырасту, — сказала она мне, — пойду работать на Оружейку и куплю себе все, что захочу.
Она легла на кровать, положила руки за голову и уставилась в потолок.
Папка колол дрова — слышно было, как он ругается, потому что всадил топор в сук.
— Ивана! — крикнула мама. — Разве ты не слышишь, что тебя бабушка зовет? Ты, наконец, выйдешь из комнаты?
— Я не слышу, потому что сплю, — ответила Ивуша, но из кровати вылезла, так как хорошо знала: если мама зовет, лучше послушаться. В дверях она обернулась: — Мне здесь все надоело. В реке полно грязи, вечером кусаются комары, днем летают сверхзвуковые мухи, а дядюшка похож на святого Петра. Все это не интересно.
Нам пришлось обеим выйти во двор. Родители сварили кофе, а мы с Ивчей получили от бабушки положенную порцию яблока с морковью. Я села так, чтобы не видеть старого клетчатого одеяла, что осталось на лужайке как память о косуле. Ивча ковыряла в морковке вилкой, а папка, откашлявшись, состроил гримасу и сказал:
— Мне сегодня что-то не по себе.
— Ты переработал, Владимир, — сказала ему бабушка. — Пожалей себя немного. Хоть ты и молодой, но все имеет свои границы.
Папка втянул живот, и мама смерила его взглядом.
— Вот так, — сказал папка, перехватив мамин взгляд. — Я знаю, что я в возрасте инфарктов. А что мне надо? Старые джинсы, две-три тенниски на лето, обтерханные вельветовые штаны да какие-нибудь бахилы на зиму. Это все, что мне нужно. Ну и костюм, в котором вы меня похороните, но он у меня уже Куплен. В магазине готового платья.
— Плакаться ты умеешь, — заметила мама.
А бабушка сказала, что все это глупости, главное, мы здоровы, а все остальное приложится.
Ивча пошла к реке и, стараясь не привлекать к себе внимание, выплюнула в крапиву большой ком моркови.
Тут вдруг я увидела на дороге дядюшку, который шел из лесу, и вспомнила о Рыжке; мне стало ужасно ее жалко, я подумала, что вот мы здесь сидим, будто ничего не происходит, а она умирает, и ее кусают мухи, и лазают по ней клещи.
Дядюшка подошел и, вытирая платком покрасневшее лицо, сказал папке:
— Ну, спасибо тебе, большое спасибо. — А потом сунул руку в сумку, вытащил Рыжку и бережно положил ее на одеяло: — Думал, смогу оставить ее там, да вот не вышло. А ведь я из деревни, из многодетной семьи, всякое доводилось делать — и индюка зарезать, и кролика по голове тюкнуть, но теперь, видать, сердце не то, что прежде. Словом, положил я ее к ручейку и вроде как уйти собрался, да стоило ей только раз поглядеть на меня, как прямо дух захватило. Да, очень любопытно, что теперь делать будем, ей-ей, любопытно, заварили мы хорошую кашу…
Папка молчал, бабушка тоже молчала, хотя это было странно: ведь она всегда что-то говорила.
Тут прискакала Ивча, повисла у дядюшки на шее и выпалила:
— Дядя, ты самый замечательный дядечка на свете.
Мы все стали ужасно смеяться, Ивча прыгала вокруг Рыжки, напевая: «Рыжка дома, наша Рыжка снова дома», бабушка качала головой, а мама наклеивала Рыжке пластырь, который свешивался у нее со лба. Но как только мама дотронулась до нее, Рыжка вдруг подняла голову, стукнулась ею об одеяло, мы все даже перепугались, дернула передними ногами и рраз — соскочила с него.
— Вот это дела! — удивился папка. — Дайте мне, бабуля, булавку.
Бабушка вытащила из лацкана блузки булавку с красной головкой, папка подошел к Рыжке, подсел к ней на траву и неожиданно кольнул булавкой Рыжку в заднюю ножку.
— Люди, она дернула ногой. Вы заметили? Нет, не заметили, попробуем еще раз.
Только он коснулся булавкой Рыжкиной ноги, как она согнула ее, а потом снова распрямила.
Папка опять сел к столу и отдал булавку бабушке.
— Семейка! — сказал он, глядя на маму. — Я не хочу делать преждевременные выводы, но думаю, косуля не парализована. В общем-то, она не покалечена, только здорово натерпелась, бедняга. Просто ножки не держат ее, но, если ей очень захочется жить, мы поможем ей. Вот.
И когда он говорил об этом желании жить, вид у него был ужасно торжественный. А Рыжка словно бы поняла его, словно захотела сказать: «Нет, я легко не сдамся». Она опять вскинула голову, стукнула ею о траву и привстала на передних ножках. С минуту так продержалась, трясясь всем телом, потом тихо и жалобно пискнула и свалилась на одеяло.
— Вот тебе и объяснение, как она попала к реке, — встал дядюшка. — Упрется передними ногами, стукнется головой и на вершок продвинется. Ну, я пошел наконец мастерить коптильню, хотя кто-то опять сломал мою двухметровку.
Зяблик Пипша умостился на яблоньке и с любопытством таращил глаза на Рыжку, зорянка уселась на топорище папкиного топора и тихонько напевала песенку, а поползень пролетел с полным клювом семечек. Солнышко припекало довольно сильно, мы перенесли Рыжку в тень и стали отгонять от нее мух, которые жужжали и надоедали. Когда мама принесла миску, Рыжка чуть попила, но просто так, для видимости, и тут же закрыла глаза.
— Она опять спит, — шепнула Ивча. — Она все время спит.
— Будет спать, быстрее поправится, — сказала я. — Ты вспомни, как ты спала с утра до вечера, когда болела. Вот потому с тобой ничего не случилось.
Ивча ничего не сказала, мы примолкли и смотрели на косульку, рыжую, как белочка, маленькую, как таксин щеночек. Мы твердо верили, что все будет хорошо, как сказал папка, лишь бы косуля хотела жить. Но она пока все время спала и во сне даже чуть приоткрыла рот.
— У нее зубы, — охнула Ивча, — Ганка, погляди, у нее внизу такие смешные два зуба.
Она побежала к маме поделиться с ней этой новостью.
— Ма-а! — кричала она во всю мочь. — Мам, у Рыжки два зуба, а может, еще больше! Рыжка нормальная, раз у нее зубы!
А я подумала, что редко в какой семье бывает такая дурочка, как наша Ивча.
В дорогу дядюшка надел короткие полотняные брюки, матросскую тельняшку и фуражку с козырьком, на которой написано «ТАТРА». Потом дал нам с Ивчей конфетки от кашля и сам съел одну. Бабушка сказала, что, когда дядюшка отправляется куда-то на Артуре, это хуже, чем экспедиция на Северный полюс. Дядюшка ответил на это: «Ага, мамочка» — и так рванул ручку, что Артур зашатался и выдохнул из себя — пуф-пуф. Потом казалось — Артур ни тпру ни ну, но дядюшка-то хорошо знал, что все в порядке: он еще и выпрямиться не успел, как сзади задымило, раздалось «пуф-паф» и Артур затрясся, словно не мог дождаться, когда тронет с места.
Я села возле дядюшки, Ивча развалилась сзади, и мы выехали на дорогу, что тянется вдоль реки и где полно ухабов и жутких ям, потому что здесь возят лес и ездят тракторы.
Артур в тыщу раз лучше, чем наша машина: наша — нормальная, а Артур замечательно пахнет бензином, маслом и еще чем-то таким, чем пахнет старая мебель. У него деревянный руль, две трубки и разные чудно закрученные рычажки. Наш папка говорит: «Лойза, эта машина на славу сработана, тут есть чему поучиться».
Когда дядюшка ведет Артура, он совсем на себя не похож — с ним даже словом не перемолвишься. Он молчит и только слушает все эти разные звуки, которые раздаются то тут, то там, а иной раз остановится, подымет капот и скажет: «Хм, хм», а потом к чему-то притронется и, закрыв капот, едет дальше. За плотиной дядюшка остановился, потому что нам повстречался пан Свитачек. Дядюшка говорит, что он бывший знаменитый браконьер, который глушил форель, подныривая за ней под самые корни, но на старости лет он набрался ума, так как схватил ревматизм.
У пана Свитачека на спине был рюкзак, а в руке — длинная удочка.
— Привет, Лойза, куда катишь? — сказал он.
А дядюшка ему ответил, что ежели бы он поведал правду, так тот бы глаза вытаращил.
А пан Свитачек сказал на это:
— Ну, ладно, — и добавил, что он хочет пошуровать под широким течением, где вчера зеркалились подусты и было их столько — аж вода бурлила. И еще он сказал, что переделал удочку на поплавочную, и что умер какой-то человек, который играл с дядюшкой в команде.
А дядюшка обтер лоб, поднял козырек и сказал:
— Что ж, Польда, жизнь — штука сложная, он никогда никого не слушал и до денег больно охоч был, а дом у него точно дворец, и в нем даже цветной телевизор, но ежели на все спокойно взглянуть, так пустота одна.
Артур все время делал «пуф-пуф-пуф» и иной раз даже всхлипывал, а когда пан Свитачек сказал, что машине не мешала бы шлифовка, дядюшка ответил, что шлифовка ему самому нужна, да и пану Свитачеку тоже, и мы поехали дальше.
Когда мы выехали на шоссе, дядюшка переключил скорость — в Артуре при этом что-то так страшно захрипело, что я почувствовала, как у меня под ногами затрясся пол. Дядюшка сказал: «А, черт побери», затрубил, вытащил какую-то штуковину, и вот мы покатили мимо костела к повороту. Вдруг навстречу нам выехал оранжевый грузовик, что возит из карьера щебенку, дядюшка чуточку испугался — крутанул деревянный руль вправо и сразу дал задний ход.
— Вот они, пираты дорог, эти песковозы, — сказал он, — по закону подлости встречаешься с ними именно на повороте.
Еще он сказал, что будет лучше, если мы поедем в соседнюю деревню, где есть универмаг «Единство», и там спросим, не получили ли они какой-нибудь новый аэрозоль против настырных насекомых.
Мы поехали по мосту, где под плотиной разливается река, и дядюшка, увидев нескольких рыбаков, не выдержал и остановился.
— Этот парень ловит на дурика… Э, да, никак, здесь утром шли карпы?
Он спустился к парню, и, пока они разговаривали, Ивуша перегнулась через дядюшкино сиденье и стала крутить руль. Я сказала ей, чтоб она прекратила шалить, а про себя подумала, что, если так дело пойдет, мы вернемся только вечером: дядюшка ведь действительно знает каждого рыбака, а если не знает, то считает необходимым познакомиться и выведать, на какую наживу тот ловит и какие у него поплавки и крючки. У самого дядюшки всякой рыболовной снасти навалом, и, должно быть, из-за этого он пристроил к своей дачке сарайчик, который бабушка называет курятником, а в этом курятнике все, что душе угодно, — никогда ведь не знаешь, что на даче может понадобиться. А главное, там крючки и поплавки, лески и свинец, старые удочки, сети и подсачки, и все это воняет рыбой. Бабушка грозит дядюшке, что возьмет однажды и бросит все в костер. Только папка тоже против такой меры: когда ему чего-нибудь нужно и нигде нету, он находит это в курятнике. Но больше всего дядюшку сердит, что к нему туда повадились за овсяными хлопьями мыши и землеройки, они грызут даже старые кондукторские сумки, в которых когда-то продавались билеты. Дядюшка не любит грызунов, а еще кротов. Он может подстерегать крота хоть целый час, только кроты у нас ужасно умные — дядюшке пока ни одного не удалось вышибить. Папка всегда ему говорит: «Лойза, ну что тебе неймется, подумай сам, кто на этом лугу жил раньше — кроты или мы», а дядюшка отвечает: «Ты мне голову не морочь, еще когда был жив мой батя, мы сюда хаживали на широкое течение: там усачи как метровые поленья».
Наконец дядюшка возвратился, снова протиснулся к рулю и сказал:
— Я-то думал, парень ловит на дурика, а у него фабричные кованые крючки специально на карпов.
Он принес несколько крючков, которые выклянчил у рыбака, спрятал их в портмоне и сразу повеселел.
В универмаге мы пошли наверх, где продаются насосы, холодильники, телевизоры, мопеды и еще уйма всяких товаров, и там дядюшка спросил у одной женщины в голубом переднике про соску; она ему ответила, что ему придется купить целый набор, где есть две соски и бутылка для новорожденного.
Дядюшка рассердился: видно, фирмы странно представляют себе запросы потребителя и только обогащаются за его счет, а женщина улыбнулась и ответила дядюшке:
— Папуля, речь ведь идет о двух-трех кронах, разве мы виноваты в этом?
Дядюшка сразу притих, сказал:
— Ну, хорошо, хорошо, я знаю, — и разрешил показать себе бутылку с двумя сосками.
Еще он купил какой-то репеллент в распылителе против настырных насекомых и заметил, что ему надо быть очень осторожным, потому что некоторым хотелось бы заживо содрать с него шкуру, но он, мол, осторожен вдвойне и знает цену деньгам, он ведь неудачник и никогда ничего в спортлото не выиграл; даже на лотерейном билете, который он купил за пять крон у вокзала, было написано, что этот билет безвыигрышный. Все, что у него есть, он добыл собственным трудом и своими руками.
Продавщица сказала ему, что она тоже так считает и что человек за прилавком зачастую не может угодить людям, даже если расшибется в лепешку. Тут дядюшка воспользовался случаем и спросил ее о козьем молоке, и она сказала, что коза в деревне есть у некого пана Гавранека, но с ним трудно договориться, потому что он вечно рассиживается в трактире и пьет голубую водку марки «Ракета». А дядюшка ответил женщине, что он, как спортсмен, принципиально ничего не пьет и, когда смотрит телевизор и видит, как игроки на скамейках закуривают сигареты, его просто трясет от ярости. Время уже шло к полудню, и у Ивуши лопнуло всякое терпение, поэтому за спиной у дядюшки она стала строить разные гримасы, и мне пришлось даже одернуть ее.
Потом мы остановились в трактире, где искали этого самого пана Гавранека, и дядюшка купил нам у стойки красный лимонад. Пана Гавранека там не было, и люди сказали дядюшке, что у него все равно козы, должно быть, нету, он вообще уже не знает, что у него есть, а его поросята бегают по лесу, точно дикие кабаны, — вот, мол, до чего довел его этот алкоголизм. Мы уж собрались уходить, когда дядюшка наткнулся еще на одного знакомого, и, едва они поздоровались, дядюшка спросил, разводит ли он кроликов, а когда тот сказал «да», дядюшка объявил:
— Я тебя здесь подожду, но освежуй кролика вместе с головой, потому что я суп варю из нее.
Тот человек послушался дядюшку, заметив: «Лойза, дружище, с тех пор как ты стоял в наших воротах, у нас не было такого голкипера, а уж немало воды утекло», и побежал за кроликом.
Поэтому мы опять ждали, но мы с Ивчей уже выбрались из трактира и подошли к Артуру; возле него тем временем остановилась какая-то дорогая машина, у которой дворник был даже на заднем стекле. Из этой машины вылез человек в белой рубашке, женщина и рыжая, веснушчатая девочка; человек начал ходить вокруг Артура и через стекло даже заглядывать внутрь.
Ивушу это разозлило, она подошла к Артуру и уселась на буфер. Человек улыбнулся Ивче:
— «Татра» гут.
И все они пошли в универмаг, а Ивча буркнула:
— Дер, дие, дас, карабас-барабас!
Потом подошел автобус, мимо нас прошли какие-то мальчики, что несли весла и спросили меня, не знаю ли я случайно, как там, наверху, над плотиной, обстоят дела. Я сказала им, что знаю, потому что мы там живем и там повсюду тропки. Мальчики сказали:
— Ну, привет!
И я им тоже сказала:
— Ну, привет!
А Ивча, которая по-прежнему сидела на буфере, разозлилась, что никто не обращает на нее внимания и никто с ней не разговаривает. Но она сама, сказать по правде, в этом виновата: ни с того ни с сего вдруг ощетинится и надуется — ей хоть кол теши на голове. У нее, конечно, доброе сердце, это она просто вид такой делает, а вообще-то мы знаем, сколько у нее было забот и трудов, когда в прошлом году она выходила синичкиного птенца, который выпал из водосточной трубы, сколько мух для него наловила, вставала к нему даже ночью, кормила мякишем рогалика, размоченного в молоке, и совсем не хотела, чтобы кто-нибудь помогал ей. Потом Пепик вырос, улетел и все садился к рыбакам на удочки, выклянчивая у них кусочки теста.
Но вот наконец из трактира вышел дядюшка со старой авоськой того человека, что шел с ним рядом; в авоське дядюшка нес кольраби, салат, морковь и кролика в полиэтиленовом пакете. Я поздоровалась, Ивча что-то пробурчала, а этот человек сказал: «Здравствуйте, барышни» — и еще минут десять, наверное, говорил о футболе. Спросил, помнит ли дядюшка, как они тащили того судью к реке, чтобы утопить. Дядюшка на это сказал, что тут всегда были чокнутые болельщики и что стольких людей, скольким здесь был запрещен вход на поле, он вообще не знал за всю свою спортивную жизнь. Его частенько тянет стать в ворота, когда он видит в телевизоре все это убожество, а ведь «гоняют мяч в таких условиях, о которых нам, Йозеф, даже не снилось». Но у него уже и года вышли, и вес не тот, хотя на животе у него не жир, а развитые мышцы, так что теперь он целиком посвящает себя природе, рыбе и семье и что однажды, когда он рыбачил под мостом, подцепил и вытащил сазана вместе с сачком, который уплыл у одного водителя автобуса.
Пан Йозеф сказал, что он об этом слышал, но не знал, что это был дядюшка, и что это занятно. Мы было обрадовались, когда дядюшка взял из чемодана ручку, но тут пан Йозеф заявил, что зимой они собираются отпраздновать пятидесятую годовщину основания клуба и по этому случаю заколют двух свиней. Дядюшка, как услыхал это, сразу же положил ручку назад и сказал, что это превосходная мысль; если у него будет хоть малейшая возможность, он обязательно приедет немного поговорить и отведать буженинки и зельца. У него есть один знакомый редактор еще с того времени, когда тот был на стадионе устроителем, так что эту встречу можно будет наверняка отразить в газете, о чем он сам и позаботится.
Когда мы приехали домой, то были ужасно измучены и пот лил с нас ручьем. Дядюшка вручил маме соски вместе с бутылкой, а когда показал бабушке кролика и зелень, бабушка всплеснула руками:
— Интересно все же, рассчитался ли ты с ним как полагается? Ты ведь знаешь, я человек аккуратный и во всем люблю порядок.
А дядюшка знай смеялся и уже думал только о супе-лапше из кроличьей головы, а мы с Ивчей побежали к Рыжке.
Пока нас не было, мама устроила Рыжке норку в густой тени от кровли бабушкиной дачки, среди высокого папоротника. Там она лежала, вытянув длинную шею, но глаза уже не закрывала, только смешно помаргивала: веки у нее были с длинными загнутыми ресницами, словно у манекенщицы, и по временам она так встряхивала головой, что у нее хлопали уши.
— Рыжуленька, мы купили тебе соску, чтоб удобнее было есть, — сказала Ивча. — Мам, у Рыжки такие ресницы, будто кто-то наклеил их.
Мама налила в бутылочку теплого молока и прорезала в соске дырочку. Но где там, Рыжка и слышать не хотела о соске. Только нам удалось всунуть соску ей в рот, как она тут же выплюнула ее, да еще головой замотала.
— Ну и странная эта косуля! — сказала мама. — Дядюшка все-таки прав, дело говорил. Всюду показывают, как выкармливают зверушек из соски, а вот наша Рыжка…
— Потому что Рыжка не просто какая-нибудь, — сказала Ивча. — Рыжка — заколдованная принцесса.
— И ты тоже, правда? — улыбнулась мама. — Знаете, девочки, давайте попробуем еще что-нибудь, раз это молоко ей не по вкусу и соску она не хочет. Сходите к бабушке, у нее есть сухое цельное молоко, мы сделаем Рыжке кашу. Может, понравится.
Когда мама говорила, Рыжка словно бы узнавала ее. Все время поворачивала головку только к ней и переставала трястись.
— У нас где-то есть каша для грудничков, — вспомнила мама. — Размешаем ее в цельном молоке, и, глядишь, Рыжка снизойдет. В каше и витамины, и соль, и сахар. На покупном молоке нам ее не выходить.
Наша мама очень даже разбирается в таких вещах. Она вообще во всем разбирается и все обдумывает заранее, как, например, когда они с папкой обклеивали обоями мансарду, где мы с Ивчей спим, и мама сказала папке, чтоб он, обклеивая потолок, не наступал на кровать с сеткой. Но стоило папке сказать, что он в момент все сделает, и встать на эту сетку, потому что лень было отставлять кровать, сетка под ним раскачалась, как батут, и папке на голову упал намазанный клеем кусок обоев; он так разозлился, что сразу отправился на рыбалку. Папка говорит, что наша мама ужасная аккуратистка и любая работа ей по плечу, а вот он, хоть и полон всяких хороших идей, сразу же начинает нервничать, потому что у него куча забот — и в институте, и дома.
Размешали мы для Рыжки в цельном молоке кашку, которая называется «Власта» и которой кормят грудничков, хотя нам она тоже нравится, налили ее в розовую миску, Рыжка два раза понюхала кашу, а потом так сильно ткнулась в нее носом, что каша выплеснулась маме на руку. Через минуту миска была пуста. Мама вытерла Рыжке нос, похожий на большую черную пуговицу, и улыбнулась:
— Так, думаю, мы попали в самую точку.
Она всегда так говорит, когда ей что-то удается. Папка вышел из дому отдышаться от сигарет, тут подошли бабушка с дядюшкой, и все мы глядели на пустую миску, пока папка не сказал:
— Ну и дела творятся на этом свете, такие дела, что дилетант глаза вытаращит, а специалист диплом возвратит.
Как только он выговорился, Рыжка вытянула шейку, отгрызла кусочек папоротника и давай его жевать.
— Ну, видели такое? — сказал папка. — Ты соображаешь, Лойза?
Наша бабушка так растрогалась, что только головой качала и утирала слезы.
— Покупное молоко — одна вода, — рассудил дядюшка, от которого пахло майораном, потому что он держал миску с печеночной заправкой. — Я тоже пью только сухое молоко. Там написано, что изготавливают его из лучшего молока скота, который пасется на пастбищах, и что сушится оно потоком горячего воздуха.
— Ты все время что-то объясняешь и ничему не радуешься, — ответила бабушка и вытерла глаза сложенным платком, что пахнет лимонным мылом. — В конечном счете ты думаешь только о своем брюхе. Но не забывай: чья душа в грехах, та и в ответе. Дело известное: что посеешь, то и пожнешь.
Рыжка уснула, дядюшка сказал: «Ага, мамочка», и мы все разошлись. А папка сказал маме, когда она мыла миску от каши:
— Видишь ли, слезы и всякое такое — это, конечно, хорошо. Но если кто думает, что теперь все пойдет как по маслу, глубоко ошибается. Только теперь все и начнется.
За рекой — крутой косогор, там растут грабы, сосны, дубы, липы с мелкими сердцевидными листочками. Немало приходится потрудиться, пока взберешься наверх, где склон более пологий и где простираются луга, а на них растет высокая трава и в ней грибы-зонтики и цветет коровяк. Там есть еще старая кормушка, которая почти совсем развалилась, потому что о ней давно никто не заботится, и полным-полно вывороченных с корнем деревьев. Растут там также ели, но по большей части они уже высохли, и издали кажется, словно среди грабов и дубов горят костры. Папка говорит, что елочки погибают повсеместно, они очень чувствительны к пыли и к печной золе, которую разносит ветер из городов. Когда я иной раз гляжу на эти ели, мне становится их ужасно жалко — все думается, что они умирают за нас, за тех, кто живет внизу, в долине. А больше всего мне бывает жалко североамериканскую дугласову пихту — ее иголки пахнут так, что с ними не сравняются ни одни духи. Несколько таких пихт еще растет на другой стороне, где в реку вливается ручеек, но люди ломают у них ветки, а самые красивые кто-то срубил к рождеству, и там остались одни пни.
Рыбаки, что рыбачат под скалой по прозванию Филинка, обычно очень осторожны, потому что со склона нередко сыплются камни, особенно когда там кто-то ищет грибы. Тогда рыбаки ругаются и кричат вверх: «Кто там опять дурью мучится! Ну и люди!»
В реке живут сазаны, подусты, лещи, голавли, а под плотиной в потоке — форель и хариус. Водятся здесь щуки и усачи, но их мало. Больше всего в реке плотвичек, красноперок и ила, а когда бумажная фабрика спускает отходы, в воде плавает столько бумажных волокон, что река становится серого цвета и рыбаки жутко ругаются: была б их воля, говорят, они бы как следует проучили директора фабрики. Рыбаки все время ругаются, потому что у нас живут очень умные рыбы, их так просто не поймаешь, и даже когда они уже на крючке, все равно не сдаются — рвут у рыбаков лески или ухитряются так притаиться в камнях на дне реки, что их оттуда не вытащишь. Вот потому-то одни рыбаки говорят, что в реке никаких рыб нету, а другие заявляют: «Ой, приятель, здесь столько рыбы, что не только глаза, но и уши вытаращишь». Случается, рыбаки возле удочек дремлют или разговаривают между собой о больших рыбах и о том, что рыболовный билет все дорожает, а рыбы становится все меньше. Возле реки все время что-то происходит, там никогда не бывает скучно.
Еще в реке живут ужи, жабы и всякие водяные насекомые, которыми рыбы кормятся, поэтому пища, какой их угощают рыбаки, не больно-то им по вкусу. Здесь водятся также ежи, ласки, дикие кролики, которые роют на склоне норы и обгрызают все что ни попадя. На берегу растут крапива и недотроги — в этих красивых цветах, что бывают ростом свыше метра, прячутся всякие зверушки, в основном грызуны, а еще ежи, которые, как только стемнеет, ужасно топочут и нагоняют страх на нашу Ивчу. Однажды, когда наше каноэ было на воде, а мы сидели у костра, пришла к нам в гости маленькая ондатра и вдруг, испугавшись, прыгнула в лодку, а выпрыгнуть уже не могла, все время соскальзывала. Папка выловил ее подсачком, а ондатра так ощетинилась от страха, что похожа была на пушистый шарик.
Вокруг нас столько зверушек, что ничего не пропадает зря — от вареной картошки до мясных ошметков, которые очень любят ежи. Зверушкам все идет впрок, а когда однажды ежик слямзил у дядюшки из банки из-под огурцов дождевых червяков, дядюшка возмутился и сказал, что все это ужасно, у нас тут просто как в зверинце и ему придется с этим бороться. Мы любим зверушек, и дядюшка их любит, только он, потому что он из деревни и из многодетной семьи, стесняется выставлять это напоказ. Ну, например, он ругается на зяблика Пипшу, но стоит тому задержаться где-то, как дядюшка беспокоится и оглядывается вокруг: «Что же это с нашим Пипшей приключилось? Мне показалось, у него что-то с крылышком, как бы его не сцапал ястреб-перепелятник».
На нашей стороне мимо луга проходит дорога, которая кончается за задним лугом, прямо у самой скалы, что круто сбегает к реке, а потом тянется уже стежка. За дорогой тоже склон, только не такой крутой, как на другой стороне реки. Туда мы ходим по грибы, по малину, землянику и ежевику, а потом обираем с себя клещей, которых здесь видимо-невидимо. Там тоже есть скалы и густые заросли, где днем прячутся зайцы, косули и лисы, а когда наступает вечер и у косуль бывают свадьбы, они собираются прямо над нашей дачей и перекликаются друг с другом через реку, аж страшно делается. Наверху, над этим лесом, луг, и папка сказал, что там давным-давно была деревня, которую спалили шведские солдаты, когда осаждали Брно. Сейчас там никто не живет, и как раз туда ранним утром и вечером приходят косули с детенышами на пастьбу, им там спокойно, и никто их не обижает. Когда взойдешь на самый луг, на другой стороне можно увидеть скалу Филинку и лес с кормушкой, где родилась наша Рыжка. Однажды папка всех нас уговорил пойти прогуляться, и мы обошли всю долину, а потом заблудились, потому что папка шел по компасу. Вышли мы к какому-то оврагу и из него карабкались сквозь заросли малины и ежевики вверх, потом опять вниз, а дальше тащились, словно какая-то банда. Больше всех страдал из-за своего веса дядюшка, все только сопел, а оттого что снял рубашку и обвязался ею за рукава вокруг пояса, весь ошкрябался; он без конца хватался за ежевичные побеги и поминутно повторял: «Ну, спасибо, дружище, за лесную прогулку, спасибо тебе, черт бы ее побрал!»
Вот так мы и живем в лесу с весны до осени, и, даже когда уже ходим в школу, папка приезжает из института, укладывает в машину покупки, сажает нас, и мы снова у мамы и у бабушки с дядюшкой, которые ждут нас и расспрашивают, что в городе нового. Иной раз с нами в город едет и дядюшка — проведать товарищей-трамвайщиков, а иногда дядюшка отвозит бабушку в город к парикмахеру: бабушка считает, что женщина должна следить за собой в любом возрасте, да и мало ли кто вдруг придет к нам в гости.
Но никто не приходит к нам в гости, да мы и сами не ходим по гостям, а больше любим читать. Правда, прошлым летом случилось, что по дороге шел какой-то человек в золотых очках и вдруг завернул к нам; остановился перед бабушкиной дачкой и сказал:
— Разрешите представиться, я доктор Франтишек Навратил, ищу дачу своего товарища, которого я давно не видел, но когда-то мы вместе учились.
Пока он это говорил, бабушка стояла перед своим домиком в старых разорванных тренировочных брюках, которые мы прозвали «слонихами», потому что у них ужасно большой и залатанный зад; на ней была старая дядюшкина кондукторская рубашка с карманами, в волосах бигуди, в руке метла, которой она заметала около дачи; вот так она стояла перед этим господином, и очень нервозно стукала палкой метлы о землю, и что-то бубнила, и складывала губы в страшные гримасы. Когда этот человек наконец ушел, мама рассмеялась:
— Мама, у тебя был такой вид, будто ты собралась на этой метле улететь.
Но лучше всего здесь все-таки в каникулы: нам не нужно учиться и бабушка все за нас делает. Я люблю лето больше всего, хотя мама любит весну, а папка осень. Сплю я совсем чуть-чуть, а когда просыпаюсь в три, уже светает, и я слышу, как на реке крякают селезни, а на лиственнице — может, еще со сна — попискивает зорянка. Выгляну в окно — по лугу прохаживаются дрозды и вытягивают из дерна червей, вокруг живой изгороди прыгают дикие кролики, а с луга опрометью летит в лес упитанный заяц, что обгрыз у бабушки все гвоздики, словно бы кто-то постриг их ножницами. Минуту-другую стоит удивительная тишина, но вот над скалой начинает искриться небо, будто вспыхивают бенгальские огни, и сразу же затенькают поползни, к ним присоединятся трясогузки с желтыми брюшками, синицы, лазоревки и совсем крохотные пичужки, будто сшитые из бархата. Когда они все вместе затянут песню, разозлится и совсем малюсенький крапивник, прилетит на поленницу у нас под навесом и как зальется — всех перекричит. Тут просыпается Ивуша, протирает глаза и делает вид, будто ее вообще ничего не интересует, но все-таки не забывает хорошенько оглядеться: не сидит ли на трубе или на стене ночная бабочка? К ночным бабочкам она испытывает самое большое уважение, еще большее, чем к папке. Если никакая бабочка нигде не сидит, Ивуша прыгает ко мне в постель, потому что у нее всегда холодные ноги, как у мамочки, и начинает до тех пор хныкать, пока я не разрешаю ей погреть об меня свои ноги, и рассказывает все время одни и те же небывальщины. Под ее болтовню я снова засыпаю.
С тех пор как появилась Рыжка, у нас все смешалось, мы только и мечтаем о том, чтобы было тепло, светило солнышко и не зарядили дожди. Рыжка такая маленькая, так натерпелась, так чувствительна к теплу и свету, чуть что — вся трясется и перестает поднимать голову. И еще беда: от каши у малышки сделался понос, и нам приходится поминутно подтирать ее, словно новорожденного. А один слепень все-таки умудрился укусить ее в ногу, где сустав, нога опухла, и, конечно, не обошлось без уксусной примочки. В общем, дядюшка мастерит коптильню, бабушка жалеет Рыжку, папка что-то высчитывает и листает книжки, а мама полна забот обо всем нашем семействе. Мы с Ивчей помогаем ей. Мы тоже в папоротнике выстлали сухим сеном для Рыжки норку и к водосточной трубе прикрепили старый красный зонтик, чтобы ей тепло было да и тенечек был.
Днем, если солнце не очень печет, мы выносим Рыжку вместе с одеяльцем под яблоньку — пусть немного поглядит на белый свет. Папка тоже по уши ушел в работу, но, бывает, сядет, качает головой и все удивляется, как это на долю одной зверушки может выпасть сразу столько несчастий. А потом подходит к Рыжке, опускается около нее на корточки, разговаривает с ней и осматривает головку: заживают ли раны, которые она получила, когда скатывалась со скалы? Рыжка всех нас очень хорошо узнает, но лучше всех, конечно, маму; она просто глаз с нее не сводит, а если мама на минуту исчезает куда-то, Рыжка дергается, словно бы хочет бежать к ней. Папка говорит маме, что удивляться тут нечего: для Рыжки она, собственно, и есть старая коза, а мама смеется и шутит, что это ее совсем не волнует, главное, что папка все еще молодой козел.
Конечно, это просто шутка, родители все время так забавляются, а в основном с Рыжкой возятся Ивуша и бабушка с дядюшкой. Хуже, правда, бывает, когда Рыжка за целый день выспится, а вечером ей спать неохота: когда переносим ее в холл, она мечется как безумная, мы даже боимся, как бы она не покалечилась. Но на дворе оставлять ее никак нельзя, об этом и думать нечего, ведь тут и филин, и хорек, а иной раз забредает к нам из деревни собака. Мы не представляем себе, что и как будет дальше. Возможно, папка задумывается над этим, он постоянно о чем-то думает, дядюшка даже ему говорит, что он попусту усложняет жизнь, что будь он родом из деревни, то на многие вещи смотрел бы иначе. Но мы об этом пока, правда, не думаем и радуемся, что Рыжка с нами, что она научилась замечательно пить из розовой миски детскую кашку «Власта» на сухом цельном молоке «Элиго» и что разжевывает ежевичные или малиновые листочки. С луга мы приносим разные травы, чтобы знать, что ей по вкусу, один раз она съела одуванчик прямо вместе с цветком. Дядюшка додумался еще до того, чтобы дать Рыжке кашку из овсяных хлопьев, которыми он запасся с лихвой, потому что готовит из них приманку для рыб. Наша мама сперва не хотела, но дядюшка сказал, что ничего не случится, если мы попробуем: в овсяных хлопьях столько пользы, сколько маме и не снится. Он как-то разговаривал с одним советским спортсменом, и тот сказал, что у них продаются овсяные хлопья под названием «Геркулес», но мама, известное дело, со своим консерватизмом — вылитая бабушка. Мама дала себя уговорить и сварила жиденькую овсяную кашку, но как только поднесла ее Рыжке, та фыркнула в миску так сильно, что дядюшке пришлось утирать лицо; он тут же поднялся и сказал:
— Лишь бы вы только не избаловали косулю, как зяблика, баловать зверей вы куда как горазды.
Так что кашу из овсяных хлопьев мы больше не давали Рыжке, лучше я расскажу, как получилось с ее жильем, как все разрешилось само собой и у нас одной заботой стало меньше.
Был вечер, и всюду стояла тишина, потому что дядюшка коптильню уже доделал, и никто нигде не стучал и не пилил дров, а дядюшка с папкой рыбачили каждый на своем мостике и подшучивали друг над другом.
Вода была тихая и немного синяя, я видела, как из недотрог выбежала ласка с мышкой в зубах. Поползни и синицы улетели в лес, и заливались только дрозды, а больше всех дрозд с желтым клювом, что живет прямо над нашим домом и каждый вечер взлетает на макушку самой высокой елки, откуда ему все хорошо видно.
Филин на другой стороне реки еще помалкивал, но совы уже ворчали, и над водой сновали летучие мыши. Мама взяла Рыжку к себе на колени, стала разговаривать с ней и перебирать ее шерстку, а Рыжка вытянула шею и положила маме голову на ладонь.
Дядюшка сказал папке, что тепло и, судя по всему, ночь будет теплой — хорошо бы провести ее у воды, ведь, глядишь, и угри могут пойти. Один человек, у которого дача у самой плотины, якобы сказал ему, что поймал угря длиной в метр и шесть сантиметров, а папка ответил, что это вполне нормально, ведь в отличие от человека каждая рыба после смерти бывает большой.
Но все-таки рыба не клевала. Дядюшка смотал леску и пошел выпить холодного какао, а потом открыл себе баночку деликатесного паштета. Правда, тут его заприметила бабушка и сказала, что если он голоден, то пусть поест как человек, а не как босяк, который ковыряет ножом в жестянке, будто не на что купить тарелку. Потом дядюшка открыл дверцы коптильни, снова закрыл их на крючок и вдобавок еще прижал коленом, а бабушка сказала, что лучше пусть хорошенько проверит все, что сделал, потому что это не коптильня, а какая-то корчага.
Что такое корчага, никто не знает, но одно мы знаем: все, что бабушке кажется большим и бесформенным, она называет корчагой. Мама заступилась за дядюшку и сказала, что дядюшка, как ни странно, сработал коптильню на славу: надо бы купить какой-нибудь колбаски и закоптить ее на пробу. Тут уж папка оставил рыбалку, прислонил удочку к березке и, подойдя, открыл коптильню, потом закрыл, еще раз открыл, сунул в нее голову, оглядел и снова закрыл.
А затем закурил сигарету и сказал, что это настоящий коптильный комбайн, в такой коптильне можно закоптить целую свинью. Дядюшка не переставал радоваться, что мама похвалила его коптильню, а когда услышал о свинье, то сказал папке, что домашняя свинья, которую выкармливают шротом, картошкой и козьим молоком, бывает совсем другого вкуса, чем свинья, что выращивают на гранулах. И нечего ему, мол, объяснять, просто люди нынче вконец обленились и, главное, слишком любят удобства, потому что совсем не знают, как раньше жилось.
А папка ответил:
— Прогресс не остановишь, дружище, но как ты думаешь, если пойдет дождь, эта древесная стружка не скукожится?
Так они немного потолковали о прогрессе, потом дядюшка принес от Артура ключ и, подтянув шурупы на петлях коптильни, сказал, что еще посеребрит их, чтоб не ржавели. Внизу у шлюза опустились на воду селезни и сразу же давай крякать, бить крыльями. Ивча тоже обошла коптильню, но никто не обратил на нее внимания; тогда она подсела ко мне и, погладив Рыжку по больной ножке, шепнула:
— Корчага — цыпки.
Но я смотрела на Рыжку, как она довольно растянулась у мамы на коленях и слушала, как мама все время говорит: «Так у тебя есть зубы, Рыжка, ну-ка покажи зубы», и, когда она говорила, Рыжка только хлопала ушами — наверное, ей было ужасно хорошо.
Я и не заметила, как дядюшка затопил под коптильней — хотел испробовать тягу. Через минуту из ящика пошел дым и в воздухе запахло ольховым деревом.
Если где-то огонь, там обязательно должна быть и наша Ивча. Она вертелась вокруг дядюшки, подкладывая чурки, а дядюшка ей объяснял, что самая лучшая коптильня строится обычно на скате, как наша, потому что теплый дым поднимается кверху. Должно быть, он хотел ей еще что-то объяснить, но едва расставил руки, как раздался какой-то визг. Из очага вылетели горящие чурки, а вместе с ними что-то мохнатое — оно прыгнуло дядюшке на грудь и снова завизжало. Следом страшно завизжала наша Ивча и свалилась вместе с дядюшкой в крапиву и недотроги. Мы испугались, Рыжка тоже — она чуть было не свалилась с маминых колен. Ивча выбежала из крапивы и заскулила, тут появился дядюшка, но от испуга он вообще не говорил, только тер живот, а мама посоветовала Ивче пойти сразу же помочиться. Потом дядюшка сказал, что это было ужасно, он ведь никак не мог предположить, что в трубу заберется дикий кролик, а поскольку он, дядюшка, человек старый, то перепугался насмерть, когда из очага что-то выскочило и с визгом прыгнуло ему на грудь.
А папка стал смеяться и гладить Ивчу по голове, и мама тоже смеялась, а бабушка качала головой и приговаривала:
— Что меня еще ждет с этим человеком?!
А дядюшка выпил одним духом целую бутылку лимонада прямо из горла и сказал папке:
— Хотел бы я на тебя посмотреть, доходяга, что бы ты делал на моем месте.
Папка перестал смеяться, но только открыл рот, чтоб что-то сказать, как снова прыснул, а потом заявил, что речь не о нем, этот кролик до конца жизни не забудет дядюшку, раз он хотел его живьем закоптить, и тут же добавил:
— Семейка, кажется, я кое-что смекнул.
Он подошел к коптильне, открыл ее и, покашляв, сказал:
— Ну, ясно, удивляюсь, как это раньше меня не осенило.
Он подошел к Рыжке и сказал ей:
— Рыжка, поблагодари этого человека, он смастерил тебе такое жилище, какое ни одной косуле не снилось. В этом замке ты будешь спать, как в раю, и никто тебя не обидит. Лойза, перенесем-ка твое сооружение к дому.
Так Рыжка получила свой собственный домик, в котором спала ночью. В ящике мы выстлали ей теплую норку, и в тот же вечер она в него переселилась. Должно быть, он сразу ей понравился, она совсем не упиралась, когда мама ее там укладывала. Только обнюхала ящик и сразу же растянулась на сене и облизала свою переднюю ногу. Дядюшка потом говорил, что всякое приходилось ему делать на свете: и с бригадой деревне помогать, и на шахте работать, и речной трамвай водить, но чтоб коптильню для косули сколачивать — такого еще не бывало. А папка ему на это ответил, что это судьба и что, должно быть, Рыжке впервые улыбнулось такое счастье.
Но все равно той ночью я мало спала. Я боялась, как бы под коптильню, чего доброго, кто-нибудь не подкопался, и, когда стало светать, я тихонько, чтоб не разбудить Ивчу, которая после вечернего перепуга спала как убитая, спустилась вниз, но мама была уже на ногах и разогревала на плитке молоко для каши. К Рыжке мы пошли вместе, я отворила дверцы и увидала, как на меня таращатся большие глаза, точно два черных огонька между длиннющих ее ушей.
— Господи, у нее уши как радары, — сказала мама. — Она нас уже давно чует.
Отек на ножке у Рыжки спал, но раны на голове заживали медленно — видно, были глубокими. Наверное, ей было больно, когда мама их чистила, но мама все время разговаривала с Рыжкой, и она не беспокоилась, не дергалась. Мы накормили Рыжку и положили ее обратно в норку, а в уголок кинули горсть малиновых и ежевичных листьев, а еще одуванчиков и веточек шиповника. Мама уже не пошла досыпать, она вообще ранняя лесная пташка и по грибы любит ходить одна, а я стояла и глядела на реку, где над гладью подымался густой белый пар, как цельное молоко, и сквозь эту мглу навстречу мне плыла дикая утка, а за ней восемь утят — похоже было, будто по морю плывет огромный пароход, который сопровождают маленькие лодки. И я поняла, как прав папка, который считает, что самое интересное на реке видит рыбак, тот, что рано встает и знает, как у воды положено вести себя; эти дикие утки, когда выводят утят, так же важны, как и пароход с тремя трубами.
Когда я возвращалась в дом, от грядок прошмыркнул дикий кролик — его спину пересекали две черных полосы. Наверняка это был тот, что вчера выскочил из очага, потому что такими кролики не рождаются. Утром его видела Ивча и тут же дала ему имя — она обязательно все и всех называет по-своему.
Папка пошел на рыбалку только после обеда, но принес в сачке карпа — вечером мы будем варить уху, о которой мечтаем с того самого дня, как появилась Рыжка и помешала нам.
Рыжка спит теперь немного меньше, но зато начинает вытворять всякие фокусы и без устали отталкивается передними ногами и крутится, будто жар ее мучит. Мама говорит, что она не может смотреть на это, но папка успокаивает ее: все абсолютно нормально, это единственное движение, которое получается у Рыжки, и пусть себе тренируется.
Дядюшка потрошит карпов, и по этому случаю он всегда надевает очки, напускает на себя ужасно серьезный вид, словно он заядлый рыбак, и то и дело подходит к бабушке, показывает ей желчь и икру и не устает нахваливать своего карпика:
— Это горбач, с такой маленькой головкой. Они самые большие вояки, но мясо — пальчики оближешь. И заметь, глаза у них обращены книзу. Глубинные карпы.
Бабушку тоже охватил рыболовный зуд. Она стоит на площадке перед домом и делает вид, что ее ничто не интересует, но при этом все время следит за рыбаками на другой стороне реки, и, едва им удается поймать хоть плотвичку или красноперку, она вмиг к дядюшке и сразу докладывает ему, что эти, напротив, опять что-то тянут и чтобы дядюшка поглядел, как у них изогнулись удочки.
Я не особенно люблю рыбу, но больше всего мне нравятся плотвички, которые мама обваливает в муке, посыпает тмином, и солит, и дает им изжариться на тефлоновой сковородке так, что их можно есть вместе с костями.
И уж совсем мне не по нутру, когда у реки много суеты и шуму, потому что бедняжки утки не знают, куда спрятаться, хотя рыбаки совсем не причиняют им вреда. Я знаю, что лес для всех людей, но лес все-таки в основном для зверей, которые там живут, — это их родной дом. Наверняка у карпов хватит ума, чтобы через несколько дней перестать клевать, — тогда рыбаки переберутся в другое место, потому что тут им уже не будет удачи, и останутся только те, что не ждут никакого клева, а ходят к реке поболтать друг с другом или просто выспаться.
А солнце так жарит, будто к дождю. В лесу сухо, грибы почти не растут. Рыжка воды не хочет, хотя мы с Ивчей не раз пробовали давать ей. Намочит носик и сразу фыркает, как тогда с дядюшкиной геркулесовой кашей, но что ей ужасно нравится, так это листочки дикой розы и колючая трава, которой она съедает целую гору. А как здорово, что ее не видно среди папоротника и никто о ней не знает, ведь среди рыбаков есть и такие, которые знакомы с дядюшкой — они оставляют мотоциклы у нас на лужку, а потом сидят и рассказывают, какие рыбины они поймали, и делают комплименты бабушке, как хорошо она выглядит.
Нашей бабушке из-за этого становится совсем не по себе — ведь ей приходится выражаться литературно и следить за тем, чтоб не сказать, например: «Дымы костровые, девчонки клёвые…» или «цыпки», а когда гости наконец уезжают, она сразу же идет к маме и говорит:
— Девочка, я вконец умучилась, у меня голова раскалывается, от людей я отвыкла и лучше всего себя чувствую, когда надеваю «слонихи», беру мотыгу или кисть и мажу олифой свою дачку.
В этот день Ивча взяла альбом, села около Рыжки на стульчик и принялась рисовать. Но рисунок ей не особенно удался — то, что Ивча нарисовала, мне больше напоминало морскую свинку, чем Рыжку. Но Ивча сказала, что Рыжка и впрямь похожа на морскую свинку, в ней есть капелька от каждого зверька. Ивча, конечно, немного права, но не настолько, как ей кажется, ведь когда она рисует, то всегда рисует что-то больше всего похожее на морскую свинку. Я так ей и сказала, но, наверное, она была в очень хорошем настроении, потому что совсем не надулась и пошла рисовать Рыжку наново. Но через минуту прибежала сама не своя, так что маме пришлось все бросить и идти к Рыжке.
— Посмотрите на ее шею, — шептала Ивча, — вот сейчас она опять начнет, она уже оглядела нас, мам, посмотри на ее шею.
Говорила она так таинственно, что мама перестала качать головой, тут и бабушка приблизилась, но Ивча приложила палец к губам, и бабушка остановилась, а мы с мамой увидели, как у Рыжки что-то задвигалось, будто на нее напала икота, и на шее под кожей вдруг появилась шишечка, словно там вырос орешек. Этот орешек сдвинулся с места, и рраз — он уже у Рыжки во рту. Потом она посмотрела на нас, словно бы хотела сказать: «Подумаешь, велика важность», и начала жевать губами.
— Девочки, это она пережевывает, — сказала мама, и мы сразу почувствовали, как она и сама тому удивляется.
— Ура! — крикнула Ивча и сжала бабушку в объятиях. — Ура! Наша Рыжка пережевывает. Она умеет пережевывать. Я это первая отгадала.
Она побежала за дядюшкой.
— Дядюшка, быстрей поди посмотри. Наша Рыжка умеет пережевывать.
— Что тут особенного? — сказал дядюшка. — Это же жвачное животное. Как, к примеру, домашняя коза.
Бабушка, услыхав, что дядюшка сравнивает нашу Рыжку с козой, возмутилась и сказала ему, что он не умеет ничему радоваться, а кто сам не умеет радоваться, так пусть хотя бы не портит радость другому. Он вообще мастер-ломастер, даже вон у березки, которую бабушка посадила возле дачки, хотел срезать нижние ветки.
А дядюшка сказал бабушке, что эти ветки он хотел срезать затем, чтобы березка дала хорошую крону, мы все-таки живем не в дремучем лесу, а на даче, где человек разумно переделывает природу по своему понятию.
— Такая маленькая и уже пережевывает, уже сама себя кормит, бедняжечка, — сказала опять бабушка и немножко вроде бы поговорила с дядюшкой, как у них принято.
А Рыжка все жевала-пережевывала, и у нее это так здорово получалось, что мы не могли глаз от нее оторвать, даже папка не выдержал и сказал, что это Рыжкина большая победа и, пожалуй, никто не поверил бы, что такая маленькая косулька может делать такие вещи. Только бы у Рыжки укрепились ножки, чтобы держали ее, это для нее теперь самое главное.
Бабушка опять что-то сказала дядюшке, а ему, видно, надоели разговоры, и он сказал: «Ага, мамочка», потом прихлопнул слепня, который сел ему на плечо, опрыскал себя всего репеллентом, взял кусок жареного карпа и спросил у мамы, как, собственно, обстоят дела с ухой по-венгерски, потому что у него в сачке уже четыре большие плотвички.
Ивча нарвала целую пригоршню яблоневых листьев, но мама не велела ей беспокоить Рыжку и сказала, что нам всем теперь нужно уйти и хоть ненадолго оставить ее в покое, а если мы хотим ухи в котелке, то надо собрать сухих дровишек. Поэтому мы с Ивчей занялись дровами: стали таскать ветки к колоде, где дядюшка рубил их и при этом еще успевал кричать рыбакам на другой стороне реки, что карпы нынче клюют очень осторожно, чего обычно не бывало после того, как зарыбнивали реку.
Настал вечер. Рыжка сидит в своем домике, а на березке висит керосиновый фонарь, вокруг которого кружатся ночные бабочки и другие насекомые, что живут у реки. От плотвичек и от красноперок у мамы набралась целая миска оранжевой и желтой икры, и на досточке у очага она припасла все, что ей может понадобиться, чтобы сварить в котелке уху со жгучим перцем. Я слежу за огнем, который должен котелок только облизывать, Ивча режет картошку кубиками, а дядюшка промывает рыбу в колодезной воде. Бабушка сидит у огня, смотрит на него и вспоминает своего папеньку, который умер, когда она была совсем маленькая, а был он таким сапожником, каких теперь только по телевизору в сказках показывают, — мастерил людям башмаки и при этом еще и песни пел.
Котелок теперь до того наполнился мелкой рыбешкой, что из него торчат хвостики, — все это булькает, варится и сильно пахнет любистоком. А потом, когда рыба разваривается, мама все это сливает и в чистый отвар кладет все, что полагается, а главное, картошку, перец и икру, которая ужасно как съеживается. Все это вместе начинает издавать такой потрясающий запах, что дядюшка быстро собирает миски и хлеб, а папка ставит на стол минеральную воду.
Мы становимся в очередь от мала до велика; уха нам всем очень нравится, только бабушка ест мало, она вообще малоежка. А дядюшка идет за добавкой, и маму все нахваливают, а она только говорит:
— Ешьте, ешьте, ухи с лихвой хватит.
Дядюшка так наедается, что ложится прямо животом на лужайку, а бабушка велит ему хотя бы подложить под себя что-нибудь, ведь он знает, что из-за спорта у него со здоровьем не все в порядке.
Это первая уха в котелке, которую мы варим с тех пор, как у нас живет Рыжка, мы рады, что все так получилось: Рыжка растет, она хорошо устроилась в своей норке, где ее никто не обидит, где ее не сосут клещи, не надоедают комары и мухи. А на небе полно звезд, и некоторые из них мерцают, словно бы их кто-то гасит и снова зажигает; бабушка опять рассказывает о своем папеньке, пока наш папка не заключает, что сапожник — такое же достойное ремесло, как, скажем, столяр, кузнец или пекарь, только вот теперь появились такие странные профессии, как референт, сотрудник и прочие, которые вообще ничего не говорят ни уму ни сердцу.
Я отдраиваю наш суповой котелок песком, ведь иначе его не очистишь, слушаю, что говорят взрослые, и мне становится жалко бабушку, что у нее уже нету папеньки: конечно, ей было бы лучше, если бы он сидел вместе с нами и пусть бы ничего не делал, лишь бы только пел свою сапожничью песенку.
Дядюшке полегчало после еды, он сел и сказал, что грабовые полешки имеют гораздо большую теплопроводность, чем уголь, — это ему один лесник объяснил, граб горит тихим пламенем и всегда при горении больше других деревьев поет, словно бы поленце жалуется, что ему суждено сгореть.
Наша Ивча, которая вообще-то не любит спать по ночам, начинает зевать, от нее зевота переходит на маму, и она говорит, что, если у нее сомкнутся веки, она тут же свалится замертво. Мы все расходимся, а мама идет еще немного посудачить с бабушкой. Дядюшке не терпится порыбачить, он бросает наживку на угря, а папка садится сзади и говорит:
— Если что, я тебе помогу его подцепить.
Наверху, когда мы уже лежим, Ивча вдруг спрашивает меня:
— Как ты думаешь, Рыжка будет ходить?
— А почему нет? — говорю я. — Все-таки у нее четыре ноги. У тебя две, а ты и то ходишь.
— Но если она ест только кашу, траву и листочки, а ходить не хочет? Вставать ей не хочется, она все время только бьется головой об землю.
— Потому что она еще маленькая и слабая, ножки ее не держат.
— Все-то ты знаешь.
— Тогда не спрашивай.
— Я и не спрашиваю. Я сама с собой разговариваю, — ворчит Ивча и поворачивается к стене.
Наконец она умолкает, но теперь не спится мне. Она всегда так: взболтнет что-нибудь, а мне потом думай. Все-таки ужасно, если у Рыжки что-то нехорошее с ножками. Что тогда? Она и вправду всякий раз только отталкивается передними ножками, они у нее сильнее и короче, а задние вихляют, и она волочит их за собой. У нас в микрорайоне есть одна девочка, совершенно нормальная, даже красивая девочка, а ноги ей не служат, она ходит на костылях с маленькой таксой на прогулки, и, когда я ее вижу, мне всегда ее очень жалко.
Ивча уснула или просто притворяется, потому что сопит как-то слишком шумно, но я-то хорошо помню, как она училась ходить, как размахивала руками, раскачивалась и вечно плюхалась на одно место, — мы все над ней смеялись. А главное, она очень боялась, хотя ходила уже вполне хорошо, и успокаивалась только тогда, когда кто-то держал ее за руку. А папка отучал ее от этого страха вот как: он давал ей в ладонь вместо своей руки ложку, она держалась за ложку и шагала, не замечая, что папка ложку давно отпустил. А когда однажды заметила, испугалась так, что тут же шлепнулась и разнюнилась; потом она стала держаться за газету, и в конце концов ей хватало того, что папка совал ей в руку кусочек бумажки, и она прекрасно топала, думая, что опирается на эту бумажку. Так научилась ходить Ивча, но ведь она человек, а кто учит ходить косуль?
Ночью я проснулась и услышала, как о крышу тарабанит дождь, — похоже было, словно кто-то сыплет крупу на кусок жести. Я, конечно, обрадовалась, что опять пойдут грибы, но сразу же подумала о Рыжке: что ей тут делать, если вдруг похолодает и начнутся дожди? В холле она может расшибиться обо что-нибудь, в коптильне ей оставаться нельзя, а на дворе она, конечно, простудится. Здесь, у реки, и летом часто так холодно, что приходится вечером подтапливать камин или плиту. От берегов несет сыростью, а когда топим, всюду пахнет дымом. В коптильне Рыжке пока хорошо, там дождь ее не мочит. Сверху мы положили кусок полиэтилена, да и от земли не тянет, хотя утра уже холодные.
Уснула я только в четыре, и все еще шел дождь, из леса наползал туман. Но когда я проснулась и высунула голову из окна, то увидела, как сквозь туман пробивалось солнышко, небо у меня над головой было такое голубое, что с него даже сыпались золотые искры, а на лугу в стеблях травы так и сверкали огоньки. Я тут же спустилась в холл и побежала к Рыжке, но мама уже положила ее в норку среди папоротника. Рыжка обнюхала мокрые листья, потом слизала несколько дождевых капель и опустила голову на передние ноги, совсем как собака. Я осторожно взяла ее за заднюю ножку, на которую приклеился березовый листик, и, когда потянула ножку, почувствовала, как Рыжка сопротивляется, не дает мне ножку, но сопротивлялась и защищалась она совсем слабо, едва ощутимо, словно в ножке кровь не течет. И тут я вспомнила, что сказал папка, когда мы нашли Рыжку. Не знаю, почему мне это пришло в голову, но я побежала к папке, который лежал в постели, читал какие-то рассказы и слушал концерт по радио — утром он всегда слушает концерты из Вены, — и сказала ему, что было бы, наверно, здорово, если бы мы стали тренировать Рыжкины ножки.
Папка пожал плечами и опять сказал, что все будет хорошо. А уж если что случится, так у него есть товарищ в ветеринарном институте — можно будет показать там Рыжку. Я, конечно, испугалась: однажды моя подружка поехала туда с больной морской свинкой и возвратилась без нее; ей сказали, что зверушке ничем помочь уже нельзя. Моя подружка была вся заплаканная, а ведь речь шла всего-навсего о морской свинке. Уж лучше буду целыми днями упражнять Рыжкины ножки, только бы не пришлось ехать в институт, где доктора в белых халатах и где делают всякие уколы. Я так и сказала папке, но он окликнул маму и спросил, что будет на завтрак, а мне только ответил: мы должны уяснить себе, что делаем для косули все возможное, и потому надо надеяться на лучшее. Мама тоже сказала, что с Рыжкой она никаких упражнений делать не будет, — придет время, и Рыжка сама, по-своему начнет тренировать ноги. Мне почему-то подумалось, что Рыжка уже не вызывает у родителей такого восторга, как прежде, мало-помалу мы привыкли, что она с нами, и перестаем за нее тревожиться. Но я все равно боюсь за нее, и Ивча тоже. Поэтому мы тайком от всех взялись причесывать Рыжкины ножки платяной щеткой, чтобы разогнать кровь. Но очень скоро Рыжке перестало это нравиться, она дернула ножкой и спрятала ее под брюшко.
…Чуть пониже нашей дачи у дороги росли березки, две липы и грабы. Когда лесники стали вывозить тес, то деревья срезали, остались одни пни, мы уж думали, что они совсем высохнут, но вдруг прямо из стволов прорезались бледно-зеленые листочки, а потом они росли, росли, пока не сделались большими, с ладонь, и нежными, шелковыми, как паутина. Этих листьев мы и нанесли Рыжке целую гору, они так ей понравились, что через минуту брюшко у нее стало совсем как барабан. Мы знаем, Рыжка ужасная привереда и все подряд не ест. Она любит, когда у нее выбор, а потом она еще долго принюхивается и морщит свой смешной носик. Мы знаем, что различные травы и листики она умеет выбирать в зависимости от того, насколько они ей полезны. Ей не нужны никакие доктора, она сама себя лечит. Теперь у нее поноса нет, она ловко перекатывает шарики в горле, и все у нее потихоньку выправляется, и шерстка так здорово лоснится.
Папка взял рюкзак и пошел в деревню за покупками, а главное, за новой кашей и молоком; бабушка с дядюшкой вымыли Артура и отправились в лес, а мама объявила забастовку: она, мол, только и знает, что прыгает вокруг плиты, и потому сегодня будет загорать, поскольку тоже имеет право на отдых.
Именно так мама и сделала. Разложила кушетку, мы с Ивчей натерли ее маслом, и она легла возле Рыжки. Солнышко высушило росу и дождь и снова начало сильно припекать. Я взяла с собой на каноэ Ивчу, и мы поплыли против течения к самой отмели, где посередине реки есть песчаный островок; вода там ужасно затягивает и мчится через камни, и туда иногда отправляется папка ловить форелей, что в такую красивую крапинку, а чешуя отливает серебристой зеленью. Наша Ивча одна ни за что на свете не села бы в лодку: во-первых, она еще довольно маленькая, а во-вторых, она умеет грести только с одной стороны, так что в воде она все время вертится или несется прямо в ольховник. В прошлом году у нас было еще две лодки. Одна наша, а другая дядюшкина. Дядюшкину мы называли «сытухой» или «дирижаблем» — это был большой деревянный ялик, в который могло бы вместиться и шестеро человек. Дядюшка говорил, что наше пластиковое каноэ супротив его ялика ноль без палочки, потому что ялик — лодка надежная и, главное, безопасная. Он ходил на ялике ловить рыбу, сильно греб двумя веслами и возил с собой рюкзак с рыболовными снастями, табуретку, одеяльце под зад, чтоб не простудиться, и большой литровый термос с мочегонным чаем против болезни, которая у него от спорта. Тут уж каждый рыбак знал, что плывет дядюшка, потому что по реке расходились большие волны и казалось, что собирается буря. Рыбаки убирали свои удочки, чтобы случайно дядюшкин «дирижабль» не запутался в лесках, и кричали дядюшке: «Куда опять прешь со своим „Титаником“?»
На ялике наша Ивча могла вволю дурачиться, и она не упускала случая: нарочно кружила по реке, врезалась в берега и натыкалась на ветки или сильно раскачивала лодку, распугивая рыбу.
Однако осенью дядюшка не привязал как следует ялик, а только выкатил его на берег и перевернул кверху днищем, и, когда пришло половодье, лодку унесло неведомо куда. Дядюшка очень сожалел о ней, а бабушка сказала: «Легко пришло, легко и ушло», — ведь ялик достался дядюшке от одного человека, который работает в деревне столяром и когда-то играл с дядюшкой в футбол.
Теперь у нас осталось только наше каноэ, которое все-таки тоже надежная лодка и идет совсем легко, только надо уметь грести, хотя и нельзя вытворять на нем всякие Ивчины фокусы.
Мы плывем к островку — там выйдем и немного отдохнем. Где-то на берегу гнездо зимородка, мы часто видим, как он летит от реки с рыбкой в клюве, потом вдруг рраз — и нет его. Отдохнув, мы отдаемся течению, лодка плывет тихо-тихо, и мы можем хорошо разглядеть, что происходит на берегах. Мы видим, как спят дикие утки, спрятав клюв под крыло, наблюдаем за дикими кроликами и грызунами, трясогузками и ласками, а однажды мы видели, как грелась на отмели щука, похожая на потопленное полено. С лодки можно собирать грибы, в основном подберезовики, которых с берега вообще не видать, и еще ежевику, но она немного другая, чем та, что растет в лесу и созревает только осенью, — не такая сладкая, как лесная, но зато много крупнее и созревает раньше земляники.
Ивча говорит, что купит себе водолазные очки, сунет в рот длинную соломинку и будет плавать по дну среди рыб, а главное, будет обрезать рыбакам крючки. У нее все время такие идеи, что от них рехнуться можно. Дядюшка говорит, что она, скорее всего, пошла в бабушку, а бабушка говорит дядюшке, что раз он в нашей семье совсем ничего не смыслит, так пусть лучше помалкивает.
Вода уносит нас потихоньку к плотине — тут нужно быть очень осторожным, чтобы течение не отнесло под щит. Надо грести вплотную у левого берега, а потом можно высадиться прямо на плотину, которую обычно вода не омывает, и бетон под солнцем так раскаляется, что об него легко обжечься. Тут самое лучшее место для купания: хотя вода всего по колено, но зато она теплая и дно песчаное, по нему ходишь, как по перине. Реку мы обследовали вдоль и поперек, без нее здесь было бы грустно. Только нам довольно часто становится жалко реки — например, когда в нее спускают отходы с бумажной фабрики или когда люди бросают в нее разные консервные банки и полиэтиленовые пакеты. Она защищается, как может, особенно в половодье, — все смывает; только иной раз долго не бывает дождя, как, например, нынче, тогда от воды начинает нести илом, на берегах в корнях ольхи застревают консервные банки, полиэтиленовые отрепья и вообще всякий мусор, который люди выкидывают.
Но если несколько дней зарядит дождь, вода очищается, гладь ее снова замечательно блестит, и все в ней отражается, как в зеркале. Рыбы радуются, снуют туда-сюда и выпрыгивают над гладью, а подусты перевертываются в реке брюхом кверху, и рыбаки говорят, что рыба опять зеркалится, вода даже слишком чистая и что лучше, если бы она немного рябилась, — не были бы так видны лески.
Под вечер к плотине на отмель стягиваются пескари, мы иногда ходим с фонариком ловить их сетью, но тут можно поймать даже щуку. А вечером туда отправляются на ночлег маленькие рыбки и мальки, поэтому там часто летает зимородок.
Вытащили мы с Ивчей каноэ на плотину и пошли к щиту, спрятались там за ракиту и стали ждать, когда прилетит оляпка, — мы знаем, что ее гнездо у щита. Вода неслась и гудела, даже становилось страшно, а на глади плыли пузыри и белая пена, и все это кружилось в водоворотах, а потом мчалось через камни дальше.
Нам пришлось ждать долго, и мы уж думали, что оляпка не прилетит. Вдруг оляпка-папа вынырнул из водяной пены, сел на мокрый камень, поросший зеленым мохом и водорослями, и стал там подпрыгивать, отряхиваться, посвистывать, а клюв у него был полон насекомых — казалось, что это усы. И тут же, как он подал голос, отозвалась его семейка — птенцы кричали так пронзительно, что заглушали шум воды. Оляпка-папа сначала ответил им, а потом уж не обращал на этот визг внимания, все только настороженно оглядывался и вдруг вспорхнул, уцепившись за веточку, которая качалась над течением. Он опустился на ней так низко, что намочил в воде брюшко, снова затрепыхал крыльями, перелетел на камень и поднял головку к небу, похваляясь своей белой манишкой. И еще без передышки свистел, но этому я не удивлялась, потому что знаю: наш Пипша тоже умеет петь, когда у него полный клюв семечек. У Ивуши лопнуло терпение, она заерзала, и мне пришлось двинуть ее локтем. Но вдруг оляпка-папа пригнулся, влетел прямо в поток, который переваливал через затвор, а через минуту он хлопал крыльями под железной поперечиной, и следом раздалось попискивание и щебетание — где-то там он кормил свое семейство. Тут прилетела и села на камень оляпка-мама, у нее тоже был полный клюв, она тоже начала трястись, изображая что-то; в этот момент прямо у камня вынырнул из воды ее муж и, поздоровавшись с ней, снова исчез в воде, как камешек. Я подумала, что вот так оляпки сообщают друг другу, что с ними ничего не случилось, хотя забот у них невпроворот. Ласточки тоже так делают, я это часто замечала. Они тоже кормят своих птенцов но очереди, но, когда сменяют друг друга во второй или в третий раз, одна всегда поджидает другую и только после того, как встретятся, снова берутся за дело.
Однажды я рассказала девочкам в классе, что видела оляпку, как она зимой подлетает под лед. Они мне не поверили, но это была чистая правда. Мы тогда шли с мамой от автобусной остановки на дачу за капустой. Отвод от шлюза совсем замерз, только там, где вода еще бурлила, была полынья. В нее-то и влетела оляпка и стала собирать в воде пищу. А пока она вынырнула, прошло немало времени. Это действительно была оляпка, меня никто не разубедит в этом, я хорошо ее знаю. Некоторые зверушки и птицы вообще ведут себя совершенно иначе, чем о них пишут во всяких книгах, и мне кажется, что писатели очень много придумывают. Рыбы тоже живут по-своему, им совершенно безразлично, что о них знают писатели или рыбаки. Главное, у них самые разные вкусы, я, например, видела, как дядюшка ловил красноперок на кусок сардельки, на которую собирался ловить голавлей. И видела ласку, которая ест в кормушке сало для синиц.
Я бы еще осталась у воды, потому что люблю на нее смотреть и голова от нее не кружится, только Ивча вдруг крикнула: «Папка!» — и я, поглядев на дорогу, увидела нашего папку, как он идет с рюкзаком на спине и несет из деревни покупки для Рыжки и для нас. Мы побежали к нему, и Ивча спросила, купил ли он цельное сухое молоко «Элиго» и детскую кашку «Власту». Папка кивнул:
— У меня все есть. А вы что тут делаете?
Мы ответили, что смотрели на оляпку и что мы здесь с лодкой. Он буркнул: «Хорошо», и вот мы все уселись в наше каноэ и поплыли против течения, мы с Ивчей — впереди, рюкзак посередине, а папка сидел сзади на веслах.
Дядюшка был уже дома, он расположился на лавочке и ел сосиску, а когда увидел, как мы пристаем к мостику, крикнул:
— Знал бы я, что ты пойдешь в деревню, так попросил бы купить лимонаду.
А папка ответил ему на это:
— Успокойся, лимонад я купил, и цени это, потому что я волочил его на своем горбу.
А потом мы все собрались, папка стал вытаскивать из рюкзака все, что принес, и сказал, что сегодня в деревне настоящий сумасшедший дом и что машин там невпроворот. И еще сказал, что выпил кружку бочечного пива, но оно было ужасно теплое, не успело, видно, охладиться.
Бабушка сказала, что от жажды нет ничего лучше, чем стакан «росяной» — так она называет нашу воду из колодца, которая до того холодна, что кувшин запотевает, когда в него наливают воду, но в эту минуту едва слышно пискнула Рыжка — мама подошла и увидела, что к ней пристают мухи.
— Да, чтоб не забыть, — спохватился папка и, сунув руку в рюкзак, вытащил из него зеленую книжку. — Я здесь кое-что принес, специально для вас двоих. Почитайте там о косулях, чтобы вы знали, кого мы, собственно, выхаживаем.
На книжке было написано: «Основы охотничьего промысла». Книжкой тут же завладела Ивча и убежала за дом, уселась и стала читать, делая вид, что она на свете самая главная, поэтому, когда по дороге проходили какие-то туристы, они все оглядывались на нее, словно хотели сфотографировать.
Я отгоняла от Рыжки мух, которые кружили среди папоротника; видно было, как Рыжка просто не выносит их, особенно тех, что быстро летают, но ос и пчел, казалось, обнюхала бы с удовольствием — скорей всего, она когда-нибудь поплатится за свое любопытство.
Тут подошла Ивча, принесла скамеечку, уселась на нее, положила открытую книгу на колени и сказала Рыжке:
— Помни, Рыжка, с сегодняшнего дня у тебя не носик, а рыльце. А вместо языка — лизун, а вместо хвостика — репей, и у тебя не просто копытца, а ты двухкопытное или даже парнокопытное животное.
Минут пять она поражала всех тем, что вычитала из книги. А Рыжка смотрела на нас и, должно быть, думала, что ей совершенно все равно, что о ней говорят охотники, главное, ей среди нас хорошо и у нее в папоротнике хорошая норка.
Подошел папка, почесал Рыжку между ушами и сказал:
— Ну что, как дела у Рыжки? У нее есть все, что положено, или чего-нибудь не хватает?
— У нее нет вверху никаких зубов, — сказала Ивча.
— Это тоже в порядке вещей, — сказал папка. — Разве должны быть у косуль верхние зубы? Видишь, она откусывает и без них. Щиплет листья и траву нёбом. Ей необходимо насыщаться быстро, потому что у нее много врагов. А потом спрячется в густые заросли и спокойно пережевывает.
— Здесь у нее нет никаких врагов, — сказала Ивча.
— Конечно, нет, — подтвердил папка, — но в лесу есть. Прочти: кто только не нападает на косулю! Лиса, барсук, филин, куница, ну и, конечно, дикая свинья. И бродячая собака.
Дядюшка позвал папку, чтобы он привязал ему крючок, папка отошел, а Ивча, должно быть, раздумывала о тех самых врагах косули, так как молчала с минуту, а потом сказала:
— А все же хорошо бы иметь ружье.
Вечером, когда Ивча заснула, я взяла книжку и стала читать. Но от этой книжки все равно мало толку: охотники в основном пишут о взрослых косулях и о том, какие у них должны быть рога. А о детенышах косулиных там почти ничего нет. Только и написано, что детеныш косули, как родится, очень быстро встает на ножки и следует за мамой. Значит, с нашей Рыжкой именно так и получилось: мама ушла от нее, когда увидела, что Рыжка не может встать на ноги. Вообще-то она ужасная бедолага, эта наша Рыжка, одни несчастья валятся на нее с самого начала. Хорошо еще, что она умела кричать и дала о себе знать. Едва родилась, а уж на нее ощерилась смерть, но Рыжка прогнала ее тем, что кричала и кричала, ведь ничего другого она и делать не могла.
Наверное, она бы так и кричала всю ночь, и если бы мы не приехали за ней, то ее услышал бы филин, и Рыжке конец. Сколько уже дней она у нас, а все еще такая маленькая, и ножки у нее точно ложки-мешалки, а уж сколько всего съела! Наверное, ей нужно все сполна возместить — и пищу, и сон, — пока она как следует не окрепнет. Однажды я заметила, что она, когда вот так лежала под яблонькой, вдруг начала грызть глину, пока не добралась до корешков травы, и потом долго их пережевывала, даже песок скрипел у нее на зубах. Может, она так и питалась до того, как мы нашли ее, что же ей еще оставалось! Она жевала глину с корешками и этим утоляла голод и жажду. И быть может, все время надеялась, что мама вернется к ней, и молчала, как мышка. Пищать и кричать она начала, только когда поняла, что взаправду дело плохо, что она осталась совсем одна и все забыли о ней. Если бы она умела говорить, она обо всем рассказала бы нам, но она умеет только смотреть. Мне кажется, что у нее в черных огоньках все записано на косульем языке, но мы его не понимаем, а если и понимаем, так больше всех, наверное, мама.
Я уже засыпала и все в голове у меня смешалось, когда вдруг страшно завопила Ивча. Я так испугалась, что едва не свалилась с кровати. А Ивча визжала и, размахивая руками, кинулась ко мне, а я никак не могла найти выключатель от настольной лампочки, но тут проснулся папка и зажег свет.
— Что такое? Что случилось? — ворвался папкин голос в этот крик и переполох, и папка уже летел к нам и зажег у нас свет.
Ивча прыгнула к нему, схватила за ногу, трясясь как в лихорадке. Мама тоже прибежала, мы просто потеряли голову из-за этих воплей, а Ивоушек кинулась к маме и давай орать:
— Там!
Когда мы взглянули на дымоходную трубу, то увидели, что в штукатурку вцепилась коготками маленькая, ушастая и лохматая летучая мышь.
— Она подняла ветер у самого моего носа, — жаловалась Ивча. — Я почувствовала этот ветер, а я ведь просила Ганку открыть окно только на шпингалет.
Папка лишь покачал головой и распахнул окно настежь. Летучая мышь опомнилась от страха и фьють — скрылась во тьме. Она наверняка была едва жива от этого крика и перепугалась еще больше, чем мы, но окно пришлось закрыть — Ивче все равно ничего нельзя было втолковать. А в основном меня разозлило, что она опять хотела все свалить на меня, будто я нарочно наслала на нее летучую мышь. Разве не понятно, что если мы спим на природе, то к нам в комнату залетают осы, разные ночные бабочки, а иногда под утро и любопытные синички? Из-за нашего Ивоушека, который днем строит из себя великого храбреца, а ночью становится ужасным тихоней и умудряется здорово перетрусить, что же, мне спать при закрытом окне?
Когда родители ушли, я сказала:
— Ивоушек, это была не просто летучая мышь, а копьеносая. Она хотела твоей крови напиться.
Ивча бросила в меня Вольфа, и тут уж я не стерпела и послала ей Вольфа обратно. В этот момент раздался папкин крик:
— Если вы там сию же минуту не угомонитесь, я вас как следует вздую.
Мы, конечно, притихли, и я вспомнила тот вечер, когда мы играли в «Дружище, улыбнись». Тот, кто проигрывал, должен был обойти дачу с фонарем и повторять при этом: «Привет, духи, я не умею играть». Я проиграла дважды и спокойно все сделала, потому что знаю: никаких духов нет. Когда же пришла очередь Ивчи, которая сама эту игру и затеяла, она взяла фонарь, подошла с ним только к дверям — и ни с места. Она струсила и ничего не сделала, а когда я сказала маме, что это не по правилам, мама ответила, что Ивча еще маленькая и что вообще нечего выдумывать такие глупости.
Но ведь эту глупость выдумала Ивча, только об этом все уже забыли. Она надеялась, что ей повезет и она выиграет, и заранее радовалась, что увидит, как я хожу с фонарем вокруг дачи.
Больше всего разных духов обретается вокруг бабушки. Одни дергают ручку веранды, другие ломятся к бабушке через курятник и шумят. Наша бабушка водит дружбу с духами, ей можно сто раз говорить, что в курятнике живут мыши и землеройки, у нее на этот счет свое мнение, и никто ее не переубедит.
Утром бабушка спросила, что за крик был ночью, а когда мы рассказали, она начала нашего Ивоушека жалеть, гладить по голове и сразу же натерла ему полную тарелку моркови с яблоком — уж если есть в нашем доме у кого-нибудь блат, так это у Ивчи, которая об этом знает и потому жуткая проныра. Она, конечно, делала вид, что морковь ей очень нравится, и набивала ею живот, хотя я-то хорошо знала, что она с удовольствием запулила бы ее вместе с тарелкой в воду. Права мама, когда говорит, что наш Ивоушек большой комедиант.
Дядюшка что-то искал в курятнике, потому что уже позавтракал. Он чем-то громыхал, а потом я заметила, как он взял с веранды одну из своих брызгалок, которых у него целый склад, и снова вернулся в курятник, а когда шел и был только в трусах, у него ужасно трясся живот, который он называет мускулами. Потом мы все вдруг увидели, как он выбежал из курятника и, махая как сумасшедший руками, понесся к дороге. Там он швырнул аэрозоль на луговину, а мы все застыли в ужасе: за дядюшкой летел целый осиный рой. Дядюшка, должно быть, хотел убежать от ос в лес, но, когда очутился на дороге, вдруг круто повернул, что есть силы шлепнул себя по заду, куда, наверное, вонзилось жало, помчался вдоль живой изгороди к реке и без единого слова бултыхнулся с мостика в воду — даже вздыбилась большая волна, словно пошел ко дну корабль. Осы тоже круто повернули над самой водой, немного покружили, а потом, устрашающе жужжа, возвратились к курятнику. Дядюшка вынырнул на другом берегу, под ольхами. Он пыхтел, плавал столбиком, одной рукой ухитряясь вытирать лысину. Все, что случилось, было как гром среди ясного неба, а главное, этот прыжок в воду и это плавание по дну, потому что дядюшка влезал в воду всегда с большой опаской и долго осваивался в ней. Дядюшка отломил ольховую ветку и поплыл назад. Было смешно, что он не говорил ни слова, только ужасно сопел и отплевывал воду. Я пошла, подняла аэрозоль, что он кинул. Это был биолит «Л», из-за которого, собственно, дядюшка и бросился в бегство, потому что, как он нам объяснил, увидел в курятнике осиное гнездо и решил побрызгать на ос.
У мостика дядюшка увяз в тине и с минуту никак не мог выбраться из воды. Но за все время не сказал ни слова. Тут уж на дядюшку напустилась бабушка: кричала, что он разрушитель и мастер-ломастер, и давала ему еще другие такие же прозвища. Но дядюшка из-за этого плавания был очень расстроен, ноги у него тряслись и почернели от ила.
Папка сказал:
— Я просто удивляюсь, Лойза, ну что тебе дались эти насекомые? В конце концов, это же абсолютно миролюбивые осы, но уж коль ты нападаешь на них со своим биолитом, то совершенно естественно, что они бросаются на тебя решительно и беспощадно.
Дядюшка махнул рукой и пошел к колодцу накачать воды себе на ноги. А потом крикнул бабушке таким печальным голосом:
— Как ты думаешь, чем лучше натереться: альпой или уксусом?
Он тер свой зад, куда впилось жало, и даже начал прихрамывать, чтобы всем показать, как ему солоно пришлось.
Папка сказал, что шесть шершней способны забодать лошадь — это научно доказано. Только теперь дядюшка заговорил с нами и объяснил, что, когда решил выгнать ос из курятника, он действовал в наших общих интересах, а главное, ради бабушки. Он, конечно, хотел бы посмотреть, как дает стрекача папка, но каждому, мол, свой черед.
Папка в свою очередь сказал дядюшке, что все, что касается бега, было на уровне, следует признать, что дядюшка на редкость проворный и подвижный, даже в воде он держался отнюдь не худшим образом. Дядюшка опять же только махнул рукой и скрылся в своей дачке, а бабушка наконец сменила гнев на милость и пошла ему намазать альпой зад. Потом она говорила, что дядюшка, наверное, заполучил изрядную порцию жал, у него весь зад вздулся, точно валенок.
Тем временем в папоротнике Рыжка снова принялась проделывать передними ножками и головкой свои упражнения.
— Какая непоседа! — сказал папка и пошел к ней.
Он понес Рыжку под яблоньку, а когда захотел положить ее на траву, она вдруг забила передними ножками и твердо уперлась в землю.
— Ну и ну! — удивился папка. — Подумайте только! Ты уже вспомнила, что у тебя есть ноги?
Мы подскочили к Рыжке, и папка сказал маме, что он подержит косулю, а мама пусть расставит ей ножки.
— Но она еще ужасно маленькая, — сказала мама.
— Ну и что из этого, что маленькая? — возразил папка. — Разве маленькие косули не бегают? Вы способны до невозможности раскормить косулю, ты только посмотри, какое у нее брюшко. Ей надо упражнять ножки, они ей всю жизнь нужны будут.
Как только Рыжка коснулась передними ногами травы, она расставила их и твердо уперлась в землю.
— Вот-вот, — сказал папка. — А теперь задние ноги чуть раздвинь и оттяни назад. Чтобы равновесие было. Она совсем забывает, что у нее есть и задние ноги.
Папка крепко держал Рыжку за бока, мама — за ножки, и Рыжке ничего не оставалось, как встать на задние ноги. Шаталась она ужасно, а когда совсем потеряла равновесие, привалилась на папкину ладонь.
— Если отпущу ее, плюхнется на землю, — сказал папка. — Чувствую руками, что задними ножками она не упирается. Ну, ладно, Рыжка, встаем, мы уже достаточно належались.
Мама опять выпрямила Рыжке ножки, а папка развел ладони. В эту минуту мы увидели, как Рыжка в первый раз встала на собственные ноги. Это была коротенькая минутка, потому что задик ее сразу скособочился, и, не помоги ей папка, она шлепнулась бы на землю, но в эту минутку она все-таки стояла совершенно одна, ножки-шпильки держали ее.
— Ну, ты молодчина, Рыжка, — сказал папка, — исполнила перед нами хороший номер.
Дядюшка тер отекший зад.
— Лойза, видел? — сказал ему папка. — Если сегодня она сумела простоять на собственных ногах секунду, завтра таких секунд будет уже две, но даже и это совсем не важно. Главное, ножки у нее в порядке, сегодня мы в этом окончательно убедились.
— Отпусти ее, пусть отдохнет, — сказала мама взволнованным голосом. — Она ужасно напугана.
— И кормить ее нужно регулярно, — продолжал папка. — Утром миска каши, потом днем и вечером, перед тем как пойдет в домик. А главное, вволю травы и листьев. Пусть жует, пусть укрепляет зубы.
— А тебе не хочется, чтобы она уже сейчас перепрыгнула реку? — спросила мама.
— Нет, ни мне, ни ей этого не хочется, — сказал строго папка. — Но прежде всего я не хотел бы, чтобы вместо косули здесь вырос поросенок. Вы то и дело суете ей что-то под нос, а потом удивляетесь, что ей не хочется вставать. Вот прочти-ка там: детеныш косули через несколько дней после рождения должен следовать за матерью. Косуля-мать заставляет его встать на ноги. Это, если хочешь знать, умная книжка, и написали ее люди сведущие. Ты только вспомни ну хотя бы об этих двух, — папка указал пальцем на меня и на Ивчу. — Будь по-твоему, они бы до сих пор ели ложкой и не знали, что такое нож с вилкой.
— Ну, ладно, ладно, — сказала опять мама. — Это ты их всему научил. Ты их научил плавать, есть вилкой с ножом, даже ходить. Если бы не ты, что бы мы все, бедные, делали?
— Слышишь, Лойза? — сказал папка дядюшке. — Вот она, женская благодарность. Скажешь слово, и его враз повернут против тебя. В конце концов еще станут утверждать, что я косулю учил есть вилкой и ножом. Что ж, пожалуй, тоже пойду искупаюсь. Как вода?
Дядюшка снова осторожно приложил ладонь к опухшему заду.
— Холодна, дружище. Когда я туда сиганул, думал, кондрашка хватит.
— В таком случае скажи мне, где эти выпущенные карпы, — сказал папка. — Если вода холодная, так они должны быть на отмели. Нету ли их где над плотиной?
— Я бы сказал, что они как раз в глубине, но что клюют точно в полдень, — сказал дядюшка. — В самую жарищу. Тут, я думаю, мы с тобой дали маху.
— А знаешь, в этом, пожалуй, есть доля правды, — согласился папка. — Возможно, это основная стратегическая ошибка. Попробуем точно в полдень. Подъедем этак самое большее на часок под Филинку, каждый со своей удочкой. Ты будешь ловить, скажем, на донку, ты привык так ловить, а я попробую на поплавок. Для наживки возьмем овсянку.
Мама взяла щетку и стала прочесывать Рыжке шерстку, пока та не уснула у нее на коленях, а Ивча шепнула мне в ухо:
— Охотничья книжка — цыпки. — И сразу же ушла на лужайку рвать траву и земляничные листья.
Мама положила Рыжку в норку, но Рыжка тут же повернулась так, чтобы видеть нас. Если кто-то проходил по луговине, она следила за ним, поворачивая свои радары, и лучше всего, наверное, чувствовала себя, когда мы с мамой были рядом и разговаривали с ней.
— Мам, а вечером опять станем учить ее ходить? — спросила я.
— Не выдумывай, — сказала мама. — И утра хватит. Но до того, как она получает кашу. Она еще совсем кроха, ты же видела, как она качается.
А Рыжка поглядывала на нас, и мне показалось, что ее глаза чуть ярче светятся. В них появилось что-то совсем новое, особенное, после того как папка заставил ее постоять минуту на ножках.
Папка, наверное, что-то услышал, он подошел к нам и, обняв маму и меня за плечи, сказал:
— Девочки, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, но для Рыжки сегодня великий день. Только прошу вас, поймите: Рыжка не какое-то там домашнее животное, а дитя природы. И мы должны делать все, чтобы ее снова вернуть этой природе. Для этого у нас, надеюсь, хватит ума. Она впервые в жизни преодолела земное притяжение. Пусть на секунду, но это неважно, она ведь впервые в жизни увидела мир в ином ракурсе.
Мама молчала, но папка сказал еще что-то ученое насчет земного притяжения, и мама обронила:
— Ну хорошо, хорошо, разве мы возражаем?
— Тогда, значит, все в порядке, я-то ведь думал, вы на меня сердитесь, будто я мучаю зверушку. Сейчас пойду поработаю, а вечером с Рыжкой снова займемся. Собственно, теперь это уже не просто Рыжка. Это доктор философии, потому что она поглядела на мир сверху. С высоты. Рыжка — кандидат лесных наук.
Вечером мимо нашей дачи проехали две милицейские машины, но быстро повернули назад, потому что дорога в конце луга спускается к реке. Очень похолодало. Мы с Ивчей сгребали в кучу сено, которое насушили, чтобы у Рыжки всегда была чистая норка, и слушали, как бабушка рассказывала, что у дядюшки зад вздулся, точно блин, и что у него, наверное, на осиные укусы аллергия. С таким его задом они вряд ли смогут поехать покататься на Артуре, она боится, что дядюшка будет нервничать. Он ведь и в нормальном состоянии довольно нервный, это у него еще от трамвая осталось, а главное, все его болезни от спорта и от рыбалки, потому что он растяпа и никогда путем не оденется. А сейчас он лежит дома на животе и хнычет, как какая-то хныкалка; бабушка то и дело прикладывает ему на зад уксусные компрессы.
Мама сказала бабушке, что мы бы тоже поехали, но Рыжка нарушила все наши планы, ведь не можем же мы оставить ее одну без присмотра. Речь, мол, идет не о ней, но она боится, как бы детям все это вскоре не наскучило. Вот так они о том о сем с бабушкой разговаривали, а я решила подойти к маме и сказать, что мы не хотим ни на какие прогулки и что Рыжка нам никогда не наскучит, она ужасно милая и хорошая и ее, конечно же, не сравнить с каким-нибудь старым замком, где все равно не на что смотреть и где только зря берут деньги за вход.
То же самое я сказала Ивче, а когда она мне ничего не ответила, я ей посоветовала — если она, конечно, хочет — поехать покататься на Артуре с бабушкой и дядюшкой, потому что, скорее всего, осиные укусы у дядюшки быстро пройдут, а вообще похоже на то, что наш Ивоушек очень переживает, что Рыжка все еще такая маленькая и, собственно, кроме еды, ни на что больше не способна.
Вечером дядюшке стало лучше, временами он даже забывал, что должен хромать. Он обжарил на костре целую колбаску, всю ее съел, а потом сказал, что поначалу жарил ее для бабушки и для себя, но у бабушки что-то с желудком и как бы это ей и вовсе не повредило.
Высоко над дачей летали ночные бабочки, а может, майские жуки, и слышно было, как их ловят летучие мыши, как они хрустят и чмокают. Дядюшка сказал, что в этом нет ничего особенного: однажды на рыбалке он наблюдал, как трясогузка ловила над водой комаров с длинными ногами, а трясогузка — это настоящий воздушный акробат, особенно трясогузка горная — та, что с желтым брюшком и живет наверху, над широким течением.
Но я думала только о Рыжке и очень-очень хотела, чтобы у нее как можно скорее, как говорит папка, установилась координация движении, то есть чтобы она сделала хотя бы один шаг, я ведь вообще не была уверена, что дождусь этого когда-нибудь.
Но все — и мама с папкой, и Ивча — делали вид, точно Рыжки вообще нет на свете, говорили о красных свинухах, которые растут по осени в овраге, там, где бьет ключ, сырые они якобы ядовиты. Потом к разговору присоединилась бабушка и стала рассказывать о своей молодости, о папеньке, а когда я поглядела на Рыжку под яблонькой, то вдруг ясно увидела, как она поднялась на передние ножки, минуту так продержалась, а потом стукнулась о землю и сразу же стала грызть какую-то травку, словно хотела как-то оправдать свое падение.
Я поднялась от костра и подошла к ней, а она, едва меня завидела, тут же привстала на передних ножках и вытянула шею, а когда я подхватила ее под брюшко, то почувствовала, как она упирается и задними ножками, как изо всех сил старается удержаться. Я еще чуть-чуть ей помогла — и вдруг получилось! Рыжка стояла на всех четырех ногах, покачивала задиком, и всякий раз, когда мне казалось, что она вот-вот шлепнется, она все-таки сохраняла равновесие и сильно при этом трясла головой. Я держала ладонь у нее под брюшком, а другой гладила ее под шейкой, и вдруг Рыжка двинулась. Она подняла переднюю ножку, заднюю и как бы выскользнула из моей ладони, но в эту минуту задние ножки у нее запутались, Рыжка пискнула и — бух! — упала в траву, но тут же отщипнула травку и так закатила глаза, что видны были одни белки, — мне стало даже страшно.
Я обернулась к костру, но родители ничего не заметили, они продолжали сидеть и слушать бабушку. Я ничего не сказала им, только погладила Рыжку и подошла снова к костру, но была очень расстроена, так же, как дядюшка утром, когда за ним гнались осы; я мечтала о том, чтобы опять настал новый день и я опять могла бы походить с Рыжкой.
Бабушка кончила свои воспоминания, а папка потянулся и заявил:
— Да, господа, жизнь подчас с человеком круто обходится, однако что же поделывает наш зверек, наша малышка?
Он поднялся и подошел к Рыжке, но та спокойно лежала и, должно быть, после своего первого шага отдыхала; папка так ничего и не узнал, он даже не попытался хоть немного размять Рыжке ножки, а только погладил ее по спинке, этак прямо по шерстке, и напился воды из кружки, что всегда стоит у нас на качалке.
Я посмотрела на небо, оно совсем почернело, только над лесом, где заходит солнце, было немного светлее, потом легла на лужайку и, положив под голову подушечку, стала смотреть на звезды — как они мигают, светятся, на какой-то миг гаснут, словно это не звезды, а светлячки.
Чем дольше я смотрела, тем больше становилось звезд. Некоторые были совсем маленькие, как пылинки, некоторые сбивались в клубки, свивались кольцами, образовывали воронки, а другие светились чисто и ясно и были похожи на звезды на черной-пречерной бархатной накидке волшебника. Я подумала, что если, как говорят, у каждого человека на небе своя звезда, то наверняка она есть и у каждой зверушки. У Рыжки тоже своя звезда, пускай крохотная, но она, конечно, есть; где-то там, высоко-высоко, эта звезда весело сверкает, подмигивает нам и, должно быть, желает Рыжке удачи, потому что видит, как она бьется за жизнь.
Я перевернулась на живот, подложила под голову руки и стала смотреть на Рыжку; смотрела так долго, что заставила и ее поглядеть мне прямо в глаза. В эту минуту я увидала, что в ее глазах, точно в каком-то радужном шарике, отражается все звездное небо, оно сверкает, искрится и мигает целой бездной звезд и звездочек, маленьких, как маковое зернышко, даже поменьше; Рыжка, конечно, тоже видит свое косулино небо, поэтому ей так спокойно и хорошо. Я немножко приблизила к ней ладонь, Рыжка потянулась, понюхала руку, потом лизнула — я почувствовала ее шершавый язычок. Я погладила ее и чуть-чуть с ней повозилась, пока не услышала, как мама сзади спрашивает, уж не хочу ли я простудиться.
Меня так и подмывало рассказать маме, что я испытала с Рыжкой минуту назад, но я сдержалась и ничего не сказала. Я утаила это, как некую тайну между мной и Рыжкой, — завтра, быть может, мы всех удивим. Я-то могу держать язык за зубами, это точно, а вот если бы такое произошло с нашей Ивчей, она бы сразу все выболтала, даже воробьям на крыше.
Правда, ей это прощается, она маленькая и своей болтовней старается доказать, какая она умная и сколько всего знает.
Мы учим Рыжку ходить, и это ужасно потешно. Только сейчас мы понимаем, какая она сообразительная и хитрая, все ее повадки начинают теперь проявляться. Выпьет миску кашки и смотрит, кто бы помог ей встать на ноги. Потом бесстрашно двинется, но после трех-четырех шагов задние ножки у нее запутываются и она — бац! — растягивается во весь рост. Но встать не пытается, знает: это ей не под силу. Она остается лежать и тут же принимается щипать траву вокруг себя, будто хочет нам сказать, что упала она нарочно и все в полном порядке. Мама качает головой и говорит:
— Рыжка, ты ужасная плутовка.
А дядюшка свое:
— Нет, я бы не сказал этого, просто она еще совсем малышка, хотя и научилась перебирать своими спичечками.
Мы все очень радуемся, глядя на Рыжку, каждый так и рвется походить с ней. Только ходит она, когда ей вздумается, и все делает так, как подсказывает ей ее косулин разум. Топает, топает, а устанет — начинает сопеть, трясти головой и изображать, что хромает на все четыре ноги. Это значит, ей опять хочется в норку среди папоротника, где она растянется во всю длину и начнет закатывать глаза, всем своим видом говоря: «Оставьте меня в покое, идите по своим делам, я хочу от вас отдохнуть».
Мы, конечно, послушаемся и пойдем по своим делам. Теперь уж она сама даст знать, когда ей наскучит лежать. Начнет ерзать, будто на иголках, а когда мы сделаем вид, что ничего не замечаем, потешно свистнет и поднимет в папоротнике такую возню, что просто нельзя выдержать. И еще успевает поминутно высовывать из папоротника свою ушастую голову, для того чтобы убедиться, достаточно ли она шумит или еще чуть подбавить шуму.
Первая не выдерживает Ивча и несется к ней со всех ног. Пощекочет Рыжку по брюшку и чуть-чуть поддержит ее. И Рыжка, вытянув шею, отправляется в мир — туда, где яблоньки и черешни, раз-другой выпрямит задик, но, даже если ножки у нее не запутаются, достаточно ямки в траве или кротовой кочки, как она тут же валится на землю, точно это доставляет ей радость. Повсюду подстерегают ее какие-то ловушки, и она словно их выискивает. Вдобавок ее стали интересовать и другие существа, что живут возле нас, а больше всех кроткий зяблик Пипша. Он совсем не боится ее и отскакивает только тогда, когда Рыжка пытается его хорошенько обнюхать. Но далеко Пипша не отлетает. Вспорхнет на березку, запоет, нахохлится, а потом наклонит головку набок и этаким своим странно косоглазым птичьим взглядом осмотрит Рыжку — должно быть, спрашивая себя, что за существо здесь появилось. Мне кажется, что они станут водиться, особенно по вечерам, когда у Пипши меньше забот с кормежкой и, как говорит папка, он прилетает сюда просто показаться. Тогда он прыгает вокруг Рыжки и делает вид, что собирает жуков и насекомых, но нам-то заметно, как одним глазом косится он на Рыжку, а другим на нас и, должно быть, очень потешается над ней, когда видит, как она все время повертывает к нему свои ужасно подвижные и длиннющие уши.
С тех пор как Рыжка стала «кандидатом лесных наук», дело пошло куда веселей. Только теперь она начинает все пробовать и обнюхивать. А иной раз ни с того ни с сего остановится, расставит ноги, чтобы удержать равновесие, застынет, точно статуя, и, подняв голову, глядит через реку туда, где мы нашли ее. А бывает, вытащим ее из норки в папоротнике, а мордочка у нее вся в паутине. Ей ведь все время хочется открывать что-то новое и с чем-то знакомиться. А еще ее привлекает Артур. Вертится около него, принюхивается к крыльям и шинам и поминутно отфыркивается, когда уж слишком надышится Артуровыми запахами. У Артура, что и говорить, всяких запахов хоть отбавляй.
Вскоре после обеда бабушка с дядюшкой сели в Артура и покатили в город. Я помогла маме вымыть посуду, а потом взяла мешок, в который мы собираем шишки, Ивча — сумку, и мы пошли с мамой в лес. Там, наверху, прямо над нашей дачей, полно сухих еловых шишек, которые замечательно потрескивают и пахнут, когда горят в плите; мама говорит, что на них она больше всего любит готовить.
Папка вынес свои бумаги на двор, прижал их камешками и читал, временами что-то исправляя и вписывая шариковой ручкой; в его бумагах одни формулы, а математика просто приводит меня в ужас — я абсолютно ничего в ней не смыслю и никогда не стану ею заниматься.
— А ты нет-нет да присмотри за Рыжкой, — сказала мама папке, перед тем как нам уйти. — Если уж слишком ей будут докучать мухи, протри шерстку репеллентом.
Папка ответил, что беспокоиться ей нечего, но был такой рассеянный, как всегда, когда он витает в облаках, как подчас выговаривает ему мама, когда он не отвечает ей или на ее вопрос буркнет: «Что ты сказала?» И вот, значит, мы пошли. В лесу было сухо, все хрустело иод ногами: и трава, и сухие ветки; во множестве нам попадались засохшие моховики и подберезовики, но ядовитых бледных поганок тоже было полным-полно, будто им и сушь нипочем. Мы подошли к ручейку, где вырос муравейник, а в нем живут большие черные муравьи, что все время куда-то торопятся, перетаскивают сухие хвойные иголки и чинят свой замок. Ивча положила муравьям в муравейник несколько крошек булки и кусочек сахару, присела на корточки, прижала ладони к лицу и стала наблюдать, как муравьи с аппетитом набросились на пищу, как сосали сахар и утаскивали крошки куда-то к себе в домик.
— Если бы я могла стать совсем-совсем маленькой, я влезла бы к ним и посмотрела, как там всё, — сказала она маме.
Мама объяснила ей, что там у них различные коридорчики и конурки, а в них яички и куколки и еще муравьиная королева, вот так они живут, работают и заботятся о потомстве, совсем как люди, и что они очень полезны.
У ручейка кипит жизнь. Здесь летают стрекозы, которые выглядят так, будто кто-то вырезал их из голубой оберточной бумаги, и пятнистые стрекозы с большими злыми глазами; еще живут здесь саламандры и медяницы. Когда засуха, все живье стягивается сюда на водопой. А ручеек никогда не высыхает. Он начинается наверху, в овраге, из трех родничков, и воды в нем для каждого всегда вдоволь. Здесь растут всякие растения, которые любят воду, и высокая трава, такая острая, что наша Ивча однажды порезалась. Фиолетовые побеги ежевики бывают здесь такие длинные, что уползают по земле куда-то в чащу, где вообще не пройдешь. И еще интересно: ее листочки все время зеленые и не высыхают даже зимой. И мороз может ударить, и снег пойти, а им все нипочем, вот зверушки и находят себе всегда пропитание, особенно косули, зайцы, дикие кролики и, наверное, муфлоны. А под развесистыми старыми дубами, у которых кора толщиной в два пальца, земля к осени так взрыхлена, что кажется, будто там кто-то прошелся плугом. Эти следы оставляют после себя вепри, которые лакомятся разными корешками, личинками майского жука, а главное, желудями, что в ветреные дни сыплются с деревьев, как орехи.
Мы шли по тропинке вдоль ручейка — в иных местах над головой так переплетаются ветви орешника и осинника, что кажется, будто идешь по зеленому туннелю. А так как сквозь листву пробивается солнышко, то под ногами прыгают золотые зайчики.
Не знаю, зачем Ивча тащит с собой сумку для шишек, ведь она пустую и то едва волочит. Но с ее упрямством ей обязательно нужно нести эту сумку — без нее она и за шишками никогда не пойдет. Хоть она и маленькая, но, когда захочет, сила у нее находится; мама говорит, что уж если Ивча за что-то берется, то своего не упустит. Она умеет такой вид делать, что просто страшно становится. Однажды сказала, что притащит из лесу толстую ветку, и, хотя никто не поверил ей, все-таки притащила. Мучилась с ней больше часу, но не сдалась, пока не приволокла ее к самой колоде. Потом выпила целую кружку воды, легла на кушетку под березами и два часа спала — до того обессилела. Вот какая она упрямица.
Там, где ручеек раздваивается, мы ненадолго присели отдохнуть. В орешнике попискивали синички — они ухитряются быть повсюду, — а наверху, на косогоре, тосковал по воде зеленый дятел и все время кричал: «пи-ить, пи-ить, пи-ить, пи-ить», сойки вторили ему, а потом похохатывали. Мы слушали, как ручеек прыгает по камням и напевает свою особенную песенку. Сидели мы совсем тихонечко и глядели на косогор, где в позапрошлом году рубили лес и теперь остались только пни да малинник, пока мама вдруг не сказала:
— Пошли, девочки, если я тут посижу еще немножко, то наверняка усну.
Едва она это выговорила, в зарослях у ручейка послышался шорох, потом затрещали ветки, и неожиданно мы увидели, как из оврага на вырубленный косогор выбежала косуля с детенышем. Бежали они прямо по склону, только ноги мелькали, а на задиках светились белые сердечки. Совсем-совсем легко, словно по равнине, взбежали они на крутой склон и, остановившись посередине, повернулись и насторожились, почуяв нас. Когда я увидела, как они бегают по косогору просто и легко, словно не касаясь земли, то вспомнила нашу бедную Рыжку, ее походку, как ей трудно стоять на ножках, и никак не могла представить себе, что когда-нибудь она тоже сумеет так бегать. Разве можно в это поверить? Есть, конечно, надежда, что научится ходить, раз она такая умная и упорная. Но бегать, как эти двое?! Они здесь носятся, словно им принадлежит весь лес, там что-то откусят, здесь отщипнут, напьются воды из ручейка, передохнут и опять бегут, куда им захочется, а наша Рыжка ковыляет вокруг дачи, падает, ударяется о траву, отдыхает и поднимается в общем-то для того, чтобы снова упасть, — и так все время. Если бы мне удалось увидеть нормальных маленьких косуль, чтобы понять, что же происходит с нашей Рыжкой! Но ведь нормальные косули, должно быть, давно бегают по лесу со своими мамами.
Я продолжала думать об этом, хотя мы уже взялись собирать шишки, и мама, верно, угадала мои мысли, потому что вдруг спросила:
— Что с тобой? О чем ты думаешь?
— Просто так. Ни о чем, — соврала я.
— Ну-ну, не обманывай.
— Правда, ни о чем.
— Ты не умеешь лгать. На носу все написано — ишь как скривился, — сказала мама. Она посмотрела на Ивчу, которая неподалеку от нас строила из шишек замок, и добавила: — О Рыжке думаешь, правда? А знаешь, что я тоже о ней думаю?
Я кивнула.
— Мам, она замечательная и очень умная, но так бегать никогда не научится. Что-то все-таки у нее с ножками.
— Научится, — сказала мне мама. — Только не сдаваться, ведь она многому научилась. Ходит уже.
— Но сама встать не может, — сказала я. — Приходится ей помогать. Приподнимешь ее, и только тогда она делает несколько шагов. Все время падает, все больше на земле лежит. Ты видела, как та косуля перепрыгнула через пень? Совершенно спокойно, как ни в чем не бывало. А такая крутизна! Нет, мама, мы просто себя уговариваем, потому что любим Рыжку.
— Ну, хорошо, — ответила мне чуть погодя мама. — Я скажу папе, чтобы он привез к нам своего знакомого ветеринара. Пусть осмотрит Рыжку. Бояться тебе нечего, это специалист и любит зверье не меньше нашего. Как-никак он учился ради того, чтобы помогать им. Нам надо убедиться…
— В чем, мама?
— В том, что у Рыжки все в порядке, — объяснила мне мама.
— А если не все в порядке?
— Тогда хуже, — сказала мама.
— Почему хуже? Что хуже? — спросила я. — Мама, пусть лучше к нам никто не приезжает. Пусть лучше мы ни в чем не убедимся.
Мама на меня даже чуть рассердилась:
— Тогда почему же ты все время об этом говоришь? Чего ты хочешь?
— Я же все понимаю, мама.
— А раз понимаешь, тогда ни о чем не спрашивай. Откуда мне знать, что будет и как будет. Рыжка живет, растет, это главное. Но каникулы пройдут, а потом? Возьмем Рыжку с собой в город, в квартиру? Как ты себе это представляешь? Ты уже достаточно взрослая, чтобы понять все. — Мама посмотрела на меня и еще добавила: — Ну-ну, не дуйся. Мне вполне хватает, что одна поминутно надувается. Еще ты будешь мне нервы портить.
— Знаешь, мамочка, — сказала я, — тебе, конечно, легко говорить, когда Рыжки нет тут с нами. А вот если бы она лежала, например, где-то неподалеку и глядела на тебя, ты бы по-другому говорила.
Но мама за это меня совсем не ругала. Хотя я понимала, что не надо было это говорить. Но разве я могла что-то другое сказать, и что я должна была сказать, если так боялась за Рыжку! А ведь я не все сказала, что знала и чего, быть может, даже мама не подозревала. В той книжке, что купил папка, я прочла, что зверушки, которые живут среди природы, никогда туда не возвращаются, если их выходит человек. Но разве можно представить себе, что мы отдадим Рыжку куда-нибудь в зоологический сад и она будет жить в загоне за оградой и грустить и вспоминать? Или представить себе, что она окажется у какого-то лесника, среди обыкновенных домашних животных? Она же все-таки косуля, а не какая-нибудь коза, что живет в хлеву и блеет, как дура. Но мама права. Разве мы можем все время жить на даче? Надо же возвращаться в город, а если нет, то что? Не может же Рыжка ковылять вокруг дачи и мерзнуть ночью в ящике!
В голове у меня все перепуталось, я ведь себя знаю: пока думаю о том, что есть, мне бывает хорошо и я всему радуюсь. Но как только начну думать о том, что будет, — совсем другое дело. Мне кажется, что на свете все должно быть устроено иначе, чем есть, а главное, так, чтобы человек ничего не боялся и мог только радоваться, если он не делает ничего плохого. Как радовались косуля с детенышем, когда они бежали по траве, пахнущей малиной и солнцем! Это только человек такой странный: он все время о чем-то раздумывает, все время должен что-то учить и вдалбливать себе в голову. А потом думает, что он особенный, и, чтобы другие тоже знали об этом, пишет перед своим именем разные звания. А потом найдет косулю, что свалится со скал, и растеряется, и все из головы у него вдруг вылетит. У меня-то еще ума маловато, но папка, должно быть, прекрасно знал, когда мы нашли Рыжку, что с ней будет много забот, даже если она и выздоровеет. И все-таки он ее там не оставил, все-таки взял ее. А дядюшка ездил за соской для нее и траву ей рвет; уж если говорить по правде, он и домик для нее построил, хотя он, как сам говорит, из деревни, и кроликов по башке бил, и запросто крота может вышибить.
Ладно, будь что будет, все равно замечательно, что кто-то пришел и не оставил нашу Рыжульку умирать. Это самое главное. Пока еще каникулы, все отлично, да и Рыжка понемножку ходит. Завтра, может, она еще больше шажков сделает, а когда-нибудь и встанет сама.
Вернувшись из леса, мы увидели, как папка роется в своих бумагах, а Рыжка лежит под яблонькой и, подняв головку, ворочает глазами. Ивча сразу же подскочила к ней с сумкой, и Рыжка принялась обнюхивать шишки.
— Пап, я могу с ней немножко походить? — спросила Ивча.
— Оставь ее в покое, — ответил папка, — когда ей захочется, она и сама может встать, и очень даже быстро.
Мама посмотрела на Рыжку, потом на папку, тут же подошла к нему — он совсем зарылся в бумагах — и спросила:
— Что здесь опять стряслось? Нам, наконец, скажут об этом?
А папка закурил сигарету, выпустил дым кверху, к березкам, и сказал:
— Что здесь может стрястись? Ничего, абсолютно ничего. Погляди, могу ли я все это снова переписать? Что тут стряслось? Барышня-косуля лежит себе в норке под зонтиком, а я здесь спокойно работаю, как вдруг кто-то как заорет, и так страшно, что у меня чуть было ручка из рук не выпала. Вдруг вижу: зонтик лежит в папоротнике, а из папоротника ко мне во всю прыть несется Рыжка. Это был настоящий карьер, вы бы поглядели на эти прыжки. И рраз — она уже у меня на коленях, а нос в моих бумагах. Ты только погляди, у меня тут настоящая каша. Оказывается, подул ветер — и зонтик упал. Да, чтоб не забыть, под конец, наверное, в знак особого внимания она с перепугу еще и обмочила меня.
Я видела, как мама едва удерживалась от смеха, у нее так и дергались губы.
— Ты уж на нее не сердись, — сказала она. — Бедняжка, как она испугалась! А где зонтик?
— Я положил его за поленницу, — ответил папка, а увидев, как у мамы дергаются губы, тоже стал как-то чудно морщиться, а потом разразился смехом, и мама вместе с ним. — Она этот зонтик терпеть не может, — сказал папка. — Погляди на нее — она все время оглядывается. С тех пор как он упал на нее, она его на дух не выносит. Сопела добрых пять минут, а я еще чесал ее за ушами. Вся работа пошла насмарку! Она все ко мне льнула.
— Ну, ясно, — сказала мама. — Где же ей еще искать защиту, как не у тебя?
— Да, — ответил папка. — Здесь вообще в последнее время творятся невероятные вещи. Ревматики прыгают с разбегу в воду, а косули, которые не умеют вставать, воюют со старым зонтиком. Чего еще тут дождемся, для меня пока загадка.
Ивча предложила Рыжке малинового листа и шепнула:
— Рыжулик, зонтик — цыпки.
Рыжка взяла один листочек, чуточку его пожевала, выплюнула и понюхала еловую шишку. А потом вытянула свои палочки, положила на них голову, оттянула уши назад и засмотрелась на папку. А папка заметил это и сказал маме:
— Ты только погляди, что она вытворяет, какой у нее ехидный видик. Ну можно ли на нее злиться?
Под вечер у плотины раздалось «пуф-пуф» и «баф-баф», а в промежутке сильное всхлипывание и покашливание. Мы уже знали, что это подает голос дядюшкин Артур, он наездился вволю и хочет отдохнуть. Рыжка услыхала это, перестала жевать, повела носом, запрядала ушами, а потом вытянулась, подогнула задние ножки под себя и, совершенно нормально поднявшись, встала на все четыре. Немножко, правда, покачалась, но, расставив передние ноги, выровнялась и подбежала к столику, за которым сидела мама. И там, возле мамы, положив головку на ее колени, подождала, пока не припыхтел Артур, уморенный жарой так, что сопел и всхлипывал еще долго после того, как дядюшка с бабушкой из него вылезли. Успокоился он только тогда, когда дядюшка повернулся к нему и сказал:
— Артур, вольно!
И снова все было нормально. Бабушка говорила о том, какая у нее укладка на голове, дядюшка достал копченую ножку, а мама кивала, и папка тоже кивал. Дядюшка с бабушкой понесли покупку в дом, и папка сказал маме:
— О Рыжке ни слова, а то от Лойзы так просто не отвертишься.
Стоило только папке договорить эту фразу, как наша Ивча припустилась за дядюшкой и тут же крикнула во все горло:
— Баба, дядя! Наша Рыжка умеет вставать и обмочила папку!
На следующее утро папка с дядюшкой ловили рыбу. Я слышала, как они подтрунивали друг над другом, кто, мол, какой рыбак и кто больше рыбы поймает, а потом папка сказал:
— Да ведь это просто, Алоиз. Если не заладится у тебя с рыбой, можешь учить туристов прыгать с мостика в воду. Напишешь на даче объявление:
А дядюшка ничего не сказал, лишь минутой позже буркнул:
— Спасибо тебе, начальник, — и ушел в курятник.
А когда появился, в руках держал кусок картона, на котором было написано:
А как немного насытится, нажуется, ищет подходящее местечко, где бы ей помочиться. Это у нее настоящий обряд. Присядет на корточки, но тут же поднимется, потому что трава щекочет ей брюшко, отойдет немного подальше и снова попробует. Но там ее видно с дороги, и это ей тоже не улыбается; тогда она заходит за живую изгородь и все головой вертит, вид у нее беспокойный, недовольный, и, только когда все полностью ее устраивает, она мочится и свешивает уши назад.
Потом, пройдя через лужок, она забирается в высокую траву и не слушает нас, не обращает на нас никакого внимания. Минутой позже она совсем исчезает из виду, и, где она, мы узнаем только по тому, как волнится трава или нет-нет да и покажутся ее длиннющие уши. Вся мокрая от росы, она появляется уже у дороги, обгладывает молодые грабы и дубки, а потом все прихорашивается и облизывается.
На время мы оставляем ее вроде без внимания, пусть думает, что мы о ней ничего не знаем и совсем потеряли ее, а когда она вволю нагулялась и с этой игрой пора кончать, мы с мамой как бы совершенно естественно заходим за живую изгородь. И тут же видим, как Рыжка мчится к нам и жалобно пищит. Она сует голову в кусты, а заметив нас, изображает из себя все тридцать три несчастья. Прихрамывает и так трясет головой, что ее нельзя не пожалеть. Потом Рыжка еще немножко побегает вокруг дачи, пощиплет наполовину высохшие листочки, а когда мы думаем, что она наконец-то уляжется в норке, она подбирается к розам. Бедняжки розочки! Рыжка обгладывает на них что только можно и умудряется при этом так жонглировать своим привередливым язычком, что и не искалывается совсем. Она и бутоны ест — от бабушкиных облагороженных роз остались одни ветки. Но у нас так заведено: Рыжке дозволено все.
И еще — она настоящий сторож. Вроде везде все тихо, спокойно, ничего не слыхать, но вот Рыжка замерла и запрядала ушами, значит, через какое-то время, причем немалое, на дороге покажется турист или рыбак.
Потом она ненадолго ляжет в папоротник, но всегда так, чтобы видеть, что делается на лугу. Больше всего, конечно, она любит, когда вокруг спокойно и мама выходит из дому с вязаньем. Тут уж Рыжка сразу встает, идет к маме и сворачивается клубочком у ее ног. Мама вяжет, Рыжка жует или спит. Папка, глядя на эту картину из окна, говорит, что примерно таким Рыжке, должно быть, представляется косулин рай.
Кашку свою она получает еще раз в полдень, а потом вечером. Когда приближается время, она начинает облизываться, подпрыгивать, потом подойдет к колодцу, оботрет нос о влажный мох на кружалах и, снова вернувшись к маме, лизнет ей руку. Мама скажет: «Ах, Рыжка, ведь еще не подошло время», но все равно встает и идет варить кашку, а Рыжка скачет за ней, точно коняшка. Взбрыкивает ногами, прядает ушами и глотает слюни.
Спит она уже меньше, довольно много времени проводит на ногах, поэтому к вечеру бывает усталой и иногда даже требует, чтобы ее уложили в домик, — подходит к ящику и толкается в дверцы головой. Мы нарываем Рыжке полные пригоршни травы, всяких былинок и листьев и ставим ее в домик. А едва закроем дверцы, слышим, как она укладывается в своей норке. Тихо бывает до утра, ни единого писка, ни вскрика — ничего.
А поутру она спокойная и послушная. Каша уже сварена, и когда мы выходим наружу — слышим, как Рыжка встает в домике. Я распахиваю дверцы и вижу перед собой Рыжкины глаза. Дверцы расположены высоко, поэтому выйти сама из домика Рыжка не может, я вынимаю ее, а когда она чувствует себя на воле — брыкается и дергается, пока не встанет на ноги.
Рыжка потягивается изо всех сил, так, что становится в два раза длинней, отряхивается, ошметки сена так и отлетают от шерстки, и вот она уже несется к своей розовой миске. Миска должна стоять очень прочно: у Рыжки теперь много сил и она всаживает в посудину носик так мощно, что каша выплескивается из нее, как вода, когда в нее бросишь камень. Мама стоит, вздыхает, но все до тех пор, пока Рыжка не начинает за едой петь. То есть когда Рыжка всю кашу подлижет и на донышке останется совсем капля, и тут в Рыжке что-то начинает хрипеть, свистеть, а потом раздается ее торжественное пение — оно длится до тех пор, пока мама не перестанет гладить Рыжку между ушами и приговаривать:
— Рыжка, Рыжулька, ты великая певица, ты хорошая косулечка, мы же знаем, что ты умеешь неть.
Пока мама говорит ей такие слова, Рыжка шарит носом в миске, и свистит, и пищит, и воркует, как дикий голубь, мурлычет, хрипит, стонет, а так как она все это поет в миску, звуки усиливаются, и кажется, будто она поет на два голоса. Это косулино пенье о том, что снова все будет прекрасно, что над лесом всходит солнце, в реке плещутся рыбы, что мир не пустой и не безлюдный и она, Рыжка, в нем не одинока. Во всяком случае, я думаю, что Рыжка поет, потому что радуется, ведь петь, даже когда что-то мучит, может, наверное, только человек.
И папка, у которого на все есть своя причина и который говорит, что мир, но существу, не что иное, как математика, вдруг подчас умолкает и только качает головой, глядя на Рыжкины проделки.
Чего только теперь она не проделывает! Может, существует еще один мир, в котором вообще нет никаких причин и все измеряется и отсчитывается по-другому? Это мир нашей Рыжки. Позавчера мне опять снился про нее сон. Будто я встретила ее в глухом лесу, она спряталась под елочкой, а по шерсти скатывались холодные дождевые капли. Я звала ее: «Рыжка, Рыжулька!» — но она словно меня и не слышала. И только потом, повернув голову, поглядела на меня своими глазами, что напоминают мне черные, мокрые от дождя ягоды малины. Эти глаза говорили мне, что наш мир совсем другой, чем ее, Рыжкин, мир маленькой покинутой косульки, которая сумела так биться со смертью, что наконец победила ее. Потом вдруг Рыжки не стало, и я проснулась вся в слезах и никак не могла дождаться утра.
Но сейчас Рыжка здесь и поет песенку, даже зяблик Пипша прилетел на елку и вертит головой, поняв, что теперь у него появился конкурент. Я знаю: она допоет песенку и побежит за нами на лужок, а когда попасется — начнет играть с нами в прятки, пока ей не надоест и она не отправится на осмотр бабушкиных роз. Наверно, все именно так, как вчера сказал дядюшка в ответ одному рыбаку, который крикнул ему с другой стороны реки, что, дескать, слышал от кого-то, что у нас есть косуля: «Ошибаешься, друг. Не у нас есть косуля, а мы у нее есть».
Папке очень захотелось картофельных кнедликов с ежевикой. Но ту ежевику, которую он имел в виду, можно собирать только с лодки, потому что это особая, водяная ежевика и растет она вдоль берегов. Я взяла посудину и села в лодку. Стоило папке ухватиться за весло, как примчалась Рыжка и чуть было не бултыхнулась с мостика в воду — до того ей было интересно, что мы собираемся делать. Не спасла положение и мама, когда мы ее позвали: ничем нельзя было отвлечь Рыжку. Она знай обнюхивала каноэ, и, хоть мама отнесла ее на луг, она все равно сердито отпрянула в сторону и снова в два счета прискакала на мостик.
— Косуля рвется в лодку, — сказал папка. — Видано ли такое на свете?
Ничего нельзя было поделать. Я поставила Рыжку в лодку перед собой, будто лоцмана, и мы поплыли. У Рыжки из лодки высовывалась лишь голова с ушами, которые торчали прямо в небо. Я чувствовала, как она прижимается задиком к моим коленям, и всё, — ничем больше она не выдавала свой страх.
— Это так называемая косуля речная, — крикнул маме папка.
Собирать ежевику из лодки нужно уметь. Лодку все время относит, и нос поворачивается по течению. А тут у нас ко всему еще Рыжка. Едва мы подплыли к берегу и я вытянулась, чтобы достать ежевику, Рыжка опередила меня, она оказалась проворней и мигом слопала ежевику у нас под носом.
— Пап, таким манером мы ничего не соберем, она все съест, — сказала я.
— Это точно, — ответил папка. — Можно даже сказать, что в лодку она влезла потому, что ей захотелось ежевики. Погляди на нее, бабушку не заставишь ни за что на свете сесть в это каноэ, а Рыжка настойчиво потребовала, чтоб ее прокатили. Поди тут разберись во всем.
— Бабушка не умеет плавать, — сказала я. — А косули плавают. Во всяком случае, в книжке, которую ты купил, так написано.
— А ты не верь всему, что пишется, — заметил папка. — Мир не остановится от того, что кто-то напишет о нем книжку. Изучение мира продолжается, взять хотя бы Рыжку. Или, например, я только сейчас понимаю, что о кнедликах надо забыть, хотя еще несколько минут назад мечтал об удовольствии, с каким буду их есть. И если бы в ту минуту кто-то сказал, что кнедликов мне не видать как своих ушей, я бы посмеялся над ним. Человеку не следует второпях строить планы.
Мы медленно плыли вдоль берега, и Рыжка лакомилась. По сравнению с нами у нее было преимущество: ей по вкусу пришлись и совсем зеленая ежевика, и листья. Я все время удерживала ее — она вытягивала шею и, только когда наше каноэ наскакивало на камень, на миг прижималась ко мне, пряча голову в лодку. Вернулись мы с пустой посудиной; мама, увидев это, всплеснула руками:
— Ну, хорошо. Что же теперь делать с тестом?
— А если попробовать кнедлики с малиной? — спросила я маму. — Ежевичные мы тоже только в прошлом году первый раз делали, на пробу. О них вообще нигде не пишут, а как они нам понравились!
— Все ясно, — согласился папка. — Я за эксперимент.
— Мне все равно, — сказала мама. — Я кнедлики не ем.
— И совершаешь большую ошибку, — заявил папка. — Я не знаю ничего лучше, чем черничные кнедлики из картофельного теста.
— Я слежу за своим весом и стараюсь его не превышать, — сказала мама. — А с каким наслаждением, ей-богу, иной раз я бы поела хворосту. Или мороженого торта.
Как только дядюшка услыхал, что речь идет о еде, он тут же подошел и включился в разговор.
— Меня вполне бы устроили и обыкновенные ушки с маком, но бабушка отказывается их варить. Да и яичницы с грибами ужасно хочется, просто дождаться не могу, когда пойдет дождь и хоть что-то проклюнется. А то бы еще хорошо карпика в кляре или сухарях…
И по мере того как он говорил, выяснилось, что ему, в общем-то, всего хочется. И папка сказал:
— Надо как можно больше использовать дары природы. В нынешнем году мы, например, по собственной лени проморгали шпинат из крапивы. Вы ж понимаете, она ждать не станет, пока мы соблаговолим ее нарвать. Крапива растет быстро.
— Я бы сварила хоть целый котел, — сказала мама. — Но не собирать же мне еще и крапиву! Нет, мне это и в голову не пришло. Вы тоже хороши, все вам подай да прими. Слава богу, хоть чистите и потрошите рыбу. Поймали бы уж наконец хоть чего-нибудь — несколько красноперок или плотвичек на уху вполне хватит.
— У плотины вчера один мужичок таскал красноперку за красноперкой, — сказал дядюшка. — И какую! С полкило каждая. Ловил тонкой леской, и приходилось доставать их из воды подсачком.
— А на что ловил? — спросил папка.
Дядюшка пожал плечами:
— Должно быть, на тесто. На что же еще?
Ивча привязала к поясу глиняный горшочек, а так как усвоила, что нельзя влезать в разговор взрослых, лишь подтолкнула меня локтем — дескать, пошли, наконец, за малиной.
Я взяла мамину орешниковую палку, но едва мы с Ивчей подошли к дороге, я увидела, что за нами очень внимательно следит Рыжка — клумба бабушкиных роз ее уже не привлекала.
— Рыжка, хочешь идти с нами по малину? — спросила Ивча. — Тогда пошли.
Ивча разговаривала с ней совершенно нормально, точно с человеком, и Рыжка, тряхнув головой, затопала к дороге.
— Что с тобой сегодня, Рыжка? — удивилась мама. — Ты настоящая бродяжка.
Рыжка, заслышав мамин голос, остановилась и сразу обернулась.
— Ну, Рыжка, пошли, — крикнула ей Ивча.
Рыжка опять повернулась к нам. Видно было, как ей трудно решиться, как она растеряна и не знает, что делать. Ивча тоже это поняла и давай хныкать.
— Вот, мама, видишь, ты все портишь. Она хочет с нами по малину, ну и оставь ее в покое. Спрячься за дом.
— Мне кажется, я ни в чем не виновата, — удивилась мама. — Пусть идет, разве я держу ее?
Рыжка опять повернулась и тряхнула головой, а Ивча попросила:
— Мам, не говори ничего, пожалуйста, помолчи.
Мама стала пятиться за дом, а дядюшка сказал:
— Ну и женщины! Они кого хочешь заморочат, не только косулю.
За эти слова бабушка окинула его презрительным взглядом, но мама уже спряталась за дом, и мы пошли, искоса наблюдая, что же Рыжка станет делать.
Мы думали, Рыжка все-таки вернется и из нашей малиновой прогулки ничего не получится: она продолжала как-то нерешительно стоять, будто увязла в земле, но, когда увидела, что мы исчезли в лесу, тихонько свистнула и, словно бы нехотя, по обязанности, потрусила за нами. У дороги она на секунду остановилась, повернулась к даче, но опять запрядала ушами, заслышав, как у нас под ногами шуршат сухие листья; чувствовалось, что она сама не своя, не знает, как ей быть, и как она страшится леса. Она еще ни разу не переходила дороги, а если и бывала на ней, то никогда не упускала нас из виду. Ивча хотела остановиться и позвать ее, но я шепнула:
— Не оборачивайся и иди. Не зови её.
Я боялась, что, если мы остановимся и начнем заманивать Рыжку в лес, она побежит обратно, к даче, и нашей прогулке конец. Мы уже отмахали половину косогора, медленней не получалось, когда я увидела, что Рыжка сделала первый неуверенный и осторожный шаг в мир, который до этой минуты был для нее совершенно чужим. Она сгорбилась, ощетинила шерсть, внимательно огляделась и только потом ступила на тропку. Мы остановились и стали наблюдать за ней. Это была очень странная картина: головой Рыжка была в лесу, а задними ногами стояла на дороге. Так, по крайней мере, мы себе представляем — лес начинается за дорогой, хотя у нас тут только и есть что река да лес. Рыжка подтвердила это, потому что кому же, как не ей, знать, что такое лес и где он начинается.
Ее тянуло в лес, но что-то и пугало. Она ерошила шерсть и посвистывала, словно что-то мешало ей припустить за нами. Ивча так переживала из-за этого, что даже сказала:
— Она не может за нами идти. Она никогда не поднималась в гору, понятно. Я вернусь и понесу ее.
Ивчу невозможно переспорить; скажи я ей сразу, что это вздор, она бы нарочно меня не послушалась. Поэтому я схитрила:
— Ивча, это отличная мысль. Пройдем еще немножко, и, если она в лес не войдет, ты вернешься и поднимешь ее.
Мы обе стали кряхтеть, сопеть и поднимать ужасный шум, но при этом уходили все дальше и дальше, а внизу у дороги следила за нами наша маленькая несчастная Рыжка, и, когда Ивча сказала: «Я дальше не пойду» — и я поняла, что Рыжка, конечно, вернется домой, она вдруг сделала прыжок, будто перепрыгнула какой-то барьер, и припустила за нами. На середине косогора она упала и, хоть быстро-быстро засучила ножками, все равно скатывалась назад. Но потом ей удалось-таки встать на свои четыре палочки-скалочки, и в один присест она была уже рядом с нами — все вываливала свой язычок и часто, прерывисто дышала. А мы ее хвалили, и гладили, и совали ей под самый нос травку, листочки и разные былинки, но она ничего не хотела и только изумленно оглядывалась в этом взаправдашнем лесу, где очутилась впервые и где все по-другому, совсем по-другому, чем внизу, у дачи. А потом она резко закинула голову и стала разглядывать кроны грабов и дубов — листву, которая шумела над нами и в которой трепетало солнышко.
Вдруг Рыжка задергалась, заперебирала ножками, так что листья разлетались, и бросилась от нас с такой прыткостью, что мы с Ивчей оторопели. А она только и мелькала между деревьев, устремляясь в гущу леса. Я подумала, что мы видим ее в последний раз. Но когда Рыжка исчезла из виду и Ивча открыла рот, чтоб закричать, она вдруг вынырнула из высокой травы между дальних пней и, плотно прижав к голове уши, помчалась прямо на нас, точно собака, решившая нас загрызть. Рыжка остановилась в нескольких метрах от нас, но делала вид, что не обращает на нас никакого внимания. Присела на корточки, помочилась, и было очень хорошо видно, как сильно она запыхалась и как у нее билось сердечко — шерстка так и дрожала между лопатками. Ивча хотела погладить ее, но Рыжка отпрянула. Она не давала к себе притронуться, и только то, что она приблизилась к нам, доказывало, что это наша Рыжка, которая на завтрак, обед и ужин ест кашу из розовой миски и спит в коптильне, которую смастерил дядюшка, чтоб было где коптить мясо. Должно быть, это происходило от великой радости косули: она ведь в лесу, неподалеку от того места, где родилась. Когда я была в своем первом пионерском лагере, мне там было очень хорошо, у меня было много товарищей и замечательная пионервожатая. Но когда поезд подошел к перрону и я увидела маму, я сразу обо всем забыла и понеслась к ней как дура, и обнимала ее, и не могла говорить, до того я была счастлива, что снова с мамочкой, что я дома.
Мы сели на пень. Отдыхая, Рыжка наклонилась и сорвала листик ландыша. Она сжевала его как бы нехотя, потом приковыляла к нам и дала себя погладить. Но все делала так, будто думала, что мы на нее злимся, и потому старалась помириться с нами, но при этом как бы показывала, что это перемирие особого значения для нее не имеет. Мы с Ивчей не могли опомниться от ее бега и, видя, как она прихрамывает, не могли поверить, что все это было на самом деле. А может, Рыжка немного рисовалась. Задик у нее покачивался, она едва удерживала равновесие, бродя вокруг пня, пока наконец не облюбовала местечко среди молодых дубков, раз-другой порылась копытцами в листве и залегла на отдых.
В конце концов мы вместо малины принесли из леса Рыжку. Она все время была какая-то странная, нам даже стало грустно, а как только мы пришли, она спряталась в папоротнике.
Когда мы рассказали об ее беге, нам никто не поверил; это Ивчу так разозлило, что она даже побагровела.
— Ну, будет тебе. Не сердись, — сказал ей папка. — Я верю, что она бежала быстро. Но как быстро?
— Жутко быстро, — ответила надутая Ивча.
— Как дядюшка, когда за ним гнались осы?
— Подумаешь! — фыркнула Ивча.
— Опять за меня взялись, — отозвался дядюшка. — Пожалуйста, я к вашим услугам!
— Она бежала как… как…
— Как косуля, — улыбнулся дядюшка.
— Да, — выкрикнула Ивча. — Как совершенно нормальная косуля, если хотите знать. Бежала так же, как та косуля, которую мы видели, когда собирали с мамой шишки в лесу. Совершенно так же. Только задыхалась больше. Устала ужасно, потому что еще маленькая. Но немного погодя дышала уже нормально. Рыжка бежала по крайней мере в три раза быстрее, чем едет Артур.
Ивча так вошла в раж, что, казалось, вот-вот взорвется. Поэтому я пошла с ней к маме, но Ивча злилась на дядюшку, хоть ничего плохого он ей не сделал, и только повторяла:
— Дядька — цыпки, Артур — цыпки.
Я даже рассердилась и сказала ей:
— Ты что все время злишься? Как бы тебе тоже когда-нибудь не сказали, что ты — цыпки. Успокойся и поешь лучше тертой морковки. Если о чем-нибудь не умеешь рассказывать, лучше помолчи. Послушайся я тебя, так ты бы вообще не увидела, как Рыжка бегает. Ты бы вернулась к Рыжке, а она бы убежала к маме.
— Все равно она любит меня больше всех, — сказала Ивча. — Когда она побегала, так пришла ко мне, чтоб я ее погладила.
Конечно, ты же единственная, и тебя все любят. Осы, ночные бабочки и летучие мыши.
Вот так из-за Рыжкиного бега мы еще и поссорились.
После обеда мама заметила, что по нас ползают клещи, и, когда сняла их, сразу же пошла проверить Рыжку. А у той в шерсти их было видимо-невидимо. Теперь Рыжка снова стала нормальной Рыжкой, какую мы все знаем и любим.
Но на чашечку левой задней ноги мама наложила ей тугую повязку. А так как повязку сделала мама, Рыжка не сорвала ее, она была очень ласкова с мамой и по-всякому к ней ластилась.
Мы с Ивчей немного поиграли в бадминтон, но Рыжка потеряла к нам интерес. Разве что понюхала воланчик, когда он отлетел к ней, и на этом все кончилось. Она вернулась к маме, села возле нее и попыталась развязать ей шнурки на туфлях. Она приставала к ней так долго, пока мама не взяла ее на колени, а потом все время блаженно прикрывала глаза и щурилась на свет.
Подошли папка с дядюшкой и стали нам с Ивчей советовать, как надо играть. А дядюшка — он ведь, наверное, хотел нашу Ивчу еще и задобрить — подсказывал и кричал: «Гаси, гаси!» Не знаю, как это получилось, но от нашего воланчика они перешли к другим видам спорта, от которых у дядюшки все его болезни; папка ему об этом напомнил, на что дядюшка ответил:
— Заруби себе на носу: болезни у меня не только от спорта, но и от рыбалки и телевизора. Так говорит бабушка.
А еще сказал, что он бы спокойно, несмотря на возраст, померился с папкой силами в настольном теннисе и еще так бы его погонял, что тот глаза бы таращил. Но папка сказал, что на этот счет он может быть спокоен.
— У меня, дружище, серебряный значок «Готов к труду и защите родины» второй степени. Когда-то я бегал на длинные дистанции, и, стоило мне обрести второе дыхание, удержать меня было невозможно.
Поднялся небольшой ветер и стал относить волан к реке, и мы с Ивчей перестали играть. Но дядюшка с папкой всерьез завелись: дядюшка принес из курятника планку, на березки они привязали загнутые гвозди, оба разделись до трусов, и дядюшка начал сильно размахивать ногами, а потом натерся репеллентом.
Мама помалкивала, но, когда увидела, что папка тоже делает упражнения и при этом корчит разные спортивные рожи, покачала головой:
— Вам уже полегчало? Вы что, забыли, как свалились с крыши?
Но папка так высоко взмахнул ногой, что коснулся ею вытянутой руки, и ответил:
— Можешь принять участие. Вместе с бабушкой. Эта нога маховая, а эта толчковая.
Он снова начал подпрыгивать, живот так и трясся, а потом взял растирку «Лесана» и намазал ею мышцы на икрах.
Мама вздохнула и, погладив Рыжку по ушам, сказала:
— Ты видишь, Рыжулька, этих двух ненормальных?
Наша мама всегда сохраняет свое достоинство, хотя иногда тоже принимает участие в играх. Она спокойно бегает ночью с фонарем вокруг дачи и, когда проигрывает, кричит всем лесным духам, что не умеет играть в «Дружище, улыбнись». Но когда мы устанавливаем за проигрыш какое-нибудь наказание, а мама чувствует, что это ей не к лицу, она не играет. И не принимает участия в некоторых конкурсах, которые мы устраиваем с дядюшкой и папкой, как, например, конкурс на лучшее подражание обезьянке Юде или конкурс на самую глупую физиономию. Дядюшка с папкой хоть бы хны, они — пожалуйста, что хочешь изобразят. Однажды дядюшка, изображая самую глупую физиономию, какая была у одного идиотика из их деревни, так страшно растянул губы и так глаза выпучил, что бабушка с ним два дня не разговаривала.
Пришел дядюшка и выставил грудь:
— Ну как, барышни? Вы что, не примете участия?
Тем, что сказал «барышни», он полностью умаслил нашего Ивоушека, а я сказала, что буду судьей.
— Какой судья, тут и так все ясно, — заявил папка. — Кто прыгнет выше, тот выигрывает. Или тот, у кого на одинаковой высоте меньше будет попыток. Правила абсолютно ясные.
— Ивча мой тренер, — сказал дядюшка. — Повесь на плечо полотенце и напусти на себя важный вид.
Чтобы Ивча напустила на себя важный вид, повторять дважды не нужно. Она и так все время важничает.
— Почему полотенце? — отозвался папка. — Ты путаешь прыжки с боксом, дружище. Ну, ладно. А мой тренер Ганка. Если не возражаешь, давай установим пробный прыжок метр двадцать.
— Спокойно, — сказал дядюшка. — Метр двадцать я возьму «ножницами», доходяга.
— А ты, Ганка, удивляешься, от кого у тебя все эти заскоки, — сказала мне мама. — Если бы папку увидели его ученики, у них глаза бы на лоб полезли.
— Ты чего оказываешь давление на тренера? — отозвался папка. — Мы должны установить все точно. Раз метр двадцать, так метр двадцать. И нечего тебе прыгать «ножницами». Сделай через планку хоть кувырок, это тоже считается.
— Это я предоставляю тебе, начальник, — сказал дядюшка и, чуть отступив, смерил планку таким же взглядом, какой бывает у Рыжки, когда ей показывают несчастный красный зонтик. — Так кто начинает?
— Ты, конечно. Ты все-таки спортсмен, покажи мне класс.
Дядюшке нечего было возразить, и он стал пятиться к берегу, потом остановился, наклонил голову, вздохнул и дунул. Он подлетел к планке длинными прыжками и, крикнув «Уу!», оттолкнулся — аж земля загудела. Я увидела, как он заперебирал ногами, мелькнул над планкой и упал на четвереньки.
— Отлично, — закричала Ивча и захлопала. — Наша взяла!
Дядюшка выхватил у Ивчи полотенце и вытер лысину.
— Ну как? — крикнул он папке.
Папка подошел к планке, стал под ней и резко взмахнул правой ногой. А потом тоже стал двигаться к берегу, отсчитывая вслух шаги.
— Но всей науке берется за дело, — сказал дядюшка.
Папка разбежался, а когда достиг планки, мгновенно изменил направление и, подпрыгнув каким-то странным образом, перемахнул через планку и тоже упал на четвереньки.
— Это особый стиль, — сказал дядюшка. — Стиль с перекатом, называемый также «лесной перекат».
— Оставь свои «ножницы» для стрижки баранов, а я буду придерживаться лесного стиля, — сказал запыхавшись папка.
По нему и по дядюшке было видно, что они начинают относиться к соревнованию слишком серьезно. Когда они пошли договариваться, на сколько поднять планку, из домика вышла бабушка. Ивча тут же окликнула ее:
— Баб, это вничью, а дядюшка прыгает «ножницами».
Бабушка была заспанная, оттого и не знала, что происходит. А мама сказала:
— Оставь их, мама. Садись, я приготовлю кофе.
Папка с дядюшкой передвинули планку на сто тридцать сантиметров, и мы с Ивчей, как тренеры, должны были это проверить.
— Жалко, что очень твердая площадка для приземления, но я и эти сто тридцать запросто возьму «ножницами», а потом сделаю это «горайном»[2].
— Правильно, дядюшка, — подбадривала его Ивча, хотя она, так же как и я, вовсе не знала, что означает это слово. — Мы выиграем «горайном».
— Как тебе это нравится? — сказала бабушка маме. — Кисть в руки не возьмет, но когда дело доходит до какой-нибудь глупости, тут он мастер. У, старый гриб, и не стыдно ему? А потом иди с ним куда-нибудь в общество.
Дядюшка, конечно, все это слышал, но ничего не сказал, лишь с минуту гипнотизировал планку, потом попятился к ольшанику, зашмыгал теннисками по траве и пошел. Он промчался мимо нас, но что-то у него не заладилось, а остановиться он не смог, поэтому врезался с разбегу в планку, вместе с ней долетел до самого дома — и только там насилу затормозил.
— Не получилось, — выдохнул он.
— Ну что ж, — сказал папка. — Только помни, пожалуйста, что эта попытка засчитывается.
Мне казалось, что планка и так поднята ужасно высоко, и, когда я вспомнила, что видела в телевизоре, как девушки запросто берут почти два метра, мне подумалось, что это какой-то трюк.
Папка стоял у ольшаника, глубоко дышал и готовился к следующей попытке, а Ивча, которая относилась к своему тренерству весьма серьезно, сказала:
— Дядя, не волнуйся, мы все равно их победим, потому что у нас есть этот… этот…
— Уничтожим их «горайном», — помог ей дядюшка.
Папка разбежался, повернулся на ходу и очень высоко взмахнул ногой, так что у него из трусиков выскочил живот; я даже глаза зажмурила, а когда их открыла, увидела, что на земле лежит сломанная планка и возле нее папка, он держится за лодыжку и говорит:
— Черт подери, черт подери…
И вот уже к нему бежит дядюшка, и мама, опустив Рыжку на землю, тоже спешит к нему, а он морщится и говорит:
— У меня такое впечатление, что с маховой ногой дело швах.
Дядюшка профессиональными движениями ощупал папкину лодыжку.
— Небольшое кровоизлияние, за два дня пройдет, — сказал он.
А мама пошла за бинтами и все время приговаривала:
— Я чувствовала, что добром это не кончится, я так и знала.
Папка поскакал на одной ноге к скамейке.
— Черт подери, начинает вроде синеть.
Я думала, бабушка тоже что-нибудь скажет, но она лишь тяжело вздохнула и спросила у мамы, нет ли у нас уксусной кислоты, и сказала, что у нее в аптечке есть кой-какие таблетки, но лучше бы показать доктору.
— Вот тоже идея — прыгать, как обезьяны, через планку на газон, — сказал папка. — Тут нужна специальная площадка для приземления. Ну, скажем, старый матрац или что-то вроде. Чем человек старше, тем он глупее.
Минуту спустя лодыжка его была перевязана, и он стал пробовать, удобно ли ему будет ходить, опираясь на орешниковую палку, которую он обыкновенно берет, когда мы идем на прогулку в лес или по грибы. Как только Рыжка увидела, что он взял палку, тотчас встала и пошла за ним. Они заковыляли вокруг дома, а мама едва сдерживала смех, как умеет только она.
— Видишь, Рыжка, — сказал папка. — У тебя это от бега, а у меня от прыжков. Мы с тобой как некоторые наши спортсмены. Мы либо не выполнили, либо превысили тренировочные нормы.
На следующее утро у папки еще оставалась повязка, а у Рыжки после завтрака ее сняли. От радости она побежала за нами на луг, чтобы вволю попастись, но отщипнула всего несколько листочков, почесала задней левой ножкой у себя за ухом и, вместо того чтобы насыщаться, остановилась, застыла словно каменная и засмотрелась на лес. Потом медленно побрела к дороге, там снова остановилась и повернулась к нам.
Мы ждали, что будет дальше, а она, увидев, что с нами ничего не происходит, вернулась обратно, засвистела и снова загляделась на косогор — нам даже взгрустнулось. А когда мы с мамой взяли палки, чтобы идти в лес, Рыжка сразу сделалась сама не своя от счастья — она прыгала вокруг нас, как козленок. Нам не пришлось заманивать ее, как вчера с Ивчей. Прежде чем мы взобрались на косогор, она была уже наверху, и глаза у нее так и горели.
Этим утром и мама увидела Рыжкину разминку и была так же ошарашена, как вчера мы с Ивчей. Рыжка набегалась вволю, мы с мамой немало побродили по лесу, и все это время Рыжка не теряла нас из виду, а если и удалялась чуть дальше, сразу же начинала пищать и мчалась к нам обратно, а когда мы уселись, нашла поблизости норку и тоже легла отдохнуть. Обратно она не хотела с нами идти, и нам пришлось на руках нести ее к дому.
— Кому же охота из такого прекрасного леса уходить! — сказала мама. — Если бы можно было, я б тоже осталась.
Она сказала это так, словно пыталась объяснить мне: да, то, что Рыжка не хочет идти с нами обратно, совершенно нормально, наверное, она очень устала. Но у меня было такое чувство, что за этим кроется что-то другое. Словно бы лес начинал отнимать у нас Рыжку.
— Не вздумайте реветь! А остальные косули как? Разве Рыжка единственная на свете? Каждая прячется, куда может, и у Рыжки, кстати, есть куда.
— Ну, папка, — сказала Ивча. — Наша Рыжка это тебе не остальные косули.
— Ах, вот что! Что же в ней особенного?
— Она умнее других. Она все понимает и умеет петь.
— Ну, тогда ты права, — согласился папка.
— Ты ведь тоже говоришь, что она доктор и кандидат лесных наук.
— Да, говорю и настаиваю на этом, — сказал папка Ивче. — Такие звания не раздаются на пустом месте. Рыжка их действительно заслуживает.
Он открыл окно и позвал Рыжку, которая, прячась под стрехой, вытягивала шею, чтобы понюхать струю воды, что текла из водостока.
— Доктор, не высовывай слишком нос, а то тебе на него накапает.
Я заметила, что Рыжка узнает папку по очкам. Однажды мы приехали из деревни и на папке были солнечные очки. Рыжка подбежала к машине, но, когда приметила эти очки, отскочила от папки и успокоилась, только когда папка надел свои нормальные очки.
Папкины очки лежали на столе — это, должно быть, Рыжке не понравилось, и она отбежала к другому окну.
— Ты со мной не хочешь играть? — спросил папка. — Подумайте только, семейка, играть со мной ниже ее уровня.
Из дома вышла бабушка в дождевике. Рыжка бросилась к ней, но на полдороге одумалась и помчалась к грядке с помидорами.
— Опять за свое! Наестся зеленых помидоров, а потом животом мучится, — объявил маме папка. — Если так дело пойдет, не много помидоров намаринуем.
Мама вышла из дверей холла за водой. Только Рыжка ее заметила, тотчас прискакала к колодцу, так и не дожевав маленький помидор.
— Ты, мокрая курица, ну-ка живей прятаться, — сказала ей мама. — Ну и видик у тебя!
Рыжка состроила такую рожицу, что наша Ивча снова стала ее жалеть.
— У нее будет насморк, — хныкала Ивча и заманивала Рыжку в холл. — Рыжулька, поди к нам, здесь тепло.
Мама оставила двери в холл открытыми, чтобы Рыжка могла войти к нам, когда ей захочется. Но она остановилась в дверях — задние ноги на площадке, передние в холле, — стояла и спокойно смотрела на нас, а вода текла с нее, точно с водяного. В доме она всегда чувствует себя неуверенно, пока мы не откроем двери хоть на щелку или пока мама не возьмет ее на колени. Вот зяблик Пипша запросто допрыгивает через открытую дверь до самого камина за зернышками и еще умудряется клюнуть златоглазку, если та неосмотрительно окажется у него на пути.
С тех пор как мы стали ежедневно ходить с Рыжкой на прогулки в лес, она становится все более дикой и недоверчивой. Она, правда, всегда была настороженной, но теперь в лесу у нее и вовсе обострились все чувства.
Мама вытерла Рыжку и дала ей кружочек морковки. Она ни от кого не берет морковку, а от мамы — всегда. Рыжка сгрызла ее, осторожно вошла в холл и внимательно стала следить за тем, чтобы на полу у нее не разъезжались ноги. Она обнюхала лестницу на мансарду, сунула голову в камин и заглянула в кухню к маме. Потом снова вернулась к лестнице и, наклонившись, стала обнюхивать пол. Это она всегда делает, когда собирается где-то уютно примоститься, поэтому я принесла старое одеяло, чтобы она села, если ей захочется, а если не захочется, ничто на свете не заставит ее сесть.
Одеяло Рыжка основательно проверила, даже носик у нее подрагивал. Должно быть, узнала его: это было одеяло, на котором она лежала, когда была совсем маленькая и не умела ходить.
— Что ж, милости просим посидеть у нас, — предложил ей папка. — Или вы все еще не хотите со мной играть?
Я дала папке его очки:
— Она не хочет с тобой разговаривать, потому что ты без очков.
— Ну и дела! — удивился папка и нацепил на себя очки. — Так. Теперь все в порядке, барышня, теперь вы, наконец, усядетесь?
И Рыжка, словно бы желая доставить ему удовольствие, сложила ножки, села на одеяльце и уставилась на входную дверь, а когда ей надоело туда смотреть, улеглась, положив головку между передними ножками, как умеет делать только она.
На дворе шел дождь. Мы слушали, как капли стучат по крыше и разбиваются о бетонную площадку перед домом. А из кухни доносился запах картофельного супа. Нас не огорчало, что воскресенье такое дождливое, холодное и грустное, словно бы лето уже кончилось, а все потому, что сегодня в первый раз Рыжка уселась в холле. Я решала кроссворд, а папка мне подсказывал. Ивча сидела на скамеечке возле Рыжки и рассказывала ей сказку.
— Жила-была одна маленькая косуля. Она потеряла мамочку и скатилась со скал к самой реке. И разбила себе головку, вдобавок она была голодная и очень хотела пить. И потому все кричала, звала, пока ее не услышали люди. Они накормили ее, а на головку налепили пластырь. И научили ее ходить. Косуля росла, росла и выучилась на садовницу. Она обрезала людям все розы и собирала урожай помидоров. И любила одну маленькую девочку, которую зовут Иваной. Ивана любила ее еще больше и нарисовала ее, потому что в семье никто, кроме Иваны, рисовать не умеет. Потом они отправились в большой мир — на работу в садоводство, и косуля стала подстригать живые изгороди и на маленькой тележке отвозить помидоры на рынок. А иногда ходила за газетами для папки. Так они вместе жили, работали, любили друг друга, и никто им не был нужен, потому что денег у них была целая куча.
Тут уж я не выдержала:
— У этой Иваны была кукла, которую звали Вольфом. Получила она ее за то, что когда-то соизволила научиться ходить, а до этого ползала лишь на четвереньках, облизывала стены и обгрызала фикус. Ивана хочет быть не садовницей, а работницей на Оружейке, так как очень жадная до денег. И еще часто надувается и ни с кем не разговаривает. Больше всего она любит морковку, которую трет для нее бабушка. Она обожает напяливать на себя мамины платья, а если вдруг где-то увидит ручку или цветной карандаш, начинает трястись — так ей хочется измалевать что-нибудь.
Ивча с минуту молчала, а потом сказала:
— И у той девочки есть сестра, к которой приезжает из деревни на «пионере» совсем глупый веснушчатый мальчик. Его мотоцикл воняет хуже Артура. Эту девчонку зовут идиотским именем Гана, а тот мальчик кричит ей: «Привет, пойдем на плотину купаться?» А она делает обиженный вид и говорит: «Я не знаю, может, да, а может, нет».
— А не прекратить ли вам? — подал голос папка.
Мы, конечно, прекратили, но я вечером проучу Ивчу за эти слова, ее выдумки действуют мне на нервы. Мальчик из деревни проехал мимо нашей дачи только раз и окрикнул меня, что правда, то правда, но я ему не ответила. Ивча умеет все свалить в кучу и так запутать, что и комар носа не подточит. Она вездесуща, все видит и слышит, а чего не знает, то придумает.
На площадке перед домом вдруг поднялся ужасный гвалт, и в открытую дверь мы увидели, как на ступеньку опустился совершенно вымокший Пипша, следом за ним шлепнулись три мокрых катышка с коротенькими клювиками, и папка, узрев их, крикнул маме:
— Вот это да! Брось все и быстрей поди сюда! Пипша привел показать всю свою семейку.
Мама прибежала в холл с поварешкой в руке, но Пипша верещал так страшно, что мы начисто забыли, куда подевали полиэтиленовый мешочек с семечками.
Вот уж жалоб и писка было на дворе, пока мы его нашли! Когда мама вышла на площадку, молоденькие зяблички вспорхнули на елочку, но, как только она отошла, слетелись вокруг Пипши и давай кричать, раскрывать клювики и вытягивать крылышки — дождь лил как из ведра, а им хоть бы хны.
Бедняга Пипша совсем растерялся. Он щелкал семечки так, что шелуха только и выскакивала у него из клювика, но птенцы налетали на него, мешали ему, они так вывели его из себя, что одного, самого нахального, он даже клюнул.
— У него три девочки, мне жаль его, — сказал папка, глядя на это представление на дворе. — Ему еще хуже, чем мне.
Одна Рыжка ни на что не обращала внимания. Она отдыхала под лестницей, жевала и нет-нет да взглядывала на наружные двери, чтобы удостовериться, есть ли между ними щелка, сквозь которую она сможет пролезть, если дождь прекратится.
В нашем лесу растут розовые мухоморы, боровики, поддубовики, и полно моховиков с черными шляпками. А под лиственницами, там, где начинаются заросли, появились оранжевые маслята со шляпками, затянутыми липкой перепонкой. Когда они проглядывают из моха, из них течет белое молоко, как из сыроежек. Рыжка просто с ума сходит от радости, что снова в лесу. Она тоже собирает грибы, да как ловко! И все, что находит, враз съедает. Больше всего она любит поддубовики и сыроежки миндальные. Она умеет их безошибочно находить и под мхом и под листвой, иногда подбежит к нам, а изо рта у нее торчит кусочек шляпки. Тут растут и бледные поганки; они такие красивые, что похожи на балерин в кружевных юбочках, а некоторые еще закрыты и приманивают грибников — возьми-ка меня, я шампиньон. Кто знает, может, какой-нибудь грибник и вправду спутает, а потом умрет, но Рыжка — никогда! Ядовитых поганок она не касается, так что папка только качает головой:
— Вот вы мне и объясните, здесь наука в полном тупике.
Я где-то читала, что ландышевые листья ядовитые, и все-таки Рыжка иногда ест их. А может, они только для человека ядовитые, а для косули — нет. Рыжка лучше знает, что ей можно, а что нет. И никто ее этому не учил.
Когда мы возвращаемся из леса, она не такая усталая, как прежде. Больше всего ей хотелось бы собрать нас всех вместе и показать, что она умеет, а главное, что она умеет выделывать своими ножками. Она может идти рысью, как жеребенок, отскакивать в сторону, как козленок, перескакивать через кусты, живую изгородь, а иной раз, когда она в очень хорошем настроении, устраивает и такое: поднимает голову и бежит к дороге, а потом идет на нас пружинистым шагом, копытца у нее вонзаются в землю, как циркуль. Иногда она тренируется вдоль живой изгороди. Пронесется пулей, а подбежав к дороге, засопит, найдет в момент щелочку между кустами и выбежит на луг, где вильнет задиком и снова мчится к реке. Пробежится так раза два-три, а уж потом приплетается к нам и дышит, как паровоз. Не успеешь и до десяти сосчитать, как она приходит в себя, и никогда по ней не скажешь, что еще минуту назад она едва дух переводила.
А когда наступает вечер и ей нужно идти в домик, видно, как ей туда не хочется. Она устрашающе пыхтит, когда мы ее туда несем, и нисколько не похожа на ту страдалицу, что так отчаянно металась в листве. Из шкурки ее исчезли белесые пятнышки, какие бывают у детенышей косули, копытца обтесались, и видно, как под кожей на ножках напрягаются мышцы. Целыми днями она в основном набивает живот. Все время где-то рыскает — ищет какие-то былинки, а когда брюшко уже полнехонько и больше в него не вмещается, она только пробует. Из нашего угощения Рыжка больше всего любит детскую кашку. Никогда о ней не забывает. Ради нее сама приходит в холл и иной раз даже отрывает маму от готовки. Как начнет ни с того ни с сего облизываться, тут уж мы знаем, в чем дело.
Из-за Рыжки мы все время пропадаем в лесу. Грибов у нас полно, что сушеных, что маринованных, и дядюшке мало-помалу надоедает яичница с грибами. В зарослях у Рыжки, по крайней мере, пять норок, не так-то легко найти ее. Бывает, мы хотим идти домой, а Рыжку будто ветром сдуло. Мы зовем ее — она не отзывается, в прятки с нами играет. А как найдем ее, она прикидывается такой замученной и усталой косулькой, что домой приходится нести ее на руках.
Я боюсь, как бы Рыжка не забрела куда-нибудь, потому что она иногда как сквозь землю проваливается. Мы идем, собираем грибы, Рыжка семенит за нами, как собачонка, и вдруг только ее и видели. Мы бегаем по всему лесу, продираемся сквозь заросли, и тут прямо у нас под ногами заволнится сухая трава, а в ней торчат Рыжкины уши. Рыжка встает как ни в чем не бывало, тянется и смотрит на нас — отчего это мы такие испуганные?
В пятницу после обеда дядюшка чистил у Артура мотор, а для этого он запасся разными препаратами, щетками и тряпками. От Артура страшно воняло маслом и бензином, и Рыжка воротила нос и старалась держаться у воды. Она пробиралась сквозь недотроги, пугала грызунов и лягушек, а потом у колодца сорвала с кружала кусок моха, выплюнула его и понюхала папкину орешниковую палку.
Бабушка с мамой и Ивчей были в деревне, у папки работы — сверх головы, а мне в лес совсем не хотелось. Папка рассчитывал свои радары или еще что-то, а чтоб лучше получалось, разговаривал с ними и курил так, что в окно из мансарды валил сизый дым, такой же, как когда камин топится сухими дровишками. Все это нервировало Рыжку. Она сновала туда-сюда, выскакивала на дорогу, рвала что-то, но, услыхав мотоцикл какого-то рыбака, примчалась ко мне и запищала.
С тех пор как она стала бегать, мы не спускаем с нее глаз. Хотя она и не забредает далеко от дачи, но иной раз по дороге пробегает собака, особенно тот бродячий лохмач из дома на краю деревни, а случается, и рыбаки приводят с собой собак, да еще просто так, как товарищей, без поводка и намордника.
Недавно проходили мимо какие-то туристы с овчаркой. Она была черная как уголь, а глаза так и горели. Бежала она по дороге, опустив морду к самой земле, но, когда подбежала к живой изгороди, стала внюхиваться и крутиться волчком. Рыжка лежала в папоротнике, притаилась тихо, как мышь, а пес знай вынюхивает. Если бы он не увидел меня, наверняка подбежал бы к самому дому. Счастье еще, что вышел дядюшка, он собак не боится.
Только спустя довольно долгое время на дороге показались люди, хозяева этого пса. Дядюшка потом говорил, что это ужасная безответственность, и не только по отношению к Рыжке, — такого пса может испугаться и маленький ребенок, а потом на всю жизнь останется заикой.
Трудно себе даже представить, что с Рыжкой может что-то случиться, ведь она заслуживает того, чтобы жить и быть счастливой, раз уж столько намучилась. Мы все ее любим, она нас тоже, и нас совсем не огорчает, что из-за нее мы прикованы к дому. Ведь до этого мы видели косуль только в телевизоре, или в зоологическом саду, или на большом расстоянии и, в общем-то, ничего о них не знали. Только теперь мы узнали, какие это красивые и умные животные, они тоже частица этого мира, как и мы, в лесу без них было бы пусто и грустно. И так же, как люди, они любят свободу, природу, солнце, воду из ручья и умеют этому радоваться.
В конце-то концов, в лесу мы у зверушек в гостях, они были здесь раньше нас, это их лес. Мы должны еще учиться понимать их, а вот Рыжку стоило поставить на ножки — и она уже знала, что нужно делать.
Папка крикнул, чтобы я сварила ему кофе; я встала и пошла к дому, а Рыжка тут же потащилась за мной и остановилась — такая грустная — у двери в холл.
— Ну, в чем дело? — спросил ее папка, спустившись сверху.
Рыжка поглядела ему в глаза и пошла за ним к столику между березами.
— Я выпью кофе, и тогда вместе пройдемся, — сказал папка. — По крайней мере, отдышусь от сигарет, а ты навестишь друзей.
В лесу у Рыжки много товарищей — рыжие и черные мыши, ежи, дикие кролики, черные и рыжие белки и упитанный отшельник-заяц, что под утро ходит к реке попастись на травке. Косули живут поглубже в лесу и обитают в зарослях за скалами, откуда временами доносятся их крики. Рыжка тогда теряет покой и долго принюхивается. Но хоть лес она любит и, бывает, прячется в нем от нас, все-таки далеко одна не заходит. Самое большее к тропке, которая отделяет огороженное место от зарослей, это ее район. А ограда — прогнившая и сломанная, так что Рыжке ничего не мешает все там обследовать. Каким-то образом она присвоила себе лес и чащу над дачей. Мы уже знаем, что у нее между копытцами пахучие желёзки, а под суставами задних ножек выросли черные кисточки, которыми она трется о траву и кусты и таким путем везде пишет записки:
Я принесла папке кофе, Рыжка умостилась под березкой, и в ее черных глазках-огоньках притаилось что-то смирное и грустное — я это видела, когда мы были со школьным хором в доме престарелых, у старушек, сидевших на лавочке и гревшихся на солнышке. Папка с чашечкой кофе в руках подошел к Артуру, над которым хлопотал дядюшка, поставил чашку на крыло и сунул голову в мотор; дядюшка тоже. Они стали о чем-то советоваться и опять нахваливать материал, из которого сделан Артур.
— Моей только три года, а крылья уже тю-тю, дружище, — сказал папка. — Татранцы — мастера своего дела.
Когда их беседа слишком затянулась и мне показалось, что папка забыл о Рыжке, я крикнула:
— Пап, ты обещал Рыжке пойти погулять, она уже загрустила.
— И вправду, — опомнился папка. — Ну, пошли. Кто хочет похудеть, пусть обзаведется косулей. За все то время, что стоит дача, я не был столько раз в лесу, сколько нынешним летом.
Мы стали подниматься по косогору и, даже когда взошли на него, все еще слышали, как дядюшка заводит Артура, а Артуру, должно быть, не хотелось заводиться, поэтому дядюшка попрекал его, что он дерется.
— Мы дали ему слишком большое опережение зажигания, — крикнул дядюшка папке. — У меня даже руку свело — так он мне наподдал.
— У него отличная компрессия, — закричал в свою очередь папка.
Рыжка перегнала нас у полусгнившего пня и стала принюхиваться. Мы подошли к ней и увидели, что она нашла превосходный поддубовик с бархатной шляпкой. Папка был в восторге, потому что из всех грибных блюд он больше всего любит сметанную подливку из поддубовиков, которые в здешних местах встречаются очень редко, — если найдем три-четыре штуки за год, и то хорошо.
Папка, бережно освободив поддубовик от моха, оглядывал его со всех сторон и не переставая говорил:
— Бог мой, ну и красотища! Вот уж мама порадуется!
— Это тебе за то, что ты взял Рыжку в лес на прогулку, — сказала я папке, погладила Рыжку и почесала ее под шеей. — Правда, Рыжуля?
Мы бродили по лесу и набрали почти полную корзинку грибов, потом уселись на пень, и папка, как обычно, жалел, что не взял сигарет. Все это время Рыжка была возле нас, а если и отбегала что-то разведать, сразу же возвращалась и добросовестно топала рядом. Но когда мы сели, она так и не нашла местечка, где бы ей пристроиться. Отбежала в траву, немного там порыскала, а потом пропала из виду.
С того места нам было видно плотину, где вода покрывалась рябью, когда подувал ветер, а уточки на воде были похожи на кораблики из сосновой коры.
Я заметила, что папка очень устал от своих расчетов, а также от курения, как говорит мама. Потом он снял очки и вытер их носовым платком. Я начисто не способна к математике и никогда бы не стала ею заниматься, я вообще не знаю, что буду делать, когда кончу школу. Ивуше лучше, она знает, хотя теперь, с тех нор как у нас Рыжка, стала забывать, что собирается стать рабочей на Оружейке, и все больше говорит о садоводстве. Но хуже всего, что каникулы страшно быстро кончаются и через неделю нам надо быть в школе. Тут остается одна мама, а мы к ней будем приезжать.
В лесу стояла особенная тишина, уже чувствовалась осень. Сюда вообще осень приходит очень рано. Здесь много клена, липы, граба, дуба и ольхи, и, как начнут на реке там-сям появляться крапчатые листья, считай, лету конец. Вода почернеет, станет тяжелой, и откуда-то появятся поганки. А потом потихоньку косогор за рекой начнет разгораться, пожелтеют клены, листья на буках станут кровавыми, и из леса потянет, как из старого погреба. На папку все это ужасно действует, и он говорит: «Пришла пора, когда чувствуешь, что все кончено. До чего же я сентиментален подчас!»
А эти каникулы, с Рыжкой, очень быстро пробежали. Дни катились, словно камешки с косогора, не успеешь оглянуться — недели как нет.
— Где ж эта бродяжка? — спросил папка.
— В какой-нибудь норке. Я их все знаю. Найду ее.
— Тебе хочется в школу?
— Нет, — ответила я откровенно. — Может быть, немного хочется увидеть девочек, но в школу — ни капельки.
— Да, глупый вопрос, — сказал папка. Он стал шарить по карманам — искал сигареты, которые нарочно оставил дома. — Не вздумайте только приносить из школы колы, если голова у вас забита одной Рыжкой. Вы хоть раз заглянули в тетради?
— Да ну, папка, не волнуйся. Вот Рыжка сама себя учит.
Папка улыбнулся:
— Ты, пожалуй, права. Но люди не косули. Сами немногому могут выучиться.
— Все-таки интересно, что будет с Рыжкой, — сказала я вслух то, о чем постоянно думала.
— Что может быть? Она здоровая, сильная, сейчас в лесу, где ей и положено быть.
— Да, но она привыкла к нам, — сказала я.
— И мы к ней, правда? — заметил папка. — Кто знает, может быть, даже больше, чем она к нам.
— Ну уж нет! Она нас любит. Видел бы ты, да хоть сегодня, как она лежала у моих ног и ждала, когда мы наконец возьмем ее прогуляться.
— Я все знаю, — сказал папка и встал. — Но нам нельзя с этой нашей любовью слишком перегибать палку. Нельзя навязываться Рыжке. Мы ведь взяли ее у леса на время, чтобы помочь ей. И я думаю, наступила пора мало-помалу возвращать ее лесу.
— Но она еще маленькая!
— А ты погляди на фотокарточку, где она сидит возле розовой миски, — сказал папка. — Миска, пожалуй, больше, чем Рыжка. А нынче?
— Но в той книжке, что ты принес, написано, что косулю, которую выходили люди, вряд ли можно вернуть лесу, — сказала я. — Я покажу тебе это место вечером.
— Дочка, дочка, я же не собираюсь спорить с тобой. Тех, что написали эту книжку, я уважаю, спору нет, они знают о природе очень-очень много. Но сколько бы они ни знали, это вовсе не значит, что они знают о ней все. Все знают только дураки, заруби себе это на носу. Мы просто попробуем вернуть Рыжку лесу.
Я молчала, мне не нравились папкины разговоры. Хотя все, что он говорит, всегда у него хорошо продумано, но с мамой мы чаще находим общий язык.
— А если у нас не получится? — спросила я.
Папка был уже достаточно взвинчен без своих сигарет, которые нарочно оставил дома, поэтому сказал:
— Дурацкие ваши бабские выдумки! Хоть бы вы не выводили меня из себя вашими «а если». Поначалу вы не верили, что Рыжка выживет. Она выжила. Потом вы ныли, что она никогда не будет ходить. Она ходит. Но вам и этого мало, вы захныкали, что она не научится вставать. Она выжила, выросла, научилась ходить, вставать, бегать во всю прыть, а вы все свое: «А если…» Что вы хотите? Чтобы она играла на скрипке «Юмореску» Дворжака?
Я опять примолкла, пока папка не успокоился и пока мы не нашли Рыжку в норке под кустарниковым грабом. Когда Рыжка увидела нас, она нарочно свесила уши и сделала вид, что нас не замечает.
Я наклонилась к ней, потому что знала: по всей видимости, она с нами не пойдет, но папка сказал:
— Рыжка выбрала себе чудесное местечко. Умница, надо это признать. Давай оставим ее в покое.
— Здесь? Так и оставим ее здесь, в лесу?
— Да, здесь, в лесу, ее и оставим, — заявил папка. — Если захочет, сама придет. Никто ей не мешает.
— Но ведь ей из леса не хочется, папа. — Я начала ныть почти как Ивча. — Она никогда не уходит из леса сама, ее приходится носить на руках.
Но у папки вдруг сделалось какое-то странное настроение.
— На этом ношении пора поставить точку. Пошли.
Что мне оставалось? У нас уж так заведено: когда-никогда мы можем спорить с мамой, но папку слушаемся беспрекословно. Мы оставили Рыжку в лесу, я только и мечтала о том, чтобы она поднялась и побежала за нами, а она — ни-ни. Спокойно дала нам уйти, только провожала нас взглядом; даже когда совсем потеряла нас из виду — тоже молчала, не пискнула.
Я чуть не ревела. Когда мы пришли домой, мама уже вернулась из деревни.
— Где Рыжка? — спросила она.
— Где ж ей быть? Дома, — сказал папка. — Осталась в лесу.
— Ты оставил ее в лесу? — удивилась мама. — Ты совсем спятил! Ей надо дать кашки и вечером…
— Если ей захочется каши, придет, у нее есть ноги, — отрезал папка. — Четыре ноги.
И тут же пошел в дом за сигаретами.
Мама поглядела на меня.
— Что с папой?
— Ничего. Мы пошли с Рыжкой прогуляться, а когда я ему сказала, что она еще маленькая, он мне ответил… А потом я уже ничего и не говорила.
— А что он сказал? — спросила мама.
— Да не помню, у меня все перепуталось, — ответила я. — Рыжка наверху, в норке, а взять мне ее не позволили.
Я едва не плакала. Ивча ревела, бабушка шепталась с мамой, а дядюшка стал заводить Артура. Бабушка тут же кинулась к нему и сказала, что все скоро провоняет от этого бензина, да и зверей он распугивает, но что все на свете по грехам нашим деется, и все такое прочее… Дядюшка обиделся и обронил: «Ага, мамочка» — и пошел рыбу ловить, а мама сказала Ивче:
— Ты еще тут будешь реветь! Никто тебе ничего не сделал, а ты вечно губы дуешь.
Ивча обиделась, и вообще никто друг с другом не разговаривал, а бабушка приняла порошок.
Стало темнеть, Рыжки нет как нет. Папка сидел на мостике, и мама подошла к нему:
— Чего бы тебе хотелось на ужин?
— Я не голоден.
Но он все-таки поднялся и пошел расщепить несколько полешек и еще поджег в очаге сухую дубовую кору. Я нарочно ходила по дороге, думала, что Рыжка учует меня, а обиженная Ивча все фокусничала в нашей комнатушке и, наверное, со злости трясла Вольфом.
Кто-то шел мне навстречу, и по тому, как этот человек сопел, я поняла, что это дядюшка возвращается с рыбалки, размахивая подсачком.
— Где бабушка? — спросил он меня.
— Пошла лечь, голова болит.
— Ну, ясно. Все это мне боком выйдет. Я во всем виноват. Я всегда во всем виноват, — сказал дядюшка в задумчивости. — Рыжка уже пришла?
— Она еще в лесу.
— Там ей лучше. Тут бы у нее скоро лопнули нервы.
Я направилась к дому и увидела, что у костра с папкой теперь сидит и мама и они о чем-то возбужденно разговаривают.
— Ничего с ней не случится, — услышала я, как папка убеждал маму. — Пойми это хоть ты.
— Да я понимаю, — говорила мама. — Но успокойся, наконец. Ты слишком переработался, тебе бы надо все эти расчеты отложить на денек-другой. Ничего особенного не случится.
— Вовсе я не переработался, — защищался папка. — Я в полном порядке. Но знаю, чего я хочу и что делаю. Думаешь, мне самому не хотелось бы видеть Рыжку здесь, в ящике, в безопасности? Но что в этом толку, раз она стала большая и самостоятельная косуля? Словом, предпочла ненадежное существование на свободе надежному существованию в ящике. И я должен помешать ей в этом?
Вот так они сидели у костра и разговаривали, а я прислушивалась, не зашуршат ли листья. Но где там! Стояла тишина, даже дядюшка не гудел, а от реки тянуло холодом.
Я пошла к Ивче, но она от расстройства уже спала и держала Вольфа за ноги. Я растянулась, как была, в тренировочном костюме на кровати, погасила настольную лампу и распахнула настежь окно. Слышно было, как трещит костер и как наши разговаривают, а когда они на минуту примолкли, мне показалось, что откуда-то донеслось посвистывание Рыжки. Я высунулась из окна, чуть не вывалилась, но, должно быть, посвистывание мне почудилось, потому что в лесу стояла мертвая тишина — мышка и то, казалось, там не шуршит. Едва я улеглась, как снова уловила это тихохонькое посвистывание, и тут я вспомнила, что это вовсе не Рыжка, а часы с кукушкой, которые папка привез из России, — когда они идут, то посвистывают, как Рыжка.
Я остановила их и решила, что всю ночь не буду спать — дождусь, пока вернется Рыжка.
Но, дожидаясь, я вскоре уснула и даже не помню, что мне снилось, потому что в голове все перемешалось. А когда проснулась и поглядела на будильник, было немногим больше шести. Вольф лежал на коврике, Ивча спала, повернувшись лицом к стене, а с этой стены на нее глядела с фотографии Рыжка возле своей розовой миски.
Я испугалась, что все проспала, и бросилась в холл. Мама была уже на ногах, проснулся, как ни странно, и папка, и они оба зевали, а увидев меня, сказали, чтобы я пошла еще немного поспать и вообще почему так рано встаю.
— Где Рыжка? — тут же вырвалось у меня.
— Она еще не пришла, — ответила мама, помешивая кашу.
Сердце у меня с каким-то хрипом упало — так хрипят наши страшные часы, перед тем как начать куковать.
— Я пойду за ней, — решила я. — Мама, я обшарю весь лес и найду ее. Я знаю все ее норки. Все до единой.
Как мне было ужасно в эту минуту!
— Тихо, не разбуди Ивчу, — шепнула мама.
А папка сказал:
— Приведи себя в порядок, и пойдем все.
Наверное, никогда в жизни я не умывалась и не причесывалась так быстро, как в то утро. Было жутко страшно, что я никогда не увижу Рыжку, бешено колотилось сердце, и какой-то ком стоял в горле. Папка спокойно брился и чистил зубы, мама тоже очень долго возилась, а я не находила себе места — вышла из дому и стала метаться по дороге то туда, то сюда, точь-в-точь как дядюшка, когда Артур, или бабушка, или оба вместе рассердят его.
Ну, наконец! Наконец родители появились. Папка вышагивал с суковатой ореховой палкой, которую мы называем «палицей старейшины», мама несла плетеную корзинку, и на голове у нее был повязан «бабушкой» красный платок в горошек.
Больше всего меня злило, что они были в совершенно нормальном настроении. Словно бы отправились просто по грибы, словно Рыжка все еще спала в своем домике.
Вдруг на полпути ко мне они остановились и как по команде устремили взгляд куда-то вверх, на косогор. Я тоже туда поглядела, но ничего не увидела и побежала к ним.
С луговинки видно было, как на самом верху, среди молодых грабов и дубков, прохаживалась наша Рыжка. Она потягивалась, зевала и поминутно пряталась за стволами и нависшими ветками. Нас она или не замечала, или просто играла — хоронилась и снова показывалась, а папка сказал маме:
— Погляди на нее. Делает вид, будто ей все трын-трава, а сама глаз не спускает с нашей дачи.
Тут уж мама не выдержала и закричала:
— Рыжка, Рыжулька!
Рыжка дернулась, насторожилась и вдруг как припустит по косогору вниз — за ней только камешки и комочки земли скатывались. Посреди склона она остановилась как вкопанная, снова смерила нас взглядом, перескочила через пень и одним длиннющим прыжком перемахнула через дорогу.
Она примчалась к маме, и свистела, и урчала, как кошка, а язык у нее так и мелькал во рту.
И мама, совершенно счастливая, пошла к дому, а Рыжка путалась у нее под ногами.
— Ну, Рыжка, ты же знаешь, что будет кашка, ты пришла как раз вовремя, — говорила Рыжке мама.
Тут раздался топот по лестнице, и наша Ивча выскочила из дому.
— Рыжка вернулась! — кричала она во все горло. — Рыжка вернулась! Рыжка вернулась ко мне!
Естественно! К кому же еще могла вернуться Рыжка, как не к нашей Ивче! Но мне в ту минуту было совершенно все равно, что она говорит. Главное, Рыжка вернулась, главное, ночью в лесу ничего не случилось.
Когда Рыжка съела свою порцию каши, она дала вытереть себе носик и вытащить клещей. Она обнюхала домик, в котором не ночевала впервые, запрядала ушами и подхватила с травы несколько яблоневых и черешневых листьев. Потом стала красиво, уверенно прохаживаться по лужку, обошла кругом свою норку в папоротнике и только возле роз приостановилась, чтобы обгрызть то, что на них еще осталось.
Мы следили за ней и ждали, что еще она станет делать. Бабушка смотрела на нее из окна, вышел и дядюшка, заулыбался и почесал пуп.
А Рыжка спокойно направилась к дороге. Просунула голову в живую изгородь, поглядела налево, потом направо, совсем как человек, который собирается перейти улицу, потом вытянулась и проскользнула сквозь кусты.
Дядюшка пошел к Артуру, непрерывно почесываясь и делая вид, что его ничего не интересует, кроме одного: не спустили ли у Артура за ночь шины? Он не знал, что бабушка глаз с него не спускает. Потом он зевнул во весь рот и разгладил ладонью усы, а когда увидел бабушку наверху, снова зевнул, но скорей прикрыл рот рукой и исчез за домом.
Рыжка стояла на дороге, вся устремившись к косогору, недалеко от того места, где мы протоптали в лесу стежку. Вдруг она свесила уши, пригнулась и легко, одним прыжком, перескочила с дороги прямо на край леса. Она чуть пошатнулась, и я уж подумала, что Рыжка вот-вот скатится назад, но она снова взметнулась, словно бы в ножках у нее были пружины, а потом взбежала по самому крутому подъему и исчезла из виду.
— Да, вот так, — сказал папка. — Лойза, где ты? Поди помоги мне перетащить коптильню.
Они с дядюшкой перенесли ящик туда, где ему полагалось быть, и мама сказала:
— А я пойду еще немного полежу, всю ночь только и делала, что прислушивалась к лесу.
— Да, человек удивительное существо, ему все кажется, что здесь живут по меньшей мере тигры, — поглядел папка на лес. — Просто не верится, что Рыжка сама разрешила все проблемы.
— Рыжка самая умная косуля на свете, — отозвалась Ивча, — правда, дядя?
— Точно, — подтвердил дядюшка. — А после нее — бабушка.
Папка засмеялся, а мама сказала:
— Ей с вами тоже не очень легко. Только не больно-то жалейте себя. Мужчины любят себя пожалеть, что говорить!
— Я все принес в жертву семье, — заявил папка. — Свою молодость и силы. Мне очень любопытно, Лойза, оценит ли это хоть кто-нибудь.
Но тут донеслось от дачи:
— Ты бы лучше побрился. Погляди на Владимира. Он всегда выбрит. Небритый мужик — хуже некуда. И не почесывайся все время, не вздыхай. Не дано тебе ничему радоваться. Уж лучше иди завтракать, а то какао простынет.
Теперь у всех стало хорошее настроение, и печалей вчерашнего дня как не бывало.
Пипша позаботился, чтоб нам не было грустно. Он переселился к нам со своей семейкой и расхаживает по лужайке, точно наседка с цыплятами.
Ночи уже холодные, и когда папка смотрит на реку, на него находит осеннее настроение. Карпы, дескать, ушли в глубину и клюют точно в полдень, как говорит дядюшка. Для прощания с летом папка с дядюшкой задумали большую рыбалку; говорят, что наконец-то расквитаются с рыбами.
Бабушка переживает, что Рыжке в лесу ночью холодно, а потом по привычке начинает пилить дядюшку, пока мама не скажет ей:
— Будет тебе, мама. Вы точно созданы друг для друга, тут и думать нечего. Поди найди-ка мужчину, который не курит, не пьет и мастер на все руки. И в еде совсем не привередлив.
А бабушка говорит:
— Ах, девочка, что ты понимаешь! В молодости я была, что называется, кровь с молоком, взяла от жизни свое…
Мама опять:
— Как ни верти, а у каждого своя судьба…
Когда они вот так разговаривают о жизни, рядом обязательно крутится Ивча, она все мотает на ус, ни одно словечко не ускользнет — до того ей любопытно, о чем взрослые говорят.
С тех пор как Рыжка стала самостоятельная, мне в лес не очень-то и хочется. Тут все по-другому, Рыжки нет как нет, а клещей видимо-невидимо. Утром не менее получаса уходит, пока с Рыжки клещей соберешь, а мама качает головой и говорит:
— А как же другие косули, вот бедняжки!
С тех пор как Рыжка живет в лесу, мы нередко находим на ней и отвратительных коричневых мух, похожих на пауков. Иногда они с крыльями, иногда — без. Я искала в книжке, что это за мухи, но так ничего и не нашла. Вернувшись из города, папка сказал, что один охотник объяснил ему, что эта муха называется «оленья кровососка», она мучит зверей и сосет у них кровь. Мы прогоняем мух и вытаскиваем клещей. Рыжка, какая она ни дикая, все терпит, даже то, что папка во время этой процедуры кладет ее на колени и перевертывает брюшком кверху.
Правда, Рыжка сопротивляется и сопит, но ведь на брюшке и под ножками клещей у нее всегда особенно много, так что волей-неволей приходится терпеть. Папка разговаривает с Рыжкой, гладит ее, а Рыжуля пыхтит, косится на маму, на пинцет в ее руке и, должно быть, говорит себе: «Ладно, ладно, никуда не денешься, я знаю, но уж пора бы вам покончить с этим мучением».
А иной раз на нее нападают комары и слепни, но от них Рыжка сама умеет в два счета избавиться. Подпрыгнет, встряхнется и бегом от них.
Взять ее на колени уже не так просто, я бы и не рискнула. Она ведь ужасно сильная; как начнет дергаться — ни за что не удержишь. У нее теперь все другое, даже зубы — новые, крепкие; когда она разгрызает твердые стебли, так и хрупает. Уши у нее тоже, пожалуй, выросли и удлинились. Когда Рыжка идет по высокой траве, они торчат, словно антенны.
Папка с дядюшкой наварили кастрюлю овсяных хлопьев и слепили здоровущую, с кулак, клецку, а чтобы заострились крючки, дядюшка положил их на ночь в уксус.
— Это не тесто, это просто-напросто жвачка, — сказал дядюшка и сунул мне под нос эту кучу. — Понюхай, чем это пахнет?
— Анисом, — ответила я.
— Совершенно верно, — подтвердил дядюшка. — Но там еще и немного любистока. Точно так делал когда-то мой папенька: прыгал-прыгал с камня на камень, а потом вытаскивал усача килограммов на семь.
Папка с дядюшкой укладывали все в нашу канойку, я им помогала: сети, подсачки, стульчики, четыре удочки, вилочки, дядюшкин рюкзак с запасными рыболовными снастями, которые дядюшка называет инструментом. Набралась целая лодка, а еще я принесла кастрюлю с вареными овсяными хлопьями и горшок рожков, от которых шел пар, — мама лишь минуту назад слила с них воду.
Папка сидел сзади и упирался веслом о дно, чтобы дядюшка мог сойти с мостика в лодку и не перекувырнуть ее.
— Главное, поймайте хоть карпика и какую-нибудь белую рыбину, — говорила мама. — Подустов не надо, теперь они пахнут тиной, ими уху только испортишь.
— Двух карпов положим в уху, а одного оставим на закуску, — решил дядюшка. — Шляпу, мою шляпу! Хорошо, что вспомнил, ведь без шляпы я ничего не поймаю.
Он вернулся в курятник за старой, смешно заломленной шляпой, на которой приколото перо фазана и много спортивных значков.
— Русские варят тройную уху и заедают ее вареным судаком. Судак, известное дело, хищник, — сказал папка с лодки. — Лойза, залезай!
Папка уперся веслом в дно и немного подался с лодкой назад, чтобы дядюшке удобней было войти, но дядюшка, должно быть, не понял папку или испугался чего-то: он вдруг замахал руками, поскользнулся сперва левой, потом правой ногой — казалось, он принялся выплясывать на мостике казачка. Но тут нашел равновесие и с криком «Внимание!» прыгнул в лодку прямо на кастрюли, удочки и рюкзаки. Зад лодки вместе с папкой взмыл высоко вверх, у папки свалилась шляпа, он выпустил из рук весло и грохнулся головой вниз, а за ним полетели кастрюли с овсяными хлопьями, рожки, удочки, стульчики — все содержимое лодки.
Вздыбилась большая волна, забулькала трясина, папка скрылся под водой, а кастрюля с горячими рожками ударила дядюшку по лысине, и он стал тонуть.
Дядюшка завопил, погружаясь в воду и сильно взбаламутив ил, но вот опять вынырнула его голова, и тут каноэ, у которого зад был все еще задран, перекувырнулось и жахнуло дядюшку по голове во второй раз.
Бабушка и мама с Ивчей примчались к воде, только ничего не было видно, кроме перевернутой лодки, пузырей и взбаламученного ила. Папка вынырнул посередине реки, стал отфыркиваться, как лошадь, и с ужасно перепуганным видом закричал:
— Весла, хватайте весла!
Тут, ближе к берегу, и дядюшка показался, на лысине у него была каска из ила и водяной травы. Пытаясь выбраться из тины, он топтался на месте и, шлепая руками по черной воде, звал этаким умирающим голосом:
— Мамочка, грабли, мамочка…
Бабушка, услышав, помчалась в курятник за железными граблями на длинном черенке, дядюшка сбросил с головы траву и сразу же ухватился за грабли.
Мы тащили его из воды, а это было непросто, ведь ил ужасно вязкий и какой-то синеватый, но в конце концов нам удалось дядюшку вытащить, хотя его резиновые сапоги остались под водой.
С веслами и с одним сапогом папка подплыл ко второму мостику, мы помогли ему выйти из воды, он молчал, тяжело дышал, как Рыжка после долгого бега, и у него все еще дрожал подбородок. А потом он закричал:
— Документы, документы, сплошной гуляш будет!
И, схватив грабли, помчался к мостику и стал там шарить в трясине, пока не выловил за лямку рюкзак с запасными деталями и рыболовными документами.
Бабушка стояла на стуле и поливала из лейки трясущегося дядюшку — он был в одних трусах. Дядюшка стучал зубами и тер себе икры, а на лысине у него набрякла фиолетовая шишка. Папка тоже быстро разделся, вылил из лодки воду и помчался на ней по реке за шляпами, которые двигались к плотине и, казалось, о чем-то разговаривали — так близко друг от друга они плыли.
Немного погодя на веревке сушились рыболовные билеты, удочки, катушки, а на колоде для рубки дров лежали три резиновых сапога — тот, который потерял дядюшка, пока не нашелся. Дядюшка сидел на ступеньках дачки в старом махровом халате, подпоясанном веревкой, покашливал и прижимал к шишке разрезанную луковицу. Было очень занятно, что папка с дядюшкой совсем не перебраниваются и друг друга ни в чем не упрекают. Папка прохаживался возле сушилки и глядел на рыболовные билеты, которые ему пришлось выполоскать в чистой воде, а когда он увидел, как билеты скрючиваются и листики сморщиваются, стал вздыхать и приговаривать:
— Ну и гуляш, ну и гуляш!
Вода у мостика очистилась, к берегу слетелись синицы и стали собирать рассыпанные рожки и овсяные хлопья, и повсюду была такая тишь и гладь, что казалось, вообще ничего не случилось.
Под вечер, около пяти, пришла Рыжка и задержалась до шести, кашу всю не съела, оставила немного на дне, а когда мама сполоснула миску и отправилась пропалывать розы, Рыжка пошла за ней и все время вертелась около клумбы, нюхала землю, а иногда лакомилась каким-нибудь корешком — песок так и скрипел у нее на зубах.
Ивча носила на клумбы землю из кротовых кочек, и бабушка ее хвалила.
— Ну и сильная же наша Иванка, батюшки мои! Она целое ведро кротовых кочек запросто поднимает.
Дядюшка налепил на шишку пластырь и стал мазать олифой курятник, бабушка на это просто обожает смотреть, она говорит, что даже крохотный домик требует за собой ухода, только и знай поворачивайся.
Папка пошел к маме и спросил ее, как обстоят дела с прощальной ухой.
— Думается, с лодкой вы уже попрощались. Что ни говори, это был чудесный спектакль.
— Допустим, — буркнул папка. — Не знаю только, что бы делала ты и где было бы твое достоинство, если бы летела вниз головой в трясину, да еще вдобавок тебя бы прихлопнула лодка. Не выплыви я из-под нее, кто знает, чем бы все кончилось.
Мама больше ничего не сказала, но я заметила, что у нее как-то странно дергаются губы, как всегда, когда ей хочется громко рассмеяться, а она сдерживается. Я посмотрела на папку и поняла, что он еще не вполне опомнился после этого сальто-мортале, и поэтому сказала:
— А что, если нам, мамочка, сварить суп из мясных консервов? В котелке, с картошкой и шпиком, с натертыми обжаренными овощами.
Рыжка присеменила к папке и потерлась головой о его колено. Папка погладил ее по ушам и проговорил:
— Такой суп и я бы поел.
— Тогда принесите дров, — сказала мама.
Должно быть, она хотела еще что-то добавить, но, когда увидела дядюшку, стоявшего у домика с кистью и с банкой олифы в руках, с пластырем на голове, губы у нее скривились, и она быстро начала полоть.
Папка заметил это и состроил гримасу:
— Тебе все хиханьки да хаханьки! В болоте ты бы враз перестала смеяться.
— А мне что, плакать? — спросила мама.
Дядюшка наверняка слышал их разговор, но молчал и размахивал кистью.
Я сказала Ивче, что мы пойдем вместе за дровами, но ей явно не хотелось. Она обнаружила в поленнице паутину с зеленым пауком и пыталась поймать какую-нибудь мушку, чтобы скормить ему.
— С нами и Рыжка пойдет, — заманивала я ее.
— Она все равно слушает только маму, — сказала Ивча. — А как стала ходить спать в лес, и вовсе делает что хочет.
Ивча, должно быть, потому была не в настроении, что вспомнила о школе.
— Если не пойдешь собирать дрова, не получишь супа из котелка, — пригрозила я.
— А я и не хочу никакого супа. Я вообще ничего не хочу, мне ничего не нужно. Суп — цыпки.
— Ах так? А как сварится, первая же полезешь с миской.
— Потому что я маленькая, — обрезала меня Ивча. — Захочу, сама разведу костер и сварю тебе суп. А ты иди отсюда. Чего все время ходишь вокруг меня и все выспрашиваешь, только пауков пугаешь!
С ней совсем не было сладу. Вечером она мне сказала:
— Знаешь, а Рыжка ужасно неблагодарная косуля. Это несправедливо.
— Что несправедливо?
— Мы ее вырастили и все для нее делали, а теперь, когда она большая и все умеет, она убегает в лес и приходит только за кашей.
— Ты бы хотела, чтоб она оставалась дома?
— Конечно, — ответила Ивча. — Я бы ходила с ней в школу и в магазин. Она и по лестнице умеет ходить. Я заметила это, когда она шла от реки.
— Но ведь для нее дом здесь, в лесу, — сказала я Ивче. — У нее другой родной дом, чем у нас. Только ты можешь такое выдумать — ходить с косулей в школу. Надо же!
— А ты радуешься, что она все время в лесу? Скажи мне, только не ври. Ты радуешься или нет?
— И да и нет, — ответила я по правде.
— А все-таки — да или нет? — не отставала Ивча.
— Я же ясно тебе говорю: и радуюсь и не радуюсь, — повторила я. — Но это все равно не имеет значения, вот.
Ивча задумалась.
— Знаешь, Ганка, мне кажется, Рыжка что-то слышит из леса, — сказала она чуть погодя уже совершенно другим голосом. — Она, наверное, слышит из леса какие-то звуки, которые могут слышать только косули. Лес, наверное, кричит ей: «Рыжка, иди домой, вернись к другим зверятам, будешь с ними играть!» Думаешь, это невозможно?
— Думаю, возможно, — ответила я. — А иначе почему ее так тянет в лес? У нас же она все имела, все, что душе угодно.
— Мне тоже иногда ночью кажется, что я слышу, как лес зовет. А тебе нет?
— Не знаю, — сказала я.
Ивча влезла ко мне в кровать и прижалась к моему плечу.
— Ты помнишь маленькую птичку, которую мы видели прошлой зимой, когда относили каштаны в кормушку? Ты иногда вспоминаешь ее?
— Конечно, ты же знаешь.
— Всюду было полно снегу. И такая тишина — нигде никого. А она прыгала по елочке, искала семечки и тихонько пела. Мне так было ее жалко, что она совсем одна и все-таки поет. Ты помнишь?
— Ага.
— Совсем крохотная была, а не боялась. Птицы зимой не поют, поют, только когда строят гнезда. А она пела так тихо, но как красиво! Рыжка большая, от любой лисы убежит, — сказала Ивча, а потом вдруг спросила: — Ганка, а где кабаны хранят запасы?
— Какие запасы и какие кабаны, скажи, пожалуйста?
— Дикие кабаны. По телевизору показывали, как они дерутся, налетают друг на друга и так пыхтят и щелкают зубами, что страшно делается. Только бы Рыжка не прибилась к ним. Они бы ей показали!
— Не бойся, не прибьется, — ответила я. — С какой стати она пойдет к кабанам? В лесу живут ее подружки, она их, наверное, отыщет и будет с ними.
— А если они не захотят ее принять?
— Примут. В папкиной книжке написано, что зимой косули собираются в стадо. Там есть такая картинка, а под ней надпись: «Стадо животного косули».
— Я этой книжке не очень-то верю, — сказала Ивча. — И в школе никому не скажу, что у нас есть Рыжка. Я умею хранить тайну.
— Уж ты умеешь!
— А вот и умею! Я дала себе клятву, поклялась при всех лесных духах, что никому не скажу о Рыжке, пусть хоть сто раз меня спрашивают. А если эту клятву не сдержу, пусть слетятся на меня все летучие мыши, и лохматые, жирные ночные бабочки, и осы, и шершни, и жуки, у которых сзади крылья. А на нос пускай сядет большой ночной павлиний глаз.
Ивча знает название только одной ночной бабочки — большого павлиньего глаза, прошлым летом она прилетела с реки и села на коптильню. Я поверила в клятву Ивчи: эта бабочка была такая большущая, что, сядь она на нос к Ивче, Ивча своим криком всю дачу бы разнесла.
Поутру у дядюшки был очень серьезный вид, а бабушка принарядилась к отъезду. Дядюшка натянул шоферские перчатки, галстук надел, отчего бабушка была на седьмом небе. Рыжка тоже пришла проститься, дала себя погладить дядюшке с бабушкой, и бабушка плакала, утирая слезы носовым платком.
Когда дядюшка дернул ручкой и Артур затарахтел, Рыжка отскочила в сторону, но в лес не убежала.
Мы стояли на дороге вчетвером, между нами Рыжка, и махали вслед Артуру, пока у плотины он не скрылся из виду. Ничего не поделаешь.
А раз уж мы стояли на дороге, то решили немножко пройтись; мы пошли, а Рыжка семенила между нами, будто лошадка, но пошли мы в обратную сторону, к ручью, мимо муравейника и еще дальше. Я бы ходила вот так хоть целый день, потому что знала: скоро все это кончится и лес целиком отнимет у нас Рыжку. Она тоже словно бы знала это и хотела нас за все отблагодарить — шла рядом, только иногда там-сям что-то отщипывала или отбегала к ручейку отведать травки, но я видела по ней, что с нами она пошла бы хоть на край света. И никто не разговаривал, даже Ивча.
Рыжка покинула нас, когда мы подошли к дому. Она встала на дороге и глядела на нас, словно бы спрашивала: «Почему вы не остались в лесу, когда в нем так красиво и когда я, Рыжка, зову вас туда?» Но нам надо было идти в свое людское жилище, а Рыжку снова звало что-то ее, косулье. Она смотрела на нас, пока мы не подошли к дому, и только тогда впрыгнула на склон и побежала стежкой туда, где ей хорошо и привольно.
Это была последняя прогулка с нашей Рыжкой. С того дня она приходила только показаться и поесть каши. Задержится около дачи на минуту-другую, а потом листва прошуршит — и Рыжка исчезнет из виду где-то высоко на косогоре. После обеда мы с Ивчей пошли собирать для папки рыжики — он очень любит хорошо посоленные и изжаренные на масле рыжики, после сигарет они якобы улучшают аппетит. Но сколько мы ни надрывались и ни кричали: «Рыжка, Рыжулька!» — где там! О нашей Рыжке ни слуху ни духу. Все прежние норки в зарослях были заброшены, в лесу стояла тишина, только в дубовой роще орали сойки и в листве шуршали мыши.
Ивча легла на сухую листву и приникла ухом к земле.
— Я слышу лесные голоса, слышу этот зов.
— Что ты говоришь! — воскликнула я. — И что же говорит лес?
— Он говорит: «Рыжка, не ходи высоко наверх, за скалы, там живет лиса. Лучше спускайся вниз, а если что, беги к даче».
— Ты настоящая артистка! — сказала я. — Выдумываешь невесть что, аж лицо у тебя все перекашивается.
— А ты ляг на землю и прислушайся, — предложила Ивча.
Не знаю почему, но я так и сделала. Легла на бок и ухом приникла к торчащему из земли толстому еловому корню. Поначалу я не слышала ничего, но, когда закрыла глаза, услыхала тихий шум, и мне показалось, что со мной хочет поговорить елка. Я слышала шелест кроны, слышала, как ветер играет ветвями, как на них качаются большие побуревшие шишки и ударяются друг о друга, точно язык колоколов. Все это сливалось в единый звук и напоминало голос водопада. А ведь я слушала только одно дерево и, хоть не понимала, что оно говорит, все равно вдруг почувствовала себя маленькой, меньше, чем Ивча, маленькой, словно камешек или комочек земли. Ивча так глубоко зарылась в листья, что у нее торчала одна голова.
— Знаешь, давай скажем маме с папкой, что мы поставим палатку и будем здесь спать. Здесь, под этим говорящим деревом.
— Хорошо, — ответила я. — Вечером, когда стемнеет, я тебе напомню об этом.
— Ладно. Буду разговаривать с деревом, а потом усну.
Ивча ни за что не хотела уходить из леса. Ну что ж, я оставила ее там, но не успела выйти на дорогу, как она примчалась ко мне. Вот и все ее геройство! Все-то она умеет, все-то знает и может, но только тогда, когда кто-нибудь поблизости. Ей кажется, что все это нормально, так и должно быть, — знает, что она еще маленькая и ей все прощается.
Вечером к папке приехал на малолитражном «трабанте» его знакомый из института, они сидели на лавочке между березками, о чем-то разговаривали, этот человек все время повторял: «Ну хорошо, хорошо, однако нельзя закрывать на это глаза».
Мама с Ивчей были на лугу позади дома, где у воды растут шампиньоны, а я взяла садовые ножницы и стала выстригать из живой изгороди малинник.
И тут я увидела Рыжку, она стояла на склоне и недоверчиво оглядывала «трабант». Я подошла к дороге, чтобы и она меня увидала, но она и без того меня учуяла, потому что тихонько свистнула, но к даче все равно не приближалась.
К Рыжкиному посвистыванию мы все очень чуткие, папка тоже услыхал ее, встал и сказал своему знакомому:
— Посиди здесь, мне надо покормить косулю.
Я заметила, как папкин знакомый после этих слов посмотрел на папку очень странным взглядом, а папка засмеялся:
— Все, что ты слышал, правда, я еще не спятил.
Я побежала в дом согреть Рыжке кашу, а папка проверил мизинцем, не слишком ли горяча она. Потом облизал мизинец и сказал:
— Не удивительно, что она ей так нравится. Каша для грудничков на цельном молоке. От такой я бы тоже не отказался.
Мы вышли из дому, но Рыжка стояла на склоне и никак не хотела спускаться вниз. Только когда увидела свою розовую миску, чуть сбежала, опять принюхалась, пригляделась к «трабанту» и только потом без особого желания стала спускаться, вонзаясь копытцами в листву так сильно, словно в любую минуту готова была вспрыгнуть и пуститься наутек в лес.
Пан доцент сидел не шевелясь, поэтому Рыжка дала себя уговорить. Вдоль живой изгороди она подкралась к миске и стала жадно уплетать кашу, поминутно поднимая мордочку и косясь на скамейку.
— Ты видишь, она глаз с тебя не спускает, — сказал папка. — К чужим людям она ужасно недоверчива, и это очень хорошо.
Рыжка была испугана и чувствовала себя неуютно, она даже оставила немного каши в миске и, когда я стала влажной тряпочкой вытирать ей нос, все время дергалась, норовя вырваться. Прежде чем я успела ополоснуть миску, она умчалась на косогор, и этот пан доцент сказал:
— Ну, такого я еще не видывал.
— Не огорчайся, мне тоже не доводилось, — утешил его папка, но так как в этот момент вернулась мама с нашей Ивчей, которая тащила корзину и делала вид, будто все шампиньоны собрала она одна, он встал и добавил: — Вот возвращаются остальные косулеводы.
Потом началось большое представление, в котором главную роль играла Ивча. Она почему-то вбила себе в голову, что этот папкин товарищ не иначе как доктор из ветеринарной больницы, который приехал к нам за Рыжкой, и, войдя в дом, громко сказала:
— Доктор — цыпки.
Мама смутилась и погнала ее наверх в комнату, чтобы она не позорила всю семью перед гостем.
Родители дотемна разговаривали с гостем на дворе, я читала, а Ивча откручивала Вольфу голову.
— Рыжка еще придет поесть каши, раз не могла поесть спокойно, — сказала она. — Тут все время кто-нибудь на нервы действует.
— Да. Главное, ты, — оборвала я ее. — Чего зря болтаешь, ведь к нам никто и носу не кажет.
— А «трабант» воняет, — снова вступила Ивча. — Рыжка переносит только Артура.
— Ты лучше напрямик скажи, — посоветовала я ей. — Ты дуешься потому, что уехала бабушка. Что тебя никто не будет жалеть. Не волнуйся. Если хорошо попросишь, я сама натру тебе морковки, и даже с яблоком. Оставь Вольфа в покое. Ты хочешь совсем открутить ему голову?
— Со своим Вольфом я могу делать все, что захочу, — отрубила Ивча. — Что такое доцент?
— Это такой человек, который в тыщу раз умнее тебя, — объяснила я. — Не приставай, я хочу почитать. Или окно открою. Слышишь, как летают павлиньи глаза?
— Ужасная дурость, что нам надо опять в школу, — сказала Ивча. — Если бы я была волшебником, я б сделала так, чтобы снегу навалило метра на два. — Она тяжело вздохнула и наконец повернула голову Вольфа туда, где ей и положено быть. — Хоть бы появился тот кролик, что выпрыгнул из коптильни на нас с дядюшкой. Так ведь и он не появляется.
— Может, у него тоже начинается школа. Что тебе до кроликов, ты ведь теперь разводишь пауков.
— Пауки умнее, чем все доценты. У меня есть один, за дровами, он сплел такую паутину, что даже у принцесс нет такого кружевного платья.
— Ну, корми его, корми, — сказала я. — Как вырастет, укусит тебя, вот увидишь.
— Тебя саму укусит! А этот паучок ярко-зеленый, — отбрила меня Ивча.
— Да ты что! — удивилась я. — Ты уже знаешь, что такое зеленый цвет? Вот это сюрприз! Ты всегда говорила «травковый». Наш Ивоушек делает успехи.
Сколько-то мы еще так пикировались, пока наконец не затарахтел «трабант» и не напустил чаду. Родители вернулись в дом, и мама сказала:
— Ты никогда не предупредишь, что кто-то должен приехать. Хорошо еще, что это нормальный человек.
— Да, хотя он иногда и выкидывает номера, как любой шахматист, но в общем-то терпеть можно. Не говорил бы каждому в глаза того, что думает, давно был бы профессором.
Мы притихли, как мыши, и думали, что родители не вспомнят про нас. Но Ивче понравилось слово «доцент», и ей, должно быть, захотелось отомстить мне за «травковый» цвет, поэтому она начала на меня покрикивать:
— Доцент, вставай! Доцент, беги! Гуси гонятся за нами!
Это она опять намекала на то, что однажды мы ставили дома спектакль и мне надо было сказать: «Бежим, гусары гонятся за нами». А поскольку я не такая артистка, как она, я перепутала гусаров с гусями.
Я запулила в Ивчу маленькой подушкой, но вместо Ивчи попала в Вольфа, он упал на пол с ночного столика и издал звук, точно кошка, когда ей наступают на хвост.
А снизу тут же донеслось:
— Что там еще? Ну-ка спускайтесь в холл.
Внизу папка сказал:
— Я удивляюсь вам. И это сестры, да? Одна глупее другой. Без комментариев. Да, начинается школа. Если бы не школа, самое большее, на что вы были бы способны, это подметать листья где-нибудь у почты. С этим вы, пожалуй, справились бы. А у вас все условия для того, чтобы вырасти толковыми людьми. Но иногда, как ни говори с вами — то ли по шерсти гладь, то ли против шерсти, — вас ничем не проймешь. Если и живете в лесу, это еще не значит, что вы должны одичать. А ты, — он указал пальцем на меня, — вместо того чтобы учить сестру уму-разуму, сама дуреешь заодно с ней. Спроси у мамы, что она умела делать в твоем возрасте. А что умеешь ты? Ивуша, марш за водой, Ганка — живо за дровами!
Все это время, пока нам читали нотации, Ивча делала такой смиренный и серьезный вид, будто на спине у нее вырастают крылья, а у меня — по крайней мере, на одной ноге — лошадиное копыто.
Прежде чем мы успели справиться с заданиями, мама на кухне приготовила шампиньоны. Из кухни разносились запахи по всему холлу — у папки в носу тоже защекотало, и он уже не выглядел таким свирепым, как за минуту до этого.
А если по справедливости, папка не совсем прав: Ивча хотя и маленькая, а уже связала для Вольфа жилетку, а я вяжу себе второй свитер. Не так плохо мы и учимся, во всяком случае, я так считаю. Но мы знаем папку больше, чем ему кажется. А главное, маму, которая часто, когда он поучает нас, говорит: «Сдерживай себя хоть немного и выбирай выражения». Конечно, мне надо было объяснить, что Ивуша надулась, как мышь на крупу, потому что решила, что этот человек пришел из-за Рыжки. Но я подумала — лучше промолчать.
Ивча вертелась в кухне вокруг мамы и, наверное, хотела показать, что знает и умеет многое — не только кормить пауков и кидаться Вольфом, и поэтому нарочно разговаривала с мамой очень громко:
— Мам! А если бы мы вдруг перепутали и к нам в шампиньоны попала бы хоть одна бледная поганка, мы что, все бы умерли?
Я слышала, как мама сказала:
— Тихо, помолчи!
— Но я никогда не ошибусь, — продолжала Ивуша, — я знаю, что на лужку бледные поганки не растут, там растут только шампиньоны, а бледная поганка может просто случайно на луг забрести. Но я бы все равно это заметила, я всегда шампиньоны выкапываю, чтоб посмотреть, не растет ли он из мешочка, как поганка.
Я заметила, что папка только притворяется, будто читает газету, а на самом деле внимательно прислушивается к разговору. Только Ивуша замолчала, он встал, бросил газету на скамейку и, войдя в кухню, сказал:
— Один момент.
Взяв сковородку с шампиньонами, он вышел во двор. Мама сказала Ивче:
— Ну, доигралась, девочка, доигралась.
Папка вернулся с пустой сковородкой. Мама качала головой, а папка положил сковородку на полку.
— Шампиньоны — цыпки. Вы довольны? На ужин будет чай и хлеб с маслом.
Час спустя мы все уже смеялись над этим происшествием, а больше всех сам папка. А мама призналась:
— Я была уверена, что это шампиньоны. Трижды каждый со всех сторон оглядываю. Но когда наш маленький миколог разговорился в кухне, хотите верьте, хотите нет, я бы и ложки не смогла в рот взять.
И снова получилось так, что нашей Ивуше все прощается, и мы в хорошем настроении пошли спать. Проснулась я ближе к полуночи и сперва подумала, что мы забыли остановить наши страшные часы. Но оказалось — совсем другое.
Открыв окно, я увидела на залитой лунным светом луговинке Рыжку — казалось, уши ее касались звезд. Со шкурки стекало серебро, она нежно посвистывала, выпрашивая кашку. Я размечталась, что когда-нибудь она вот так же вернется ко мне, хотя бы во сне. Вместе с луной, со звездами, белесым маревом над рекой, которое под утро разорвется в клочья и превратится в ничто.
Река покрылась палой листвой, с дубов дождем сыплются желуди, а с крон лиственных деревьев взвиваются цветные огоньки. Только ольхи осень словно бы не коснулась. И еще недотрог. Ольха по-прежнему стоит сочно-зеленая, недотроги цветут как сумасшедшие, и в их темно-красных чашечках копошатся лохматые шмели.
Когда дует ветер, он гонит из леса к реке целый вал опавшей листвы, и такой ветер Рыжке совсем не по нутру. Может быть, он относит от ее носа все запахи, потому Рыжка чувствует себя неуверенно и сразу же прячется в живой изгороди.
Еды у нее повсюду хоть завались, а главное — в лесу, где полно сочных земляничных листьев, малинника, ежевики и других растений, которых нет даже в атласе. И что интересно: в лесу видимо-невидимо почек, которые появились на ветках подрубленных деревьев. Рыжка всласть схрупывает их вместе с кончиками побегов.
А те запасы, которые мы заготавливаем для нее на худшие времена, ее совсем не интересуют, лишь изредка после кашки она щипнет клочок сена и так, для вида, сжует его. Ее уже ничем надолго не удержишь возле дома — похоже, она стыдится своей облезлой шкурки.
С тех пор как начались занятия и всякие школьные обязанности, все изменилось. Рыжкина история стала казаться нам очень давней, и, если бы я собственными глазами не видела всего, никакая книжка и ничто другое не убедили бы меня, что эта красивая и большая косуля, которая приходит из леса к нам в гости, та самая Рыжка, в прошлом ногастый и волосатый комочек, покрытый клещами, с черной от запекшейся крови головенкой.
Пипша тоже нас не навещает. Наверное, улетел с семьей туда, где легче пережить зиму; мы, конечно, беспокоимся, как бы он не покалечил себе крылышко, крылышко у него было не совсем еще в порядке, — он летал как-то враскачку, как трясогузки, и, усаживаясь, не мог его сложить.
Не все зяблики отлетают в теплые края, и, возможно, Пипша просто переселился куда-то поближе к деревне. Может, он понимает, что мы живем здесь ради Рыжки и что ежедневный приезд сюда влетает папке в копеечку.
Так пробегают день за днем. Нам приходится вставать на целый час раньше, чем в городе, но нас это ничуть не расстраивает. Иногда появляется Рыжка еще до того, как мы уезжаем в школу, но бывает, и не приходит. Заявляется она вечером, почти затемно, и ей хватает лишь капли каши. Мне кажется, она приходит скорей обнюхать свою розовую миску, чем поесть досыта. А стремительная она как никогда. Прямо с места переносится через живую изгородь, а если ей что-то не по нраву, стрелой взлетает на косогор. Папка говорит, что благодаря каше она, несомненно, во много раз сильнее, чем другие косули, которых Рыжка наверняка разыскивает: когда она появляется, в шерсти у нее полно сухой хвои и колючек, а нос облеплен паутиной.
Возможно, она заходит все глубже и глубже, потому что теперь, как опала листва, лес словно поредел — видно далеко-далеко насквозь. Мы теперь ничего не знаем о Рыжке, разве то, что она приходит к нам. Где она, как проводит целый день и ночь, знает только она. Папка говорит, что именно это и есть самое мудрое — Рыжка живет по своему разумению.
В субботу утром папка ушел в деревню за газетами, а Рыжка пришла только после восьми. За ночь немного подморозило, и некоторые недотроги сильно пострадали из-за того, что в них полно воды. Нежданно-негаданно этим прекрасным растениям пришел конец, длинные стебли не выдержали тяжести цветов и упали как подкошенные. Рыжка сунула нос в миску с кашей, пособирала на лужку немного листиков и позволила маме вычесать ей шубку. На щетке остался лишь пучочек длинных рыжих шерстинок: теперь Рыжка стояла перед нами во всей своей косульей красе — в зимней серебряной шубке, с сердечком белой шерстки вокруг задика, с черными длинными кисточками пахучих желёзок на ногах, стояла, словно какая-то косулья принцесса.
Должно быть, за ночь она совсем скинула старую шерсть и, будто бы сознавая, что с ней произошло, важно прохаживалась по луговинке, демонстрируя всем нам свои танцевальные шаги — от лошадиной рыси и внезапных прыжков в сторону, когда она умудряется перевернуться в воздухе, до торжественного пружинистого шага, словно участвует в каком-то смотре косуль.
Папку, возвращавшегося из деревни, Рыжка учуяла, наверно, еще у плотины. Она обежала дом, выскочила на дорогу и с минуту стояла, принюхиваясь и подняв мордочку, но потом успокоилась и возвратилась к нам.
— Рыжка, ты ужасная пижонка, — приветствовал ее папка.
Он хотел погладить ее, но она отпрянула в сторону, встряхнула головой и тут же вырвала из живой изгороди большой пук малинника.
Все на ней так и лоснилось, тело так и пружинило. Мы с Ивчей дрожали в свитерах, а на Рыжке будто было написано, как ей приятен утренний морозец.
— Пап, в лес нам можно? — спросила Ивча.
— Естественно, — ответил папка. — Ступайте и принесите каких-нибудь опят, если найдете. Но на Рыжку не обращайте внимания и не зовите ее. Оставьте ее, пусть делает что ей нравится.
Ивча надеялась, что Рыжка, увидя, как мы идем в лес, потопает за нами, так бывало прежде, и я, конечно, была бы счастлива с ней погулять. Только Рыжку ничуть не занимало, что мы идем в лес, хотя Ивча, не послушавшись папку, посвистывала и тихонько звала:
— Рыжка, Рыжка!
Мы бродили по лесу, и видно было, как Ивче грустно оттого, что Рыжка начинает жить по своему разумению. А совсем наверху, под скалами, где начинается еловая и сосновая чаща, мы уселись и стали глядеть сквозь редкий лес на речку, на противоположную сторону, на рассеченные камни высоко над рекой, которые были похожи на окаменелые зубы допотопных ящеров.
— Я не люблю ни зиму, ни осень, — сказала вдруг Ивча.
— Почему? — удивилась я. — Будешь кататься на санках, на коньках или ездить на бобслее. Когда здесь выпадет снег.
Ивча смотрела на мышелова, который кружил за скалами и пронзительно свистел.
— В эту зиму не будет никакого снега, — сказала Ивча. — Будет только слегка подмораживать, и листья ежевики останутся зелеными.
— Чего ты боишься? — спросила я. — Думаешь, у Рыжки не будет еды? Или ей будет холодно? Ты же видела, какую она себе купила шубку.
— А почему папка говорит, чтобы я ее не подзывала? — продолжала Ивча. — Я же никому ничего не сказала, я держу свое слово, чтобы никто ее не пугал и не приходил на нее смотреть.
— Я знаю, ты держишь клятву, — ответила я.
— Тогда почему папка так говорит?
Вдруг за ежевикой, за спиной у нас, что-то зашуршало, и мы увидели, как с косогора, открыв рот и шумно сопя, мчится наша Рыжка. Она пронеслась мимо нас и устремилась в сосновую рощу. В ту же минуту мы услышали, как скатываются со скал камешки, что-то пискнуло, и следом раздался топот и треск ветвей.
Ивча испуганно схватила меня за руку, и вот по траве, по сорняку под скалистым откосом мчится в чащу большое стадо косуль, и больших и маленьких, с ощетинившимися белыми «зайчиками» на шкуре и торчащими ушами, которые так и мелькали в сухой прошлогодней метлице, а совсем впереди неслась старая косуля с длинной шеей.
Я не могла точно сказать, что косуля, бежавшая первой, была наша Рыжка, — в стаде бежало по крайней мере с десяток похожих на нее косуль, серебристо-седых, стремительных, настороженных, а среди них и другие косули, побольше и покостлявей.
Когда Ивча опомнилась, она отпустила мою руку:
— Вот видишь. Никто не хочет ее, и она все время одна. Они прогнали ее.
— Глупости! Подул ветер из лесу, косули нас почуяли и испугались. Почему ты так уверена, что та, первая, была Рыжка?
— Я же всегда узнаю ее, — ответила Ивча. — Это была она, нечего мне тут накручивать. Она хотела подружиться с ними, а они ее прогнали.
— Ну и что? Тебя никто никогда не прогонял?
Ивча встряхнула головой.
— Я бегу, когда хочу.
Она бы снова принялась спорить, поэтому я напомнила ей, что нам надо еще собрать опят, и, когда она в ответ фыркнула, точно Рыжка, понюхавшая однажды шелуху от картошки, я сказала:
— Я иду, но тебе вот что скажу. Где косули-девочки, там и косули-мальчики, не волнуйся.
Ивча тут же встала и пошла за мной, она рылась в листве и делала вид, что ищет опенки. Я оставила ее в покое, потому что знала: она очень скучает по Рыжке и едва сдерживается, чтобы не разреветься. Мы вышли на опушку елового леса, где много сгнивших пней и где найти опенки легче, чем в листве. Но здесь были только старые грибы с заплесневелыми шляпками, словно их кто-то посыпал мукой. Мы искали грибы и на опушке осиновой рощи, там раньше у Рыжки были норки, когда она еще боялась отходить далеко от дачи. Ивча плелась за мной, свесив голову. Я нашла несколько свинушек с крепкими здоровыми ножками, но вдруг что-то в чаще зашуршало, и прямо перед моим носом выскочила из травы и ежевики Рыжка, изо рта у нее свисал целый пучок молодых опенков. Ивча ничего не услышала, она не отрываясь глядела в землю, а я от этой встречи совсем обалдела — я ведь думала, что Рыжка давно уже где-то за горами, за долами.
Рыжка стояла передо мной, жевала опенки и смотрела на нас, а на ресницах у нее была паутина.
— Рыжка, — позвала я тихо.
Только тут Ивча заметила, что мы не одни, и остановилась с открытым ртом. Я подняла палец, чтобы Ивча, чего доброго, не бросилась к Рыжке и не напугала ее; я тоже не подходила к ней и не шевелилась, пока Рыжка не повернулась и не вошла опять в траву. Теперь грибы уже не торчали у нее изо рта, она снова зашарила носом в траве, а когда подняла голову, я разглядела, что за эту минуту она успела найти и сорвать новую гроздь.
Я посмотрела под ноги и вдруг увидела, что шлепаю по целому кругу молодых опенков — с закрытыми шляпками, на толстых пузатых ножках. Пока я наполняла грибами корзинку, Рыжка не отрывала от меня глаз и спокойно жевала, как бы говоря: «Эх вы, грибники, не видите разве, что сейчас опенки растут только в высокой траве?»
Ивча присела на корточки и подперла ладонями подбородок. Из сухой метлицы высовывалась ее голова в мамином платке в горошек. Она в упор глядела на Рыжку, словно бы хотела навсегда сохранить ее в памяти. Я стояла чуть ближе к Рыжке и хорошо видела, как Рыжка посмотрела Ивче в глаза, потом раз-другой сморгнула, и ее черные фонарики повернулись в мою сторону.
Она смотрела на меня не более минуты, но я поняла, что вижу Рыжку в последний раз, она пришла проститься со мной и с Ивчей перед большой дорогой в мир, к которому мы, люди, все время ищем ключик, и, когда думаем, что уже нашли его, снова оказывается — нет, он все еще не тот, не настоящий.
Рыжка повернулась и пошла. Она не бежала. Она уходила совсем медленно, все дальше и дальше, мы долго видели ее серебристо-серую спину, потом стройную длинную шею и, наконец, только ее смешные уши, постепенно исчезающие в стеблях травы.
Домой мы вернулись расстроенные, Ивча едва не плакала. Когда мы рассказали обо всем, мама не произнесла ни слова и папка был какой-то странный.
— Мне думается, — сказал он наконец, — что завтра мы двинемся отсюда, чтобы не мешать Рыжке. Поглядим вечером…
Но вечером Рыжка уже не пришла за кашкой.
Выпал первый снег и растаял, пошел дождь, ветер сорвал с граба и ольхи последние листья. Прилетели щеглы и выклевали семена из чертополоха, плотина гудит, когда высокая вода переваливает через валуны, а по совершенно черной реке проплывают близ берегов дикие уточки. Мы каждую неделю возвращаемся сюда, целые дни ходим по лесу и молчим. Все думаем о Рыжке: где она, как ей живется? А лес словно бы вымер. Мокрые листья скользят под ногами, и стоит такая тишина, что от нее в ушах звенит.
Только синицы остались нам верны. Прыгают по живой изгороди и клянчат семечки. Иногда прилетит весь вымокший поползень, упадет камнем между синицами, набьет полный клюв, а как вспорхнет — половину семян порастеряет.
За две недели до рождества подморозило, и выпавший снег уже не растаял. Когда мы приехали, на луговине было полно следов — тут явно рыскали зайцы да дикие кабаны. Но Рыжкин след, отпечатки ее копытцев, мы на снегу не нашли.
Папка набил рюкзак сеном, малиновым листом и сухими гроздьями рябины.
— Ничего не случилось, — сказал он. — Хорошо оденьтесь — и пошли. Если Рыжка не приходит к нам, мы пойдем к Рыжке.
Через минуту мы брели по снегу к верхней кормушке над скалами, где косули всегда находят что-нибудь поесть, потому что с другой стороны к этой кормушке можно подъехать на тракторе. Чем дальше мы углублялись в лес, тем больше обнаруживали следов косуль и зайцев, у нашей Ивчи весь нос был в снегу — она то и дело опускалась на колени и исследовала каждый звериный след.
— Здесь прошла наша Рыжка, — убеждала она нас. — Это ее копытца.
Мы остановились передохнуть на самом гребне. С этого места хорошо была видна вся долина, засыпанная снегом, под которым исчезла и гладь реки. Только шум плотины доносился сюда, слышно было, как она поет, а все вокруг было чистым, холодным и спокойным, и мне почудилось, что я гляжу на все это сквозь осколок льда.
Мы подошли к кормушке и убедились, что охотники не забывают зверушек. В кормушке было полно сена, в выдолбленном деревянном корытце блестели куски соли, а под яслями краснели обгрызанные яблоки. Повсюду было полно всевозможных следов, заячьих и косулиных катушек, и стебельки сена лежали на снегу.
— Вот видишь, Ивча, — сказал папка. — Голодная Рыжка или не голодная?
— Но ведь у нас сено лучше, — откликнулась Ивча. — И рябина, и шиповник. А еще я взяла три морковки.
И она стала вытаскивать из карманов одну морковку за другой.
— Ах ты, хитрюшка! — рассмеялась мама. — Надеюсь, хоть одну морковку ты оставила мне для супа?
Мы приготовили косулям большое угощение, и нам очень не хотелось уходить из леса.
— Пап, — позвала Ивча. — А Рыжка узнает, что это от нас?
— Обязательно, — ответил папка. — Узнает и скажет косулям: вот эту рябину и шиповник насушила для нас Ивча. Это моя подружка, она живет у реки; когда я была маленькой и больной и ноги мне не служили, она вставала каждый день очень рано и рвала для меня самую сочную травку.
Ивча внимательно выслушала и сказала:
— И еще листья. И одуванчики. И розы я ей тоже носила.
— Вот видишь. Я про это совсем забыл. Естественно.
Мама вздохнула:
— Интересно, очнутся ли после этого розы на будущий год.
А Ивча снова оглядела следы вокруг кормушки.
— Ганка, поди-ка сюда, — позвала она. — Смотри, здесь наверняка была Рыжка. Пришла, подергала сена, но оно ей не понравилось, потому что оно не наше.
— Может, Рыжка и проходила здесь, — подтвердила мама. — Поглядите на следы. Они ведут вниз, к скалам.
— Ты что, мама, она так никогда не ходит. У нее не такой длинный шаг, — возразила я. — Когда она шла, то, скорее, подпрыгивала.
А папка опять стал искать сигареты, которые нарочно оставил дома, и, не найдя их, сказал:
— Не это главное. Главное, что на свете теперь одним косулиным следом больше.
Вечером мы подожгли в камине кучу грабовых полешек, которые горят тихим голубым пламенем, и стали смотреть на языки; это намного интересней, чем телевизор.
Вот так мы сидели и слушали, как тикают наши страшные часы, но я знала, что все мы только и ждем, чтобы вскочить и выбежать, если случайно на дворе раздастся Рыжкино посвистывание. Но ничего не раздавалось. Лишь в камине трещали поленья, и в эти звуки вплеталось ворчание часов.
Я вышла в заднюю дверь, которая ведет в лес, закрыла ее, и мое лицо тут же облизало дыхание холодного ветра, что стелился по земле и увлекал за собой снежинки.
Вдруг позади меня оказалась Ивча. Она прижалась ко мне и шепнула:
— Нет ее? Не видишь?
— Нет.
— И не слышишь?
— Только ветер слышу, — ответила я.
— И я, — прошептала Ивча. — Знаешь, давай скажем что-нибудь ветру, пускай он передаст наши слова Рыжке, давай?
— Ну, скажи что-нибудь.
— А что сказать?
— Что хочешь. Что мы здесь стоим и шлем привет Рыжке и вообще всем косулям.
— Ладно. Так. Ветер… Рыжка… привет. Мы с Ганкой стоим здесь и посылаем привет тебе и твоим подружкам. Если ты не приходила к кормушке сегодня, ступай туда рано утром, мы принесли тебе разные… разные вещи. И морковку. Еще тебе шлют привет бабушка и дядюшка, они уехали домой, потому что дядюшка не переносит холода и у него ревматизм от спорта, от телевизора и от рыбалки. А мама с папкой сидят у камина, твою розовую миску я спрятала, кланяется тебе Пипша, у него трое птенцов, еще кланяются поползни и синицы, что все время у нас…
Ивча шептала все, что хотела сказать Рыжке, а ветер подхватывал ее слова и уносил в лес.
И в эту минуту я тоже вроде стала совсем маленькой. Я верила и до сих пор верю, что Рыжка слышала нас, слышали и другие зверушки, что живут в лесу, — косули, зайцы, дикие кролики, черные и рыжие белки, муравьи, всякие бессловесные твари, которые пусть иногда, но все-таки нуждаются в том, чтобы человек помог им, если им плохо, подал им руку и сказал: «Зверек, встань и живи».
Я верила, что ветер все сделает как надо. Ветер, который рождается высоко в кронах деревьев, летит над лесами и косогорами и затихает где-то далеко, в опустелых и заснеженных полях…
Я часто думаю о том, где лежит таинственная грань понимания между человеком и бессловесной тварью… Сквозь какой изначальный рай в сиянии давних дней пробегала стежка, по которой их сердца навещали друг друга?.. Однажды в некой музыке без слов проснется их заглохшее воспоминание, и зверек вглядится в лицо человека с ласковым доверием, а человек посмотрит ему в глаза с любовью и трепетом. Словно встретятся два приятеля в масках и с трудом узнают друг друга…
Марка автомобилей чехословацкого завода «Татра».
Перекидной способ прыжка.