Как надоели эти осы! Поговорить с ними не о чем. И шуток не понимают. Скажешь: «Смотрите, по небу крокодил летит!», взмывают в небо и ищут. Честно говоря, крокодилы мне нравятся больше.

— Боря!

Ничего себе голос! Так же и оглохнуть можно! Я, конечно, сколько ни рисковал оглохнуть, ни разу не получалось. А рисковал я часто. Можно сказать, ежесекундно.

— Боря!!!

По-моему, кричит кто-то глупый. Если этот неизвестный Боря на такую громогласину не отозвался, то он на другом краю света, или, по крайней мере, города. Я поднялся повыше — интересно стало. Кричала женщина с бигудями на голове, высунувшись из балкона. Лихо миновав её, я пролетел в комнату, исследовал обстановку и понял, что несчастный Боря — её сын. Конечно, я знал это и раньше, я же догадливый, но надо было убедиться. А то сказал бы вам, что эта тётенька зовёт свою дочь Боруэллу, а вы бы поверили. Только вот на всех школьных тетрадях было написано: ученика 6-го класса «Д» Бориса Веткина

— Борряа! Буоорьуааааа! Домой!!!

Я подсчитал — она кричит «Боря» каждые десять секунд. Настойчивая какая. Хотя по ней можно ориентироваться, как по кукушке! «Тётенька с бигудями, сколько мне жить осталось?»

— Буорьуа!!!

Интересно, зачем она его зовёт? Гуляет себе человек в недосягаемых для громкого голоса его мамы местах, наслаждается жизнью, а ему: «Боря, обедать!» или ещё что похуже.

— Бо-о-оря! Ты меня слышишь?

А! Так это проверка связи! Уважаемая мама уважаемого Бори, не слышит он вас ни капельки. Можете отправляться дальше по своим делам. Или возьмите громкоговоритель. Связь гораздо лучше, только вашему Боре ещё один экземпляр выдать надо. И проверяйте сколько угодно! «Буоря…» — будете вы кричать издалека. «Я здесь, мама», — будет кричать Боря неизвестно откуда.

Голос Бориной мамы немного изменился. Она глухо звала уже какого-то «Порю». Ну, наконец, устала! Оказалось, нет. Наклонив голову, она снимала бигуди и продолжала концерт одного имени. По-моему, она уже просто привыкла и простоит так на балконе не одно тысячелетие, как древнее изваяние.

Пора! Дальше тянуть некуда. Уже и соседи начали возмущаться и громко закрывать форточки, балконы и уши. Уши они, конечно, закрывали достаточно тихо, но при этом громко говорили: «Сколько ж можно!». Одним словом, пора!

Я снова прошмыгнул с балкона в комнату — надо было обеспечить самое правдоподобное звучание. Набрал в лёгкие побольше воздуха… Я так образно говорю — набрал воздуха, на самом деле я это делать не умею. Так вот, набрал воздуха, и…

— Сегодня мы получили довольно необычное поздравление, — поставленным голосом диктора радио сказал я. — Адресовано оно Веткиной Надежде Петровне.

И сделал многозначительную паузу. Я немного рисковал, хотя в такие минуты человеку сложно вспомнить, что радио выключено

Надежда Петровна с глупым выражением лица ворвалась в комнату. Я в это время бубнел что-то неразборчивое — нечего зря напрягаться. И, пока Борина мама не пришла в себя, продолжил.

— Коллектив нашего предприятия поздравляет Надежду Петровну с днём рождения, которое состоится ровно через двести тридцать семь дней.

Я, конечно, видел отпавшие челюсти…

Дальше по тексту нужно было говорить произвольно-поздравительные глупости.

— Надежда! — бойко продолжил я. — В этот радостный день нам охота тебе пожелать, чтобы всё, что задумано — сбылось стократно. Ты — прекрасный сотрудник и просто отличная мать. Поздравлять нам тебя, несомненно, приятно! Вот такое (вежливо улыбнулся голос диктора) поздравление. Что же, Надежда Петровна, мы в свою очередь тоже поздравляем вас с… наступающим праздником и включаем заказанную для вас песню «В лесу родилась ёлочка».

Дальше всё было именно так, как я и предполагал. Борина мама неподвижно простояла, пока не закончится песня… и бросилась искать календарик.

Я же всё рассчитал! Я специально ошибся на пару дней! Теперь она будет вести подсчёты и, думая, что сбилась, пересчитывать снова. Тут уж не до Бори. Да, кстати! Надо бы его разыскать. Так, на всякий случай.

— Ну что, Лопата… — грозно насупившись и пыхтя, сказал мальчишка.

— Как ты сказал? А ну, повтори!

— Повторяю для глухих. Лопата. Старая, ржавая лопата. Без ручки, — повторил мальчишка, старательно выговаривая слова.

Я посмотрел на того, которого нарекли огородным приспособлением для взрыхления почвы. Отметил сходства: грязь на одежде и не только… Собственно, на этом сходства и заканчивались. Может быть, я просто чего-то не понимаю?

Нашёл Борю я не сразу. Уж больно много почестей — с них ещё и гонорар за исполнение песни стянуть бы. Они со своей крикливой мамой сбили все мои планы! А в моих планах было построение планов на следующий день. Теперь я совсем не знаю, что мне завтра делать. Я понимаю, что Боря виноват только косвенно… По-моему, стоит заняться его перевоспитанием. Как перевоспитывать, разницы нет, главное, чтобы получилось не похоже ни на что! А у меня это обязательно получится, я ведь умный.

— Если я и лопата без ручки, то ты… Отвёртка погнутая!

Странные, странные ассоциации у Бори…

— Ну и пускай отвёртка погнутая! Я тебя, лопату, так в землю завинчу, век выбираться будешь!

— Ага, жди! Да тебя забросят куда подальше, чтобы никто никогда не нашёл!

— Если я и отвёртка, то прямее всех прямых. Может, ты хочешь попробовать согнуть? Что, боишься, да? — и пошёл в наступление.

Эй, вы чего…

— А чего он! — Боря удивлённо переглянулся с Отвёрткой.

Вот я это да… Вот я это ой!

«Ом-м-м», — протяжно завыл я, вспоминая, как именно выглядит лотос. Говорят, очень этот цветок помогает в стрессовых ситуациях. Я медитировал минуты две, пока меня не перебили.

— Ты чего мычишь? — шёпотом спросил Боря и попытался дотронуться до меня пальцем. Если бы я мог сесть, я бы сел. Или упал…

— Ты что, видишь меня?

Боря быстро-быстро закивал.

— Ну и какой… я?

— Вот, вот такой вот, — сказал Боря и вывернул руки странным образом. Не хотел бы я себя увидеть в зеркале, честное слово!

— А ручки там, ножки всякие у меня есть?

Боря задумался и внимательно посмотрел на меня.

— Сейчас есть. А теперь — нет. Ой, руки снова появились! Но ты не беспокойся, — успокаивающе сказал он. — У тебя всего остального, очень разного — много.

И правда, о чём тут можно беспокоиться! Лучше бы я оказался бесформенной массой…

— А теперь на зелёный туман похож. Ты пока что не меняйся… Пожалуйста.

— Я постараюсь, — сказал я и почему-то замолчал.

И Боря замолчал тоже, лишь немного виновато на меня смотрел.

Даже ветра не было слышно. А уж он поразговорчивей меня будет.

— У тебя мама замечательная, — буркнул я, чтобы хоть что-то сказать.

— Ты мою маму знаешь? — удивлённо спросил Боря, приподняв брови.

— Знаю-знаю, — торопливо сказал я. Нет, не лучшая тема для разговора… — А куда этот Отвёртка провалился?

— А, — ухмыльнулся Боря. — Убежал, когда ты мычать начал. Видел бы ты его!

Мальчишка несколько раз мечтательно махнул руками по воздуху. Боец…

— Слу-у-ушай! — заинтересованно воскликнул он. — А ты-то откуда появился?

— Сейчас или вообще?

— Вообще!

— Вообще — я не появлялся.

— Так не бывает!

— Почему? — мне действительно стало интересно, почему это я не мог вдруг просто быть — и всё.

— Таких, как ты, или придумывают, или заколдовывают. Ты же волшебный!

— Нет, я самый обыкновенный!

— А я говорю — волшебный! — Боря довольно улыбался.

Всегда так: что-то необычное должно быть волшебным. Значит — кем-то придуманным. А я вот не появлялся, не возникал, не формировался!

— Да ну тебя! — заворчал я и отвернулся. Если, конечно, зелёные туманы умеют отворачиваться.

— И всё-таки это неправильно, — задумчиво произнёс Боря. — А давай я тебя вот сейчас придумаю!

— Придумывай, — безразлично сказал я.

— Закрой глаза, — строго приказал мальчишка. Да откуда у меня… Впрочем, я решил не спорить и делать то, что говорят. Через несколько секунд я услышал хихиканье.

— Открывай, — донеслось сквозь смех.

Я открыл глаза.

Посмотрел на Борю. Снизу вверх. Чего это у него такое хитрое выражение лица?

Потом — на себя. И снова на Борю — недоумённо и испуганно.

В тех штуках, которые мне приказали закрыть, а потом открыть, предательски защипало.

— Ну зачем было придумывать меня девочкой? — обижено захныкала я и топнула ногой. С моей головы в это время слетел неаккуратно придуманный бантик.

— Я нечаянно, — изрёк Боря таким голосом, будто мечтал о таком превращении всю жизнь.

Я размазала слёзы по лицу и посмотрела на своего мучителя добрыми, честными, невинными глазами.

— Что именно нечаянно?

— Придумал тебя с немытыми руками. Теперь ты как Золушка детсадовского возраста. Где-то у меня носовой платочек валялся…

— А ты уверен, что он чище моего лица и рук?

Боря внимательно посмотрел на меня и тут же перестал рыться в карманах.

— Действительно, — сказал он уверенно. — Так даже лучше.

— Не лучше, не лучше, не лучше! — запрыгала я вокруг Бори, всеми силами пытаясь показать, как мне плохо. — Я не понимаю, чему ты вообще радуешься? Всё, хватит играться. Придумывай меня обратно. Срочно.

— Да ну, — надулось это наглое создание. — Так неинтересно.

Я запрыгала ещё бодрее, и стала при этом дёргать Борю за свитер:

— Придумай-придумай-приду-у-умай!

— Не скачи ты, мелочь пузатая, — приказным тоном сказал Боря. — А то второй бантик свалится.

— Делов-то! Свалится второй — останется третий. Можешь даже на память себе оставить его потом. Не отвлекайся. Давай. Ну?

Боря сделал круг, осматривая меня со всех сторон. Я показала ему язык, а потом — кулак. Да что там говорить — кулачок. Кулачишко. Нет, чтобы придумать меня грозным, могучим, всевидящим, всезнающим! Хотя это уже перебор — куда ещё больше всезнающим-то быть?

Я поспешно убрала кулак, сцепив руки за спиной, чуть наклонила голову набок и мило улыбнулась. Боря в ужасе отступил на два шага. Действует! Я улыбнулась ещё шире и часто замигала.

— Боренька, — тихо сказала я голосом ангела. Собралась продолжить речь, но этот придумыватель осмелился меня перебить.

— Надо же! — присвистнул он. — Такая маленькая, а уже кокетничает.

Я не подала виду, хотя была оскорблёна до самой глубины моей туманной сущности.

— Боренька, — повторила я, всё так же улыбаясь. — Бандит ты малолетний. Или превращай меня обратно, или я сама тебя превращу. По твоему же негуманному методу. В дневник двоечника. Того самого, который странички с двойками вырывает.

Конечно, до настоящего дня я ещё никого ни во что не превращала. Не то, чтобы не умела… Просто не было повода. Вдруг получится? Я тут же попыталась превратить пробегавшую мимо кошку в мышку, но бездомное домашнее животное даже окраса не поменяло. Что же, придётся быть самокритичной. Не мой день!

А вот у Бори вся радость мигом прошла. Он посерьёзнел, задумался. Присел на бордюр, схватился за голову. Наконец-то! Сейчас, сейчас меня превратят обратно… Боря, думай скорее!

И знаете, что он надумал?

— Не. Не надо в дневник. Ты меня лучше в отличника преврати, ага? Можешь даже не сразу, а постепенно. Я не обижусь. С географии начни, у меня там сплошные джунгли. А дома из-за этого — субтропический климат. Папа жару даёт, ещё и как! Заставляет два круга вокруг дома оббежать. А потом мама сезон дождей устраивает.

— Плачет, что ли? — удивлённо спросила я.

— Нет. Мыться заставляет. Представляешь?

Я не представляла. Ещё ни разу в жизни не мылась. Дождик, снег — всё это всегда проходило сквозь меня, не задерживаясь ни на секунду. Только дождик задумчиво или весело звенел, а снег любил петь колыбельные… Но Боре я сказала:

— Представляю. Ничего себе! Как они себе это позволяют? Ты в гринпис не жаловался?

— Ещё нет, — задумчиво сказал Боря. — А тебе действительно хочется превратиться обратно?

— Смеёшься? Всю жизнь об этом мечтаю! То есть уже все двадцать минут моего внезапного превращения! Что может быть хуже, чем быть пятилетней девчонкой? — спросила я Борю. — Причём вредной.

— А вредность откуда взялась? Этого я не придумывал!

— За работу по пребыванию в теле пятилетней девчонки вредность всегда дают. И молоком поят, не кипяченым, и… Список я позже предоставлю, тетрадь общую для этого найти надо. Лучше две.

— Не знаю, как у вас, а у нас за вредность бьют, — неудачно пошутил Боря. — Так как насчёт превращения в отличника?

— Неэтично, — сказала я. — Меня совесть заест.

Не могу же я сказать, что не я не колдун, правда? Да и вдруг эту отговорку ещё когда-то придётся использовать. А я такая, предусмотрительная.

— Ну ладно, — сказал Боря. Я облегчённо вздохнула. — Приготовься, превращаю.

А что мне готовиться? Я поправила бантик, подтянула сползший носок и плюнула. Три раза через левое плечо. Потом три раза через правое, на всякий случай.

— Ты чего это? Я что-то не так превратил? Неужели я создал плевательную биологическую машину? — испуганно затараторил Боря, когда я на всякий случай принялась повторять эту процедуру пятый раз. При этом его серьёзное лицо со сдвинутыми бровями и взглядом бывалого гипнотизёра сменилось глупым и озадаченным.

— Всё нормально, — успокоила я его. — Продолжай в том же духе. Только эффективнее, пожалуйста. И поднимись с бордюра, кто же важную работу сидя выполняет?

— Много кто, — насупившись, сказал Боря. Но с бордюра поднялся.

Хотя зря я это ему сказала — теперь он снова был выше меня, приходилось задирать голову вверх, и я чувствовала себя при этом очень неуютно. Кем я была, кем я стала? Ничего. Терпеть оставалось недолго.

Боря снова свёл брови и внимательно посмотрел на меня. Я засмущалась и переступила с ноги на ногу. Боря отошёл подальше, чтобы я по его ногам больше не топталась, вытянул вперёд руки, растопырил пальцы и продемонстрировал процесс лепки абстрактной фигуры из воздуха.

— Это виноград! — закричала я, радуясь своей сообразительности.

— Что? — недоумённо спросил Боря, не опуская рук.

— Ничего, — сказала я, поняв, что до скульптора ему так же далеко, как и до гипнотизёра. — Трудись. Родина вас не забудет.

— А ты почему не превращаешься?

Тогда я перестала себя обманывать, и признала, что до волшебника Боре так же далеко, как и до скульптора.

— Как ты меня превращаешь, так я и превращаюсь, — ехидно сказала я писклявым девчоночьим голосом. — Ещё немного, и я зареву с досады. Громко.

— Ладно-ладно, — беспокойно сказал Боря. — Сейчас превращу, я уже настроился, как следует. Получится лучше, чем было.

— Лучше, чем было, не надо. Верни мне утраченное, грабитель!

Прошло пятнадцать минут, затем полчаса. Я всё ещё смотрела снизу вверх. Я не менялась! Боря мрачнел, ходил вокруг кругами, подпрыгивал, выкрикивал все известные по мультикам заклинания. Мимо нас прошла моя сверстница (вот как мне, видимо, теперь придётся говорить), и спросила, во что мы играем, и не возьмём ли ёё в игру тоже. Я сказала, что я не девочка, а злой карлик-вампир. Моё озлобленное лицо, видимо, её убедило, и она с криком «Убивают!» убежала звать маму. Я хотела ей вдогонку напомнить, что в таких случаях лучше кричать «Пожар!», но мне было не до этого.

— Боря, — тихо и обречёно сказала я. — Когда ты превращал меня в первый раз, то так не прыгал. Ты тогда вообще ничего не делал. Просто превратил, и всё.

— Знаю, — сказал Боря и опустил глаза. — Извини… Понимаешь, для этого нужно вдохновение, что ли! Я смогу! Только позже.

— Насколько позже? — спросила я, и Боря честно пожал плечами.

— Я же никогда раньше не превращал, — виновато сказал он.

— А я никогда раньше не была девочкой, — грустно добавила я.

— Ты подождёшь… немного? — неуверенно спросил Боря.

— А куда мне деваться? Нет, действительно, куда мне деваться-то? Маленьким девочкам нужны тепло, уют и дом, как минимум. Ты ведь не дашь мне умереть голодной смертью?

Шагать по улице было здорово! Конечно же, если попытаться забыть о том, в роли кого ты шагаешь. И я ненадолго забывала. Ненадолго — потому что очень скоро я обнаружила ещё одно Борино упущение. Трудно было не заметить! Он мне сандалии придумал на полразмера меньше, чем требовалось. И, пока Боря увлечённо что-то рассказывал, я остановилась, разулась, сняла один носок и осторожно поставила босую пятку на асфальт.

Ногти на ногах были давно не стрижены. Ну, Боря!

Асфальт оказался тёплым, шершавым и очень приятным. Раньше я часто разговаривала с ним, и эти разговоры были похожи на беседы с морем. Не по звуку, а по настроению, характеру. Тёмный, для кого-то даже мрачный асфальт и прозрачное море были светлыми. Добрыми… «Привет…» — шепнула я асфальту. Но он молчал. Хотя привычного потрескивания, похожего на хор кузнечиков, я тоже не услышала. Чтобы не расстроиться, я быстро стянула второй носок, засунула оба в карманы платья (хоть о них Боря не забыл!), и, размахивая сандалиями, побежала вперёд.

Боря был так увлечён разговором, что моего отсутствия не заметил.

— …а потом покажу тебе мои стратегические разработки по сведению с ума моего одноклассника, ну, ты его видела. Там, конечно, много чего продумывать надо. А что про тебя сказать, я уже знаю, с артистичностью у тебя вроде бы всё в порядке. Даже слишком… Тебе мама обрадуется! Она гостеприимная. Даже очень. Однажды к нам почтальон пришёл, чтобы поздравительную открытку-телеграмму отдать, так она его, то есть её, в гости умудрилась пригласить, и они вместе варили ужин, а потом его ели, и пока весь не съели, не остановились. Даже мне не оставили. А ещё…

Я приподнялась на цыпочках и дёрнула Борю за рукав. Он замолчал, остановился и посмотрел на меня. Я некоторое время сомневалась, говорить или нет. А потом сказала негромко:

— А ты знаешь, что асфальт — это застывшее море?

— А ты знаешь, что море — это растаявшее небо? — так же тихо спросил Боря.

Дальше мы долго шли молча. Перед светофором Боря протянул руку, и я крепко за неё схватилась.

— Как старший, — сказал я. — Я просто обязан перевести тебя через дорогу!

И мы рассмеялись.

Но ещё смешнее мне стало потом, когда мы перешли на другую сторону. Хотя мне было вовсе не до смеха. Ничего особенного там не было, кроме витрины магазина. Казалось бы, что может быть смешного в обычной, хорошо вымытой витрине? Отражение! Я взвыла не хуже Бориной мамы.

— Буорьаааа! Веснушки, значит, да? Ты же мне на лице муравейник устроил, тоже мне, гений чистой красоты!

— А, по-моему, вполне хорошо, — сказал Боря, внимательно посмотрев на моё лицо. — Даже можно было побольше. Нос разукрашен не полностью.

— И рыжие волосы?

— Огненные, — мечтательно сказал Боря.

Он ещё и радуется! Я в ярости вырвала волосок с самой макушки, случайно ойкнула, демонстративно разорвала его пополам, бросила на землю и вызывающе посмотрела на автора, как бы глупо это ни звучало, меня.

— Война? — зарычала я.

— Я сдаюсь, — улыбнулся Боря.

Он ещё и улыбается! Только почему-то воевать мне сразу расхотелось (а то он ещё откажется меня обратно превращать), и я сказала упавшим голосом, предполагая, что вопрос останется без ответа:

— Кто вообще просил превращать меня в девочку?

— Ты! — невозмутимо сказал Боря.

Ну как с такими спорить? Я только махнула рукой, и побрела, не оборачиваясь.

— Я создал не плевательную, а высокоинтеллектуальную машину! Она интуитивно бредёт в нужную сторону! — довольным голосом сказал Боря.

— А я просто мысли твои читаю, — мрачно сказала я, пытаясь напугать Борю.

Но он только недоверчиво хмыкнул и растрепал мои волосы, тем самым окончательно сбив бантики:

— Фантазёрка!

Раньше, когда я была не тем чудовищем, в которое меня превратили, мне очень нравилось слушать, как лестницы вслух считают шаги.

«Один, два, три, четыре»… — это если идёт кто-то взрослый.

«Один-раз! Один-раз! Один-раз!» — если какой-то мальчишка скачет по лестнице вприпрыжку.

«Дважды один… одиножды три… трижды один»… — если тот же мальчишка поднимается вверх, переступая сразу через несколько ступенек.

«Три миллиона сто тысяч двести двенадцать», — это если рабочие тащат наверх рояль.

Я могла слушать это до бесконечности!

А теперь вот сама поднимаюсь вверх… Если это и музыка, то траурная. Мы уже на третьем, и я отчётливо понимаю, что до пятого этажа девятиэтажки, где и живёт Боря, я не дотяну. Лифт у них, видите ли, не работает! Как по ним, этим лестницам, вообще люди ходят? А если у меня ноги начинают как-то странно ныть? Неужели нужно идти дальше? Это же издевательство! Где этот пятый этаж? Через сколько лет я до него доберусь?

Знаете, что в это время делал Боря? Он сверху смотрел на мои нечеловеческие страдания! И, как всегда, улыбался. Вот доберусь я до него! Хорошо бы добраться прямо сейчас… Только почему-то очень сложно это сделать, оставаясь на месте.

В это время по лестнице шагала какая-то бабушка, которая и стала моим спасением.

— Мальчик, девочке же плохо, ты что, не видишь?

Я поняла, что нужно делать!

— Боря, — голосом умирающего сказала я. — Возьми меня на ручки…

— Возьми девочку на ручки, — сказала бабушка. — У тебя ножки молодые, крепкие.

— А у неё не молодые, что ли? — попытался сопротивляться Боря.

— У неё молодые, но слабенькие, неокрепшие ещё. Хилый какой ребёнок, личико грязненькое, сплошные кожа да кости! Кормят, наверное, плохо…

— По нечётным дням и праздникам, — пискнула я.

Бабушка покачала головой, мол, благородное дело человек просто так сделать не хочет. Что оставалось Боре? Ещё немного, и эта бабушка-активистка, чего доброго, скорую помощь пойдёт вызывать умирающей девочке, мне то есть.

Боря спустился ко мне, перекинул через плечо и потащил вверх, только медленно. Странно, почему? Бабушка, удовлетворённо кивнув, ушла.

— Ну и тяжесть… Надо же было тебя такой откормленной придумать… Первый и последний раз тебя тащу, — сдавленно шипел Боря.

— Второго раза не будет! — оптимистично пообещала я. — Или ты меня превращать не собираешься?

— Посмотрим на твоё поведение, — каким-то странным голосом сказал Боря.

А я, кстати, к этому времени хорошо уже так отдохнула, почувствовала прилив сил, о чём незамедлительно сообщила моему спасителю.

— Что-то подозрительно быстро, — усмехнулся он, но меня отпустил.

— Для меня ничего невозможного не бывает! — бодро сказала я и в два счёта преодолела один лестничный проём. Для верности немного попрыгала на месте — сначала на левой ноге, потом на правой. А потом на двух вместе, после чего прыгать стала уже по ступенькам вверх.

— Обожаю лестницы! — крикнул я на ходу. — Просто ходила по ним и ходила бы! Бегала бы и бегала! Прыгала бы и прыгала!

— Стой! — крикнул мне Боря откуда-то снизу. — Прыгай обратно, наша квартира здесь!

Всегда так получается — развлечения не вечны. Я только разогналась, как следует…

И вот мы перед дверью. И встреча с громогласной Бориной мамой неизбежна. И страшно мне! Когда за дверью послышались шаги, я тихонько заскулила и поджала хвост.

— Я тебя вроде девочкой придумывал, — хихикнул Боря. — Поправь свои любимые бантики для пущей представительности.

— Дались тебе эти бантики, — надулась я.

— Это тебе они дались. На вечное пользование. Аминь, — таинственно сказал Боря.

Последнее слово слилось со звуком открываемой двери, что, по моему мнению, не сулило ничего хорошего.

— Явился, наконец! — сказала Борина мама, к счастью, не так громко, как раньше. — Мы с тобой как договаривались?

— Ну, мам, — замялся Боря. — Ну…

И куда пропали его смелость, отважность, хихиканье и дурацкие выходки? Это было настолько непривычно, что мне стало за Борю даже неловко. Вот он, боец во всей красе! Любуйтесь, люди! Неужели всем этим характеристикам теперь придётся соответствовать мне? И вообще, почему меня никто не замечает? Может быть, при виде Бориной мамы я по привычке становлюсь невидимой? Это было бы очень кстати.

И тут очень некстати Борина мама посмотрела прямо на меня, и мои надежды сгорели ярким пламенем, рассыпались пеплом, пали прахом. Одним словом, запахло жареным. Это я почувствовала очень отчётливо. Жареным пахло откуда-то с кухни, а я после первой в моей жизни прогулки в подобном обличии весьма проголодалась.

— Надо же! — всплеснула руками мама и улыбнулась. — Боря, какую ты невесту красивую привёл!

Чур меня, чур меня!

— Никакая это не невеста, — возмутился Боря (всё-таки иногда он молодец). — Это… Её зовут…

— Боруэлла, — помогла ему я. — Папа ласково зовёт меня Боренькой.

— Проходите, проходите, — растерянно затараторила Борина мама. — Заходи, девочка. Не стойте в дверях, просквозит ещё. Боря, что же ты, приглашай гостью войти!

Ага. По имени меня, значит, называть не будут. Это же настоящая дискриминация!

— Кстати, можете обращаться ко мне по имени-отчеству, — сказала я, переступая порог. — Боруэлла Вениаминовна.

Но Борина мама уже, видимо, успела прокрутить длинную ленту мыслей, из которой можно выделить два главных предложения: «Ну и имена сейчас у детей. Ну и дети сейчас!» После этого для неё всё стало на свои места.

— Тётя Надя, — очень серьёзно сказала она. — Можешь называть меня Веткиной Надеждой Петровной.

И протянула руку.

Я её даже зауважала!

На шум в прихожей сбежался народ, который состоял из Бориного папы.

— Михаил Васильевич Веткин, потомственный папа! — продекламировал он, вежливо кивнул и невежливо захихикал. Так вот в кого Боря такой… странно-смешной.

— Мама, папа! — сказал Боря. — Можно, Боруэлла какое-то время поживёт у нас?

Всё-таки отличные у Бори родители! Они не бросились в паническое бегство, а лишь посмотрели на сына несколько вопросительно. То есть глаза у них расширились и моргать перестали.

Пока родители не опомнились, Боря продолжил.

— Это сестра одноклассника моего, Отвё… Петьки Сазонова. Он с родителями уехал на несколько дней в поход. Говорят, если уж такое жаркое бабье лето настало, то этого упустить никак нельзя! Я как раз в гости пришёл, а они собирались. И попросили присмотреть за ней, — Боря кивнул в мою сторону. — Я пообещал. Раз уж мы упускаем такое жаркое бабье лето…

И грустно вздохнул.

— А почему её с собой не взяли? — удивилась тётя Надя.

Что это они говорят между собой, будто у меня спросить нельзя?

— Папа сказал, что с этим исчадием ада, со мной, то есть, никуда ни за что не поедет, — выпалила я и улыбнулась. — А я не хочу расстраивать папу. Он добрый и иногда даже не ругается.

— Зато у нас исчадия ада в почёте, — заговорщицки сообщил мне Борин папа. — Потому что я к ним двум уже привык.

Тётя Надя посмотрела осуждающе — на мужа, и понимающе — на меня.

— Конечно, пускай поживёт! — сказала она. — Быстренько разувайтесь и проходите.

Только тут она заметила, что сандалии я держу в одной руке, а носки распиханы по карманам.

— Боренька, а ты почему носки сняла? — спросила она.

— Это чтобы у моей мамы было меньше стирки, — деловито сказала я. — Она и сама часто так делает.

— Какая умница! — сказала тётя Надя, хотя я не поняла — это она обо мне или о моей маме?

— Вы, наверное, проголодались? — продолжила тётя Надя. — Давайте, мойте руки, — она внимательно посмотрела на меня. — Умывайтесь, — тут она посмотрела на меня ещё внимательней. — …Мойте ноги, и к столу. Боря-старший, проследи.

Как нехорошо давать клички собственным детям! Но Боря не обиделся.

— Может, проще её выкупать? — рассудительно сказал он.

Ну, если тётя Надя ещё и согласится… Я вспомнила, как Боря жаловался, что его мыться заставляют. Наверное, неприспособленные после таких процедур не выживают! Не дожидаясь её ответа, я закричала как можно громче:

— Я три дня не ела! Крошки во рту не было!

И для убедительности рухнула на пол.

Через минуту я уже сидела в кухне на табуретке, весело качая ногами. Тётя Надя торопливо стала вытирать мне руки и лицо влажной салфеткой. Я жмурилась от удовольствия. Неужели Боре такое не нравится?

— Боря-старший, покорми Бореньку, — сказала она после завершения символического мытья меня (на это, скажу я вам, ушла не одна салфетка!), и удалилась в комнату.

— Есть будем из одной тарелки, — сказал Боря.

— У вас так мало тарелок? — удивилась я.

— Мне их мыть! — отрезал Боря так, что я поняла — тут с ним не поспоришь.

— Кстати, я могу есть руками, — предложила я, чтобы облегчить Борины страдания.

А он почему-то испугался.

— Нет уж! — сказал Боря и положил передо мной вилку.

Потом задумчиво почесал затылок и положил ещё ложку и нож, после чего спохватился и нож убрал. Надо же! Убрать самый главный столовый прибор!

— Салфетку! — требовательно сказала я и застучала ложкой. — Хочу есть, как культурный человек, а не как ты.

— Ты ещё не знаешь, какой я культурный, — угрожающе сказал Боря и показал кулак.

Нет, ну мог он придумать меня, например, той же маленькой девочкой, но с бицепсами… трицепсами и четырицепсами? Я показала язык. Мол, моя сила — в нём, так что поосторожней со всякого рода угрозами! Не знаю, проделал ли Боря такой мыслительный путь или нет, но пусть не салфетку, а полотенце он мне дал. Как культурный человек, я постелила его на табуретку, и для собственного удобства забралась на неё с ногами. Боря в это время стоял у плиты. Это даже хорошо, что он моих махинаций не видел — не люблю быть культурной напоказ.

— Нам хватит? — спросил он, показав тарелку с насыпанной кашей и котлетами.

— Если ты перестанешь есть, когда я скажу «стоп», то хватит, — заверила его я.

Боря подозрительно посмотрел на меня и поставил тарелку на стол. Я резким жестом придвинула её к себе, взяла в одну руку вилку, в другую — ложку и набросилась на еду. Боря за стол не садился и был несколько озадачен. Затем взял другую тарелку и насыпал себе раз в пять меньше, чем мне. С возрастом желудок уменьшается, что ли?

…Эх, плохо, конечно, быть человеком, можно даже сказать — это худшее из наказаний, но вот кое-что хорошее в этом есть. Например, еда. И ещё… еда. Мы с едой просто созданы друг для друга, это я поняла сразу!

Правда, через какое-то время мне стало сложно махать ложкой и вилкой. Дело не в том, что руки устали — устал, видимо, желудок. Но в тарелке-то оставалось ещё больше половины!

Это с непривычки, наверное. Пройдёт. И я стала ждать, когда пройдёт, и я смогу снова погружать внутрь плоды кулинарного мастерства Бориной мамы. Чтобы чем-то себя занять на это время, я решила обратить внимание на Борю. Он жевал котлету и над чем-то хихикал.

— Чего это ты смеёшься? — спросила его я.

— Бодуэдда, — сказал Боря с набитым ртом. — Фамое дудацкое имя, кофорое я флыфал…

— Ты ещё маленький, и мало чего вообще флыфал за свою жизнь, — обиделась я. Такую задумку не одобрить! Это имя было самым оригинальным из того, что я придумала за последние годы!

— Тоже мне, бабушка всезнающая, — обиделся в свою очередь Боря.

— Разговаривай со мной на «Вы», — уточнила я.

После чего мы стали активно дуться друг на друга. Это занятие показалось мне слишком утомительным. Боре, по-моему, тоже надоело.

— А ты всегда такая вредная? — спросил он.

— По нечётным дням и праздникам, — пискнула я, вспомнив лестницу.

И мы рассмеялись.

Закипая, шумел чайник — самая мудрая, рассудительная и добрая посудина с повышенным уровнем коммуникабельности. Психолог, одним словом.

Мне вдруг стало так легко, как будто я была в каком-то далёком путешествии и вернулась домой. К родственникам. Своим…

Мысли перебил Борин папа, ворвавшийся на кухню.

— Бори в сборе! — многозначительно громыхнул он, и, смеясь, снова ушёл.

Так вот, вернулась я домой, к родственникам, а они все хором взяли и поглупели.

— Что это с ним? — спросила я Борю, кивнув в сторону исчезнувшего.

— А что? — в свою очередь недоумённо спросил Боря.

Я махнула рукой. Всё ясно. Яблоко от яблони… далеко бочку не катит. В принципе, Борин папа был мне чем-то симпатичен. Может, потому, что он быстро уходил?

Тут мои мысли плавно переключились на остатки питательных элементов, неравномерно нагромоздившихся в моей тарелке. Боря-то уже давно всё съел и частенько переводил взгляд на мою посуду. Любому ясно — отобрать хочет! И доесть!

Громко выдохнув и тряхнув при этом головой, я с деланным энтузиазмом набросилась на кашу с котлетами. Они — и каша, и котлеты, ко мне за это время охладели. Не было прежнего взаимопонимания. Тем хуже для них! И я жевала ещё активней. Боря смотрел на меня с некоторой опаской.

— Может, ты остановишься, а? — умоляюще сказал он.

Ага, думает, сейчас я всё доем, а ему не достанется! Нет, Боря, не бывать сему никогда! Это придавало мне уверенности. Да, я слаба в этом немощном тельце, но сила мысли способна превратить желаемое в действительное!

…Не знаю, что побудило меня перебраться с табуретки вниз и разлечься на полу, среди хлебных крошек, раскинув руки в стороны. Вдалеке — где-то на уровне горизонта, маячили две босые Борины пятки. Они показались мне знамением жизни, так стремительно отдаляющейся от меня…

Как это символично — оказаться на полу второй раз за сегодняшний день. И, главное — по причине, прямо противоположной предшествующей!

Умирать лёжа было удобней и… традиционней. А я не хотела нарушать традиций этих странных созданий природы в такой ответственный для меня момент. Я ясно представила себе надпись на надгробном памятнике. Красивыми золотистыми буквами. Вот так вот:

Выкупанная с головы до пят, в длинной ночной рубашке с кружевами, хожу взад-вперёд по комнате, спотыкаюсь и жду Борю. Его вызвали на производственное совещание.

Рядом с Бориной кроватью для меня поставили раскладушку. А я рассчитывала на Борину кровать, как минимум! Кто их учил так обращаться с высокопоставленными особами, пусть и маленького роста?

Я размышляла и не услышала, как в комнату ворвался Боря.

— Эх… — вздохнул он. — Села грязными ногами на кухонное полотенце вместо того, чтобы вытирать им руки. Порвала папе газету, потому что там «ничего интересного». Заставила маму думать…

— Что из всего этого я сделала неправильно? — поинтересовалась я.

— Теперь мне придётся за тобой тщательно следить, — ещё раз вздохнул Боря. — Получен соответствующий приказ от вышестоящего руководства.

— Не лучше ли меня сразу превратить в нормальное туманоподобное состояние?

Я начинаю подозревать, что Боря вообще об этом забыл! Поэтому тысяча-другая напоминаний ему не повредят. Может быть, тогда он превратит меня хотя бы во что-то, более соответствующее моему бесстрашному, неповторимому, великому и даже величайшему характеру! В крайнем случае, если полное превращение меня откладывается, я могу побыть мальчиком, например… Хотя бы не так обидно. Но быть какой-то мелкой девчонкой — это уже перебор!

— Сегодня уже не могу, — снова вздохнул он. — Постараюсь завтра с утра. Думаю, получится!

— Ну-ну, — недоверчиво сказала я. — А папа твой ничего насчёт пяток на полотенце не говорил? Может, ему такой натюрморт нравится?

— Не, — махнул рукой Боря. — Папа лежит на диване с перебинтованной рукой и периодически жалуется, что у него прививок от бешенства нет.

— А твой папа очень даже ничего, — решила я. — Будь у меня больше времени, мы бы подружились.

— Времени и так много, — зевнул Боря. — Давай спать. А то не день, а карусель какая-то. Укачивает уже.

— А у меня бессонница. Я вроде дежурного на карусели — спать никак нельзя. Включить карусель — выключить карусель. Включить карусель — выключить карусель… Кстати, ты знаешь, что карусели любят эти всякие фразочки вроде «а роза упала на лапу Азора» и прочие… не помню как они называются…

В это время Боря выключил свет и быстро, на ощупь, добрался до кровати.

— Спа-а-ать! — протяжно и громко заявил он.

— Чего кричишь? — возмутилась я. — Только засыпать начала. Уже звёздочки перед глазами полетели…

— Звёздочки перед глазами летают в других случаях. Могу наглядно продемонстрировать, — ухмыльнулся Боря.

— Я сплю, — быстро сказала я. — Не мешай.

Боря захихикал, и его хихиканье, будто эхо, разносилось по комнате. А потом затих. Тишина оказалась такой непривычно насыщенной, что я не выдержала.

— Борька… — шепнула я. — Ты спишь?

— Пока что нет, — тихо и невнятно сказал он.

— Слушай, Борька… А почему тебя Отвёртка Лопатой величал? Это случайно, или…

— Неслучайно, — сказал он нехотя. — Из-за фамилии. Я же Веткин. Ветка — дерево — лопата…

— У вас что, класс с гуманитарным уклоном? — догадался я. — Ассоциации неслабые. Почти как «деньги — кошелёк — бейсболка».

— Не, никто из класса у нас никуда не уклонялся. А причём тут бейсболка? — заинтересовался Боря.

— Как причём? Куплена на деньги из кошелька!

— Эх… Смешная ты, Элька.

— Элька? — удивилась я, даже приподнялась на локте. — Какая такая Элька?

— Бо-рю-элька, — улыбнулся Боря сквозь темноту.

По крайней мере, мне показалось, что я вижу, как он улыбается.

Я улыбнулась в ответ.

И уснула.

…Среди ночи меня разбудило какое-то странное, неизвестное до этих пор чувство внутреннего противоречия. Я испугалась — неужели действительно туманная моя сущность так широка, что не вмещается в маленькое детское тельце? Неужели мне снова, вот уже который раз после превращения, грозит гибель, и теперь по-настоящему?

Я подошла к Боре и подёргала его за плечо. Никакой реакции! Подумав, я потянулась к Бориной пятке, которую он предусмотрительно высунул из-под одеяла, и слегка пощекотала.

— Ты чего?! — испуганно подскочил он.

— Борь… — неуверенно сказала я, переступая с ноги на ногу. — Я себя неважно чувствую. Мне будто что-то мешает. Очень.

— Ой, извини! — схватился за голову Боря. — Пойдём, провожу тебя, куда следует. И свет включу, ты сама не дотянешься. Рассказать тебе о необходимой очерёдности действий?

Следующее моё пробуждение пришлось уже на утро.

Первое, что я увидела после пробуждения, так это Борю. Он сидел на своей кровати и не сводил с меня глаз. Я даже засмущалась, о чём незамедлительно ему сообщила.

— Смотри на потолок, — сказала ему я. — Он симпатичнее.

Боря удивлённо расширил глаза и уставился на меня ещё пристальнее.

Обидно, когда пробуждение не сулит ничего хорошего. Те же руки, ноги, голова… Боря ведёт себя как-то странно. А главное — эта осенняя муха не прекращает ныть, пытаясь пролететь сквозь стекло. Свободу ей, видите ли, подавай. Не люблю мух. Скандальные они, сплетничать любят. Обо мне чего только не говорили! Даже ходили среди них слухи, будто я — заколдованный пчелиный рой, который во что бы то ни стало нужно расколдовать, а потом уничтожить. Наивные! Вот и сейчас эта крылатая угроза всего вкусного и сладкого никак не хотела умолкать:

— Кругом шаманство! — возмущалась она страдальческим тоном. — Повадились эти люди воздух сгущать! Ой… Эти шишки с моей бедной головы сойдут только в следующем веке, да и то при особом старании пластических хирургов. Ай…

Там, где она говорила «ай» или «ой», я постоянно слышала ещё и «дзынь», что символизировало очередной удар о стекло.

Я попыталась отвлечься от ноющего мухозавра. Тем более что заныл ещё и Боря.

— Я пробовал, пробовал, — вдруг сказал он дрожащим голосом. — Я уже час назад проснулся и всё пытался тебя превратить. И! Ничего! Не получается!

Дело плохо, решила я, раз уж Боря разучился складывать слова в предложения. Я попыталась его утешить.

— И что, совсем-совсем ничего не получилось? Может быть, хотя бы на несколько веснушек меньше стало?

Боря посмотрел на меня ещё раз и отмахнулся:

— Не знаю насчёт тебя, но передо мной сидит сейчас всё та же вчерашняя девчонка. С повышенным уровнем вредности!

— Странно, но передо мной никакой девчонки не сидит! — сказала я, надеясь, что Боря хотя бы улыбнётся.

Боря на шутки сегодня никак не реагировал и снова отмахнулся. Мне это не понравилось.

— Всё-таки что-то в лице изменилось, — серьёзно сказал он. — Только понять не могу, что именно… Вроде бы всё на месте.

Я хмыкнула и отвернулся. Поэтому снова услышал вопли.

— Разнесу, разбомблю, уничтожу! Дайте прорваться! Меня на улице девчонки ждут! Я не могу пропустить встречу у банки с мёдом! Помогите!

— Выпусти ты её, — буркнула я. — Видишь, убивается.

— Кого выпустить? — непонимающе спросил Боря.

Вообще-то я спокойная, но тут не выдержала.

— Не меня же! Эту стеклопробивающее устройство! Муху! Она уже полчаса ноет, ты что не слы… — и запнулась.

Потому что догадалась — Боря муху не слышит. Как не слышит и недовольное бульканье оконного стекла, которое всё не хочет просыпаться.

Боря не слышит.

— Борька! — радостно подскочила я на кровати. — Я слышу! Я стала почти такой же, как раньше, только другой! У тебя получилось! Ну, почти получилось.

— Правда? — недоверчиво поднял глаза Боря.

— Правдивее не бывает. Это лучше, чем ничего, честное слово!

Боря заулыбался и, довольный, растянулся на кровати.

— Э, ты чего разлёгся? — толкнула его я. — Сначала выгони муху. Потом мне ещё раз свет включи. Ты сам говорил, что я не дотянусь.

Похоже, от радости Боря был готов на всё. У меня промелькнула мысль, что неплохо бы попросить немного денег на карманные расходы — всё-таки мне ещё день, видимо, придётся побыть неким подобием человека. Но я решила не омрачать Бориного счастья, и удивилась собственной щедрости.

Чуть позже из специализированной комнаты гигиенического назначения донёсся мой радостный вопль.

— Борька! Молодец! Знал бы ты, какой ты молодец! Ты бы знал бы ты, ты, Борька! Здорово!

— А? Чего? Где? — растерянно спросил Боря.

— Я стесняюсь. Лучше наклонись, я на ухо шепну.

Боря глупо захихикал, когда услышал мою сногсшибательную новость.

— Мальчишеская стрижка будет? — нетерпеливо спросил я и замотал головой.

— Ты что! — возмутился Боря. — Никаких стрижек.

— Тогда я сам постригусь. Дай ножницы! — потребовал я.

— Ну куда ты так торопишься! Резать — не растить! Стрижка твоя, то есть её отсутствие, нам ещё пригодится, поверь мне, умудрённому опытом человеческого существования! У меня есть некоторые соображения на этот счёт.

— Какие такие соображения? — подозрительно спросил я.

— Позже, — сказал Боря, закрывая разговор. — Позже я тебе всё расскажу. В школу со мной пойдёшь?

Боря вытаскивал меня из-под дивана за ноги, за руки, а потом за ночную рубашку, в которую я был до сих пор облачён. Я мычал, сопротивлялся и забирался как можно дальше к стенке. Боря перешёл от физического воздействия к моральному — начал меня уговаривать:

— Элька! Это же всего на полдня! Ты даже глазом моргнуть не успеешь!

В ответ на это я отчаянно заморгал.

— Всё, — сказал я Боре. — Моргнул. Можешь считать, что в школу мы уже сходили. Наша совесть осталась незапятнанной. Наши души спасены.

Но Боря решил, что моя душа ещё не окончательно спасена и, более того, ушла в пятки. За них-то он и схватился и потащил меня куда-то… То ли на юг, то ли на север, точно не знаю — компаса с собой не было. Да и Борина кровать оказалась не настолько древней, чтобы на ней нарос мох. Когда моё положение оказалось плачевным, я схватился за край одеяла руками и зубами. Боря не обратил на это внимания, и тащил меня дальше по направлению к выходу. Это дало мне возможность использовать вторую руку для захвата ножки раскладушки…

Через пять минут Боря пытался привести свою комнату в видимый порядок, а я спокойно залез под кровать и чувствовал там себя в полной безопасности. Не разговаривал со мной Боря сейчас, наверное, потому, что был занят делом. Пусть тогда и для меня время не проходит зря! Прочитаю-ка я небольшой отрывок из книжки! Из той, за которую я схватился во время очередной атаки, а Боря решил книжку отобрать. Несколько листочков до сих пор были зажаты в моем кулаке. Молодец я, хорошо держал — оторвались ровно, читать легко. К тому же, это будет тренировкой чтения по диагонали.

Я начал читать вслух, чтобы Боре веселей работалось:

— Тридцать пять, девятнадцать…

— И телефонный справочник разорвал, — вздохнул Боря с сожалением. — Неужели тебе настолько сильно не хочется идти в школу?

— У меня на неё аллергия! — заявил я, и дальше читать вслух не стал.

— Как это — аллергия на школу? — удивился Боря.

— Так же, как и на апельсины и стоматологов. Никакой разницы, — пробурчал я и уткнулся носом в прохладную, слегка пыльную стенку.

Так лежать было неудобно, поэтому я уткнулся носом в пол. Тот не возмущался — стены дома были заняты тем, что перешёптывались друг с другом, передавая дальше текущую обстановку. Их совсем не удивляло, что двое мальчишек безобразничают — они привыкли ко многому. Да и вообще, сообщения стен домов всегда были краткими и напоминали рацию — вроде тех, что используются в такси.

— Три килограмма апельсинов только что поступило в двадцать пятую квартиру, — процитировал я одно сообщение, потому что к слову пришлось.

— Ленке привалило три килограмма даров от братьев наших цитрусовых? — присвистнул Боря. — Надо будет в гости зайти. А ты откуда знаешь?

— Я сквозь стены вижу, — соврал я.

— Врёшь! — догадался Боря.

— Вру, — признался я.

Это помогло Боре задать высокоинтеллектуальный вопрос:

— А почему ты так уверенно говоришь об аллергии, если ты и человеком-то никогда не был?

— Бу-бу-бу, бу-бу-бу, — неинтеллектуально передразнил его я.

— Да ну тебя, — решил Боря. — Я есть пошёл.

И потопал на кухню. Когда запах разогреваемого завтрака добрался до моего прижатого к полу носа, я не выдержал и пошёл следом.

Как только я оказался на пороге кухни, Боря сказал странным голосом:

— Т-так!

— Как? — искренне поинтересовался я.

— Не перебивай меня, когда я с младшими разговариваю!

И повторил своё «так», после чего поставил ультиматум:

— Или получаешь еду, но идёшь в школу, или не питаешься, но остаёшься дома. Выбирай!

При этом он так сильно размахивал кухонным ножом, что мой голод победил. А если победил мой голод, значит, победил и я! Не так уж плохо всё складывалось. К тому же, я умудрился выпросить у Бори за это целое желание. То есть я когда-то что-то попрошу, а он обязательно сделает. Я даже удивился — надо же, Боря с такой лёгкостью подписал свой практически смертный приговор!

— И что делать с этой бумажкой? — спросил в тон моим мыслям Боря.

— С какой бумажкой? — очнулся я.

— Да с запиской, — помахал Боря исписанным клочком бумаги. — Ода моей мамы в твою честь.

— Ну-ка, напой?

— Уважаемая Нина Аркадьевна!

— Эээ, стоп! — перебил его я. — Это совсем не мне ода. Или тебе кажется, что я похож на какую-то Нину Аркадьевну?

— Нина Аркадьевна напоминает мне не тебя, а мою классную руководительницу, — объяснил Боря. — Собственно, это она и есть.

— А причём тут я? — спросил я недоумённо. — И это нечестно по отношению к Нине Аркадьевне.

— Ты же не дослушал! — сказал Боря. — Это такое вступление. А о тебе там будет дальше.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — сказал я ему, и, выхватив листочек, убежал в комнату, где спокойно дочитал посвящённое якобы мне произведение.

К сожалению, его содержание особой оригинальностью не отличалось:

Зеленые штаны с красными карманами и пиджак такой же расцветки — это Борин костюм времён его молодости и моего нынешнего возраста. А внутри этого странного костюма, предназначенного для маскировки среди помидоров, нахожусь я. Казалось бы — хуже не придумать, но Боря придумал и хуже. Он предложил мне надеть платье, которое было мне точно по размеру и осталось на память от вчерашнего превращения! Пришлось одевать красно-зелёное. Деваться было некуда.

— И как ты это носил? — недовольно спросил я, передвигаясь за Борей спортивной ходьбой. — Под пытками надевал, что ли?

— Я тогда был маленьким, — снисходительно сказал Боря. — И мне нравилось.

— Такое?!

— Ага! — радостно сказал он.

На улице было холодно — всё небо затянули тучи, дул ветер, всё время пытаясь сорвать с меня бейсболку.

— Отстань! — сказал я ветру. — Тебе её всё равно надевать не на что.

— Ну дай для коллекции, а? — попросил ветер.

Я замотал головой.

— Жадина, — сказал ветер и легонько толкнул меня в спину. — Жадная жадина, жадных жадин верховодина.

— Сам жадина! У тебя же этих головных уборов уже накопилось, как собак в курятнике. Даже больше.

— Тоже мне, арбуз говорящий. Отдай нахлобучку! Кому сказал?

Но я только крепче стал придерживать бейсболку рукой.

Она была такого же зелёного цвета, как и костюм. Это единственное, что мне нравилось в моём теперешнем виде. Только вот из-под бейсболки яркими осколками выбивались мои рыжие волосы…

Боре пришлось все шкафы перерыть, чтобы найти свою детскую одежду. Мы так долго искали, что успеть положить всё на место нам не удалось. Да и разве это не приятная работа для Бориной мамы?

— Ты чего там свистел? — поинтересовался Боря.

— А, это я не свистел, это я общался.

— А-а-а… — непонимающе сказал Боря.

Странный он, этот ветер. Вроде бы взрослый, а ведёт себя, как маленький. Больше всего любит играться, болтать и вредничать. Один из самых сложных характеров в мире!

— Элька, а сколько тебе лет? — ни с того ни с сего спросил Боря.

— Пять, — не задумываясь, ответил я. — Вроде бы ты меня придумывал пятилетним.

— Нет, сколько тебе лет вообще? — уточнил Боря. — Не тебе, как мальчишке, а тебе, как тому… который… из которого я тебя…

— Это ты к русскому языку так готовишься? «Который, которого, которому, котырёх»? — попытался сменить я тему.

— Ну честно, Элька? Не дурачься. Мне же интересно!

— Да не знаю я. Я же вчера говорил тебе, что никогда не появлялся, так?

— Так, — задумчиво сказал Боря.

— Ну и вот, — пожал я плечами. — Ты мне лучше вот что скажи — до ближайшей поликлиники далеко? Я уже весь чешусь. Вот видишь, начинается аллергия на школу. Я же говорил! Уже, наверное, сыпь по всему телу!

— Да ты просто в одежде ходить не привык, — спокойно сказал Боря. — Догоняй, Элька!

И побежал вперёд.

А я стоял и смотрел, как он убегает вдаль, становится ниже, ниже, а края пешеходной дорожки протягивают друг другу руки, приближаются…

Как только Боря поравнялся ростом со мной, я вприпрыжку побежал следом. А он вдруг остановился, обернулся и, приветственно махая руками, стал смотреть, как я приближаюсь к нему. Я на бегу снял бейсболку, и тоже замахал ею, будто флагом.

— Я сейчас! — закричал за меня мальчишка Элька, которому было всего пять лет. — Борька, я сейчас!

…А через полчаса я уже сидел с Борей за одной партой. Опасность аллергии отступила, чему я был несказанно рад. Реальной угрозой оказалось другое стихийное бедствие. Девчонки.

— Ой, какой маленький! — визжала одна. — Веткин, это твой брат?

— Троюродный, — невозмутимо отвечал Боря.

— Мальчик, как тебя зовут? — наступала другая.

Я беспокойно заёрзал на стуле.

— Ты что, не знаешь, как тебя зовут? — удивилась она.

— Говорят «иди сюда», — хмуро сказал я. — И я или иду, или не иду. В зависимости от обстоятельств.

— А сколько тебе лет? — спрашивала третья.

— По два раза в день на один и тот же вопрос не отвечаю, — заявил я.

Поток вопросов лился на меня со всех сторон. И не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы не прозвенел звонок. Девчонки вернулись на свои места, но я спиной чувствовал их заинтересованные взгляды. Они что, маленьких детей никогда не видели? Я им кто, зоопарк одного актёра?

— Борька, ты меня спасёшь? — шепнул я.

— Спасу, — твёрдо сказал Боря. — Прорвёмся.

В это время в класс вошла учительница алгебры и, увидев меня, заулыбалась:

— О, да в классе новичок! Какой маленький… Мальчик, как тебя зовут? Сколько тебе лет?

Я тоже почему-то стал улыбаться и подробно отвечать на вопросы.

— Боря Веткин, это твой брат?

— Троюродный! Я его троюродный брат! Боря — мой самый близкий родственник! — выпалил я. — Правда, Боря?

Боря удивлённо посмотрел на меня и кивнул. Учительница, слегка наклонив голову, взглянула на меня, ещё раз улыбнулась и направилась к учительскому столу. Вот это я понимаю, ода в мою честь!

— Сними кепку, — наклонившись ко мне, шепнул он. — Так положено.

Я снял бейсболку, положил её на парту и замотал рыжей лохматой головой. И тут меня посетила гениальная мысль. Дождавшись, когда учительница отвернётся к доске, я повернулся лицом к классу и, широко улыбаясь, замахал рукой. Все захихикали.

— Элька, сядь, — одёрнул меня Боря. — Не позорь моих седин.

И с чего это он вдруг стал таким серьёзным? Мне, наоборот, происходящее стало нравиться. Чтобы не расстраивать Борю, я присмирел, и только изредка исподтишка поглядывал назад. Вдруг мой взгляд задержался на знакомом лице.

— Борька, — шепнул я, пнув его локтём. — Вчерашний гуманитарий здесь. Этот… инструмент.

— Знаю, — недовольно ответил Боря. — Он мой одноклассник, я же говорил.

— А…

Учительница посмотрела на меня, и я услышал то, что не надеялся услышать от неё никогда:

— За дверь здесь болтунов выставляют вне зависимости от возраста. А их близким родственникам пишут гневные слова в дневник. Веткин, учти. Кстати, твой сегодняшний сосед по парте — тоже Веткин? И как его полное имя?

— Я — Элеонор Веткин! — громко сказал я. — И этим горжусь!

— Так вот, мой тебе совет, Элеонор Веткин, — важно произнесла учительница. — Гордись молча.

И это ей я подробно отвечал на вопросы! Как глубоко я заблуждался!

Я надул щёки, скрестил руки на груди и смотрел на учительницу исподлобья. В классе что-то происходило — учительница увлечённо разговаривала, вызывала к доске учеников. Я не слушал, справедливо считая себя выше всего этого детского сада. Наконец мне надоело неподвижно сидеть, и я прозвенел школьным звонком.

Перемена получилась длинной.

Чтобы нам дали спокойно поговорить, мы с Борей на перемене выбрались на улицу.

— Вечно ты придумываешь какие-то глупые имена! — возмущался Борька. — Что за Элеонор ещё? Я не удивлюсь, если в следующий раз ты решишь быть Клеопатром или… Не знаю, Геннадией какой-то!

— Очень надеюсь, — надавливая на слово «очень», сказал я. — Что следующего раза не будет.

— Я тоже очень надеюсь, — немного виновато сказал Боря.

— Где-то я это уже слышал, — подозрительно сказал я.

— Ну, Элька! — взмолился Боря. — Я же не специально!

— Ладно, сделаю вид, что поверил. Ты лучше расскажи мне, что у вас за многоэтажные такие отношения с другом твоим пернатым?

— Каким ещё пернатым другом? — удивился Боря.

— Уж точно не со мной, — пояснил я. — И так видно, что у нас идиллия. Догадайся с одного раза, ты же иногда умный, а?

— Откуда я знаю, что тебе может в голову взбрести! Одна лишь коллекция известных тебе имён настораживает. Рисковать отгадывать не буду. Хочешь — говори, хочешь — нет.

— Тогда и не скажу, что это я о Сазонове, — пробурчал я. — Хочешь — догадывайся, хочешь — нет.

— Ну ты даёшь! — хмыкнул Боря. — Нашёл, кого другом называть.

— А что, он в младенчестве съел твой любимый кактус?

— Какой такой кактус? — поинтересовался Боря.

— А на тебя школа так действует всегда, или только по понедельникам? Куда подевалось твоё наследственное чувство юмора, брат мой Борька?! Неужели ты с утра его для себя отпридумывал? Тогда придумывай назад, даже ценой моей жизни! То есть… шучу. А то кто тебя знает.

— Да никуда оно не подевалось. Я всегда такой серьёзный, когда речь идёт о кактусах! — сказал Боря, улыбнулся, надел на себя мою (хотя в некоторой степени и свою тоже) кепку и отвесил мне подзатыльник.

— Да, так гораздо лучше, — я почесал затылок и бросился догонять Борю, чтобы отобрать нажитое.

На какое-то время мы забыли обо всех одноклассниках и учительницах и, дурачась, бегали по школьному двору, изредка натыкаясь на перепуганных учеников младших классов.

Радостно хохоча, мы приземлились на лавочку и пытались отдышаться. Я высунул язык и наклонился низко к земле. Вдруг меня кто-то несмело тронул за плечо.

— Ры…жик, это тво…ё, да?

Я медленно поднял голову и посмотрел вверх.

Мальчик был, видимо, первоклассник.

Огромные тёмные глаза мальчишки придавали лицу немного особенное выражение. Как будто он радостно удивлялся всему миру: и тому, что он в нём живёт, и тому, что в этом мире есть я. И Боря… Да даже лавочка, на которой мы сидим!

Его выцветшие за лето светлые волосы кто-то старательно уложил мокрой расчёской, и было видно, что мальчик несколько раз уже прошёлся по ним пятернёй. На правой щеке алела свежая царапина. С выпрямленной спиной, в водолазке, он казался ещё более тоненьким, чем был на самом деле. Мальчик протягивал мне большой зелёный лист. Мою кепку.

Правда, этот лист уже прилично запылился.

— Это ведь твоё? — уже смелее переспросил мальчик.

— Моё. Спасибо огромаднейшее! Я даже не заметил, как потерял, — сказал я, натягивая бейсболку.

Мальчик довольно улыбнулся уголками губ и слегка кивнул:

— Я шёл рядом. А она… вот…

Мне показалось, что надо бы сказать что-то очень важное, и я никак не мог вспомнить, что именно. Но долго вспоминать не пришлось — нужные слова прозвучали сами по себе. По крайней мере, мне так показалось.

— Я — Элька.

— Вадик.

Я пожал протянутую руку. Вдруг рядом услышал настойчивое посвистывание. Мы с Вадиком повернулись на звук и увидели свистуна, то есть скучающего Борю.

— А меня тут будто вообще нет, — хитро сказал он.

Вадик невозмутимо сделал шаг в сторону.

— Вадик… Вадим.

— Боря, — снисходительно сказал Боря и пожал руку мальчишке.

Я тоже повернулся к Боре и протянул руку.

— Элька! — звонко сказал я.

— Балбес… — покрутил пальцем у виска Боря.

— Приятно познакомиться, Балбес! — сказал я и задействовал не пожатую руку для того, чтобы вежливо приподнять кепку.

Вадик солнечно улыбнулся и снова повернулся ко мне, тем самым не дав Борьке права слова. Так ему!

— Ты тоже в первом классе? — спросил он.

— Не, я в шестом, — не стал врать я.

— Ничего себе! — приподнял брови Вадик. — А я вот только в первом.

Я замялся, не зная, как получше выкрутиться.

— Я тут… проездом, в общем, — уклончиво сказал я. — Это я временно здесь в шестом. Вон, за ним присматриваю.

По лицу Вадика пробежала лёгкая тень.

— Проездом — это значит ненадолго?

Мне почему-то совсем не хотелось говорить «да», но и обманывать… обманывать тоже не хотелось. Поэтому сказал тоже правду, но другую:

— Не знаю. Понимаешь, это как получится! Или надолго, или нет. Я не знаю…

— А завтра придёшь? — осторожно спросил он.

Я глубоко вздохнул.

— Завтра — приду, — многозначительно сказал я и посмотрел на Борю. Тот покорно кивнул.

Вадик снова светло улыбнулся и доверчиво сказал:

— И я приду. А сегодня мне пора, меня пораньше забирают. Поведут в поликлинику, будут палец колоть. Какой-то из них, — сказал Вадик и задумчиво посмотрел на ладонь.

— Ты им не давайся, — посоветовал я. — Пинок ногой — лучшее средство от врачей!

— Не-е-е, — сказал Вадик. — Я не боюсь, пусть колют. Меня уже раз так кололи. Когда было страшно, я жмурился…

Вдруг он резко обернулся, и, не прощаясь, побежал. Я увидел, как они с какой-то женщиной, мамой его, наверное, уходили прочь. И тут Вадик, не оборачиваясь, поднял руку и несколько раз ею махнул. И я знал, что он машет мне.

Я обхватил голову руками.

— Элька, ты чего? — беспокойно спросил Боря.

— Борька… — грустно сказал я. — Я кажусь себе таким притворщиком… Вот Вадик — ребёнок. Настоящий. А я…

— Да ну! — успокаивающе сказал Боря. — Просто у тебя характер своеобразный. Вадик — светлый, а ты — дурной.

Я негодующе взглянул на своего успокоителя.

— В хорошем смысле этого слова! — весело сказал Боря.

Я немного помолчал. До завтра ещё так долго! Чтобы отвлечься, я предложил продолжить разговор о Сазонове.

— А что о нём говорить, — с досадой сказал Боря. — Бить его надо.

— Бить? Ты же говорил о неком сногсшибательном плане сведения Сазонова с ума? И вообще — за что бить-то?

— Бить — надёжней, — задумчиво сказал Боря.

— За что бить-то? — настаивал я.

— Да что ты с этим прицепился? Он меня бьёт, и я его бью. Таким способом мы поддерживаем равновесие на планете.

Я промолчал и стал ковыряться пальцем в лавочке.

— Элька! Будь другом, помоги, а? — с энтузиазмом сказал Боря. — Я как-то не подумал про тебя… Ну помоги! Что тебе стоит?

— Я за мир во всём мире, — попытался увернуться я.

— И я! Я тоже! Пусть он не обзывается, и я от него отстану. Ну сотвори ему какую-то мелкую воспитательную пакость, пожалуйста!

— Я подумаю, — пообещал я.

И стал напряжённо думать. Почему-то я думал о том, как на моём месте поступит Вадик. Наверное, он возьмёт за руку Борю, поведёт к его однокласснику, протянет Петьке вторую ладонь. Петька удивлённо посмотрит на малыша, а тот поднимет голову и тихо, но твёрдо скажет: «Так надо». Потом соединит Петькину и Борину руки, отойдёт на шаг, вытянется и посмотрит на двух шестиклассников, как на произведение искусства. «Вы не ссорьтесь теперь, ладно?» — попросит он.

Я так не умел.

Когда мы вернулись, класс был полупустым. Ещё бы! После моего звонка коллективное сознание школьников сработало моментально: все разбежались как можно дальше, чтобы учительница, заметив подвох и вернувшись в класс, не застала там никого. А часов, чтобы проверить время, ни у кого сразу же не оказалось. Даже у отличников. И детей ещё умудряются обвинять в отсутствии сообразительности!

Петька Сазонов оказался на месте. Он смотрел в окно и сосредоточенно грыз карандаш.

— Смотри, — шепнул Боря и захихикал. — Пернатый проголодался, дерево клюёт.

Я посмотрел не на Петьку, а на Борю, грозно сверкнув глазами.

— А что я такого сказал? — недоумевал Боря.

— Бить буду, — предупредил я.

— Его? — тихо спросил Боря. — Я же говорил, бить надо, проверенный спо…

— Тебя, — перебил его я. — И не смотри, что маленький — я сильный и костистый.

Петька насторожено повернулся к нам, но тут же резко отвернулся.

— Элька, ты температуру давно измерял? — ехидно спросил Боря. — Вроде раньше был нормальным. Может, это остаточные явления превращения?

— Просто я не приемлю агрессию! — важно заявил я. — Я же говорил.

— Понял, — сказал Боря. — Это значит, что твоё заявление «Бить буду» всерьёз воспринимать не надо.

— Ну… и это тоже, — замялся я.

Боря засмеялся и показал мне язык.

— Прошу не расценивать это, как проявление агрессии, — добавил он.

— А это и не агрессия, — хмыкнул я. — Это признак отсутствия достаточного количества ума у автора жеста.

В это время Петька Сазонов громко положил карандаш на парту, поднялся и подошёл к нам.

— Что, Лопата, — медленно сказал он, стуча ногтём по парте. — Детский сад, значит, присмиряешь. Ну-ну. Ты у меня ещё за вчерашнее поплатишься. И родственничек твой самый близкий пусть подальше держится. Понял?

Боря отпустил меня, и я увидел, как его ладони сжимаются в кулаки. Наверное, это у него рефлекс на Петьку такой.

— Ты мне поговори тут, — грозно сказал он. — И попробуй только тронь Эльку! Тебе потом такое будет, сто тысяч раз пожалеешь, что cвязался.

Я мотал головой, наблюдая то за Борькой, то за Петькой. Петька засунул руки в карманы и небрежно сказал:

— Ой-ой, как мне страшно. Прямо дрожу весь. В общем, знай — я тебя предупредил.

— Я тебя тоже, — прошипел Борька.

Как логическое завершение небольшой дуэли, громыхнул звонок. Я облегчённо вздохнул. Нет, с этими двумя надо срочно что-то делать! Прямо сейчас!

Петька вернулся к своей парте и оставленному на ней карандашу. Он вертел его в руках и увлечённо продолжал изучать текущую ситуацию за окном, стараясь как можно меньше внимания обращать на нас с Борькой. Я приподнялся, чтобы проследить за Петькиным взглядом — авось там действительно окажется что-то интересное!

И не ошибся.

Из окна открывался наилучший вид на часть школьного двора: редко посаженные деревья, тропинки и одиноко скучающая скамейка. Я прислушался — она традиционно повторяла похожие друг на друга предложения, чтобы не забыть. Они, скамейки, все такие. Словарный запас не очень богат, зато произносимые ими слова складываются в довольно бессмысленное, но впечатляющее заклинание: «Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик. Здесь был Борька. Здесь был Элька. Здесь был Вадик…»

— Борька, а Сазонов за нами в окно наблюдал, — сообщил я о своей догадке.

Боря от удивления открыл рот и выпучил глаза.

— Ой, не пугай меня, — попросил я. — Я плохо переношу такие зрелища.

Пришла очередная учительница. Ей оказалось на первый взгляд лет шестьдесят. На второй — лет семьдесят. На ней была длиннющая юбка и сиреневая кофта крайней степени пушистости.

— Что за урок? — шепнул я Борьке.

Борька показал учебник географии. Мне почему-то сразу захотелось спрятаться под партой, и я уже почти сполз вниз, но на мою красную макушку учительница среагировала моментально, как хищник на дичь.

— Это у нас ч-то? — строго спросила она, смотря на меня поверх очков. Огромных, в широкой пластмассовой оправе.

Я схватился одной рукой за парту, подтянулся, оставив в поле зрения учительницы только глаза и всё, что над ними. Остальное туловище и половина лица были надёжно скрыты под партой. Это был мой щит.

— Это у нас брат, — сказал за меня Боря.

— Веткин, я к тебе пока не обращалась!

— Так это у нас брат, — сказал Боря, поднимаясь. — Это у нас мой брат. У меня. Брат, который у нас.

— Вижу, не слепая, — сказала учительница, придвинув одним пальцем дужку очков к переносице. — Но, конечно, не родной.

Она полувопросительно тряхнула головой. Полувопросительно — это потому что я толком не понял, то ли это у неё символизировало вопрос, то ли это просто тик.

— Приёмный, — сглотнув, сказал Боря сиплым голосом.

Такой расклад учительницу устроил. Она, слегка переваливаясь с ноги на ногу, проследовала к учительскому трону, приземлилась на стул, и только тогда добавила:

— Веткин, главное, чтобы без фокусов.

Такой расклад устроил и меня тоже. Для выполнения Бориной просьбы мне прибегать к каким-то фокусам не придётся, всё будет честно!

Успокоившись, я выполз из-под парты — пусть меня видят все, мне не жалко! Сейчас они ещё и не такое увидят.

К выполнению наскоро составленного плана я перешёл в тот момент, когда весь класс, включая Борю, корпел над листочками. На доске размашистыми буквами было тщательно выведено: «Самостоятельная работа». Что же, мне тоже помощи не надо! Я подождал, пока Петька повернётся назад, чтобы уточнить, стоит списывать у Димки Волохина, или только хуже будет, и…

— Встань и иди! — громыхнул я властным мужским голосом, который рассыпался на тысячи крошечных отголосков.

Посылать звуковые сигналы прямо в Петькино ухо оказалось несложно — он был коротко острижен, и уши торчали, как ручки от кастрюли. Вот если бы его причёска напоминала мою, то пришлось бы повозиться. Но я бы всё равно справился, я такой!

Петька недоумённо огляделся. Сообразив, что никто обрушившегося на него голоса не слышал, он от удивления открыл рот и почесал затылок. Заметив это, учительница трижды постучала по столу ручкой:

— Сазонов! Ещё раз увижу, что вертишься — запишу замечание в дневник.

Петька закусил нижнюю губу и опустил голову. После озадаченно покачал головой и снова стал усыпать листок своими иероглифами.

— Встань и иди! — повторил я.

Петька отложил ручку и закрыл уши руками. Это ненадолго ввело меня в заблуждение, но я проанализировал ситуацию и стал направлять звук в дырки, оставшиеся между пальцами. А пальцы у Петьки оказались, к счастью, тонкими.

— Не уши — враг твой! — продолжил я. — Встань и иди!

— Куда? — испуганно шепнул Петька, беспокойно поглядывая в разные стороны.

— Сазонов! — резко крикнула учительница. — Последнее замечание!

— Встань и иди! — в который раз повторил я тем же голосом, и добавил для непонятливых. — Вперёд!

Петька провёл тыльной стороной ладони по лбу, поднялся и на подкашивающихся ногах поплёлся к выходу. Класс оторвался от самостоятельной работы и заинтересованно зашушукался. Когда Сазонов дотронулся до дверной ручки, я прервал его благие намерения:

— К доске! К доске проследуй, Пётр!

Сазонов осторожно, рывками повернул голову, и лишь потом повернулся целиком. Сделал несколько шагов и остановился, ожидая, что будет дальше. Класс шумел, показывая руками на Петьку, а учительница, наоборот, молчала. Только взгляд у неё был каким-то странным. Видимо, от Петькиной дерзости у неё дар речи пропал.

— Петя, тебе плохо? — вдруг спросила она беспокойно.

Петька пожал плечами, замотал головой, после чего кивнул и снова пожал плечами.

— Смирительную рубашку Сазону! — донёсся сзади чей-то смелый голос.

Этот голос мне не понравился, поэтому я поспешил продолжить свою воспитательную беседу.

— Лицом к классу! — стал давать я Петьке дальнейшие инструкции. — Повторяй за мной. Я, Пётр Сазонов…

— Я, Пётр Сазонов, — почти про себя повторил Петька.

— Пусть голос твой всем слышен будет! Громче, Пётр, громче!

Петька сжал пальцы в кулаки и гордо поднял голову.

— Я, Пётр Сазонов! — громко сказал он, будто бросая вызов кому-то невидимому…

— Оно и видно, что не слон, — снова послышался тот же голос сзади.

— Перед лицом класса, — продолжил я, не обращая внимания на помехи. — Торжественно клянусь!

Вот какой получилась прозвучавшая в тот день клятва:

«Я, Пётр Сазонов, перед лицом класса торжественно клянусь не искажать в оскорбительных целях имён, фамилий, отчеств моих одноклассников и других людей в течение недели. Также я не буду ассоциировать одноклассников и других людей с различными наименованиями флоры и фауны нашей вселенной в тех же оскорбительных целях. На это время применение физического воздействия для меня является неприемлемым. Однако всё перечисленное выше разрешается в случае самообороны (в разумных пределах). По истечении этого времени обещаю подумать о жизни и о том, как я к ней отношусь, не меньше часа.

Иначе я не я!»

— Смотри мне, — напоследок сказал я и затих.

Класс зааплодировал, засвистел, затопал ногами. Учительница горой выросла за столом.

— Сазонов, вон из класса, и без родителей не возвращайся! — сердито крикнула она. — Цирк мне здесь будут устраивать!

Рюкзак Петька собирал в полной тишине. Я повернулся к нему, и мы на мгновение встретились взглядом. Петькины глаза влажно блестели.

— По-моему, я — редкая сволочь, — мрачно шепнул я Боре, когда дверь за Петькой захлопнулась.

И уронил голову на парту.

— Не будь занудой, — бодро сказал Борька, щёлкнув меня по носу. — Получилось здорово! Особенно когда он всё не мог выговорить слово… Это… Как его… Ассигнаци… Ацисои… Ассоциировать, вот!

Я нехотя плёлся за Борей по шумящему, живущему своей жизнью коридору. Бросив взгляд в сторону, я увидел двух мальчишек. Один жевал большой бутерброд, второй читал учебник. Жующий бутерброд посмотрел на часы, толкнул локтем стоящего рядом. Тот отдал ему учебник и забрал бутерброд. Зрелище мне показалось странным и нелогичным, но интересным. Зря я всё не решался изучать школу раньше!

— Ты чего там, уснул? — окликнул меня Боря.

— Не мешай, — сказал ему я, прикрывая нос ладошкой. — Я абстрагируюсь.

— Абстригируешься? — хихикая, переспросил Боря. — Как это ты абстригируешься без ножниц? И вся причёска на месте.

— Аб-стра-ги-ру-юсь, — терпеливо повторил я по слогам и отмахнулся. — А, тебе не понять.

— Куда уж нам! — надменно сказал Боря. — Выучил все слова на букву «А», и радуется чему-то.

И пошёл молча быстрым шагом. Я поторопился догнать его.

— Ая аещё ана абэ анесколько аслов азнаю, — сообщил я ему на бегу. — Ана апример, абутерброд.

Боря криво улыбнулся, не поворачиваясь ко мне, и снова посерьёзнел.

— Акуда амы аидём? — поинтересовался я.

— Вмы видём вв вдругой вкабинет, — запинаясь, проговорил Боря.

— А ты по алфавиту дальше меня продвинулся! — удивлённо сказал я.

— Яестественно! — смеясь, воскликнул Боря.

Для подкрепления полученных знаний следующим уроком по расписанию стоял русский язык.

Когда учительница вошла в класс, Борька первым сорвался с парты.

— Брат! Троюродный! Элька! — поспешил сообщить он.

Учительница улыбнулась:

— Хорошо, Боря.

И это всё! И никаких больше расспросов, уточнений, выяснений, криков! Я всерьёз обиделся. Поэтому, когда в конце переклички учительница спросила, кого она пропустила, я хмуро сказал, что меня пропустила.

— Значит, ты есть? — заинтересованно спросила она.

— Я — есть, — серьёзно ответил я.

— Это замечательно, — улыбнулась учительница.

Я тоже подумал, что это замечательно, и довольно улыбнулся, высунув кончик языка. Потому что вдруг почувствовал: я и вправду есть!

И стал думать на философские темы. Сквозь мысли до меня доносились слова учительницы, которые я пропускал мимо ушей, пока не услышал слово «сочинение». Потому что слово оказалось очень интересным!

Я заглянул в Борькину тетрадь, но он поторопился прикрыть её рукой. Несколько строчек я успел прочитать — это услышанное мною слово «Сочинение», а чуть ниже — «Кем я хочу быть».

— Ух ты! — обрадовался я. — Сочинение на тему «Кем я хочу быть в следующей жизни»! Моя любимая тема!

Вслух я больше не говорил, чтобы не разочароваться в очередной учительнице, а использовал опыт общения с Петькой Сазоновым и говорил прямо в ухо. В ответ на мой радостный возглас Боря скорчил непонятную мину. Но приятного в ней было мало. Я решил — пусть Боря немного успокоится, и поэтому замолчал.

Заставить себя молчать — нелёгкое дело! Я вдруг отчётливо почувствовал, как воображение заполняет все нормальные мысли, здоровается за руку с вдохновением, приглашает его в гости, за совместный творческий ужин… Сорвался я на второй минуте. Я тоже хотел писать сочинение! Я что, хуже других, что ли?!

— Зачёркивай всё, что написал, срочно! — приказным тоном сказал я Боре.

Думаю, не стоит говорить, какую мину Боря состроил на этот раз. Я и сам испугался, но виду не подал. Резким жестом я отодвинул Борину руку и нырнул глазами в его тетрадь:

«Когда вырасту, я хочу стать юристом (аккуратно зачёркнуто) учителем (тщательно зарисовано, угадывается лишь по очертаниям букв)…»

Третью свою предполагаемую профессию Боря обвёл при помощи линейки чёрной рамочкой и закрасил сплошным непроглядным пятном. Начинать разговор с тетрадкой я не хотел, но и мириться с нераскрытой тайной хотелось ещё меньше. А Борька ни за что не расскажет, если уж так зачеркнул!

— Третья страница. Четвёртая строчка сверху. Восьмое слово, первоначальный вариант, — сказал я тетради, и по привычке решил добавить совершенно ненужное. — Пожалуйста…

— Более точные координаты? — спросила тетрадь.

— Я что, Пушкин? — возмутился я.

— Это не координаты, — серьёзно сказала тетрадь.

— Более точные координаты слова неизвестны, — исправился я.

— Поиск завершён. Объект найден, — через несколько секунд сообщила тетрадь. — От первой точки вниз линия размером в четыре миллиметра. На данном отрезке миллиметр сверху вниз — следующая точка…

Тетрадка постепенно воспроизводила движение Бориной шариковой ручки во время написания злополучного слова, а я чувствовал себя заправским дешифровщиком, пытаясь представить себе общую картину. Подобное поведение тетрадей казалось мне слишком уж неромантичным — ведь они подобным образом относились к любым текстам! Даже к стихам и книгам…

В результате оказалось, что Боря хотел быть певцом!

Задумавшийся Боря, который никак не мог придумать профессию взамен трёх зачёркнутых, наконец-то обратил на меня внимание.

— Элька, хватит плавать у меня в тетради, — шепнул Боря. — Ты мне сосредоточиться мешаешь.

— А ты не точься, — предложил ему я. — Ты дай профессионалам т очиться, а сам готовься к светлому будущему — обучению певцов юридической грамоте.

— Свинья, — прошипел Боря.

— Где? — искренне поинтересовался я.

Уточнять Борька не стал, а лишь снова закрыл тетрадь рукой, опустив на неё голову. Жажда творческой деятельности меня не покидала.

— Борька, — жалостливо сказал я. — Давай я за тебя сочинение напишу, а?

Тот замотал головой, не убирая её с руки — поэтому затряслась вся парта, отбивая барабанную дробь по паркету. Учительница немного осуждающе посмотрела в нашу сторону:

— Боря, не шуми.

— Видишь, ты её расстраиваешь! — с надрывом в голосе сказал я. — Как ты можешь? Она тебя всему научила, а ты не соглашаешься на простую просьбу ребёнка… П-п-педаго-о-ог…

— Я сейчас из тебя такого педагога сделаю, — сказал Боря почти одними губами, зная, что я услышу. — Если не замолчишь. Разрешить тебе за меня писать сочинение — всё равно что пожелать в школе на другой год остаться.

Это мне что-то напомнило.

— Ты мне должен желание, — обрадовался я. — Помнишь?

— Не, — бесстыдно соврал Боря и отвернулся.

Я вкрадчиво поинтересовался:

— Напомнить? Кухня. Еда. Поход в школу. В общем, так — я диктую, ты записываешь.

Боря громко вздохнул, взял ручку и ожидающе посмотрел на меня. Я воспринял это, как сигнал к действию:

— Я хочу быть морем…

— Это писать? — удивлённо переспросил Боря.

— Писать, конечно! И не мешай свободному полёту творческой мысли.

К вечеру моё настроение немного улучшилось. Хоть мне снова пришлось надеть платье — ведь взрослым нельзя было рассказывать про превращения. Борина мама решила приготовить в честь гостьи (то есть меня, конечно же) пирог! Борин папа в честь гостьи принёс бутылку пива. Я радостно протянул к ней руки, но дядя Миша засмеялся и сказал, что если и угостит меня этой бутылкой пива, то только с пятнадцатилетней выдержкой. При этом он пожалел, что так долго пиво не живёт, особенно эта бутылка. Я повздыхал вместе с ним. Поговорив, мы пришли к выводу, что с этим надо что-то делать, но что именно — не придумали. Одним словом, в лице дяди Миши я нашёл интересного собеседника.

С тётей Надей оказалось сложнее. Когда мы остались с нею наедине на кухне (Боря делал уроки, дядя Миша читал), она стала подробно расспрашивать меня о школе. Больше всего её интересовало, как ведёт себя на уроках Боря. Из меня пытались сделать шпиона!

— Боря на уроках не ведёт, — отвечал я. — Ведут учителя. Боря на уроках сидит.

— И молчит? — интересовалась мама.

Поскольку я толком не знал, что хочет тётя Надя услышать, то решил с ней соглашаться:

— Молчит.

— А когда вызывают?

— Тоже молчит, конечно! — заверил её я и по удивлённому взгляду понял, что сказал что-то не то. Поэтому решил срочно исправиться. — Ответит и молчит, ответит и молчит, ответит и молчит…

Тётя Надя непонятно хмыкнула. Я решил переменить тему:

— Школа — это не место для детей, правда, тётя Надя?

— Почему ты так думаешь? — встревожилась она. — Это тебе Боря сказал?

— Не-е-ет, — успокоил её я. — Это и так понятно!

Тётя Надя решила всё списать на мой возраст:

— Конечно, тебе в школу ещё рано. Но через годик-другой… ты подрастёшь… поумнеешь… повзрослеешь… и тогда… Кстати! А как к тебе отнеслись учителя?

— Хорошо отнеслись. Особенно одной учительнице рисования понравились мои работы, — уклончиво сказал я. — Она сказала, что я малолетний талант, что меня нужно развивать и побольше воспитывать.

В ходе разговора я расслабился и проболтался, что познакомился с мальчиком-первоклассником.

— О! — обрадовалась она и почему-то подмигнула. В ответ я скорчил ужасную рожу — до этого успел потренироваться перед зеркалом.

Через некоторое время был семейный ужин. Наученный горьким опытом, я старался есть немного. Это давалось мне с трудом. Я вовсю болтал ногами, раз за разом попадая ими в сидящего рядом Борю, тот отвечал тем же. На пятой минуте и двадцать первой секунде ужина он был прерван долгим, настойчивым звонком в дверь.

Проснувшись, я почувствовал, что кровать не так удобна, как казалось мне вчера вечером. В спину впивались какие-то доски. К тому же они начали трещать…

— Элька! — донёсся до меня откуда-то снизу Борин голос. — Держись!

С чего это вдруг я должен держаться? Я, в конце концов, лежу на кровати, а не вишу где-то, случайно заброшенный злыми силами! Или нет?…

Непродолжительное время раздумий завершилось сильным дуновением ветра. Листья на тоненьких веточках любопытно заглядывали мне в лицо. Качнуло ещё раз, и я ухватился за ветку, которая оказалась вверху и росла параллельно кровати. Оказавшись в безопасности, я решил перейти к пробудительным процедурам — зевнул и, отпустив одну руку, потянулся. Зевая, вспомнил, что Борька мне так и не купил зубную щётку, так что отдёлаюсь лёгким умыванием. Вот только с дерева спуститься как-то надо…

С дерева? С какого это ещё дерева?!

— Э-э-элька! — гремел снизу Петька. — Я за пожарными! Держись, Элька!

Я осторожно посмотрел вниз, и тут же на практике проверил, где у человека находится сердце. Вниз — этажей шесть, не меньше!

Я изловчился, загнал страх в самый дальний угол вселенной, и из лежачего положения переместился в сидячее. Сидеть было довольно удобно — впереди меня поддерживала ветка, а другая подпирала спину сзади. Я осмелел, и даже ногой болтнул. Петька, не дождавшись моего ответа, куда-то побежал.

Всё вокруг было окрашено в оранжево-серое. Ещё немного, подумал я, и солнце совсем зайдёт, оставив только серый цвет. А чуть позже к светло-серому добавится чёрный…

Рассуждения показались мне красивыми, но в чём-то неправильными. Не совсем проснулся я ещё, что ли? Я замотал головой в разные стороны, чтобы привести мысли в привычный беспорядок.

Ага, вот оно что! По утрам закатов не бывает! Значит — или произошла природно-климатическая катастрофа, или сейчас вечер. Учитывая то, что я ни с того ни с сего оказался на дереве, природно-климатическая катастрофа не исключена.

Думать мне надоело, и я решился обратиться с философскими вопросами к подающему громкие сигналы Борьке.

— Держись, Элька! — разрывался он внизу.

— Да держусь я, держусь, — шепнул я ему на ухо, давая ему понять, что он тоже может не срывать голос, а говорить, как человек с вышестоящим (или вышесидящим) человеком.

— Элька-а-а, ты не свалишься? — продолжал кричать Боря.

— Разве что ты меня оглушишь, — тихо намекнул ему я. — Не кричи. Представь, что ты разговариваешь с деревом. Представил?

— Представил… — вполголоса сказал Боря через тридцать секунд. Он сосредоточился, слушая мой голос прямо в своих ушах, и действительно смотрел прямо перед собой, на дерево.

Странная была бы со стороны картина, увидь кто её! Мальчик, говорящий с деревом. Можно так и настоящую картину назвать. Говорящий с деревом мальчик. На картине будет ребёнок помладше, он доверчиво обнимет дерево, и как будто будет рассказывать что-то. А дерево будет тянуться к нему ветками… Нет, картину я назову по-другому. Говорящий с ветками Веткин.

— Тогда объясни мне, дереву недоходчивому, всё по порядку, пожалуйста, — попросил я.

— Например? — хитро спросил у дерева Боря.

— Например, у меня никогда не было привычки просыпаться на деревьях вечером. Я никогда не делал это позже обеда. Намёк понятен?

— Почти, — уклончиво сказал Боря.

Тут выяснилась ещё одна деталь, которая меня очень встревожила:

— А почему я снова — девочка?

— Я не виноват! — развёл руками Борька. — Ты в неё по умолчанию превращаешься. Это даже не я превращал, а Петька. Я больше раза в день всё-таки превращать не могу…

Сейчас мне показалось, что быть девчонкой — не самое худшее. Вот остаться на этом дереве на веки вечные — это, пожалуй, похуже будет…

Из того, что сказал Борька, мне было понятно далеко не всё. Чтобы привести бредущие в разные стороны мысли из беспорядка в чёткую структуру, пришлось снова замотать головой. Ветка, на которой я сидела, закачалась. «Не упаду?» — спросила я у дерева. «Да я сотню таких, как ты, на этой ветке выдержу! Пушинка…» — ласковым шелестящим голосом сказало дерево. Я спокойно вздохнула. Деревья, как люди, бывают разными и непредсказуемыми.

— Так меня ещё в кого-то превращали сегодня? — удивилась я.

— Да, — извиняющимся голосом сказал Борька. — В листочек…

— В листочек?!

— Я утром… Ты спала… — замялся Борька. — Я сказал совсем случайно: «Начнём с чистого листа!». Ты тут же исчезла, а под одеялом я нашёл белый лист. В косую линеечку…

— Балда! А Вадик как же?! — испуганно спросила я. — Я же из-за него сегодня не хотела превращаться, а ты… Значит, он ждал, а я… Эх, вы!

— Вадик про тебя знает, — виновато сказал Борька. — Почти всё.

Я почувствовала себя очень-очень странно… Громко вздохнув, я устремила гневный взгляд в соучастника преступления. И даже не подумала, что из-за высоты Борька всей силы моего взгляда не заметит.

— Так как же я здесь оказалась? Рассказывай! — требовательно сказала я.

Я напрягла слух и тут же от неожиданности закрыла ладонями уши — воздух пронзили звуки пожарной сирены. Ветки держали меня крепко.

Утром, которое и положило начало этой нелепой истории с Элькой на дереве, Борька тоже проснулся в незнакомом месте. Нет, он оказался не на дереве, и даже не в речке. Не было Борьки ни на борту космического корабля, ни в жаркой Африке.

Просто он никогда раньше не спал на раскладушке. Так рано, на рассвете, он просыпался тоже нечасто.

Когда в комнату на цыпочках вошла мама, Боря притворился спящим. Мама по привычке поставила будильник на тумбочку возле кровати, но, спохватившись, переместила его к раскладушке. Теперь будильник тикал прямо около Бориного уха. Тихонько скрипнула дверь детской комнаты, а чуть позже бахнула входная дверь.

Борька высунул из-под одеяла руку и резким жестом хлопнул по будильнику. Что толку звенеть? Бодрствующего всё равно никакими звонками не разбудишь.

Рядом мирно посапывал Элька. Мирно, но громко. Чтобы вовсю пользоваться полученной привилегией, он, крепко обхватив подушку, лёг наискосок кровати. Хихикнув, Боря подошёл и потянул за край подушки. Элька сжал руки ещё крепче, но не проснулся. Его лицо показалось Боре каким-то… слишком спокойным, и поэтому незнакомым. Боря думал, что за эти два дня он к Эльке уже ко всякому привык. Но разве можно было подумать, что эта буря может быть настолько маленькой и беззащитной?

Кто он, Элька? Как ни странно, Боря ещё ни разу над этим не задумывался. Времени не было, что ли? Элька и Элька. Забавный, смешной, непоседливый, вредный и умный братишка. То есть сестрёнка. Когда как… Мало ли у кого какие способности!

Борька вспомнил тот момент, когда он впервые увидел Эльку. Или не Эльку? Вспомнил превращение…

А вот не было этого! Потому что дети туманами не бывают. И всё тут. Главное, убедить в этом Эльку… или разучиться превращать. Ведь Боря понимал — как только превратит Эльку в туман, он улетит. Навсегда. А прощаться с братом (сестрёнкой) очень-очень не хотелось. Да, он вредный, но ведь свой!

Решено — Элька остаётся! Теперь нужно как можно дольше делать вид, что превращения не получаются, а за это время обязательно удастся что-нибудь придумать. Да и Петька поможет, он практичный.

— Значит, начнём с чистого листа! — вслух сказал Боря.

И Элька исчез. Это чуть позже Боря нашёл листок из тетради в косую линеечку, и понял, что произошло. Но сначала Борю обожгло страхом. Неужели это всё?

Всё?!

— В Эльку! Превратись в Эльку! — отчаянно кричал Боря на листочек. Но тот даже количество линеечек не менял.

— В туман! В Боруэллу! Ну превращайся же! Немедленно! Хоть в кого-то! Элька!.. Слышишь?

Если бы Боря не был так взволнован, он наверняка вспомнил бы, что до сих пор превращать у него получалось только раз в день. Но он вспомнил об этом лишь по дороге в школу.

Эльку он нёс в рюкзаке — зажатым между страниц большой книги. Чтобы не помялся…

Вадик сидел на ступеньках перед главным входом школы и от нетерпения расцарапывал засохшую царапину на щеке. До первого урока была ещё уйма времени, и школьники не очень спешили в пустые кабинеты. И месторасположение Вадика никому не доставляло неудобства. Только один раз какой-то из педагогов остановился и сделал замечание:

— Вымажешься.

— Я на рюкзаке сижу, — сказал Вадик и ткнул пальцем в описанный объект.

— А потом к спине. А маме твоей — стирать.

— А я на той стороне, которая к спине, сижу. А вымазывается та, которая к обществу.

Вадик улыбнулся, и учитель, качая головой, прошагал к входной двери. Уже открыв дверь, он повернулся и, улыбаясь, погрозил:

— Ты мне смотри!

И Вадик стал смотреть — направо, налево и вперёд. Но всё чаще — направо и налево, именно оттуда, из-за углов школы, появлялись ученики, пренебрегая центральными воротами. Каждого нового школьника Вадик встречал с замиранием сердца.

Почему-то он был уверен, что Элька придёт рано. Он собирался пригласить его в гости, и даже предупредил маму, что, может быть, ей придётся кормить сегодня на одного оболтуса больше. Или на двух, если Борю придётся пригласить тоже… Это уже он маме не сказал, только подумал. Интересно, этот Боря — он ему кто? На брата вроде бы не похож. Разве что на какого-то там многоюродного, и то вряд ли. Вчера они вон как играли! Так, что хотелось побежать следом. И, если бы не упавшая кепка, Вадик ни за что не решился бы подойти… Только наблюдал бы за ними — тихонько, незаметно.

Вдруг из-за угла вышел Боря. Вадик радостно сорвался с места, схватив рюкзак, но тут же остановился и посмотрел на Борю. Удивлённо, недоверчиво.

Боря шёл один.

Нельзя сказать, что он был мрачнее тучи — грозы часто бывают стремительно-радостными. Выражение «на нём лица не было» тоже не подходит, потому что лицо на Боре как раз было, но очень уж кислое. Он был настолько погружён в свои мысли, что прошёл мимо Вадика, даже не заметив его. Вадик догнал его, дёрнул за рукав и вопросительно посмотрел.

— Мне… я на урок… я опаздываю. Идти надо. Потом… мы потом поговорим, — сбивчиво сказал Боря, не поднимая глаз.

И пошёл прочь.

— Боря! — звенящим голосом крикнул ему вслед Вадик. — Он уехал, да?

Боря обернулся и грустными глазами посмотрел на Вадика:

— Он заболел.

О том, что произошло со мной, Борька стал рассказывать по дороге к Вадику (на походе в гости настояла я, это чтобы Вадик не волновался).

Борька — какой-то слишком радостный и громкий. Ну да, они меня вызволили. И каждый бы вызволил на их месте! Ладно, день я потеряла. А Борька смеётся, машет руками и говорит, говорит, говорит…

— Так вот, а Вадик и говорит — давайте, я полезу! Мы ему — ты что, сорвёшься, высоко! А он — полезу, и всё тут. А там, понимаешь, веток никаких, чтобы зацепиться, ну. Потом говорит так — не мне, не Петьке, а себе вроде говорит: «Волноваться будет…» Начали интересоваться, что да как, оказалось, что он о маме. Во даёт, да? Ты знаешь, каких трудов нам стоило его уговорить пойти домой! Не пойду, говорит, и всё тут. Я ему — хочешь, тридцать рублей дам на мороженое? А он: «Ты что, дурак?» И обидно так говорит, что я аж задумался, может и правда дурак я… Думаю, ну его на фиг, пусть остаётся. Мы и бросили занятие уговаривать. А через час он сам так, смущается и говорит: «А можно я домой сбегаю, ненадолго?» Ну, и Петька его за руку — и оттарабанил домой. Скажи, Петька?

Петька кивнул в темноте. Он вообще тихий какой-то сегодня не по годам. Может, на него пожарная команда так подействовала? А Борька продолжал:

— Бегал он с полчаса, а я всё сидел и превращал, чуть мозги не сломал, честное слово! И всё боялся — а вдруг ты насовсем сломаешься? То есть не сломаешься, а как это… ну чего ты дерёшься, я тебя трогал? Не сломаешься, а повредишься, вот. Потом Петька вернулся, а я всё превращал, превращал… Ещё немного, и я бы сам в кого-то превратился! А потом Петька говорит: «Давай я попробую»… Так что ты ему жизнью обязана!

— Вот ещё, — фыркнула я. — Нет, чтобы во что-то дельное превратить, а он меня — опять в девчонку!

Тут Петька очнулся:

— А классно получилось, когда ты заревела-то… «Дяденьки пожа-а-арные, мама на больничном третий год, я единственный ребёнок в семье, к тому же на моей детской шее два маленьких брата… Если мама всё узнает, она этого не перенесёт, не сообщайте ей, пожалуйста!»

Я решила не комментировать Петькин восторг, потому что гордиться собой нужно молча. Только сказала скромно:

— А как же! Мне помогло профессиональное владение тонкой наукой — просьбологией! — и добавила не по уставу. — Есть хочу…

— Листочков пожуй, — предложил Боря.

Поскольку корчить рожи в темноте абсолютно невыгодно, я снова пнула Борю ногой.

И вот мы в гостях! При виде меня Вадик поступил довольно неожиданно. Он обнял меня, потом обнял Борьку и пожал Петьке руку.

С нами поздоровалась мама Вадика (она назвалась тётей Ирой). Поступок Вадика оказался ненаследственным, и тётя Ира не стала меня обнимать. Тоже совсем зря.

— Моя охрана, — представила я Борю и Петьку, кивнув в их сторону.

— Девочка шутит, — сказал Боря, переступая с ноги на ногу и противно улыбаясь. — Мы того… шефство у нас, вот. Подтягивать будем Вадика. По этой… по внеклассному чтению.

— Да пойдёмте уже! — звонко засмеялся Вадик и потащил меня за руку в комнату.

Комната оказалась светлой-светлой, как сам Вадик. А на стене висела фотография в рамочке. На ней Вадик в какой-то странно-официальной одежде стоял рядом с девчонкой (тоже странно-нарядной). На вытянутой вверх руке Вадик держал какую-то статуэтку.

— Это чего? — спросила я и показала на фотографию.

— Это на бальных танцах мы награду получили, — объяснил Вадик и махнул рукой. — Да я тогда совсем маленький ещё был.

— И ты до сих пор танцами занимаешься? — спросил Борька, вгрызаясь в яблоко, которое вручила ему тётя Ира.

— Ага, — сказал Вадик, будто о чём-то обыденном. — Говорят, что по мне это сразу видно.

Я аж присела. Надо же, танцует! А я умею только головы морочить. Хотя да, я же поэт! Тогда ладно. Жизнь гения ещё не до конца загублена!

— А я стихи пишу, — сказала я неожиданно для самого себя.

У Петьки отвисла челюсть, а Борька так громко сказал: «Во хвастается!», что проснулся хомячок.

— Ой, Вилка проснулся! — обрадовано сказал Вадик, схватил бедного хомяка и поднял высоко над собой.

— На столовый прибор имя похоже, — сказал Петька о хомячке. — Да ещё и девчачье.

— Ну да! — сказал Вадик. — Он обжора ещё то-о-от! Да, Вилка?

Вилка промолчал и беспокойно задёргал лапками.

— На, Элька, хочешь подержать? — спросил меня Вадик.

Не то, чтобы я очень хотела подержать хомячка, просто мне показалась забавной идея перевернуть животное лапками кверху и почесать брюшко. К сожалению, мне попался какой-то неваляшка, да к тому же и нытик. Нашёл кому рассказывать о трудностях нечеловеческой жизни!

Эти домашние грызуны, кстати, много лишнего говорят. Вилка стал в подробностях ужасно шепелявым голосом рассказывать о том, как плохо он себя чувствует, когда съедает слишком много всего (а то я не знаю!) и как он боится высоты. Не картавил воспитанник Вадика, видимо, только потому, что вообще не выговаривал букву «р». А я вдруг вспомнила, что ужасно боюсь хомячков! Нет, правда! Надо же, забыть о таком важном моменте! Вилке я об этом не сообщила, только сказала Вадику:

— Держи своего паука, — и передала зверя, брезгливо держа его за шкирку.

Вадик улыбнулся и положил хомячка обратно в клетку, сказав: «Вилка, ты пока здесь посиди, ладно?» Вилка, естественно, не согласился, но добрый Вадик не обратил на это ни малейшего внимания. Он смотрел на меня. А потом шепнул:

— Элька… Ты же… необычная. Расскажи, что ты умеешь, пожалуйста!

И тут я сама вырыла себе могилу. Эх, если бы не Вадик! Спроси меня Борька или Петька, или даже Борькин папа, что я умею делать необычного, я бы сказала, что умею готовить оладьи с капустой или ещё что-то почти правдоподобное. А Вадик на меня как-то странно действует — я такой правильной становлюсь… И что это меня так понесло? Мы с Вадиком разговорились не на шутку. А вот о Петьке с Борькой мы вообще забыли. А они, вместо того, чтобы разговаривать о проблемах воспитания хомячков, нас слушали!

Правда, чуть позже они всё-таки заговорили. Я отчётливо услышала, как практичный Петька сказал Боре: «Так давай её использовать!» Увидев, что я смотрю в их сторону, Борька мило улыбнулся и помахал мне рукой.

Всю дорогу домой мы с Борькой молчали. Только поднимаясь по лестнице, я выразила своё негодование.

— В монастырь уйду! — заявила я, громко топая ногами.

Стоит ли говорить о том, что утром никакого превращения не последовало? Борька сказал, что пробовал, но снова не получилось. Я предложила ему тренироваться на хомячках, и он пообещал в следующий раз попробовать превратить меня в нечто хомякоподобное.

И тогда я почувствовала, что действительно нахожусь в заточении. Подумать только — я в плену у Борьки и его бывшего врага! Мною завладела такая тоска, что я даже ногти грызть перестала. Надо же, докатиться до такого! Так мне и надо?

— Ну что ты, Элька! — сказал Борька и легонько толкнул меня плечом. — Ведь пока не получается превратить тебя, надо же это время рационально использовать?

Я молча подошла к шкафу, потянула за дверцу и достала оттуда мою зелёную кепку.

— Вот, — протянул я её Борьке. — Когда вы меня окончательно угробите, отдай это, пожалуйста, Вадику. Прощальную записку в стихах я напишу чуть позже. Спасибо за внимание.

— Элька! — обиженно сказал Боря. — Я же вчера нечаянно!

— За нечаянно чаем не поят, — поучительно сказала я и сложила руки на груди. Но тут в дверь настойчиво позвонили, и Борька не обратил ни малейшего внимания на мой знак протеста.

Петька, который оказался в квартире всего лишь во второй раз, чувствовал себя, как дома. Или ещё хуже?

— Есть хочу! — закричал он с порога, даже не успев снять кроссовки.

— Я тоже! — закричала я ещё громче, подняв руки вверх. После чего спохватилась, вернула на лицо кислую мину и снова скрестила руки.

Подумать только — уже двенадцать часов, а ребёнок, то есть я, не кормлен! Это наблюдение помогло мне прийти ещё к одному выводу.

— Кстати, а чего это мы не в школе? — подозрительно спросила я.

— Потому что нас там нет! — выкрикнул Боря из-за дверцы холодильника. — Правда, Петька?

— Ага, — подтвердил Петька, продвигаясь на кухню. — Нас там нет, потому что мы здесь. А что у нас здесь?

И тоже заглянул в холодильник. Я заинтересовалась, и тоже подошла к этому нехитрому устройству. Ничего интересного там не оказалось, потому что там всё было холодным.

— Это будешь? — спросил Борька Петьку, доставая из холодильника кабачковую икру.

Петька пожал плечами.

— А это? — снова спросил Борька.

Через полчаса, вывалив все продукты на стол, мы остановились на бутербродах с сыром. Жевали молча. Вдруг Петька поднял вверх вытянутую ладонь и согнул её крючком. Борька тут же поставил вытянутую ладонь параллельно столу. Я насторожилась и смотрела то на Петьку, то на Борьку. Игра это такая, что ли? В ответ на Борькин жест Петька растопырил пальцы, после чего собрал их вместе и снова согнул крючком. Борька же показал ладони, скрещённые буквой «икс». Петька поднял указательный палец вверх, Борька приподнял брови (а сама я их уже давно приподняла). Петька кивнул (я на всякий случай отчаянно замотала головой, но на меня не смотрели). Борька опять приподнял брови. После чего тоже согнул ладонь крючком. Петька растопырил пальцы и завертел ладонью возле виска. Борька постучал пальцами по макушке. Петька замотал головой. Борька поднял вверх большой палец. Тут я не выдержала и показал им кулак! Поднесла каждому под нос! Персонально! Они посмеялись и больше не жестикулировали. Только Петька как-то странно на меня смотрел…

Я, наверное, никогда бы не разгадала их разговора. Если бы не приснившийся через неделю сон. Снился мне такой же разговор, как будто прокручивали киноплёнку (я даже себя видела!), но ещё и шли субтитры. Вот такие:

Братья (один почти троюродный, второй почти родной) перед прогулкой завязали мне множество косичек, и на конце каждой было по маленькому бантику. Я, правда, пыталась заставить расчёску забастовать, но эти расчёски — такие воображалы, что… А сама сопротивляться Борьке с Петькой я не могла. Не знаю, почему. Полюбила я их, что ли, как родных?

Борька с Петькой всё время задавали какие-то глупые вопросы:

— А волосы на человеке тоже говорят? — спрашивал Борька, заплетая косички.

— Нет, только состриженные…

— А мои кроссовки что говорят? — спросил Петька, обуваясь.

— Петька, лучше этого не слышать! Твоя мягкая детская психика может быть серьёзно травмирована!

— А всё-таки?

— Они только одно слово постоянно повторяют, — застенчиво сказала я.

— Какое? — хором спросили Петька с Борькой.

— «Двигай-двигай-двигай» — это говорят отечественные. А твои, Петенька, слово «move» повторяют.

Я подумала, стоит ли к этому списку добавить словарный запас резиновых сапог, но решила, что лучше не надо…

Таким образом, выяснив, что говорит ключ, замок, лифт (который наконец-то заработал!), и ещё много других вещей, мы выбрались на свежий воздух. Хорошо хоть они меня не спросили, как изъясняется воздух!

— Вот, Элька, смотри туда внимательно, — сказал Борька. — Видишь, мальчик скачет? Это Сивка. Он всегда скачет. Ну-ка, крикни голосом его мамы что-то подозрительно-обвинительное!

— Я не знаю голоса его мамы, — развела я руками. — Могу твоим голосом крикнуть, если хочешь.

— Не, моим не надо… — сказал Борька и сразу поскучнел.

— Ну, блин, — нелитературно сказал Петька. — У нас в руках такое… такая Элька, а мы не можем придумать чего-то сногсшибательного! Чтобы страх в глазах и волосы дыбом!

— Элька, а ты сама подобным образом развлекалась? — поинтересовался Борька. — Не могла же ты не применять свои таланты!

— Применяла, было дело, — немного уклончиво сказала я. — Шипела, как сбегающее молоко, например. Всем нравилось, вызывали на «бис».

— И всё? — удивился Борька.

Я попробовала почесать затылок, но сильно мешали косички. Пришлось дёрнуть себя за косичку, да к тому же сделать вид, что мне это понравилось.

Честно говоря, поразвлечься я и сам была не против, но учитывала также, что из каждой ситуации нужно пытаться извлечь выгоду! Кстати, раньше за собой я таких размышлений не замечала. Вернее, если они и были, то их не к чему было применить…

— Для выдумок необходимо вдохновение, — начала терпеливо разъяснять я. — Для вдохновения необходимо особое состояние. Для особого состояния необходима причина. Для причины…

— Мороженое будешь? — спросил практичный Петька, перебив меня в самом начале лекции.

Мне оставалось только кивнуть.

Уже через минуту я держала в руках сливочный рожок. Прежде чем наброситься на него с уничтожительной целью, я прислушалась. Мороженое ничего не говорило. Вернее, это мне сначала так показалось. Потом я услышала мелодию — тихую-тихую, и очень приятную. Я до сих пор ещё не встречала более музыкальных продуктов! Даже есть жалко было. Но себя-то ещё жальче! Я же ещё ни разу не пробовала мороженого!

Ещё через три минуты по моей просьбе (а орала я громко) Борька с Петькой купили мне ведёрко с той же холодной смесью. Правда, они говорили, что целое ведёрко мне одной не съесть, но я лишь отобрала у них две лишние ложки, села на бордюр и принялся за вторую серию музыкального произведения под названием «Мороженое и я».

Второе такое же ведёрко получить было сложнее. Жадные они всё-таки, эти мои братья! Не могут выполнить такой простой просьбы!

— Тебе не кажется, что ты чего-то не доработал? — шёпотом спросил Борька у Петьки.

Петька пожал плечами. Я в это время устраивала голодную забастовку и лежала перед прилавком.

Но есть в мире этом замечательные люди! С фразой «На, только уйди отсюда», продавщица дала мне ещё одно славное, холодное ведёрко с мороженым!

Так я нашла самого доброго человека в мире! Второго после меня, конечно же. Гордо прошествовав мимо Борьки с Петькой и показав им язык, я снова уселась на бордюр и ела мороженое уже не спеша, съедая всего по одной ложке в десять секунд. Боря с Петькой встали за спиной и вовсю обсуждали моё якобы ужасное поведение. На своё бы посмотрели, жадины!

Когда мороженое всё-таки закончилось, я всё никак не могла в это поверить, и поэтому сосредоточенно грызла пластмассовую ложку и с грустью смотрела на пустое ведёрко.

— Ну? — немного насмешливо спросил Борька. — Пришло твоё вдохновение, обжора ты мелкая?

— Да. Я готова, — сказала я и икнула.

Вообще-то я соврала. Это самое вдохновение не прощупывалось ни в одной из бродящих мыслей.

— Сейчас, — сказала я после того, как Петька с Борькой наконец-то перестали смеяться.

В это время мы шли мимо проезжей части, где машины с пешеходами выясняли свои нелёгкие отношения. Разговора машин было не разобрать. Ещё бы, каждая бурчала что-то себе под нос! То есть под фары.

— О! — обрадовался я. — Могу поработать милицейским свистком! Просто и недорого!

— Уши надерут… — уныло сказал Борька. — Ты бы ещё милицейской дубинкой поработать предложила.

— Думай, голова, думай! — сказал Петька и легонько постучал кулаком по моей голове.

— Честно говоря, у меня туда желудок временно переместился, — призналась я. — Очень сложно одновременно переваривать и мысли, и еду. Никак не привыкну к этим унизительным особенностям человеческого организма.

— А ты тогда желудком думай, — хихикая, предложил Борька. — Или чем-то ещё…

Петька громко и оскорбительно засмеялся, а я замахнулась на Борю ведёрком от мороженного, но тот вовремя отскочил. Тогда я замахнулась на смеющегося Петьку, но и он увернулся.

Неужели они думают, что я не способна выдавать гениальные идеи? Они глубоко ошибаются и очень заблуждаются! Пусть знают, что я умею!

И тут я воспроизвела звук рассыпавшихся на асфальте монет. Сначала — стремительный и резкий, затем — звук монет, катящихся по дорожке, снова падающих…

Пешеходы застыли. Засуетились. Заоглядывались! Некоторые, ничего не обнаружив, пожимали плечами и уходили. Другие так и оставались на месте, будто ожидая после звука появления изображения. Дети бегали в поисках. А мы втроём за этим с огромным интересом наблюдали.

Довольно улыбаясь, я посмотрела на Петьку с Борькой, будто спрашивая: «Ну как вам? Понравилось?».

— Вот видишь, как эффективно подействовало моё предложение! — воскликнул Борька.

Тогда я замахнулась на него ведёрком. А как, скажите, с ним ещё бороться?!

— Нерациональное расходование накопленной энергии, — изрёк Борька голосом машинного анализатора. — Лёгкое сумасшествие и повышенная агрессивность. Существо опасно для общества. Повторяю, опасно для общества. Ликвидировать. Ликвидировать. Начинаю отсчёт…

— У тебя неплохо получается, — сказала я, надув от обиды щёки. — И зачем я вам вообще понадобилась?

— Это потому что ты — самая замечательная девчонка в мире! — сказал Боря, весело улыбнувшись.

Тут мне следовало бы ещё больше надуться. Заявить, что никакая я не девочка — меня насильно держат в теле этого юного, неразумного существа! Сказать, пусть превратят меня обратно, немедленно! Но я только смущённо улыбнулась. Мы шли по пешеходной дорожке, и Петька взял меня за руку. Я не сопротивлялась, только вздохнула глубоко.

Наверное, я и вправду заболела. Только ликвидировать меня не надо, пожалуйста…

— Домой пойдём? — тихо спросил Борька.

— Нет, — сказала я. — Мы пойдём себя показать и народ напугать. Мы ещё ведь и не начинали веселиться!

И зачем-то подпрыгнула на месте.

Магазин был полупустым. Вернее, он был нелюдным, а вот продуктов и продавцов там было хоть отбавляй (для себя я отметила эту мысль, как идею).

— И что, они все тоже разговаривают? — спросил Петька, кивая головой в сторону прилавков.

— Конечно! — сказала я. — Продавцов с детства учат разговаривать. И давать сдачи.

— Да нет, — недовольно сказал Петька. — Я о продуктах. Если всё разговаривает, то и они должны, да?

Это было само собой разумеющимся. Но вот рассказывать, какой характер у каждого продукта, и как он своё слово несёт в этот мир, мне вовсе не хотелось. Поэтому, вспомнив о своём прозаико-поэтичном даре, я решила немножко пофантазировать.

— У них разговорная жизнь на три этапа делится. Это жизнь на складе, жизнь на прилавке и недолгая жизнь в руках у покупателя. На складе они на каких-то сумасшедших пророков похожи. Всё время кричат: «Налейте света мне в глазницы!», «Покажи мне людей, о работник в халате!», «Пусть дети придут ко мне, дети!», «Ученье свет, но нам не светит!»…

Слова так и сыпались из меня, и я никак не могла остановиться. Через полчаса я обратила внимание, что Петька и Борька безучастно смотрят на потолок, а продавцы и покупатели как-то косо на нас поглядывают.

— Ну и… другие такие фразы, — сказала я, закончив первую часть своего выступления. — А вот когда продукты попадают на прилавки магазинов, они начинают сами себя друг другу рекламировать. Иногда выясняют, кто из них лучший. Особенно распространены межвидовые распри, например, между молочными продуктами и вареньем. А уж когда их купят, они пытаются уговорить покупателя, чтобы он их не ел. Но ещё ни один человек их не услышал…

Я смахнула набежавшую слезинку и посмотрела на мальчишек.

— Поучительно, — скучным голосом сказал Борька.

Тут я заметила, что в магазине как-то подозрительно тихо — молчали все продукты. Неужели они слушали те глупости, которые я тут наговорила? Они вообще, в своей упаковке или нет?

Вдруг из хлебобулочного отдела донёсся тоненький голосок пшеничного хлеба: «Покупайте меня, я свежий и румяный!» И воздух будто взорвался — все продукты наперебой стали рекламировать друг друга.

По-моему, я изменила мир. В пределе одного магазина.

— Элька, ты чего притихла? — спросил Борька. — Ну, правда поучительно, честное слово! Скажи, Петька?

— Скажу! — сказал Петька.

— Да я это… — смущённо сказала я. — Пойдёмте в другой магазин, а?

— Алло, таланты найдены, просьба больше не беспокоить, — сказал Борька, отсмеявшись. — Да, Элька, получилось здорово!

— Только таракана жалко, — добавил Петька.

— Куда дальше пойдём? — поинтересовался Борька. — В обувной магазин или уж сразу в зоопарк?

— Никуда мы не пойдём, — заявила я. — Чем тебе не нравится эта территория? Вон тебе качельки, вон площадка большая… Тут и останемся! Петька, быстренько хватай ту девчонку в шортиках и тащи её сюда.

Петька уныло посмотрел на выбранного мною человека возрастом чуть помладше Борьки с Петькой:

— Она-то нам зачем?

— Да, Элька, твоя фантазия не в тот поворот завернула, по-моему, — засомневался Борька.

Если два гениальных человека оспаривают твою гениальность — это критика. Если же два бездаря совсем сомневаются в твоей гениальности, то это полное безобразие.

— Безобразие! — закричала я и топнула ногой. — Или вы делаете то, что я скажу, или веселье на высокопрофессиональном уровне прекращается. Быстрее хватайте, а то уйдёт!

Петька, поняв, что деваться ему некуда, побежал за девочкой. Борька решил заступиться за Петьку и показал мне кулак.

— Эх, Борька, Борька, — укоризненно сказала я. — Разве ты не знаешь, что вся сила — в интеллекте и таланте?

Борька, видимо, хотел сказать что-то в свою защиту, но тут прибежал Петька с девчонкой.

— Вот, привёл, — сказал Петька и слегка подтолкнул девчонку в спину.

— Сам дурак, — сказала девчонка.

Потом она повернулась ко мне и совершенно неожиданно спросила:

— Бутерброд будешь?

— Буду, — сказала я. — Ещё как буду.

Девочка сразу завоевала моё расположение. И даже не важно то, что выяснилось позже: Петька позвал её, рассказав, что они нашли совершенно голодного ребёнка и просят как-то помочь.

— Ты всегда с собой бутерброды носишь? — спросила я с набитым ртом.

— Не всегда, — сказала Аня (так её звали). — Просто иногда я умею предсказывать будущее.

— Ого, — присвистнул Петька. — А предскажи тогда мне!

— И мне! — добавил Борька.

— И мне, — сказала я. — Ещё один бутерброд, пожалуйста.

— Бутербродов больше нету, — извинилась Аня. — И предсказаний тоже не будет, не умею я предсказывать.

Я и сама удивилась, что там говорить о Борьке с Петькой!

— Ты же только что говорила, что умеешь! — почти обиженно сказал Петька.

— Умею, — подтвердила Аня. — Только не умею. Ну, у меня как бы в мозгу иногда фразы такие всплывают: «Выучи алгебру», «Улица Пушкина, дом семь»… Сегодня вот — «Возьми бутерброд». Идёшь и думаешь, к чему это. Иногда предсказания даже появляются в виде записок, написанных маминым или папиным почерком. «Не забудь почистить зубы», например.

— Здорово, — тихо сказала я. — Аня, а тебя никогда… не придумывали?

— Если что — это не я! — поспешил сказать Борька.

— Не знаю, — пожала плечами Аня. — Иногда мне кажется, что я сама себя придумываю.

Словом, Аня оказалась человеком очень даже интересным. По крайней мере, фантазировать она могла получше Борьки с Петькой, это я сразу поняла. И мне даже расхотелось реализовывать мою очередную задумку для увеселения этих оболтусов. А всё должно было быть так:

Меня заперли в квартире.

Меня — маленькую, беспомощную и кровожадную девочку!

Все уговоры ни к чему не привели. Борька меня в школу не взял. Сказал, мол, хватит учителей пугать. Я поправила его, что я учителей не пугаю, а радую, но Борька ответил, что в моём случае это одно и то же. Я с этим категорически не согласилась (в подтверждение этого ещё раз атаковала Борьку подручными предметами).

— Ну, Элька, пожалуйста! — сказал Борька. — Я быстро вернусь, с Петькой и Вадиком — и-и-и гулять пойдём. Хочешь, книжку дам интересную почитать? А то книги для дошкольного возраста — это как-то несолидно. А я тебе ещё шоколадку куплю по дороге. Идёт?

— Идёт, — сдалась я. — Давай книжку. Но знай, что опоздание хотя бы на минуту я прощу тебе нескоро, что уж говорить о часе или двух. Только смерть и пальчиковые батарейки…

— Мне страшно, — перебил меня Борька.

Когда он скрылся за дверью, я прислушалась к его шагам в коридоре. Моё любопытство было щедро вознаграждено. Борька шепнул себе под нос: «Так и запишем в бортовой журнал: главное при борьбе с Боруэллами — упоминание еды. Хорошо бы, чтобы это создание дом не спалило…»

Я довольно хихикнула и пошла на кухню в поисках пропитания. Метод предков — собирательство — самый удобный при общении с холодильником!

— Привет, ледышка, — сказала я холодильнику, открыв дверцу.

— Ш-ш-ш-ш-ш-час-с-с-с замор-р-р-р-р-ож-ж-ж-ж-у… — дрожа, сказал холодильник и чихнул.

— Пока, ледышка, — сказала я, закрыв дверцу. — Себя морозь.

Есть расхотелось.

Я взяла в руки книжку и прислушалась к ней. С самими книжками поговорить невозможно — они только краткое содержание внутренностей пересказывают. Было бы куда интереснее, если бы книги говорили голосами героев. Тогда можно было бы побеседовать. А если бы в таком случае книжки разговаривали друг с другом, то все герои бы перезнакомились!

Читать тоже не хотелось.

Я бы побродила по комнатам в поисках интересного собеседника, но ходить тоже не хотелось.

Скучно…

Уж лучше бы я сидела на уроках и молчала! Если это, конечно, у меня получилось бы.

Может, открыть форточку и поболтать с ветром?

Борька, вернись! У меня есть, что в тебя бросить!

Мы не сразу пошли в школу. Вернее, сразу, но уж очень как-то извилисто. Нужно взять себе на заметку — если Аня говорит: «Я знаю кратчайший путь, пойдём!», то она подразумевает: «Перед тем, как идти в это ужасное заведение, неплохо бы побродить часик-другой где-нибудь вдалеке, настроиться, набраться смелости…»

Пользуясь случаем, я хочу передать привет… нет, не то… я расспрашивала Аню о Вадике. Какой он был совсем маленьким, что любит, чего терпеть не может.

— Оболтусина он и есть оболтусина, — невозмутимо пожимала плечами Аня.

Но потом она не выдержала гнёта моих многочисленных распросов, и рассказала, что Вадик терпеть не может картофельное пюре.

— Представляешь, если его всё-таки им накормят — берёт полотенце, и во рту вытирает, — возмущалась Аня. — При этом высовывает язык, и корчит такую мину, будто вместо пюре яд подсунули горькущий. И смотрит так жалостливо-жалостливо… Моя мама говорит, что этого взгляда не выдерживает. Ей кажется, будто она и вправду какую-то гадость ребёнку подсунула.

— А вы не пробовали кормить его чем-нибудь другим?

— Ха-ха, — серьёзно сказала Аня.

— А шоколад, — поинтересовалась я. — Шоколад он тоже не любит?

— Это с чего ещё? — удивилась Аня. — Я за ним таких отклонений не наблюдала.

— Жалко, — грустно вздохнула я. — Тогда пусть отдаёт мне только пюре… А котлеты?

— Обжора, — укоризненно сказала Аня. — Вот и выдавай таким государственные секреты.

Ане я своего государственного секрета о моей уникальности и неповторимости так и не рассказала пока. Из-за этого я ощущала небольшую неловкость, но и преимущество перед этой не по годам решительной девчонкой. Смышлёная Аня чувствовала это, и в свою очередь тоже задавала каверзные вопросы:

— А ты на сколько лет младше брата?

— Борьки, что ли? — спросила я.

— Нет, Петьки, — хмыкнула Аня (она что, догадывается?). — Борьки, конечно же.

— О, — таинственно сказала я, посмотрев на небо. — Меж нами целая пропасть…

— Элька, а кем ты хочешь быть в будущем?

— Чем-то неопределённо-бесформенным, — уклончиво призналась я.

— Я тоже ещё не выбрала, — вздохнула Аня. — Может, переводчицей…

— Я переводчицей хоть сейчас могу работать! — воскликнула я. — Могу переводить что угодно — хоть продукты, хоть одежду, хоть… Научить тебя?

Вместо ответа Аня рассмеялась. Воробьи, которые спокойно паслись рядом на лужайке, испуганно и обижено взлетели. Я с ними никогда не могла нормально разговаривать, потому как говорят воробьи исключительно на японском. Голуби же только подозрительно посмотрели и отошли в сторонку. «Чисто, оборзели, да?» — спросил один голубь другого. «В натуре», — ответил тот и медленно, демонстративно моргнул. Эти птицы мира вечно схватывают всё самое… как бы помягче выразиться… нелитературное и полунелитературное, что есть в этом самом мире. Если их с детства воспитывать — может быть какой-то результат. Но кто станет это делать… У меня были попытки, но когда я сказала одному воспитуемому мною голубю: «Ну чё, дошло, овца пернатая?», то поняла, что лучше уроки вежливости прекратить. А знаете, что ответил мне голубь? «Уважаемый учитель, будьте добры, следите за базаром, пожалуйста!» Всё-таки что-то у меня тогда получилось, правда?

Вот такими словесными путями мы и добирались. Самое удивительное то, что добрались всё-таки! До школы…

— Мы где? — с усмешкой спросила я.

Аня посмотрела на меня, как на летающий автобус:

— Как где? У школы, конечно же!

— Аня, — внушительно сказала я. — Я, конечно, ещё маленькая, и многого в жизни не знаю. Но одно знаю точно. Это другая школа.

Аня почесала затылок, посмотрела на меня, на школу, снова на меня, улыбнулась виновато:

— Да?

Я ударила себя в грудь кулаком и надрывисто произнесла:

— Поверь мне, дитя моё! Покайся!

— Каюсь… — робко сказала Аня.

Я резко развернулась и широкими шагами пошла в обратную сторону, сильно размахивая руками. Аня побежала за мной и затараторила:

— Элька ну я же не думаю в школу, что вот, школа в той стороне, мне туда идти, я просто иду, и вот тут тоже шла и тоже не думала, ну подумаешь, пришла к своей школе, принципиальной разницы нет, школы и есть школы, там одинаковые учителя и оболтусов везде хватает, в нашей школе их ещё больше, наверное, так сказать, оболтусово-показательная школа, и вообще ты не в ту сторону идёшь, Элька, стой!

— Р-р-р! — крикнула я, мотнув головой.

Потом оказалось, что до Борькиной школы идти совсем не далеко, чуть больше пяти минут. Это Аня разговорами меня отвлекала от координации скорости. Я-то думала, что мы прошагали километра три, как минимум!

После того, как прозвенел звонок, мы немного посидели молча, провожая взглядом каждого Вадькиного одноклассника, скрывающегося за дверью. Те оглядывались на нас немного завистливо. Когда Вадик отворачивался, я показывала его одноклассникам язык.

А потом стало очень тихо. В прошлый раз я не обратила внимания, что в этой тишине почти всё старается молчать и ждёт следующего звонка, чтобы ожить. Как будто каждый урок для всего классов — это недолгая зимовка…

Вадик поднял руки и положил их на колени.

— А у меня — трагедия, — наконец сказал он. — Чёрт побери.

Ну вот представьте себе Вадика и это его «Чёрт побери»! Естественно, у меня отвалилась челюсть, и ничего сказать я не смогла. Но Вадик выручил меня и продолжил сам:

— От меня партнёрша ушла…

— Кто-о-о?

— С бальных танцев ушла. С которой я танцую… танцевал. Скоро соревнования, а она ушла. Без-воз-вратно.

— Ну и что? — сказала я. — Подумаешь! Вооружись дубинкой и отбери другую у кого захочешь!

Вадик поднял голову и смахнул ладонью светлую чёлку:

— Ты не понимаешь, Элька. Мы же с ней долго танцуем, с самого начала, а это как… Если два дерева рядом совсем растут, а одно потом вырывают. И если какое ещё дерево не сажай, то так хорошо они вместе уже не будут расти. Или если у картины вырезают половину, и засовывают туда эту… репро…репродукцию. Или…

— Понятно, — вздохнула я. — А почему она? Переезжает или что-то похуже?

— Похуже, — согласился Вадик. — Она теперь просто не хочет танцевать. А танцует она талантливо. Все так говорят.

— У неё изменились жизненные принципы?

— Элька, — осторожно улыбнулся Вадик. — Ей семь лет! Она всего на два года старше тебя.

Вадик погрустнел и стал в подоконнике пальцем ковырять. Я тоже сразу замолчала. Мне стало жалко и Вадика, и подоконник тоже. Они оба ни в чём не виноваты, просто так сложились обстоятельства! Если бы рядом вместо Вадика сидел Борька, я бы сказала «Так тебе и надо, от тебя кто угодно сбежит», и всё тут. Только чувствовала — надо сказать что-то утешительное, но у меня как будто словарь с утешительными словами, фразами и междометиями, потерялся. Вадик вздохнул, и я тоже вздохнула. Если бы он только сказал, как ему можно помочь! Что угодно сделаю, только пусть он не грустит…

И, будто в ответ на мои мысли, Вадик тихо сказал:

— Я подумал, может быть, ты будешь вместо неё? Я попрошу, тебя возьмут. А научишься ты быстро, я знаю…

И тут я, похоже, временно позабыла русский язык. Я сидела с открытым ртом и моргала, ничего не видя перед собой. На секунду появилось и исчезло видение — рыжая, бледноватая девочка в бальном платье собирает со зрителей входную плату, протягивая каждому бейсболку… Я сглотнула и с трудом произнесла два слова:

— Я подумаю.

До самого конца я верила в лучшее. Ведь когда уйдут Борькины родители на работу, станет ли сам Борька меня в садик отводить? Ему что дороже — жизнь или отвести меня в садик? Я к нему подошла бы и спросила: «Жизнь или садик? Или кошелёк? Подсказать, или сам догадаешься?» А он бы в ответ сказал что-то ветвисто-философское, но всё равно оптимистичное. Поэтому уснула я спокойно. Засыпая, на секунду вспомнила, что нужно снова потребовать превратить меня обратно. Но это так быстро забылось…

— Боренька, просыпайся…

Я недовольно открыла один глаз. Надо мной нависало лицо Борькиной мамы, и от неожиданности я снова погрузилась в сон. У меня в это время никаких лиц Бориных мам не предусмотрено! Сплю я!

Мне сразу приснилось землетрясение. «Хватай документы!» — кричал Борька. «Нету у меня документов!» — отвечала я. «Тогда хоть что-нибудь хватай!» А землетрясение постоянно шептало на ухо: «Просыпайся, просыпайся, просыпайся…»

Скривившись, я снова открыла один глаз. Видение с лицом тёти Нади не исчезало. К тому же, меня методично трясли за плечо.

— Подымайся, — сказала тётя Надя и похлопала рукой по одеялу. — Нам пора идти.

— У меня послеобеденный сон, — пробурчала я. — До завтра не будить.

Но меня разбудили, умыли, одели… Что я могу поделать, если у меня с утра уровень сопротивляемости понижен? Зато в садик меня пришлось нести на руках, а я уже оклемалась и поэтому вырывалась изо всех сил. На нас странно посмотрел проходящий мимо старичок с собакой, а я слабым, сиплым голосом сказала:

— Меня украли, позвоните в мили… — и безжизненно повисла на руках дяди Миши, это он меня нёс.

Тётя Надя и дядя Миша почему-то рассмеялись, как удачной шутке, и старичок только головой покачал. А собака-пекинесс, как две капли воды похожая на домового, тявкнула вслед. Да, полная беззащитность детей — это вам никакие не шутки. Даже если эти дети умнее взрослых во много тысяч раз… Вот и я сейчас оказалась в плену, и вырваться невозможно!

Я с трудом приподнялась и сообщила дяде Мише:

— У этой собаки кличка — Клизма. У всех собак должна быть такая кличка, — и закричала уже в сторону домового. — Клизма, Клизма! Клизма, иди сюда!

Домовой, почуяв, что обращаются к нему, снова тявкнул и качнул головой.

— Ну не Боруэллами же их называть, — сказал дядя Миша и захихикал. — А то именной беспредел какой-то получится.

— И не дядями Мишами тоже, — обиженно сказала я. — Хотя было бы неплохо. «Дядя Миша, рядом! Дядя Миша, лежать! Дядя Миша, фас! Дядя Миша, на, на, на…»

— Надя, — задумчиво сказал дядя Миша. — Не лучше ли нам этого чудо-ребёнка просто в мусорный бак выбросить? Может, кто и подберёт.

— Ну что ты такое говоришь, — возмутилась тётя Надя. — Кто там её подберёт.

— А на мя-я-ясо, — протяжно сказал дядя Миша, засмеялся, почему-то подбросил меня в воздух. Поймав, он пощекотал мне рёбра.

Это нечестный приём! Я совсем не хотела смеяться! Оно само вырвалось!

Аня передала меня, как эстафетную палочку, Борьке. Даже дождаться его смогла — у неё уроки сегодня позже начинались. Ждал с нами и Вадик, и эти родственники пользовались мною, как переговорным устройством.

Борька сразу же потащил меня домой, потому что хотел за вечер все уроки сделать. Впереди были выходные, и Борька жаждал абсолютной свободы. Я запротестовала. Второй день в домашнем заточении — это слишком! Неужели Борька не хочет, как позавчера, повеселиться, побродить, погулять, навести страху на город? Борька на это ответил, что как раз завтра собирается выгулять всех нас по полной программе. Я опротестовала слово «выгулять», но когда Борька добавил, что себя он тоже выгуливать собирается, я немного успокоилась. Да и Вадик гулять сегодня тоже не мог — шёл на танцы…

— Я сегодня ещё один схожу, вдруг Вика вернётся, хорошо? — спросил он меня шёпотом.

А как раньше было — летай, где хочешь, твори, что угодно! Для меня был открыт весь мир! Все канализационные люки, все квартиры, города, страны! А теперь — один учит уроки, другой идёт на танцы, и ты не можешь сделать ни одного самостоятельного шага. Ну я же не маленькая в конце концов!

— Петя, — использовала я последнюю возможность вырваться. — Пойдём погуляем, а?

— С тобой? — спросил Петька. — Не-е-етушки!

Я захотела крикнуть, чтобы они в таком случае превратили меня обратно и отпустили восвояси, но посмотрела на ничего не подозревающую Аню, и осеклась.

Странно, Аня — единственный человек в этой бандитской группировке, который ничего не подозревает! Вроде бы и причин скрывать моё высокое положение нет. Даже наоборот, это полезно! Ведь в таком случае, спасая меня в очередной раз, Аня не будет ныть, а скажет:

— Как я рада, Боруэлла, что могу спасать тебя в миллион первый раз от грозящей опасности! Для меня — обычной, ничем не выдающейся девчонки, это огромная честь! Поставь мне, пожалуйста, автограф на футболке, а то твои автографы уже некуда ставить.

— Ну что ты, Аня, — снисходительно скажу я, небрежно расписываясь. — Ты тоже немножко необычная. Вот предсказания, например, или твоя нелюбовь к мытью посуды в горячей воде. Это особенные качества, не у каждой девочки они есть.

— То — качества, — мечтательно скажет Аня. — А быть туманом можешь только ты…

Обещанный торт с чаем, несмотря ни на что, состоялся. Тётя Надя и дядя Миша не расспрашивали нас, не ругали, а терпеливо ждали, пока мы сами сознаемся в своих злодеяниях. Им беспокоиться было не о чем — мои родственники нашлись и, похоже, оставлять на произвол судьбы не собираются.

А сказка Ани была такой: мама с папой (якобы мои) отправили меня, неразумное дитё, к бабушке в гости, в деревню, на пару недель.

Бабушка Бореньку очень любила, три раза в день ей перловку варила. Разумеется, ребёнок с тонким вкусом по отношению к продуктам не смог вытерпеть такого жестокого обхождения. Поэтому Боруэлла (я то есть) собрала свои вещи, и некоторые бабушкины (как то — денежные купюры), и пошла через лес домой, ориентируясь по фонарику. Шла она три дня и три ночи, пока не наткнулась на отряд милиции, мирно пикниковавший в зоне национального заповедника.

На просьбу назвать свой адрес, Боруэлла (снова же я) назвала адрес пункта приёма донорской крови, где её из-за бледности сразу признали своей, но уже через пять минут от этого отказались. Попытавшись догнать отряд милиции, они поняли бесполезность этой затеи. Поэтому, дав девочке (мне, мне!) денег на мороженое, они с улыбкой пустили её погулять по городу, где она и была встречена родной сестрой. Дабы оградить её от родительского гнева, Аня попросила хорошего мальчика Борю подержать Боруэллу на домашнем аресте. А сегодня, на день раньше, Боруэлла неожиданно вернётся домой вместе с Аней.

Бабушку Аня предупредила, так что «не волнуйтесь, тётя Надя и дядя Миша, всё нормально!»

— Похоже на правду, — серьёзно сказал дядя Миша.

— А почему же бабушка не подняла тревогу, когда Боренька потерялась? — поинтересовалась тётя Надя.

— Мы с бабушкой, — сказала я, пережёвывая торт. — Часто в прятки играем. Так один раз я спряталась так, что она меня искала целую неделю. И если я потеряюсь всего на несколько дней, она не беспокоится!

— Ох, Элька, — улыбнулась тётя Надя. — Загрустим мы без тебя. Заскучаем.

— Это ничего. Теперь я буду часто приходить в гости, — широко улыбнулась я. — Даже чаще, чем вы думаете. Можно, я переночую у вас завтра?

Лицо тёти Нади показалось мне немного испуганным. Может, и правда просто показалось?

— Боренька, — сказала она. — Твои родители по тебе сильно соскучились. Лучше несколько дней поживи дома, а потом приходи в гости. Мы всегда тебе рады!

— Значит, и завтра тоже, — довольно сказала я и потянулась за компотом.

Тётя Надя и дядя Миша долго уговаривали проводить меня до дома и вручить прямо в руки родителей. Но мы с Аней сопротивлялись, рисуя ужасные картины сердечного приступа у мамы и приступа необъяснимой ярости у папы.

Грустно вздыхая, я собрала свои вещи в большой пакет: одежду, включая Борькин зелёный костюм и красную бейсболку, недочитанную книжку, недоеденный кусок торта, семейную фотографию в рамочке, разодранный телефонный справочник (на память), подушку (я к ней привыкла), ложку-тарелку-чашку (по той же причине), пульт дистанционного управления к телевизору (просто так), зажигалку-пистолет с кухни (она мне всегда нравилась). Ну, и ещё там, мелочь всякую. Борька, хоть и смотрел на меня виновато и печально, мелочь всё-таки забрал положил обратно в копилку.

Крепко пожав руку тёте Наде и чмокнув дядю Мишу в щёчку, я вышла из квартиры. Борька и Аня вышли следом, но я не оглядывалась, а шла, понуро опустив плечи.

На скамейке у подъезда сидел парень с гитарой и пел песню. Я ждала Аню с Борей, поэтому остановилась и прислушалась. Песня была сначала резкой и беспокойной, а потом — тихой и мелодичной:

— Итак, — сказала я бодро, когда мы завернули за угол. — Давайте искать мне подходящий подвал, где я проживу всю оставшуюся жизнь. С просторной верандой и овощным складом.

— Какой ещё подвал? — удивилась Аня. — Это что, твоё давнее желание?

— Это её последнее желание, — хихикнул Борька, но как-то невесело.

— А куда ещё я пойду жить? — возмутилась я. — На чердак, что ли? Или гнездо себе на дереве совью?

Аня пожала плечами:

— Я же сказала, что ко мне.

— Это значит, что у меня скоро появится ещё один родственник? — поинтересовалась я. — Ты тоже представишь меня своим родителям, как сестру твоего одноклассника, и я после этого буду с уверенностью говорить, что живу в многодетной семье. Я буду декламировать стихи: о, столько братьев и сестёр, хоть одного бы кто-то спёр!

— Дома у меня никого не будет целый месяц, — спокойно объяснила Аня. — Папа с мамой и с братишкой — он ещё совсем маленький, уехали на море. Меня оставили, потому что в школу надо ходить. Так что живи, пока не надоест, — и чуть тише задумчиво добавила. — Мне.

— И как это тебя одну оставили? — поинтересовался Борька. — Мои родители бы так точно не поступили. Скорее уж сами бы остались дома.

Аня тяжело вздохнула:

— Уход за мной поручили бабушке, которую специально для этого вызвали из другого города. Но я попросила маму Вадика позвонить ей и сказать, что я поживу у них.

— И она согласилась? — присвистнул Борька.

— Ещё бы! Мы с ней дружим. И вообще, — добавила Аня уже не по теме и демонстративно всхлипнула. — У меня трагедия. Из-за Эльки я теперь какашка! — тут Аня подняла взгляд и руки в небо и запричитала. — Полгода насмарку! Коту под хвост! Собаке в будку! Радиоприёмнику в антенну!

— Ура! — крикнула я на всю улицу. — Значит, ты снова разговариваешь с Вадиком!

— А от кого я узнала бы, зачем тебя надо спасать и кто ты такая? — уже спокойней сказала Аня. — Когда возникла фраза: «Уводи Эльку из Бориного дома. Все подробности узнай у Вадика. Пусть расскажет всё!», я помчалась к нему на танцы. Когда я позвала его, он чуть в обморок от радости не упал.

— Значит, теперь ты знаешь всё, — сказал Борька.

— Знаю, — согласилась Аня. — Но очень хочу выслушать подробности!

Приёмный день начался через полчаса — пришёл Вадик. Радостный, улыбающийся.

В нём будто что-то изменилось: не было привычной подтянутости, а не расчесанные волосы торчали в разные стороны. И одет он был непривычно — на нём была широкая синяя рубашка в клеточку и старые, с заплатками на коленках, джинсы. С порога Вадик громко крикнул: «Привет, Аня!» и подарил ей жёлто-красный кленовый лист. Перешагнул через Шурика, который вертелся в ногах, подошёл мне и наградил вторым листочком.

— Дары осени, — сказал он с улыбкой.

Шурик завистливо посмотрел на меня, потёрся об мою ногу, слегка подпрыгивая, и сказал:

— Мне…

— Чего? — поинтересовалась я.

— Ням, — резво сказал Шурик и вытянул голову по направлению к кухне.

Я проигнорировала эту наглую просьбу, и стал Шурик обиженно ныть: «Мне! мне! мне!» Я всерьёз подозреваю, что это его любимое слово.

— Скажи «колбаса»! — предложила я. — Тогда покормлю.

— Мне! — взвыл Шурик в истерике.

— Элька, ты Шурику мяукаешь что-то хорошее? — с интересом спросил Вадик, опустившись на корточки и гладя по шерсти немного разнервничавшегося зверя.

— Обязательная обучающая программа, — объяснила я. — Тест на склонность к дрессировке.

— Интересно, на людях такой тест проводить можно? — дурачась, спросила Аня.

— Ты — не поддаёшься, — улыбнулся Вадик. — Мы же полгода проверяли…

Лицо Ани покраснело, и она двинулась вперёд с явным намерением покалечить невинного первоклассника. Вадик засмеялся, схватил меня за руку и потащил в комнату.

— Нам поговорить надо! — крикнул он, захлопывая дверь.

— Идите-идите! — яростно крикнула Аня. — Помяукайте!

Когда мы отсмеялись, Вадик вздохнул и сказал:

— Элька… Я уж сразу скажу. Ты к нам не хочешь переселиться?

— Меня вроде бы отсюда пока не выгоняют, — пожала плечами я. — Не Борькины хоромы, но и не подвал… Я думаю, скончаться за месяц мне здесь будет нелегко.

— Нет. Ты, Элька, навсегда к нам переезжай, — сказал Вадик тихо. — Насовсем.

Я от удивления открыла рот и быстро заморгала. Странно, мне раньше мысль остаться у кого-то жить «насовсем» совершенно не приходила в голову. Или я её старательно отгоняла… Что нужно сделать и сейчас! Немедленно!

— Это беспочвенные фантазии, — заявила я. — С минуты на минуту Борька или Петька превратят меня в начальное состояние, и я вернусь в привычную, родную, знакомую стихию! Я буду всем, я буду парить в небе и витать в просторах космоса! Я буду лететь стрелой навстречу непокорённому миру! Я хочу быть собой, а не какой-то Боруэллой — беспомощной, жалкой девчонкой!

Увлекшись монологом, я не заметила, что Вадик опустил голову и лицо его потускнело… Ну, как солнце — светило-светило, а потом спряталось за тучами и в ус не дует. Вадик отвернулся к стенке и усердно ковырял обоину.

— А я-то думал… — сказал он дрожащим голосом, а потом посмотрел на меня — и продолжил фразу голосом грустным и ровным. — Я думал, что знаком с Боруэллой. С Элькой. А не с кем-нибудь ещё. Значит, это неправда, да? Значит, ты — понарошку?

Я хотела что-то сразу ответить, но будто что-то меня остановило. Мы стояли друг напротив друга и молчали. Вадик смотрел на меня, почти не моргая. Было слышно, как где-то в коридоре муркнул Шурик, а в соседней комнате Аня перевернула страницу книги. Я опустила голову и прошептала:

— Не знаю…

Я подняла взгляд — Вадик смотрел на меня грустно и немного испуганно. Я неуверенно продолжила:

— Меня же придумали. Значит, я есть. Значит, не понарошку… Вот, видишь? — и, подняв руку, подставила под солнечный луч растопыренную ладонь.

— Вижу… Только ты будь всегда, ладно? — тихо попросил Вадик.

Я кивнула.

— Только давай пока что не будем никуда переселяться, — попросила я, шмыгнув носом. — А то переизбыток впечатлений для меня чреват этими… внешними речевыми проявлениями. И ещё я хочу животное по имени Шурик немного перевоспитать.

— Хорошо, — кивнул Вадик.

— А так — что бы мы сказали твоей маме? Эта девочка — героиня фильма «Трудный ребёнок-10», переходит из рук в руки, как почётный кубок за неведомые достижения…

— Нет, мы бы рассказали маме всё, — сказал Вадик доверчиво, будто делился большой тайной. — Она верит в сказки…

Не знаю, чем бы закончился этот разговор, от которого у меня почему-то щипало в горле, если бы не раздался отчаянный вопль:

— Где? Все? Где! Мне! Дай! Где?

Кричал, понятное дело, Шурик. Я повторила Вадику всё, сказанное лишённым общества животным, и добавила трагическим голосом:

— Он сказал всё, что знал…

Мы громко рассмеялись, и в ответ на это Шурик просунул лапу под дверь и попытался таким образом прорваться в комнату. Вадик плюхнулся на живот и обменялся с Шуриком рукопожатиями (или лапопожатиями?), но неблагодарное животное выпустило когти и попыталось нанести телесные повреждения.

— Ай, Шурик! — сказал Вадик, одёргивая руку. — А я тебе консе-е-ервов купил…

— Вау! — сказал Шурик и сел.

Выйдя из комнаты, мы на цыпочках прошагали мимо Аниной комнаты, а следом за нами, громко, как лошадь, поскакал кот, выкрикнув победоносное «Ура!». В этот свой крик он вложил столько энтузиазма, столько неприкрытой гордости за свой желудок, что зажмурил глаза и врезался в тумбочку. Тумбочка заныла, а сам Шурик недоумённо смотрел перед собой. Потом, полувопросительно и полуобиженно мяукнул то, что я Вадику никогда переводить не стала бы. И где он только этого набрался? Не от Ани же! Наверное…

Аня выскочила посмотреть, что случилось, взяла ошарашенного зверя на руки и укоризненно сказала:

— Разобьёте мне Шурика!

— Он же не вазочка, — осторожно сказал Вадик. Шурик же пытался вырваться из рук, но Аня держала его крепко-крепко.

— Раздавишь мне подопытного, — укоризненно сказала я Ане, покачав при этом головой.

На улице солнце жарило вовсю и щекотало нос. Хорошенькая осень! Хоть листья местами начали желтеть, но мало ли какие сбои бывают. Конечно, вполне возможно, что после того, как я стала человеком, всё в мире изменилось. И теперь осенью будет лето, зимой будет лето, а весной и летом придётся улетать в тёплые края. На самолёте. И там, в тёплых краях температура будет подниматься до десяти градусов тепла. А то и до двенадцати. Вымрут наконец-то последние динозавры…

— Они уже вымерли, — осторожно заметил Вадик. — Совсем.

У меня всё внутри подпрыгнуло. Неужели Вадик может читать мысли?

— Как — вымерли? — удивлённо спросила я. — То есть… Ты что, мысли читаешь? Признавайся! Не скрывай от меня ничего! Я никому не скажу!

— Да нет… — скис Вадик. — Просто ты вслух про лето и осень рассуждала. Я же не знал, что это твои мысли. Извини…

— Да ничего, — тихо буркнула я.

— Так Аниным родителям и не позвонили…

Я пожала плечами:

— Может, как-то обойдётся.

Несколько минут мы шли молча, Вадик почему-то грустно вздыхал. Я хотела уже начинать его успокаивать. Думала сказать, что мысль, высказанная вслух, есть мысль общественная. Она принадлежит всем и каждому. Именно такие, случайно высказанные мысли наталкивают человечество на верное понимание происходящего в мире. Потом я хотела добавить, что мысль, высказанная мною, представляет наибольшую ценность, гениальность её неопровержима, следовательно, человечество становится обладателем гениальной идеи. Совершенно бесплатно, без процентов и налога на добавленную стоимость. С помощью этой идеи можно сдвигать с места горы и застрявшие в кюветах машины, лететь на другие планеты и с велосипеда… Но Вадик, оказалось, думал совсем о другом. Прищурившись и посмотрев вверх, он осторожно спросил меня:

— Элька… А солнце, оно разговаривает? Мне с ним поговорить ну очень хотелось бы…

— А зачем? — бестактно спросила я. Любопытство во мне непреодолимо — я с этим уже смирилась давно, ещё дня два назад. Остальные постепенно привыкали. Вадик, похоже, почти привык, потому что спокойно начал объяснять:

— Мне приснилось один раз, что мы гуляем с солнцем по улицам. Оно такое большо-о-е, — Вадик развёл руками в стороны. — И тёплое. И мы с ним говорим. И мне так хорошо, как когда мы с тобой гуляем.

У меня непроизвольно улыбка до ушей растянулась. Вадик заметил это, улыбнулся в ответ, и продолжил:

— А вот о чём мы говорили, не помню. Но кажется, что о чём-то таком интересном-интересном! Только в конце помню, солнце сказало: «Ну пока, я пойду садиться, а то ночь не настанет». И ушло, но всё равно тепло было. Вот я и хочу расспросить, о чём мы говорили тогда… Интересно же.

Я подумала, что в этот день возле кровати Вадика, наверное, обогреватель поставили и свет забыли выключить. Вот и снились ему кошмары. Но вслух этого говорить не стала. Другое дело, если бы вместо Вадика со мной разговаривал Борька. Уж я тогда этими предположениями не ограничилась бы. Я бы ещё поинтересовалась, не падало ли перед сном на него что-то тяжёлое?

— Разговаривает, — кивнула я. — Только по особенному.

— По особенному? Это как?

— Детские песенки поёт, которые здесь, на земле придуманы, — объяснила я. — Практически постоянно. Но нравятся только весёлые, а когда оно весёлых песен долго не слышит, то наступает музыкальное голодание. И тогда солнце старается за тучу спрятаться, показывая своё недовольство. О себе песенки любит очень. Очень. Ну просто обожает песенки о себе.

— Здорово! — сказал Вадик. — А что оно сейчас поёт?

Я внимательно прислушалась. Солнце снова, в который раз за четыре миллиарда лет, пело о себе. Но песня мне была незнакома:

Солнце солнцем, а суббота субботой. Надо было срочно занять себя чем-то бесполезно-поучительным.

— Куда пойдём? — спросил Вадик, после того, как мы прошагали в неизвестном направлении километра три. Впрочем, во время прогулок мы беседовали, так что это их оправдывало.

— Может, на месте постоим? — предложила я, и, мечтательно закрыв глаза, продолжила. — Песенки попоём, дадим внеурочный концерт, соберём вокруг себя весь город… Все будут восхищаться, аплодировать и бросать нам цветы — букеты и в горшках. Особо сообразительные будут кидать к нашим ногам сладости — конфеты в коробках и без, торты, пирожные. Кто-то, подумав, что мы очень голодные, разольёт вокруг сцены суп. Декламировать и петь буду я, а ты будешь в подтанцовке. Правда, красота?

Вадик недоверчиво улыбался.

— А пойдём лучше на тренировку, — осторожно сказал он. — Ты обещала…

— Тренировка? — удивилась я. — Она же вчера была!

— Сегодня тоже, — тихо сказал Вадик. — Внеурочная. Просто я не хотел идти, потому что Вики всё равно вчера не было. А так чего туда ходить — полчаса разминки, а потом я сижу возле зеркала… И ногами болтаю. Это интересно, но быстро надоедает почему-то.

Вадик с надеждой посмотрел на меня:

— Пойдём, а?

По дороге домой Вадик постоянно скашивал на меня взгляд, многозначительно приподымал и опускал подбородок, таинственно улыбаясь при этом. «Ну как, понравилось? — как будто говорил он. — Правда же, здорово? Правда?» Я натянуто улыбалась, не прекращая ёрзать плечами. Подпрыгивала, пытаясь хоть как-то ослабить мучения. Норовилась достать затылком до лопаток. Я бы потянулась руками, но они были заняты. В одной я держала ладошку Вадика, а другую мою ладонь до боли сжимала Аня.

Она неслась вперёд, как полководец.

С таким полководцем мы не решались даже заговорить.

Попробуй заговорить, когда тот в ярости… Тут умолкали даже главы государств, к которым я себя в данной ситуации смело причисляла. Мы полушли-полубежали по улицам — я, корчась и подпрыгивая, а Вадик — плавно, спокойно. Ему, по-моему, было лучше всех.

Ещё бы, ведь на нём не было намордника, как на мне!

Правда, намордником это называть было бы неправильно. Это был… наспинник какой-то. Разницы немного — всё равно ведь свободы передвижения лишили. Эту штуку на меня надела Анжелика Павловна. Для осанки, как она сказала. А я, доверчивое, несмышлёное дитя, согласилась! Думала, это только на вторую половину занятий, когда Вадик обучал меня всяким поворотам. Но в конце занятий учительница подошла ко мне и сказала: «Ну вот, с месяц пояс поносишь, и станешь похожей на человека». Я собиралась тут же сказать ей, что она, похоже, сама этот пояс давно не надевала, но Анжелика Павловна похлопала меня по плечу, развернулась и пошла прочь.

И я бы её догнала, если бы перед нами не появилась Аня!

— Опять вы! — закричала тогда она. — Вы лишили меня всех радостей жизни! «Приди в дом, где творится искусство, по адресу такому-то и забери двоих»… Я-то думала… А тут… Никогда раньше такого не было!

— А как прошлом году… — нерешительно сказал Вадик. — «Снежный человек на площади. Найди, забери, обогрей». Когда я ещё в снегу извалялся и вымок потом, помнишь?

— Вперёд! — грозно сказала Аня. Схватила меня за руку, а я — Вадика, и вот — бежим до сих пор. Я даже этот намордник снять не успела. А он чешется, мешает, заставляет держать спину прямо, что детям вовсе не под силу! Это ущемление моих прав кривохождения! Уберите с меня эту штуковину! Я больше не могу!

«А ты терпи! — вдруг подумалось мне. — Кому нужны горбатые девочки?»

«Цирку! А ты кто?» — мысленно спросила я.

«Твоя последняя надежда на отсутствие сколиоза, — ответило мне что-то. — Поэтому терпи. Я буду тебя морально поддерживать. Временами».

Хороший поясок достался мне от учительницы по танцам! Мало того, что мучает, так ещё и телепатически общается. Этого ещё не хватало.

— Со мной пояс разговаривает, — шепнула на бегу я Вадику.

— Ух ты! — подпрыгнул Вадик на бегу, поэтому споткнулся, но равновесия не потерял.

«Передавай ему привет, — сказал пояс. — Если он меня еще помнит».

— Ты его помнишь? — спросила я, Вадик радостно кивнул. — Тогда привет.

— От пояса? — уточнил Вадик.

— Угу.

— Тогда и ему привет передай, пожалуйста. Я его очень хорошо помню, очень-очень… — Вадик немного скривился, но потом улыбнулся и виновато пожал плечами, быстро семеня за Аней.

«У нас были сложные отношения, — сказал пояс. — Он меня раз — за шкирку и в мусорку. Но ничего, это стандартное поведение у детей. Кто в мусорку, кто из балкона выбрасывает. Ничего удивительного. Дети перестали удивлять»…

— Я его раз… — смутился Вадик, пробегая мимо большой овчарки, спокойно провожавшей нас взглядом. — Взял и в мусорку кинул…

— Я знаю, — кивнула я. — Наверное, мне придётся придумать что-то более оригинальное.

«Но-но! — угрожающе сказал пояс. — Я же за здоровый мир без горбатых девочек. Это великая цель, между прочим».

«Велича-а-айшая», — недоверчиво сказала я.

Так в моей жизни появился пояс. Интересно, хоть на ночь его снимать можно?

«Главное, утром не забывать, — сказал пояс. — Кстати, я не всегда могу разговаривать. У меня есть часы вещания. Плавающие. Так что, когда разговор со мной будет недоступен, уж постарайся, веди себя хорошо. А пока я отключаюсь»…

«Веди там себя хорошо», — сказала ему я.

— Он отключился, — сообщила я Вадику. — Он включается только иногда. Как оказалось.

— Это хорошо, — сказал Вадик. — А то я уж подумал, что нам вдвоём и не поговорить теперь…

Выглядел Вадик каким-то насупленным и недовольным.

— Он весёлый? — задумчиво спросил Вадик, еле успевая за Аней.

— Ну, не веселей меня, — сказала я, и Вадик улыбнулся.

Наконец-то Аня остановилась. Мы по инерции попытались бежать дальше и чуть не опрокинулись на асфальт.

— Вы куда бежите? — спросила Аня.

— За тобой, — сказал Вадик.

— Так я стою сейчас.

— Значит, мы за тобой стоим, — сказала я.

Аня почесала переносицу и миролюбиво улыбнулась. Вадик быстро смекнул, что настал удобный момент — чтобы задать Ане очень интересовавший нас вопрос:

— А куда мы бежим?

— Да, — сказала я, пытаясь отдышаться. — Куда это ты нас тащишь?

Аня пожала плечами:

— Тихо-спокойно идём себе домой. А что? Выполняю вот… поручение.

— А может, мы ещё погуляем? — спросил Вадик. — Ведь всего шесть часов вечера. И тебе же только забрать нас надо было, а про отвести домой не говорилось ничего… Вот меня мама в такое время ещё ни под каким предлогом домой не пускает. Говорит, что я ещё положенного не выгулял. Эти… как их… нормочасы не выполнены.

Аня недоверчиво посмотрела на врунишку Вадика, насупила брови, и собралась сказать что-то опровергающе-безоговорочное. Но Вадик не выдержал и рассмеялся, как будто кто-то его начал усердно щекотать. Что такое нормочасы, я себе вполне представляла, поэтому добавила грозно, голосом среднестатистического директора:

— А вам, уважаемая, строгий выговор с занесением в личное дело. За злостное нарушение свободы передвижения и срыв прогулочной миссии!

— Ладно-ладно. Идите, догуливайте… Смотрите, план не перевыполните. А то ремень найду. Короче говоря, не позже девяти вечера чтобы это, — Аня показала пальцем на меня, — Дитя воображения было дома. А тебе позвоню домой и проверю, — это уже Вадику.

Мы звали Аню с собой, но она отказалась. Сказала, будто уроки ещё делать надо. Как же, знаю я. Наверняка книжку мою дочитывать будет, подтачивая и без того скудные запасы холодильника. С первым я ещё могу смириться, а вот со вторым… Но я решила об этом не задумываться. Оставим этот важный разговор на вечер…

Мы с Вадиком добрели до ближайшего парка. Солнце ярко светило, явно довольное нашим сегодняшним выступлением. По-вечернему блестели листья на деревьях, здесь — совсем ещё даже не осенние, и пахло скошенной травой (это газонокосильщики постарались). По узким тропинкам временами проезжали велосипедисты — мальчишки и девчонки, весело сгоняя нас с дороги звонками. Я звенела им вслед, Вадик пытался свистеть. У него не получалось, и он просто стал кричать «ура». И всё здесь было, как летом. Все дети — в лёгкой одежде, только редкие излишне заботливые мамы натягивали на малышей тёплые вещи. По календарю, что ли, их одевают…

— Жалко, что осень… — вдруг сказал Вадик и вздохнул.

— Жалко…

— Здорово, если бы всё это в начале лета, — сказал Вадик почти неслышно.

Я не стала спрашивать, что. Просто кивнула, и у меня что-то защипало в носу. Если бы летом… Никто бы не ходил в школу — ни Вадик, ни Аня, ни тёзка мой Борька, ни Петька. Сколько было бы приключений, и речка… Говорят, что это приятно — купаться. Не скажу, чтобы купание в ванной доставило мне очень много радости, но то — ванна, а это — речка… Почти море. Пусть бы это было всё летом, а осенью… осенью меня бы превратили обратно. Так было бы правильней. Туманом — осенью, зимой, весной. Летом — человеком…

Я поймала себя на том, что не очень-то хочу превращаться обратно. Просто надо. И всё. Собой надо быть, а не кем-то придуманным… Кому суждено быть атмосферным явлением, иным не бывать.

— А я похожа… — спросила я, замявшись. — На ребёнка?…

— Ты и есть, — уверенно ответил Вадик и взял меня за руку.

— Пойдём на речку? — предложила я после недолгого молчания.

Вода была холоднючей! Я визжала и плескалась водой на Вадика, Вадик визжал и плескался на меня. Правда, Вадик утверждал, что водичка — самое то. Другие смельчаки не решающимся войти в воду утверждали, что «не вода, а парное молоко». Угу. Молоко парное. С пенкой, значит.

Купаться оказалось действительно приятно. Не то, что просто приятно — очень приятно! Это было… неповторимо. Я себя чувствовала как… как когда радуга в небе.

Радугу мы, и правда, брызгами своими подняли. Я долго не решалась окунуться, но Вадик поставил подножку, что поспешила сделать и я… Плыть у меня получилось сразу. Вернее, раза с десятого… Но я поплыла! Что ни говорите, я — ребёнок способный. Вадик научил меня нырять — и я открывала глаза под водой. Когда плыла у самого дна, видно было песок и камешки…

Потом, довольные, мы сидели на берегу и обмазывали животы друг другу грязью (пляж был, вообще-то, песчаный, но грязь мы нашли). Потом снова зашли в воду, и с удовольствием наблюдали, как грязь постепенно смывается водой. Это тоже было приятно, не менее чем сам процесс купания.

— А давай, — с азартом предложил Вадик. — Полностью грязью обмажемся!

Это предложение показалось мне настолько естественным, настолько интересным и необходимым, что я удивлённо-утвердительно протянула:

— Дава-а-ай!

Я накладывала грязь на светлую макушку уже полностью вымазанного Вадика, когда тот вдруг пискнул, показывая куда-то пальцем:

— Ой… Вика…

— Что за Вика? — вполголоса спросила я.

— Ну, с танцев… Которая партнёршей моей была. Вон она… Ой.

Я посмотрела в ту сторону, куда показывал Вадик. Стройная девчонка в лёгком платьице в цветочек шла в нашу сторону. Она улыбалась, но её намерения мне были не ясны. На всякий случай, я приготовилась защищаться.

Подойдя к нам, Вика остановилась, смахнула с лица длинные светло-каштановые волосы, медленно осмотрела Вадика с ног до головы. Удивительно, что она вообще признала в нём Вадика — теперь он был больше похож на южноафриканского негритёнка.

— Фи, какой красивый, — наконец сказала она, не переставая подозрительно улыбаться.

Фраза была явно противоречивой, но Вадик почему-то попытался снять грязь с лица, размазывая её при этом ещё больше. Мне стало немного стыдно за наш вид, и я поспешно принялась посыпать Вадика сверху сухим песочком.

— Привет, Вика, — нерешительно сказал Вадик. — Ты тоже купаться?

— Я? Купаться? — удивилась Вика. — Нетушки, почти зима на дворе. Какое тут купание? Я в художественную школу ходила устраиваться — вон она, за речкой, видишь? Там сегодня до восьми принимают новых учеников. Теперь я буду рисовать, — гордо заявила девочка.

— А петь, — вмешалась я. — Ты не хочешь? А то могу устроить.

— Кстати, познакомься — это Боруэлла, — сказал Вадик.

— Странное имя, — удивилась Вика.

— Авторская разработка, — сказала я важно. — Так как насчёт пения?

— Петь — это позже, — вздохнула Вика и присела возле нас. — Пока я рисовать буду учиться. Думаю, будет получаться.

— Танцевать у тебя хорошо получалось, — покачал головой Вадик совсем как взрослый.

— Так вся жизнь за танцами пройдёт, — серьёзно сказала Вика. — А надо многое перепробовать.

— Рисовать можно в свободное время, — пожал плечами Вадик. — Вон Элька стихи пишет. И на танцы успевает.

— Правда, пишешь? — заинтересовалась Вика.

— П-шу… — сказала я, ковыряясь в грязи пальцем. Грязь довольно урчала, как пригревшийся котёнок.

— Ой, а на танцы ты к нам, да? — догадалась Вика и замялась. — То есть… не к нам… к ним…

Я кивнула. И Вадик кивнул. И Вика — помолчала и кивнула. Я на всякий случай кивнула ещё раз. Пригодится.

— А почитай что-то из стихов, пожалуйста! — попросила Вика.

Мысль устроить мой творческий вечер показалась мне интересной.

— Давай прозу, — предложила я. — Буду читать прозу.

— Давай! — радостно сказали Вадик и Вика.

— Только мы сначала сполоснёмся. В искусство надо приходить чистыми. Пойдём, Вадик!

Пока мы купались, я быстро придумывала что-то потрясающе прозаическое. Вика оказалась сообразительной девчонкой — не ждала нас просто так, а откуда-то притащила ящик, который и послужил мне сценой. Догадливые пляжане сразу подтянулись к сцене и стали ожидать моего, бесспорно, потрясающего выступления.

— Итак! — сказала я, взобравшись на ящик. — Сегодня я расскажу вам о людях, чей творческий путь не имеет ни начала, ни конца. Вернее, я научу вас быть настолько творческими, что никто не посмеет утверждать обратного! А самое главное, вы научитесь совершать удивительные, практически невозможные поступки! Приступим! Стандартность и непредсказуемость — сколько об этом было сказано! Сколько было дано эпитетов второму и убеждений в приживаемости первого! Дадим же новую схему создания нестандартного из вполне обыденных процессов. Сразу скажу — это непросто и требует больших творческих усилий. Вы готовы? (Аудитория решительно засвистела)

— Теперь возьмём стандартные решения и процессы, — продолжила я:

дважды два — четыре

встать — сесть

зайти в гости — поприветствовать

дать деньги за товар — получить товар

смешная история — улыбка

выслушать грубость — сказать грубость

уронить ложку — поднять ложку

записаться на приём к врачу — пойти на приём к врачу

включить телевизор — выключить телевизор… И так далее. А теперь не силой мысли, но силой случайных подстановок и переменой мест слагаемых из разных уравнений создаём нестандартные ситуации, становимся нестандартными, неожиданными, новыми! Поступайте и думайте так:

получили товар — скажите грубость

уронили ложку — зайдите в гости

выслушали смешную историю — дайте деньги за товар

включили телевизор — запишитесь на приём к врачу

дважды два — смешная история

зашли в гости — поднимите ложку

выключили телевизор — выслушайте грубость

получили товар — сядьте

зашли в гости — выключите телевизор

сели — поднимите ложку… И так далее.

Будьте творческим человеком! В каждом действии должно быть что-то новое, помните об этом! А в следующий раз мы рассмотрим ваши нестандартные предложения.

Закончив свою блистательную речь, я поклонилась, и народ оглушил меня аплодисментами (ну, я аплодисментов добавила самую малость). Некоторые кричали «браво», но чаще звучало слово «бис». Я обратила внимание, что его преимущественно выкрикивал Вадик.

— Спокойствие! — громко сказала я. — Следующий концерт непременно состоится. О нём каждый из зрителей будет извещён дополнительно! А на сегодня всё, всем спасибо, дайте денег!

Все снова захлопали, и я сошла со сцены под всеобщее ликование.

— А представляешь, как было бы здорово, если бы на пляже сегодня было не десять человек, а целых сто! — радостно воскликнул Вадик, подняв руки вверх.

— Элька, это было здорово! — подхватила Вика.

— Да, да, я знаю, — покорно сказала я. Тяжело бремя славы, что ни говорите…

— Ой, — спохватилась Вика. — Мне уже пора, а то родители беспокоятся. Спасибо за концерт! — добавила она уже на бегу. — Пока!

— Пока… — грустно сказал вслед Вадик.

— Не беспокойся, Вадик, шансы на возвращение Вики в строй есть. Ты знаешь, где она живёт?

— Угу…

— Значит, ночью проводим операцию. Наркоз, скальпели придётся тащить с собой.

— А почему ночью? — заинтересованно спросил Вадик.

— Так вернее. Ну что, теперь домой?

Мы стали одеваться. Как только я натянула свой пояс-мучитель, он тут же обижено сказал: «Предательница несчастная»… и снова замолчал. Наверное, теперь я его нескоро услышу.

Мы сидели на кухне и пили чай с вареньем, понемногу перешептываясь с Вадиком. Мы позвонили его маме, и она согласилась, чтобы Вадик ночевал здесь. Аня перевернула последнюю страницу книги и громко вздохнула. Посмотрела на нас поверх книги и снова вздохнула. Вадик в ответ на это спрятался за чашку, и перед его лицом неторопливо проплывал пар. А я была не из боязливых.

— Неужели всё так плохо? — спросила я осторожно (на всякий случай), пробуя пальцем чай — остыл или нет?

— Да нет, наоборот, — сказала Аня и отложила книжку на стол. — Врулька, иди ко мне, на ручках посидишь.

Я почесала затылок, хмыкнула, посмотрела на Вадика.

— Да я сам на ручках часто сижу. И у Ани, и у мамы, — одобрил Вадик.

Я шумно передвинула чашку по столу, устроилась у Ани на руках и болтала ногой под столом, пытаясь задеть пяткой дремавшего под столом Шурика.

— Вон… — недовольно муркнул он и тут же снова уснул.

Аня взъерошила мои волосы и сказала:

— Воспитывала, воспитывала себе я Шурика, а теперь ещё двух вот воспитывай. За что мне такое наказание, а, чудо моё рыжеволосое?

— Я не Врулька, — сказала я. — И вообще. Ты разговариваешь со мной, как с маленькой.

— А ты и есть, — сказала Аня.

— Тфу на тебя, — обиделась я. Вадик за чашкой хихикнул.

Я прикинула варианты, и решила сообщить Ане наши ночные замыслы. У меня появились насчёт неё кое-какие планы. Аня долго не соглашалась. Оказалось, пока мы гуляли, звонил Борька (и она говорит об этом только сейчас!) и сказал, что с утра намечается прогулка в лес — за грибами и свежим воздухом. Пойдут Борькины родители, Петька пойдёт… Ну и мы всей компанией. Поэтому, сказала Аня, нужно хорошо выспаться, как следует собраться, позавтракать и быть наготове. Раньше, когда не была ещё Боруэллой, я часто слышала, как дети говорят, что взрослые — зануды.

— Взрослеешь, — печально сказала я Ане.

Аня нахмурилась, и совершенно неожиданно сказала:

— Хорошо. Сходим.

Я проснулась оттого, что меня будили. И пусть некоторым такой метод пробуждения покажется странным, я скажу больше. Это негуманный, бесчеловечный и небезопасный метод. Сколько от этого пострадало людей и продолжает страдать до сих пор! Сколько из-за этого погибло государств и планет! Как горько осознавать, что люди, в сущности своей, безобидные существа, не прекращают этого безобразия! Сколько будимых и будящих пострадало в результате этих минут прощания с зыбким сном и вторжения в твердокаменную реальность. Я говорю во всеуслышанье:

— Всё! Довольно! Хватит! Ну, хватит же! Аня, перестань! Отдай одеяло! Срочно! Я сплю! Хватит!

— Хватит, хватит… — монотонно сказала Аня, ловко уворачиваясь от моей пятки. — Вставай давай. А то экстренные меры принимать буду.

Экстренных мер я, естественно, не боялась.

— Экстренные меры! — громко заявила Аня откуда-то издалека, и тут же на меня упало что-то мягкое и орущее. Экстренные меры махнули хвостом и спрыгнули с кровати.

— Ну и кого это ты будила? — поинтересовалась я сквозь сон.

Честно говоря, я уже давно (с полчаса, наверное), спала одним глазом. Другим, бодрствующим, я наблюдала за происходящим. Неоднократно предпринимала попытки уснуть двумя глазами сразу, но что-то мне мешало. То ли Аня, которая постоянно стаскивала одеяло, то ли Вадик, который, сидя на полу и прижавшись щекой к дверному косяку, давал ценные, малоценные, полуценные и бесценные указания.

— А может, её водичкой? — предложил в очередной раз Вадик. — Поплескать немного.

— Кипяточком! — оживилась Аня.

— Или пощекотать… — задумчиво продолжал Вадик.

— Железным прутиком! — добавляла Аня.

— Всё равно ведь не проснётся… — сделал выводы Вадик и закусил губу. — Ань… А правда Борька сказал, что они с Петькой Эльку превращать будут? Прямо в лесу?

— Попытаются, скорее всего, — сказала Аня.

— Мне эти их попытки! — грозно сказала я, спрыгивая с кровати. Затем подняла указательный палец вверх и громко заявила. — Пусть даже не пытаются! Пусть просто — делают!

После этого, волоча за собой одеяло, я прошествовала на кухню в поисках пропитания. Надо же готовиться к выходу, в конце концов!

«…Два неприметных человечка шли по неприметному лесу. Назовём их условно Первым и Вторым.

На улице было достаточно прохладно — тёплая осень заканчивалась. Видимо, именно это подействовало на Борьку с Петькой отрезвляюще. Они остановились в полной растерянности. Что делать дальше? Куда идти? Кому предлагать свои тайнораскрывательные услуги? Будний день, улицы пустуют, да и все взрослые, скорее всего, на работе…

— Продумали всё до мелочей, — сказал Петька и почесал переносицу.

— И что теперь? — невесело спросил Борька.

Петька нахмурил брови, и через какое-то время выдал:

— Пенсионеры! Да, пенсионеры! У кого, как не у них, толпами хранятся старые вещи?

— Точно! — обрадовался Борька. — Пойдём в какой-то дом, и в каждую квартиру будем звонить! Там пенсионеры и найдутся!

— Зачем звонить в каждую? — удивился Петька. — Разве мы не можем просто… подслушать под дверью?

— Но это же нехорошо!

— Но для хорошего же дела! Если хочешь, подслушивать буду я. А ты будешь слушать вещи. Тогда я буду делать нехорошее дело, а ты хорошее. Или через раз, чтобы никому обидно не было.

— Ты меня запутал! — сказал Борька. — Ладно, пойдём.

Они выбрали дом за несколько кварталов от Борькиного — чтобы новость об их приключениях не добралась до родительских ушей. Многие квартиры действительно были пусты. В одной был слышен храп, но кто храпел — пожилой человек или нет, разобрать не удалось. В другой женщина успокаивала раскричавшегося младенца. Наконец-то они нашли квартиру, в которой какая-то бабушка пыталась разговаривать с котом. «Ах ты, негодник! — говорила она, шамкая. — Совсем молодое поколение котов испортилось! Совести никакой! Ты зачем моей челюстью играться вздумал, окаянный?»

— Давай сюда звонить не будем, — шёпотом предложил Борька.

— Давай, — кивнул Петька.

Наконец им повезло — они услышали, как за дверьми бабушка читает внуку сказку, а дедушка эту сказку злобно комментирует.

— Наши клиенты, — сказал Борька, радостно потирая ладони. — Звони!

— Кто там? — спросила незнакомая бабушка.

— Здравствуйте! — крикнул Борька, чтобы его наверняка услышали. — А у вас есть старые вещи?

— Какие ещё вещи? — забеспокоилась бабушка. — Вы кто?

— Нам нужны вещи, в которых есть тайны! Мы разгадываем тайны! Так есть или нету?

— Какие ещё тайные вещи, мальчик? Нет у нас ничего такого!

— Да не тайные вещи! Может, вам нужно какую-то семейную тайну раскрыть! Которая давно! И вещи нам про это расскажут! Всё бесплатно!

— Какие ещё семейные тайны? — совсем растерялась бабушка.

— Ну вдруг у вас, например, консервы пятидесятилетние остались! — сказал в отчаянии Борька. — Помидоры! И если они как-то связаны с разными тайнами, тогда мы эти банки просто послушаем и всё скажем!

— Тьфу на вас, — сказала бабушка и пошла обратно в комнату.

Борька с Петькой прислушались.

— Кто это был? — спросил дедушка.

— Мальчишки хулиганят. Цыганята вроде. Погадать предлагали, на помидорах.

Борька уселся на ступеньку и прислонился головой к перилам лестницы. Петька сел рядом и прислонился головой к стенке коридора.

— Да, — сказал Борька убитым голосом. — Неудачный пример.

— Вот что я скажу, — сказал Петька. — Речь подготовить нужно.

— Ладно, готовь, — согласился Борька.

— А ты как бы и ни при чём? Нетушки, тогда я умываю руки. Или давай думать в месте, или я иду искать умывальник. И, если думать — то тоже пойдём на улицу. Устроимся где-то на песочнице — там свежий воздух, думается легче. Так что ты выбираешь?

Конечно же, Борька предпочёл думать вместе. К умывальникам и кранам он питал крайне отрицательные чувства со времён глубокого детства. По этому поводу мама с папой вспоминали где-то услышанную ими шутку — что вещи, которые ребёнку находить необязательно, нужно прятать в мыльницу. И только в связи с этим Борька в эту мыльницу действительно заглядывал. Находки были разными — то мыло было, то его не было. Такая несправедливость часто компенсировалась очень приятными снами. В них он доставал из мыльницы то разные монеты — старинные и действующие, то велосипед, о котором ему до дня рождения знать не положено, то пароль от папиного компьютера…

Борька случайно поймал себя на том, что о речи он и не думает. Оказалось, что думать он может сейчас о чём угодно, только не об этом! Он посмотрел на Петьку — тот, похоже, тоже погрузился в воспоминания. Эх, Эльку бы сюда! Она им такой речетатив насочиняла бы — Пушкин от зависти бы лопнул!

— Творческий кризис, — угрюмо сказал Борька.

— У меня тоже, — признался Петька. — Но первым словом должно быть «здравствуйте».

И начался спор двух соавторов! Борька утверждал, что слова «приветствую вас» и «добрый день» — ничуть не хуже. А можно ещё сказать — «рады приветствовать вас» или обойтись и вовсе без приветствия. Можно сбивать людей с толку и говорить «Алё!». Пусть думают, что это не через дверь говорят, а по телефону… Спор продлился около получаса, и остановился на изначальном варианте «здравствуйте».

Прошло немало времени, прежде чем был составлен окончательный вариант. Звучал он так:

Борька с Петькой невесело шагали по пешеходной дорожке, ведущей от дома, в котором они нашли трёх пенсионеров, не разговаривая друг с другом.

— Ребята! Подождите! — вдруг крикнул с балкона какой-то мужчина. — Я сейчас спущусь! Только не уходите, пожалуйста!

Борька с Петькой недоумённо переглянулись, после чего повернулись и пошли к подъезду. Через несколько минут к ним вышел мужчина — достаточно молодой и наверняка не пенсионер. В руках он держал тетрадь. Она изрядно пожелтела — видимо, от времени.

— Ребята, это вы из исторического кружка?

Мальчишки энергично закивали.

— Моя мама слышала, что вы говорили о старинных предметах… — продолжил мужчина. — Я был несколько занят, поэтому услышал об этом чуть попозже. Собственно… это даже не предмет. Это произведение. Может быть, повесть. А может и роман. Давайте присядем на лавочку? Или, может быть, пойдём ко мне пить чай? Заодно всё обсудим.

— Давайте на лавочку, — предложил Петька. — А то нам идти скоро.

— Ребята, это тетрадь моего прадеда. Она исписана до последней страницы.

Мужчина открыл тетрадь на последней странице — и, правда, даже на обложке продолжался текст.

— Это трогательная и увлекательная история. Мой прадед вовсе не был писателем, видимо, это единственная его попытка. Но всё дело в том… — мужчина задумался. — Всё дело в том, что на последней странице история не заканчивается. Других тетрадей или записей я не нашёл. Максимум, чего мне хотелось бы — это найти продолжение. Минимум — узнать, чем закончилась история. Понимаете, никто до меня не обращал внимания на эту тетрадь. Я нашёл её случайно, на чердаке. Просто чудо, что её не изгрызли мыши! Я не думаю, что это реально… Но если вам удастся хоть что-то выяснить… Я буду очень, очень рад! Если вдруг получится… Я заплач у!

— Не надо, — опасливо сказал Петька.

— Тогда накормлю мороженым! Идёт?

— Идёт! — хором сказали мальчишки.

— У меня нет сейчас ксерокопии, дал почитать. Поэтому есть два варианта — мы встречаемся завтра, и я даю вам копию, или отдаю оригинал, но под вашу ответственность.

— Нам нужен оригинал, — сказал Петька.

— Для исследований, — подтвердил Борька.

Мужчина громко вздохнул:

— Хорошо. Но… вы знаете… Например, у меня есть привычка читать книги, заодно питаясь бутербродами с вареньем…

— Что вы, что вы! — наперебой заголосили мальчишки. — Вернём в целости и сохранности!

— Верю, — улыбнулся мужчина и протянул листочек. — Вот вам мой адрес и телефон. Звоните в любое время. Понадобится ещё что-то для исследований — обязательно спрашивайте.

— До свидания!

У тех, кто тренируется без учебного пособия, рано или поздно возникают различные затруднения. У Борьки с Петькой такого пособия не было, поэтому первую ошибку они допустили практически сразу, по дороге в школу. Они заговорили с ветром. Разговор очень даже клеился, и ветер был рад новым собеседникам. Вскоре диалог превратился в ветреный монолог, и мальчишки не знали, куда бы от этого ветра деться. Они несколько раз говорили ветру «Нам пора, до свидания», но тот радостно сообщал, что никуда не торопится и проводит их. Пришлось скрываться в ближайшем магазине, крепко-накрепко закрыв двери.

— Смотрите, какая воспитанная молодёжь пошла, — заметила одна продавщица.

— У вас тут сквозняков нету? — беспокойно поинтересовался Борька.

— Ребята, сквозняками не торгуем. У нас плитка, обои… Линолеум, паркет… Что будем выбирать?

— Спасибо, — вежливо сказал Борька. — Мы уже позавтракали. Если можно, мы тут у вас побудем немного?

— Будьте на здоровье. Скрываетесь от кого?

— В общем… — замялся Петька. — Да. Немного скрываемся.

Мальчишки для приличия побродили по магазину, похвалили ассортимент, познакомились с продавщицами. Борька предлагал обменяться телефонами, но продавщицы сказали — их всегда можно найти в магазине. А потом Петька с Борькой расположились на рюкзаках где-то между рулонами обоев и клеёнки. Петька достал из рюкзака блокнот и ручку.

— Знаешь, что? — сказал он. — Предлагаю составить толковый словарь вещей. Запомнить, что каждые из них говорят, невозможно. Надо это как-то систематизировать!

Борька придвинулся поближе:

— А зачем?

— На память, — сказал Петька. — Вдруг нам память отшибёт! Что делать тогда?

— Давай… Мазировать… — шмыгнул носом Борька. — С чего начнём?

— На блокнот и ручку, писать будешь ты. Нужно вспомнить, о чём говорят все вещи и не вещи, которых мы слушали.

Борька задумался.

— Сначала мы слушали лес…

Через некоторое время в блокноте появилась первая запись:

Борька потянулся за очередной конфетой. Петька, вовсю уплетавший вишнёвое варенье, укоризненно посмотрел на него. Борька выпятил нижнюю губу и уверенно потянулся к вазочке снова. Внезапно Петька не очень сильно, но многозначительно хлопнул Борьку по руке. Борька надулся и скрестил руки на груди.

— Пусть мальчик кушает на здоровье, — заступилась за Борьку бабушка. — Пусть сил набирается.

— Сил не надо, — заверил Петька. — Пусть лучше ума набирается. Это ему нужнее.

Борька погрозил кулаком, в котором уже была зажата конфета. Петька приторно улыбнулся.

Из соседней комнаты с кипой бумаг в руках вышел Виктор — тот самый человек, который дал мальчишкам Тетрадь. Он бережно положил бумаги на ковёр и с сомнением посмотрел на них.

— Всё это я нашёл на чердаке вместе с тетрадью. Но есть ли здесь автопортрет… — сказал он задумчиво и почесал затылок.

— А если самим нарисовать? — загорелся вдруг Петька.

Борька постучал кулаком, в котором всё так же была зажата конфета, по голове.

Петька развёл руками:

— Да я просто предложил, нет так нет… Хотя прислушиваться к мнению пожирателя конфет недостойно…

— Вот что, ребята, — оборвал его Виктор. — Давайте-ка приземляйтесь сюда, будем искать вместе.

— Витя, пусть мальчики чаёк попьют сначала, — возразила бабушка. — Не торопи их.

Петька моментально перебрался на пол. Борька нехотя последовал его примеру. Бабушка пыталась возразить, но Петька мотивировал свой отказ тем, что трёх чашек вполне достаточно.

— Кстати, как вам Тетрадь? — поинтересовался Виктор.

Мальчики заулыбались и… замолчали. Собственно, никто из них не был критиком. А говорить о том, что им очень понравилось, что, честное слово, очень, это так здорово — не хотелось. Говорить о том, что странный и тихий мальчик Ясик напоминает им бурную рыжую девчонку Боруэллу — не хотелось тоже. И о догадках, от которых становилось немного не по себе — что всё так и было на самом деле. И о мечтах о своих мирах и пространствах…

— Так как? — снова спросил Виктор.

— Ну мы же пришли за продолжением, — серьёзно ответил Борька.

Какое-то время все молча слушали, как тикают большие старые часы. Бабушка, которая немного прислушивалась к разговору, спохватилась и стала убирать со стола. Петька, скрестив по-турецки ноги и подперев кулаком подбородок, свободной рукой молча перекладывал бумаги.

— А вашего прадедушку действительно звали Артёмом? — невнятно пробубнил Петька. Собственно, он в этом и не сомневался, но надо же было прервать непонятную паузу…

Виктор покачал головой. Петька посмотрел на него, недоверчиво сморщив нос и прищурившись.

— Прадедушку, — немного поучительно сказал Виктор. — Звали Ярославом. Собственно, все называли его Ясиком.

И снова стало слышно, как тикают часы. Спокойно, размерено и, похоже, безразлично…

— Вот это да… — прошептал Борька, и, оглядываясь на бабушку, осторожно спросил:

— А он давно… умер?

— Он не умер, — сказал Виктор. Глаза мальчишек округлились. — Вернее, мы не знаем, что с ним случилось. Он прожил до восьмидесяти трёх лет, а потом пропал без вести.

— В войну… — понимающе кивнул Петька.

— Да нет, — возразил Виктор. — Много позже. Говорили, в последние дни к нему приходил какой-то мальчик…

— Вы нам сказки рассказываете! — недоверчиво воскликнул Петька.

— С такими вещами не шутят, — категорично сказал Виктор. — Давайте уже бумаги перебирать, что ли.

Автопортрета среди бумаг, фотографий и документов не оказалось. После того, как всё было просмотрено в третий раз, Виктор сказал с досадой:

— Похоже, ничего мы не найдём.

Борька его не слушал. Он продолжал заворожено прислушиваться, как тикают настенные часы. И сам не заметил, как звуки сначала изменились, а после сложились в слова. «Знаю, знаю, знаю… Могу рассказать» — шептали часы.

— Я думаю, нам не нужен автопортрет, — решительно сказал Борька. — Можно, мы будем приходить и работать в этой комнате?

— Уже не нужен? — оживился Петька. — Это ещё почему?

Борька задумался. В самом деле, не говорить же взрослым людям, что они придут слушать настенные часы! Они и так достаточно долго, запинаясь, пытались объяснить, зачем им нужен автопортрет… И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы Петька не догадался загадочным голосом заявить, что «мы не хотели говорить, но вообще-то это тайна». Борька хмуро глянул на Петьку, тяжело вздохнул и сказал Виктору:

— Нужно изучить всё, что связано с вашим прадедушкой. Внимательно просмотреть все бумаги, кое-что переписать. На это нужно время, а брать с собой их не хочется. Мало ли что!

— Ты уверен, что это поможет в поисках Тетради? — спросил Виктор.

Борька кивнул.

— Если можно, мы придём завтра, после уроков. Часа в три где-то.

— Да, да, приходите, — сказал Виктор. — Меня в это время не будет, но мама будет дома, так что…

— Напою, накормлю, обогрею! — весело заявила бабушка. — Пусть приходят.

День был тихим. Повторять тренировки в школе пока что не хотелось. Применить необычные свойства пришлось только раз — когда Борьку вызвали к доске. Естественно, времена нынче пошли — не для выполнения домашних заданий! Петька быстро сообразил и стал подсказывать Борьке прямо на ухо. Борька повторял услышанное и благодарно подмигивал сразу двумя глазами.

Последнего урока не было — заболела учительница алгебры, а замену не нашли.

— Всё-таки надо было тренироваться осторожней, — сказал Борька по дороге. — Это она после вчерашнего отойти не может.

— Да ладно тебе! — сказал Петька. — Тоже мне, праведник нашёлся. Подумаешь, повеселились чуть-чуть.

— Вот тебе и чуть-чуть.

Петька ничего не ответил, только показал язык.

— Лучше веселиться осторожней, — предложил Борька. — Ты обещал с папой поговорить, как нам способности использовать. Поговорил?

— Поздно было. Сегодня вечером поговорю. Если бы я в такое время научный разговор завёл, папа знаешь как удивился бы?

— А что такого-то?

Петька неопределённо махнул рукой:

— Не понять тебе загадочной души взрослых!

Петька долго готовился к важному разговору с папой. Сначала он ждал, пока папа придёт с работы — это была самая длительная часть подготовки. За это время Петька достал листочек и ручку, чтобы отметить пункты предстоящего разговора. Под листочек он подложил первую попавшуюся книжку, которую на всякий случай внимательно изучил. Папа пришёл, когда процесс изучения книги достиг пятидесятой страницы, а лист для записей был по-прежнему чист. На подготовку оставалось совсем немного времени. Впереди был ужин, и Петька, как бесстрашный воин, решил его пропустить — для пользы дела. Этот план нарушили коварные запахи, доносившиеся со стороны кухни и мама, которая позвала Петьку кушать. Всё было против него в этот день! Именно поэтому в бой, вернее, в разговор, Петька пошёл безоружным. Будь что будет!

Папа читал книгу, когда Петька решительно вошёл в комнату. Чтобы привлечь внимание, Петька торжественно протрубил что-то вроде: «Тарарарам-там-там!» И участливо спросил:

— Ты не занят?

Папа демонстративно положил книгу на диван.

— Пап, а пап! — заискивающе сказал Петька. — Мне очень нужна твоя профессиональная помощь!

— Задачку решить? — попытался угадать папа.

Петька сморщил нос:

— Ну… в общем… да. Есть тут одна задачка.

— Задачки, — папа поднял вверх указательный палец. — Решай сам. Своими мозгами скрипеть нужно. Ты что хочешь, чтобы они у тебя атрофировались?

— Не хочу, но… Моих тут мозгов не хватает, — вздохнул Петька. — Просто задачка не из школьного курса.

— А! — заинтересованно сказал папа. — Неужели про девочек?

— Такие я и сам решу, — успокоил папу Петька. — У меня другая, научная. Я тут думал-думал…

Папа недоверчиво посмотрел на сына.

— Ну что я уж и подумать не могу! — обиделся Петька. — Что ж у меня, серого вещества нет, что ли? У меня, папа, кстати, костюм, в котором я в школу хожу, серого цвета. И носки… Смотри!

Петька продемонстрировал носки, достав их из карманов.

— Положи носки обратно, пожалуйста, — спокойно попросил папа. — И давай по существу.

— Вот скажи… — нерешительно начал Петька разговор по существу. — Если бы человек мог слышать всё… вплоть до воздуха, до кошек всяких и деревьев. Мог бы слышать достаточно далеко — сквозь стенки, например. И мог бы синтезировать любой голос — любой громкости, и говорить мог со всем подряд — с воздухом, с кошками, деревьями и тумбочками… Как бы человек мог бы такое умение применить?

— И у кого это у нас такие способности вдруг появились? — улыбнулся папа.

— Ну, допустим, у меня, — сказал Петька и подмигнул.

— Хорошо, допустим, — сказал папа и тоже подмигнул. Что же в детстве он тоже был фантазёром! Почему бы и не разнообразить фантазии собственного сына…

— Только про то, что можно быть шпионом и можно проникать в квартиры, не надо! До этого мы уже… я уже сам додумался, — уточнил Петька.

— Ну вот еще, буду я сыну всякую уголовщину предлагать! — воскликнул отец возмущенно.

— Вот и я думаю, что не совсем подходит.

— Совсем не подходит! Ладно, сейчас подумаем… — сказал папа и задумался. Затем пробурчал себе под нос:

— «Крошка-сын к отцу пришел, и сказала кроха — как мне сделать хорошо и не сделать плохо…»

— Уж будь добр — скажи, — потребовал Петька.

— Есть такая книжка — «Понедельник начинается в субботу», — сказал отец вдумчиво, — так вот, там один волшебник стал абсолютно всемогущим. Но с условием, что он ни одним своим чудом не навредит кому-нибудь. И знаешь, что из этого получилось?

— Мир рухнул? — предположил Петька.

— Да ничего не получилось. Он не смог ни одного чуда совершить, потому что невозможно сделать что-нибудь и никому не навредить.

— Уж был добр — сказал, — насупился Петька.

— Ладно, — оборвал мораль отец. — Но науке любые возможности, безусловно, полезны. Например, есть эффект двадцать пятого кадра. Это когда каждый двадцать пятый кадр в секунду, не видимый человеку, содержит информацию, которую человек бессознательно запоминает. Явление гиперзапоминания — тебе, я думаю, это будет интересно. Можно, например, синтезировать речь, в которой каждая следующая фраза повторяется другим голосом. Если в быстром темпе говорить это человеку, вполне возможно, будет легче удержать внимание эффектом новизны и добиться похожего эффекта двадцать пятого кадра…

Петька сразу же назвал для себя этот эффект «двадцать пятым звуком». Или ДПЗ — если сокращённо. А себя сразу же назвал не Петькой, а Центром Внимания. Он тут же представил себя на площади — огромной, многолюдной, и все очень внимательные взгляды устремлены на него… В то время как он рассказывает старые, с длинной бородой, анекдоты! Вот так приблизительно Петька объяснил для себя это свойство. Кроме того, он понимал, что применений ему — множество! А если бы таким свойством обладали все учителя, насколько легче было бы учиться! Хотя роль учителя можно взять и на себя… Собственно, это уже даже не мысль. Это уже идея. Петька вкратце изложил свои догадки папе, тот сказал, что «Ну приблизительно — где-то так. Не перебивай, я думаю…».

— Археологи, геологи, умей они слушать неодушевленное, легко бы могли находить клады и полезные ископаемые… — продолжал бубнить папа.

Это значит, что можно и золото находить, подумал Петька. Где тут поблизости золотые прииски? Он что-то слышал про Аляску, но где это? В России, что ли? У папы этого спрашивать не стоит. А то сразу отправит учить географию. И больше ни одной идейки из него не вытащишь. Хотя можно ограничиться и кладом. Там, наверное, этого золота тоже полно.

«Да что я всё про это золото! — разозлился на себя Петька. — С этим даром можно искать разумную жизнь в космосе, а я всё о корыстных целях!»

Сложно быть великим человеком. Столько ответственности… Петька глубоко вздохнул и стал слушать дальше.

— Биологи и фитотерапевты, умей они слушать животных и растения, получили бы ценнейшие данные о повадках животных и ценности растений…

— Кактусы — глупые, — как будто между прочим заметил Петька.

— Ну, не знаю, как там насчёт кактусов… — с сомнением сказал папа.

Значит, можно помогать ветеринарам, подумал Петька. «Где болит, собачка?» — «Гав!» — «Понятно…» Можно открыть даже свою ветеринарную клинику. Но это не сейчас, а в будущем…

— И вирусы! — вдруг догадался Петька. — Ну, может с ними можно… договоритсья? Тогда бы люди не болели.

— Это вряд ли. С одним вирусом может и можно договориться. Но как ты договоришься с миллиардами?

— А, может, у них главный есть! Вроде президента. Тогда бы можно было с одним только беседовать, и всё.

— Может быть… — задумчиво забубнил отец, — обратная транскрипция, трансляция, коньюгация…

Петька понимающе кивнул.

— А певцам такие бы возможности были просто как дар Божий, — ненаучно прервал поток идей отец.

Вот это да! Петька вспомнил, как Борька однажды проговорился ему. С условием «никому-никому не говорить». Борька мечтал быть певцом! Можно считать, что его мечта сбылась. Новый Лобертино Ролетти… или как там его… это… Борис Веткин! Сначала нужно придумать хит, потом — снять клип, а затем отправить его на какой-то музыкальный канал, а там до диска лазерного недалеко… Что уж говорить о всенародной славе… Где-то в глубине сознания промелькнула мысль о каком-то великом человеке и ответственности, но тут же угасла.

— Папа, какой ты молодец! — обрадовался Петька. — Что бы я без тебя делал!

— Да я уж представляю… — почесал затылок папа.

— Ты даже не представляешь себе! — заверил его Петька и помчался к телефону.

«Хмм… А у меня столько идей в запасе было, — огорчился Петькин папа. — Я даже трети не рассказал. Но подумать только — научные игры! Как интересно… Этот мальчик, Боря, неплохо на сына влияет. Что же, пусть дружат».

После уроков мальчишки собрались у Борьки.

Петька снова был в ударе.

Ещё бы! На уроках его не спрашивали. Но на алгебре (нашли замену учительнице) он поднялся и, пользуясь эффектом двадцать пятого звука, рассказал, как увлекательно вырастают деревья. Рассказывал он так:

— Сначала ничего не происходит. День ничего не происходит, два ничего не происходит, три ничего не происходит, четыре ничего не происходит, пять ничего не происходит…

Где-то на восьмидесяти днях он сбился. Поэтому продолжил так:

— А на восемьдесят первый день происходит. И среди снега появляется тоненький зелёненький росточек. А потом на нём появляется лист. Через неделю — ещё лист. Через две недели — ещё два. Через три недели — ещё три листочка. Через четыре недели…

Рассказ длился целый урок, все слушали очень внимательно, не перебивали, только Борька заснул. Этот факт, конечно, омрачил Петькино выступление, но после того, как прозвенел звонок, учительница сказала:

— Очень ты, Петя, интересно рассказывал.

И Петька засиял.

На следующих уроках Петька рассказал такие истории:

— как строят многоэтажки;

— как мяукают котята;

— как проводят перепись населения;

— как собирают картошку;

— какими разными бывают имена.

Борьке же в этот день снились котята размером с многоэтажку, картошка по имени Аполлон и огромная толпа на только что выросшем дереве.

И теперь Петька носился по Борькиному дому и кричал:

— Я — великий оратор! Сейчас мы будем придумывать хит! Сейчас мы его напишем! Сначала мы напишем одну строчку, потом мы напишем вторую строчку, потом мы напишем третью строчку, и так до тех пор, пока все строчки не окажутся заполненными! Урра!

— Я петь не буду, — вдруг сказал Борька. Таким он это голосом сказал, как будто всю жизнь только тем и занимался, что пел. И надоело ему это ужасно. Как будто кроме пения у него в жизни не было ничего. Ни варенья, ни качелей и даже в школу не пускали.

Петька ненадолго растерялся.

— Тогда я спою, — сказал он, а потом затянул: — Тогда-а-а я-а-а-а споюу-у-у-у!

— Ну ладно, буду петь, — сказал Борька. И таким он это голосом сказал, как будто ему наконец-то предложили достойную сумму за выступления, но он хочет показать, что сумма-то — маленькая.

— Какой капризный мальчик, — сказал Петька голосом какой-то бабушки, качая головой. — То хочет петь, то не хочет.

И добавил уже нормальным голосом:

— Ты мне сначала хит напиши, а потом уже разберёмся, кто петь будет.

Борька вздохнул, невзначай вытащил из книжного шкафа книгу с надписью «Пушкин» и стал её автоматически листать. Долистал, закрыл, поставил на место. Петька на него внимательно смотрел, подозревая, что Борька придумывает стихи. Но Борька сказал:

— Как я его тебе напишу. Я же не поэт… Давай споём что-то старое. Так все делают, когда стихи писать не умеют.

— Мы — не все! — заявил Петька голосом диктора новостей, и добавил уже нормальным голосом. — И поэтому нам нужен хит.

Борька обречённо кивнул и задумался.

— Через годы, через расстоянья… — предложил он неуверенно.

— Гениально, гениально! — сказал Петька голосом Татьяны Пельтцер и зааплодировал.

Борька заулыбался

— Но не твоё, — сказал Петька уже своим голосом.

Борька снова сник.

— Может, тетрадь взять, и туда пытаться записывать, что в голову придёт? — спросил Борька. Вдруг его осенило. — Или… или написать про Тетрадь! Ну… Про неё! Как ты думаешь?

— Можно про огородников написать… — в свою очередь предложил Петька. — Но понравится ли им?

Борька сказал, что Петька как никогда прав — нужно сначала подумать, для кого они будут петь. И мальчишки хором решили, что самая благодатная аудитория — маленькие дети. Вон как дети детсадовского возраста отреагировали на Боруэллу! Никто из взрослых так не реагирует!

— Точно, — сказал Борька. — Надо детскую песенку писать. Для малышей. Приступим?

И они приступили. Но, по правде говоря, совсем не ожидали, что написать стихи для песни получится! А стихи — получились. И оказались такими:

Они не просто бежали к Боруэлле — они летели, не замечая никого вокруг. Они не позвонили в двери Аниной квартиры, а начали стучать кулаками. Дверь открыла какая-то недовольная взрослая женщина с малышом на руках. Не говоря ни слова, она постучалась в Анину комнату.

Никогда ещё они не видели жизнерадостную Аню такой. Аня всхлипывала и вытирала глаза тыльной стороной ладони.

— Не смотрите на меня… — попросила она.

— Родители приехали? — спросил Борька.

Аня кивнула и ещё раз всхлипнула.

— Побили? — испуганно сказал Петька.

— Ты что, меня не бьют, — сказала Аня. — Хуже. Наругали за разгром в квартире… У меня теперь домашний арест на месяц…

Борька почувствовал, что она снова сейчас заплачет.

— Ань, не реви. Мы приходить будем… Правда. Родители раньше, чем надо, приехали?

Аня снова кивнула.

— А фразы? — спросил Петька. — Не подсказали?

— Не подсказали…

В коридоре показался Шурик. Он сначала понюхал воздух, потом обнюхал Петькины кроссовки и стал тереться об Анины ноги.

— Не любит, когда я плачу, — объяснила Аня. — Сразу на руки залезть пытается.

— А… Элька? — осторожно спросил Борька.

— Элька у Вадика, — вздохнула Аня.

— Хочешь, мы останемся ненадолго, — предложил Борька. — Может, не будут ругать.

— Лучше не надо, — сказала Аня. — Они уже не ругают, сердятся только. Вы потом приходите. Дней через несколько.

— Тогда мы пойдём?…

Я не буду скрывать, что мне всегда хотелось народного признания. Нет, не совсем всегда, конечно. Раньше, когда я ещё не была Элькой, а была непонятно кем, мне и собственного признания хватало. Ни одно событие, случавшееся со мной, не проходило мимо меня.

А как стала Элькой, так подавай признания чуть ли не каждую минуту. Первый раз я поняла это, когда написала сочинение про море. Я вроде бы его совершенно честно написала, но так хотелось, чтобы Борька похвалил! И он сказал, что я — поэт. Он это правильно сделал.

Но в тот день…

В тот день я сама встречала Вадика из школы.

Аня дала мне ключи от дома (нацепила их на шнурок и повесила мне на шею. Странный пояс, который выпрямлял мне осанку, проснулся, буркнул: «Конкуренция…» и снова замолчал). Эта тяжесть прилично прижимала меня к земле, но я не сопротивлялась. Только сказала Ане, что этот ошейник носить не буду.

— Можешь оставаться дома, глупый ребёнок, — сказала Аня.

Дурацкая привычка у Ани появилась! Зачем она меня глупым ребёнком называет? Она что, не в курсе моих огромных интеллектуальных способностей?

Я её об этом как-то спросила. А она говорит:

— Вот глупый ребёнок, конечно, я в курсе!

Не знаю, что с ней делать? Но она это так необидно говорит, что сердиться не хочется. Я только говорю:

— Сама ты глупый ребёнок.

Но, по-моему, как-то это не внушительно звучит…

Так вот, в тот день мы с Вадиком случайно проходили мимо того детского садика, куда бесконечно добрые родители Борьки меня безжалостно запихнули.

Вадик показывал на окно, где раньше была его группа, когда в нашу сторону помчалось множество детей.

— Элька! — кричали все они.

— Элька! Это же Элька!

— Элька! Ура!

Сначала я не на шутку испугалась. Вадик тоже. Это были не только дети из той группы, в которой я тогда оказалась. По-моему, там был весь садик…

За детьми неслись, но не поспевали, воспитательницы, нянечки, повара, заведующие, директора школ, телеведущие… А может, только воспитательницы. Не помню.

И все эти дети радостно набросились на меня, стали обнимать, дёргать за бантики и спрашивать, почему это я не приходила.

Подбежала воспитательница со словами:

— Ну наконец-то!

Она мне объяснила, что дети требовали моего возвращения и не понимали, почему это я не прихожу. Они думали, что это развлечение от них никогда не уйдёт.

После того, как каждый из детей прокричал, что им показать, я пригласила их в гости. Не знаю, зачем. А они не просто согласились, а радостно побежали в нужном направлении. Вадик только успел сказать:

— Ой…

По дороге к Аниному дому дети спели мне странную, очень странную песню. Последний раз я её уже слышала давным-давно. Не знала, что она до сих пор пользуется популярностью… Но в такой обработке я её слышала впервые. И, похоже, они её репетировали раньше. Хором. Пели они вот что: