Решение жениться у людей, как вы да я, вызревает долго. Это как купить столовый сервиз: чтобы стоил пятьсот, а выглядел на пять тысяч. Главное соусник, то бишь невеста, но ведь там, прости господи, набирается предметов на шесть персон, если не на все двенадцать, и в каждом какой-нибудь дефект и даже прямое оскорбление для чувствительного сердца.

А вот Женьшень, дачный мой сосед, обязанный своим прозвищем полукитайскому происхождению, женился в одночасье. Все решил случай. Он переодевался в доме, чтобы совершить с гостями так называемый большой гипертонический круг (весенняя жижица, первые байдарки на быстрой воде), когда в комнату заглянула приблудная девятиклассница с бессмысленным выражением красивых серых глаз. Застав хозяина без штанов, она стала перед ним на колени, как перед иконой, и совершила ритуал, вследствие чего Женьшень, старше ее вдвое и, между прочим, консультант по юридическим вопросам, воспарил духом и телом, а его судьба устроилась на ближайшие десять лет. Насколько я мог понять из его рассказа, он был покорен эдемской простотой отроковицы — она так истово целовала свое новое распятие, что не слыхала ни веселой перебранки на террасе, ни тонких всхлипов чайника из кухни. Кончив дело, она облизнула по-детски припухшие губы и, тряхнув перед зеркалом мелкой рыжей стружкой, произнесла задумчиво: «А на Петровке было бы дешевле».

Что было бы дешевле на Петровке, так и осталось не проясненным, зато о некоторых обстоятельствах накануне исторического события, которое, как известно, бывает раз в жизни (все предшествующие не в счет), можно говорить более или менее определенно. Но прежде несколько слов о моем приятеле. В нем причудливо соединялись два равно сильных свойства — чувство социальной справедливости и махровый мужской эгоизм. По гороскопу он был Овен, знак огня, к тому же еще и Дракон, так что страсти там пылали нешуточные. Он сопел во сне от обиды, когда какой-то хам оттирал его, честного и неподкупного, от прилавка, а наяву с большевистским «я стоял!» протискивался вперед, гордый Данко с пылающим чеком в высоко поднятой руке, и расступалась толпа перед пророком. В день получки он бывал щедрым к нищим и калекам, но с таксистами дрался насмерть из-за лишнего рубля. Многие еще помнят, как во время оно блестящий, отнюдь не геройского вида студент подписал некую хартию, за что был с треском выгнан (позже восстановлен) из университета, но мало кто знает, что эта благородная душа выставила на улицу первую жену, когда та приладила ему рога с продавцом мясного отдела. Одним словом, Женьшень был большой путаник. Судите сами.

Шли свадебные приготовления, невеста, завалив половину экзаменов, отдалась более приятным заботам, люди в штатском отлавливали в магазинах и парикмахерских нарушителей трудовой дисциплины, во дворах ребятня жгла тополиный пух, и треск веток при въезде в Серебряный бор под оленьим напором троллейбуса № 21, рвущегося из потного города к берегам Москвы-реки, заставлял пассажиров инстинктивно пригибать головы. Для Женьшеня это было поистине горячее время: в сжатые сроки ему предстояло разобраться с тремя женщинами, чтобы с чистой совестью протянуть руку четвертой. Его романы, в разной стадии развития, ставили перед ним различные, но в чем-то схожие задачи: самолюбие требовало форсированной победы, благоразумие — уклонения от эндшпильных осложнений. Положение усугублялось тем, что при виде женских слез у него заклинивало нижнюю челюсть. Вместо того чтобы с гордо поднятыми тремя головами пуститься в свободный полет, этот змей горыныч поджимал хвост, заранее сдаваясь на милость коварной жертвы. Из боя он выходил с потерями, заметными невооруженному глазу.

В этом смысле самых серьезных неприятностей он был вправе ожидать от продавщицы из Академкниги, чья миловидность так и не была отмечена князем Юрием Долгоруким, упрямо скачущим в Моссовет с секретной депешей. Светлана (ночью — Светлячок) придерживала для разборчивого клиента редкие издания, а тот в свою очередь оказывал ей разные мелкие услуги. У Светланы в доме из двух ячеек (ребенок, муж) одна временно пустовала. Жила она в Подмосковье, куда в двух тягловых сумках с упорством тяжеловоза пыталась перетаскать все, чем тогда была богата столица. Женьшень раз в две недели, не чаще, чтобы не показаться назойливым, предлагал посильную помощь — до электрички. Шутил: сегодня Сергеев перевешивает Ценского. Светлана хмыкала в варежку. Она была, как выработавшаяся лошадь, пугающе худа, но умело скрывала это под самовязаными свитерами и свободной длинной юбкой. Нравилась ли она Женьшеню? Скажем так: книги нравились ему больше. Но однажды, сумки ли оказались тяжелее, дорога ли глаже, проводил он Светика до самого порога.

Дальше — по канону: водочка с мороза и ночь с бабой. Для истории отметим: Женьшень предпринял отчаянный шаг супротив природы; распрощавшись у подъезда, он решительно повернул назад к станции — хвать, нет ключей от квартиры! Не в сугробе же ночевать! Отогрелся у Светлячка и даже синяков от выпиравших косточек не осталось. Одно плохо, все молча, из-за ребенка, как в немом кино. Ранней электричкой Женьшень возвращался в Москву, накормленный, выглаженный, — а как же, сделал общественно полезное дело. Под стук колес сами сочинялись стихи:

Про горящие осенние листья приврал для красоты слога, а что до одиночества… после любовного приключения это как малосольный огурец после варенья. Сладко ныло в паху, и тело, вдруг утратив центр тяжести, заваливалось на сторону. Нет, хорошая девка, домовитая, нетребовательная. И в постели не квелая. Хотя посопротивлялась, не без этого. Опять же, маленькая дочка рядом, соседей не позовешь. Как все складно вышло. И ключи нашлись, ага. За подкладку завалились! Приятно додремывать в пустом вагоне, зная, что показал себя молодцом, где таской, а где лаской, сифон прочистил, прокладочки сменил, распишитесь. Был у него такой тайный критерий — «Адамов тест». При свете дня, в шеломе да в доспехах, и аника — воин, а ты сыми с себя все до петушьей синевы, тогда дадим тебе настоящую цену. Ибо непригляден человек в наготе своей, и звероподобен весьма. По-ба-бам. По-ба-бам. Веселая электричка! Женьшень во сне раззявил рот. «Хорошо бы поближе к работе перебраться». Что такое? Засемафорил светлячок впотьмах. Это она о переезде! Ну да, а он ей пообещал зайти в обменное бюро, навести справки. Вот это зря. Переберется в город, потом захочет съехаться. Стоп. Кажется, она его про холостяцкую квартиру расспрашивала? Зондировала! Точно! Женьшень заморгал ресницами, уставясь на свое грязное отражение. Книгоноша хренов. Всё. Рубить концы. Прощай, князь.

Решение было принято, после чего их жизнь втроем потекла сама собой. Он отводил Женечку в детсад, Светлана-то уезжала ни свет ни заря, а его консультации могли и подождать. Обмен затянулся, но тут было важно не торопиться, найти что-то приличное и к нему поближе. А пока суд да дело, он купил, — вот и не угадали, не детскую кроватку, нашли дурака! — ни к чему не обязывающий матрас, компактненький такой, тюзовский, чтобы Женечке было где переночевать, когда они с мамой задерживались в городе. Потом это как-то незаметно вошло в правило: Светлана готовила в его берлоге вкусный завтрак, и они все ехали в зоопарк или еще куда-нибудь, в магазинах приценивались к женскому белью, тут требовался искушенный мужской взгляд, обедали в недорогих кафешках, заглядывали к его друзьям, чтобы, как говорила Светик, он не засахарился в женской компании. Все это было бы приятно и необременительно, если бы не накладывалось на побочный роман.

Хронологически его следовало бы назвать главным, но его невнятность или, лучше сказать, пунктирность, напоминавшая нитевидный пульс больного, дает нам основания поставить его на второе место. А как славно начиналось! Еще до того как он увидел Настю, скромную на вид училку, в деле, Женьшень не мог не оценить темперамент Никифора, ушастого старичка спаниеля, который на глазах у публики со страстью, увы, столь редкой в наших северных широтах, разорвал его сандалету в жаркий летний день возле Останкинского пруда. Для освидетельствования рваной обувки пострадавший был приглашен в соседний дом на улице Цандера, откуда он ушел за полночь, еще более потрепанный, но уже другим персонажем. В память о знакомстве сандалета была подвешена над Настиной кроватью, и всякий раз, когда слезящиеся глаза Никифора невольно поднимались к сыромятной недожеванной луне, пес принимался выкусывать блох с таким остервенением, словно хотел стереть всякую память о былом. Вот так же Настя, волнуясь, расчесывала себя до крови. Они вообще были как брат и сестра, даже болели одними болезнями. А как они друг друга ревновали! Когда хозяйка и этот прохиндей, как для себя определил его Никифор, занимались любовью, пес ломился в дверь шумно, грубо, как пьяный мужик, и, если ему таки удавалось справиться с защелкой, плюхался в кресло и устремлял на них тяжелый немигающий взгляд, сопровождая его сопением и инфернальными вздохами. Было от чего вздыхать. Роман закручивался быстрее, чем иной раз Никифор в попытке ухватить себя за хвост. Август: турпоход в Крым вместе с Настиным восьмым «Б» (Бахчисарай, гитары, стертые ноги). Сентябрь: куплен неземной красоты перуанский ошейник, жест, значивший для Насти больше, нежели обручальное кольцо. Октябрь: решительный отказ от продукции Баковского завода. Ноябрьские праздники: перекрестное знакомство с родителями. Никифор не запил, зато почти не притрагивался к еде. Он лежал в прихожей на подстилке, притворяясь спящим, двенадцать килограммов собачьей тоски, и только нервное подрагивание обвислых ушей свидетельствовало, что из своего философского далека он вынужден отвлекаться на эти пошлые щенячьи восторги, долетающие из-за двери. Вот и другой месячишко проскочил, с метелями, со шварканьем лопаты в утренних потемках, слабый пол ответил на вызов шерстяными рейтузами, в чумах выпили неразбавленный спирт, и тут — получите, распишитесь — привет из Баковки: «Месячные задерживаются тчк желаем новом году прибавления семейства». Следующая неделя прошла в лихорадке осмысления свалившейся на них радости, и на Рождество Настя, все поняв, сделала аборт.

Здесь кончается история мужского эгоизма и начинается повесть о рыцаре без страха и упрека. В последующие два года Женьшень превзошел самого себя. Нет, он не женился, нельзя требовать невозможного, но! Ремонт, о котором так долго говорили большевики, был сделан им с революционной стремительностью, пока Настя, опять же за его счет, восстанавливала силы в пансионате «Тихий омут». Май они провели в Коктебеле, в писательском Доме творчества, где с Настей любезничали олимпийцы, выигрышно отличавшиеся от ретушированных фотографий (высокое чело, млечный взгляд) в школьной хрестоматии, — с ней она ходила по рядам, сея разумное, доброе, вечное. Цвело Иудино дерево, приятно зудела просоленная кожа, и известный поэт, выйдя в трусах на балкон, ронял в вечность: «Написал о соловьях, закрыл тему». Никогда, ни прежде, ни потом, Женьшень так не пропитывался запахами текущей женщины. Ни душ три раза в день, ни Настины кремы не могли истребить этот особый аромат, заставлявший их сотрапезников подозрительно принюхиваться к вареной нототении. По ночам они устраивали кошачьи концерты, а утром громко возмущались: «Сколько можно это терпеть! Надо сообщить в администрацию!» В конце концов, кто-то сообщил, но нашелся вариант получше — яйла. Они расстилали на траве розовое покрывало с официальной меткой и предавались утехам под благосклонным небосклоном, среди коз и овец, воспринимавших их как часть пейзажа. Было ощущение райской безмятежности, особенно после того как Настя вставила спиральку. В Москве Никифор, брошенный на соседку, вернулся к старым привычкам: жрал на пустыре всякую дрянь, потом его рвало, и он лежал пластом, прикрыв черные печальные глаза, представляя, как умрет, и этот подлец захочет выбросить его коврик, а она ляжет на подстилку и тихо скажет: «Ты можешь выбросить ее только вместе со мной!» Глаза Никифора сочились какой-то мутью, он засыпал, поскуливая от боли и не догадываясь, что виной тому не пищевое отравление, а болезнь, пустившая в желудке цепкие корешки. Но впереди еще добрых полгода — именно добрых, потому что после Коктебеля страсть, выгорев, как трава за лето, пожухла, полегла, а больше там ничего и не оказалось.

А как же, вспомним, врожденное чувство социальной справедливости? О, с этим было все в порядке. Когда Настю лишили какой-то там надбавки, Женьшень не поленился нанести визит директору школы, и одного имени, как бы случайно оброненного им в разговоре, хватило, чтобы статус-кво было восстановлено. А еще был эпизод в винном отделе, где его подруге предложили билет на историческую родину в один конец. Это Анастасии-то Романовой! Тут уж в нем взыграла китайская кровь, которую ему в детстве, в разгар пограничной бузы, в патриотическом порыве пустил его друган в подворотне. Опуская подробности, заметим лишь, что в самые критические дни июля, когда возле пивной цистерны в ожидании завоза погибали лучшие из лучших, для Насти всегда была припасена бутылочка-другая в подсобке у Сан Саныча, который так до конца своих дней и не понял, откуда при такой фамилии взялась у нее в глазах эта жидомасонская поволока. Мораль? Если и была за Женьшенем какая вина, то он ее искупил многократно. Или есть еще сомневающиеся? Ну и зря. А вот Настина родня продолжала его привечать как ни в чем не бывало. Интеллигентные люди! Даже Никифор, уж на что принципиален, перед смертью ему руку лизал, видать, прощения просил! Отлетела собачья душа, и в доме поселилась тоска. У нее был цвет зеленых больничных стен. «Тебе тяжело со мной, я вижу», — говорила Настя, простоволосая, подурневшая, с каким-то дурацким вязаньем на коленях. «Не говори глупости», — отвечал он, глядя в окно. Зобастый голубь в третий раз перемерял подоконник деловитыми шажками, словно никак не мог решить, устраивает ли его этот метраж. «Улетит!» — с завистью подумал Женьшень. «Ты на меня даже не смотришь». Он перевел взгляд на скомканную фигурку в кресле. «Извини, мне пора». В самом деле, год пролетел. Сегодня он Светика выводит в театр. Лучше удавиться! Опять наденет это кимоно с брюхатыми тонконогими птицами, и в буфете все будут гадать, фламинго это или журавль. А тут еще у Женечки прорезались музыкальные таланты, с которыми надо срочно что-то делать. Вырезать, как гланды! Женьшень злился на себя, на осеннюю слякоть, а пуще всего на Господа Бога, злорадно взирающего на то, как эти мелкие людишки барахтаются во вселенской паутине.

Между тем счастье — вот оно, шестимесячное! — выпирало с каждым днем все больше, такой растущий на дрожжах колобок, — тыкался в него, требуя внимания, отлеживался на диване, чтобы снова покатиться по сусекам, гонял челядь в хвост и в гриву, ни в чем не зная отказа. 1 сентября, вместо школы, невесту ждал ЗАГС. Откладывать дальше было бы неприлично.

Настя лежала в больнице на обследовании. Ничего определенного врачи не говорили, но ее взгляд был такой же потухший, как когда-то еврейские глаза Никифора. Разве он мог порвать с ней в такую минуту! А что, молчать часами — лучше? Все давно перемыто-переглажено. Женьшень давно уж занес свое вечное перо, чтобы поставить жирную точку, да все не придумывалась концовочная фраза. И вдруг как-то так само получилось — Настя попросила его не приходить к ней больше. Он отнесся с пониманием: приятного мало, когда тебя застают в разобранном виде. Надо им взять тайм-аут. Еще успеют объясниться. А, собственно, чего объясняться? Ну познакомил ее с родителями, делов-то! С абортом — согласен, тут кривовато вышло, хотя, если разобраться, по-своему логично. Ребенок — это была Настина идея, что ж, он не спорил, но факт остается фактом, ему выкрутили руки, а такие вещи всегда выходят боком.

Да, во всем скрыт глубокий смысл, размышлял Женьшень в такси по дороге к невесте, откуда большая черная машина должна была доставить их с пузом непосредственно к месту кольцевания. Глубокий смысл, да, чтобы не сказать — глубинный. Иной раз сразу и не выудишь. Взять хотя бы сегодняшнюю ночь. Зачем он провел ее с Алатырцевой? Когда-то они закончили один факультет. Других поводов не было, если не считать звонка их общей подруги. У Алены был семилетний сын, которого она родила без мужа, и вот это обстоятельство сыграло с ним злую шутку. Почему Алатырцева решила последовать примеру подружки и с какого боку возник он, Женьшень, в роли сеятеля, он так и не понял. «Ты ж за ней ухлестывал на втором курсе!» — «Кто?» — изумился он в трубку. «Неважно. Что, есть проблемы?» Вообще-то у меня свадьба, хотел он ответить, но почему-то промолчал. «Встретитесь у меня. Приезжай завтра часам к десяти, она тебя будет ждать. Учти, ни грамма алкоголя».

Последний день его холостяцкой жизни выдался насыщенным: новые туфли, ресторанное меню, гости, родственники, невеста, подарок Женечке-первокласснице, обед у Светланы, цветы Насте с запиской, что уезжает на месяц, а еще надо было срочно раздобыть денег в долг, рублей пятьсот, но удалось собрать только триста пятьдесят, и на том спасибо. Ну а потом была Алатырцева. Ни грамма алкоголя? Ну уж, дудки! Армянский коньяк в момент зачатия еще никому не повредил. Надо напряжение снять. И дернул же его черт согласиться! Безотказность его погубит. Ну да ладно. Вместо мальчишника. Хлопнуть дверью напоследок. Он нажал на кнопку звонка с легким сердцебиением. Какая она стала? Все-таки двенадцать лет! В памяти осталось что-то такое курносое, в кудряшках. Недотрога. Вот-вот, а теперь он накануне своей брачной ночи должен заниматься спасательными работами! Ему открыла уверенная в себе молодая женщина с короткой модной стрижкой. Она вовсе не смутилась и от коньяка, между прочим, не отказалась. Вспоминали тех и этих, у Алатырцевой обнаружился острый язычок, и чем раскованнее она шутила, тем неувереннее чувствовал себя Женьшень. Он настраивался на другое: замороженное существо, которое оттает от одного его прикосновения. Он мысленно видел, как она тянется к выключателю, — «ну пожалуйста, мне так легче!», — и теперь не знал, куда спрятаться от этого прямого насмешливого взгляда. Извинившись, он выходил на кухню и, набрав номер, дул в трубку — пусть кое-кто думает, что у него барахлит домашний телефон. По дороге заглядывал в ванную, искал признаки несокрушимого желания и не находил. А в спальне с золотистыми шторами, с ночником, цинично приглашавшим в уже разобранную постель, под легкой простынкой, закинув руки за голову, ждала его Немезида. «Не встанет», — с тоской подумал Женьшень и как в воду глядел. Вспоминать эту ночь не хотелось, но сейчас, въезжая во двор, где уже стояла заказная «Чайка» (просил же, никаких кукол в гинекологической позе!), он вдруг постиг глубинный смысл своей неудачи. Ну конечно! Он не осквернил чужого ложа, сохранил себя для возвышенных чувств. Все-таки есть, есть Бог.

Вы правы. Попытка устроить этот мир как образцовый воинский гарнизон не удалась, но не будем все валить на Каптерщика. Добра у него в избытке, в том числе на складе энской части Забайкальского военного округа, но ведь если хватать, что плохо лежит, то можно и без штанов остаться. А много ли человеку надо? Была бы честь, да голова на плечах, да курево в кармане. И все это у Ивана Ильича было. А еще была у него фамилия, Стрельцов, тугая, звонкая, под такую на плацу печатать шаг. И как он его печатал! Носок оттянут, нога в струнку. И-и-и — раз! Голова направо, подбородочек вверх, руки по швам. А за спиной его орлы, такие же подтянутые, с иголочки, любо-дорого смотреть! А все же до командира им тянуться и тянуться. Выправка потомственного офицера — это вам не два пальца, сами понимаете. Да что парады! Когда Иван Ильич шел по городку, даже замужние женщины ставили ножку как-то так, что и описать затруднительно. Зря ставили — это был Измаил, Шевардинский редут. Иван Ильич держал путь домой, где его ждала Маруся с шестимесячным животом, и никакая вражья сила не могла сбить его с линеечки.

А все же раз в месяц капитан Стрельцов отклонялся от маршрута. Но мы не упрекнем его за эту слабость. Лучше мы отметим беспримерную чистоплотность нашего героя, даже, не в упрек ему будь сказано, педантизм сродни самому строгому уставу. Дома, еще не повесив фуражку, он машинально проводил пальцем по подзеркальнику, и если на пальце оставался след, он без лишнего упрека протирал лакированную поверхность фланелькой, нарочно висевшей для такого случая. А затем он совершал то, что сам в шутку называл купанием красного коня: весь намыливался и жесткой скребницей сладострастно тер бока и спину, а также непоименованные места, обихаживая каждую клеточку и слабо постанывая от удовольствия. Из ванной он выходил багрового цвета, выпивал две рюмки водки, за жену и будущего наследника, и только после этого садился ужинать. Ну а что до вышеупомянутого «зигзага», то это пустяк, простительная слабость: раз в месяц Иван Ильич ходил в парикмахерскую. Стриг и брил его всегда один мастер, Гриша Вайсман, с голым черепом и волосатыми руками мясника, которые обращались с клиентом, как с бараном на заклании: вертели им так и сяк, закидывали назад голову, и отточенная на ремне бритва хищно примеривалась к намыленному кадыку. Это был тоже смертельный номер, вроде самоистязания под душем, и капитан садился в кресло с легким замиранием сердца, знающего об опасности и принимающего вызов.

День, представляющий для нас определенный интерес, выдался не просто жаркий, это была баня. Новенькая, по фигуре приталенная рубашка на Стрельцове противно липла к телу, и темные круги под мышками расползались, несмотря на принятые меры. В казарме стоял тяжелый запах солдатского пота. После полевых занятий портянки можно было выжимать. Иван Ильич, всегда выдержанный, чихвостил подчиненных в хвост и в гриву. Из расположения части он ушел раньше обычного, даже не заглянув в офицерский буфет, где у Верочки всегда было припасено для него охлажденное «Жигулевское», и зашагал домой, мечтая только об одном. Как вдруг вспомнил: сегодня день бритвы и помазка!

Другой бы махнул рукой, но не Иван Ильич. Сорвав большой лопух, он принялся чистить ржавые от красной пыли голенища, когда над ухом раздался незнакомый женский голос:

— Этим не удобнее?

Он поднял глаза на миловидное существо в соломенной шляпке, протягивавшее ему носовой платок.

— Спасибо. — Он хотел сказать, что у него есть платок, вернее не платок, а то, во что он превратился, но вместо этого еще раз вежливо поблагодарил: — Вы очень любезны.

— Берите, берите, — она почти насильно всучила ему что-то такое надушенное, кружевное, с синей каемочкой.

— Но как я вам его верну?

— Было бы желание, — улыбнулась она, показав крепкие белые зубы, какими хорошо орехи щелкать. — Я здесь в общем-то случайно, а живу я в городе.

С этими словами незнакомка двинулась дальше, уверенно демонстрируя части тела, подчеркнутые отсутствием лифчика и ненавязчивым присутствием бикини. Стряхнув наваждение, капитан внимательнее разглядел галантерейное изделие и запоздало протянул: а-а-а. До кощунства дело не дошло: платочек был сохранен в девственной чистоте, а сапоги худо-бедно вычищены. В парикмахерской Стрельцова ждал сюрприз. Вайсман не на шутку простудился — о, эти коварные летние сквозняки! — и сегодня за двоих работала Марина Сергеевна, некрасивая молчаливая женщина лет сорока, с которой за все эти годы он перекинулся, дай бог, десятком слов. Видимо, на его лице изобразилось разочарование, потому что она снова раскрыла отложенный было модный журнал. Стрельцов, человек действия, решительно сел в кресло. Голубая пелеринка, белый воротничок на липучке. Он любил этот ритуал, возвращавший его в детство, которого он, в сущности, не помнил. Но до чего приятно было подставить запрокинутую голову под теплую струю, чувствуя, как материнские пальцы перебирают мыльные пряди. Тут он ощутил странное оживление в области живота. Прислушался к себе. Показалось. Нет, не показалось. Еще как не показалось! Капитан похолодел. Голубая пелеринка едва прикрывала ремешок от брюк, а это означало, что о скрытном выдвижении на огневой рубеж не могло быть и речи. Стрельцов хотел было прикрыться могучей пятерней, но, представив, как это будет выглядеть со стороны, отказался от своего намерения. Тогда он сделал попытку закинуть ногу на ногу, но получил твердый материнский отпор.

В эту минуту участь его была решена. Дальнейшее — постное лицо, вялый юмор, неубедительная ссылка на семейное торжество — можно расценить как последовательную сдачу позиций. К моменту, когда палец о палец не ударившая для своей победы Марина Сергеевна припудривала тальком порозовевшую капитанскую шею и освежала из пульверизатора лоснящиеся капитанские щеки, Иван Ильич мысленно достраивал бастион своей невиновности. Хотя он мужчина в силе, но выпрашивать у жены самые невинные ласки так же наивно, как проситься с гауптвахты в увольнение. А ведь он держался! Он умел выстоять под градом отравленных амазонских пуль! А тут все сошлось против него: лопух, простуда, мятный шампунь. И вот результат: случайная женщина — впрочем, парикмахер — вымыла ему голову. У кого язык повернется назвать это супружеской изменой? Так или примерно так рассуждал последний в этот день клиент, мимоходом отмечая в зеркале благородство волевого строгого лица. Думается, что рассуждения Ивана Ильича более или менее знакомы читательской массе, хотя бы ее мужской части, поэтому для краткости мы предлагаем свести их к банальному силлогизму:

Жена не выполняет супружеские обязанности.

Есть женщина, готовая их выполнить.

Жена передоверяет это другой женщине.

Капитан Стрельцов предложил проводить Марину Сергеевну до дома, и предложение было принято. Марина Сергеевна пригласила Ивана Ильича выпить холодного клюквенного морса, и он не отказался. Подведем месячный баланс: Стрельцов (воспользуемся его эвфемизмом) мыл голову пять раз. Что, в общем, вписывается в его представления о чистоплотности. А теперь несколько слов об одной такой, выборочной, головомойке. Нет-нет, никаких скабрезностей. Карандашный набросок.

Итак. Обеденный перерыв. Иван Ильич, убедившись, что нет «хвоста», открывает заветную дверь своим ключом. Слепок, кстати, он сделал сам и сам же обточил бородку. Золотые руки. К приходу Марины Сергеевны стол накрыт: рюмашки-фужеры, салфетки уголком, ножичек справа, вилочка слева. Ну и там винишко, сервелат тоненько порезанный, сырок, то-се. Апельсины. А как же. Четыре штуки — три в основании и одна сверху — пирамида, так сказать, любви. А еще сюрприз. Балычок. Мишка на севере. Бог весть, где он все это доставал, времена были цирковые, настоящих артистов наперечет, и все они либо сидели, либо еще только шлифовали смертельные номера. Но капитан Стрельцов ухаживал красиво. Цветы за голенищем проносил! И Марина Сергеевна в долгу не оставалась. С ней Иван Ильич понял одну важную штуку. Некрасивая женщина — это такой торт-сюрприз: платишь копейки, и весь в креме. Сколько нежности! Какая отвага! Он мог делать с ней всё. Не было такой фантазии, на которую она сказала бы «нет». За месяц капитан сдал экстерном полный курс любовных наук. Восемь лет супружеской жизни псу под хвост! Чего стоили Марусины соболиные брови или золотистые волосы до копчика, если за прикосновение к надменно вздернутой грудке можно было схлопотать по физиономии! Какой урок для всех нас, охотников за приключениями. Господа, довольно гоняться за миражами! Полюбите некрасивых, и вам воздастся сторицей! Что-то в этом есть: теплое стойло, овес из рук. Мечты-с.

У нас нет прямых доказательств, что Маруся догадывалась о новом раскладе, но то, что прекращение домогательств было встречено ею с облегчением, сведения верные. Обошлось и без особого прессинга, которого Иван Ильич не без оснований опасался. То есть жена, конечно, интересовалась причинами участившихся задержек, но сера и огонь дождем с неба не пролились. Живот рос своим чередом, и раза два Стрельцов даже сподобился к нему приложиться. Сначала он ничего не услышал. То есть, вернее, ничего не понял. Это было похоже на инструментально-сборочный цех с хорошей звукоизоляцией. Везде кипела работа. Ухо различало одновременные усилия каких-то агрегатов и поршней, действовавших не то чтобы вразнобой, а безо всякой видимой связи. Иван Ильич тесней прижался к тонкой мембране в надежде как-то осмыслить этот хаос, и в ту же секунду получил удар, заставивший его в ужасе отпрянуть. «Слышал?» — тихо рассмеялась Маруся. «Что это?» — так же тихо спросил Иван Ильич. «Ножка», — воркующим голосом объяснила жена. «А-а», — только и сказал он, почему-то вспомнив отдачу при стрельбе из пистолета Макарова.

И вот эту семейную твердыню, этот Кавказский хребет, который тщетно пытаются подмыть кислотные дожди и парфюмерные романы, решил в один миг разрушить Божий промысел. Как всегда, придя с работы (не будем уточнять, с какой), капитан Стрельцов полез в душ и во время омовения обнаружил в неподобающем месте странную сыпь. Для человека, особенно восприимчивого к любому изъяну, эта невесть откуда взявшаяся россыпь была чем-то вроде сального пятна на чистой рубашке, каждое утро новой и, заметьте, выглаженной не только спереди, как у большинства его сослуживцев. Стрельцов долго разглядывал расходящийся веером узор, напоминавший расположение наших войсковых соединений («красные») в отличие от войск потенциального противника («синие») на оперативно-тактических картах. Брезгливо скривившись, он промокнул пораженный участок туалетной бумагой, каковую спустил в унитаз, и, прежде чем одеться, тщательно протер руки одеколоном. За ужином он был неразговорчив. Спать лег в трусах и долго не мог уснуть. Беспокоил его не столько зуд, сколько разные мысли.

Весь следующий день Стрельцов провел в смутной тревоге. При всяком удобном случае проверял, как «там» идут дела. Дела шли неважно. Иван Ильич вдруг поймал себя на том, что он, капитан Советской Армии, складывает руки по примеру нацистских бонз! Неужели его солдаты что-то заметили? Может, уже посмеиваются за его спиной? Да, были нехорошие такие ухмылочки! Только этого не доставало. Он купил в аптеке цинковую мазь (а покраснел-то, покраснел!) и всю извел в два дня. Как мертвому припарки. Отменяя по телефону плановое свидание, Стрельцов постарался ничем себя не выдать, но, кажется, у него это плохо получилось. Марина Сергеевна переспросила, не случилось ли чего, и он хамовато буркнул в ответ: «А то ты не знаешь!» После знакомства с известной статьей в «Справочнике домашнего врача» он совсем развинтился. Все совпадало. То есть до смешного. И инкубационный период — один в один! И она еще разыгрывает из себя невинность! Он напряг память и вспомнил: перед ноябрьскими, в салоне очередь на час, Гришина бритва мелькает в воздухе, как обезумевшая дирижерская палочка, заставляя его, Стрельцова, вжиматься в кресло, а за его спиной, из другого кресла, доносятся обрывки весьма развязного монолога. И она, заметьте, смеется!

К исходу третьего дня Иван Ильич сломался. Хрустальный земной шар, который он до сих пор легко нес на своих плечах, превратился в тяжелый крест, для простого смертного неподъемный. И тогда он исповедался жене. Ее первую реакцию мы, пожалуй, опустим. Вторую тоже. А вот затем было разыграно так называемое «русское начало»:

— Как ее зовут?

— Ты все равно ее не знаешь.

— С профессией все ясно, но имя-то у нее есть?

— Я не спрашивал.

— Ну да, до того ли было!

— Я же говорю, по пьяному делу. Ничего не помню, хоть убей.

— Правильно, еще о семье помнить!

— Обязательно надо все перевернуть.

— Во всем, значит, виновата я.

— Ну почему…

Первая десятиходовка была сделана в быстром темпе, после чего партия перешла в миттельшпиль, с жертвами и осложнениями, закончилась же она, как и следовало ожидать, капитуляцией черных. Решающей можно считать атаку, начатую проходной пешкой: g6+… или в более привычной записи:

— Зачем ты мне все это рассказал?

Это простое, на первый взгляд, продолжение поставило Ивана Ильича в тупик. А правда, зачем? Замучила совесть? Или верил, что Маруся знает заговор от недуга? Оба ответа напрашивались, и оба были ложными, поэтому Иван Ильич ими не воспользовался. Видимо, решил, что лучше сдать партию, чем записать правильный, но очень уж обидный для кадрового офицера ответ. Зато он дал слово: завтра же идет к врачу!

Легко сказать. Стать на учет в кожвендиспансере? Чтобы через три дня об этом знала вся воинская часть? Лучше сразу пулю в лоб. Гриша, больше не к кому. Вайсман удивился не столько неожиданности самого визита, сколько странному поведению гостя. Иван, прикрыв за собой дверь, достал носовой платок, смочил его спиртом и тщательно протер дверную ручку. Вместо того чтобы сразу двинуться в кухню, он со значением, смысл которого не дошел до Вайсмана, сказал: «Ты первый». Он, правда, по обыкновению заглянул в холодильник («Живут же некоторые!»), но, опять же, не забыл пройтись платочком, а главное, наотрез отказался выпить. Он сел в углу, какой-то смущенный, с бегающими глазами и надолго замолчал, тоскливо поглядывая в окно.

— Если ты пришел меня убить, то у меня к тебе будет маленькая просьба: забери из прачечной белье, квитанция на столе, под пепельницей.

— С чего бы это мне тебя убивать?

— Это уже вопрос к следствию. А насчет мер предосторожности, это ты правильно. Там ребята ушлые, такие вещи секут на раз.

— Очень смешно.

— Я бы на твоем месте, Иван, все-таки выпил. Перед серьезным делом надо маленечко расслабиться. Грамм двести. С холодной окрошечкой. Потом все спиртиком протрешь.

Под водку и под окрошку Стрельцов поведал, зачем пришел. Гриша слушал внимательно, не перебивал. Уточнил насчет цинковой мази, дескать, не было ли после этого массового исхода насекомых. Похвалил за «хлорокс». Выводы им были сделаны совершенно неожиданные. На сифилис не тянет. На триппер тем более. Собственно, во всей этой истории Вайсман по-настоящему близко к сердцу принял одно — что высокую награду Стрельцов получил не от кого-нибудь, а от его, Гришиной, напарницы, Марины Сергеевны, с которой он, Гриша, проработал бок о бок пять лет и которую всегда считал старой девой. Известие, что «эта мышка» даст в постели фору итальянской порнозвезде, побудило Вайсмана открыть вторую бутылку. Иван Ильич пил, не хмелея, и только железная уверенность бывалого Гриши Вайсмана в том, что его приятель никак не мог заразить жену, будущего ребенка, самого Гришу и весь состав энской части Забайкальского военного округа, помогла Стрельцову чуть-чуть расслабиться. На прощание ему дали телефончик в городе, своего рода пароль, гарантировавший строгую конфиденциальность.

Все-таки Гриша кое-что петрил. Ивана Ильича приняли в уважаемом институте. Профессор, такой столетний живчик в смешной шапочке, отважно сунул нос в самый очаг болезни и через секунду изрек: обыкновенная детская потница. Нет, если моя реакция вас не убеждает, мы можем проверить вас на реакцию Вассермана. Пробирку с кровью они передавали из рук в руки так, как будто это была чаша святого Грааля. О подтверждении диагноза он должен был через пару дней справиться по телефону.

Из кабинета вышел другой человек. Его по-прежнему звали капитан Стрельцов, но видели бы вы, каким чертом сбежал он по лестнице, каким молодцом зашагал по надраенному солнечной ваксой тротуару! Времени было вагон, и Иван Ильич принял единственно возможное решение: завалить Марусю подарками. Бедняжка. Нагнал же он на нее страху! Небось, с ее фантазией, чего только себе ни навоображала. Ничего, рассосется. Флакон Magie Noire сделает свое черное дело. Удачный каламбур. Он даже хмыкнул от удовольствия. Так, что у нас с деньгами? Иван Ильич полез за портмоне, и вдруг из кармана выпал кружевной платок. Он поднял его с земли и зачем-то поднес к носу, точно собака, берущая след. Нет, ничем особенно выдающимся платочек не пахнул. Тогда он расправил края и, как бы заново удивляясь, прочел в уголке, под синей каемочкой, имя и фамилию. С минуту он стоял в задумчивости. Потом как-то воровато оглянулся по сторонам и, спрятав носовой платок в карман, быстрым шагом направился в адресный стол.

Маша Рябинкина в подмосковном городе N была притчей во языцех. Тому виной не кенгуриная легкость (стометровка за 12,8) и даже не ее рисунки в местной газете (странствующие идальго, танцующие эсмеральды). Просто в своей возрастной категории — старше семнадцати — Маша осталась последней девственницей в одиннадцатом «Б», а послушать некоторых ее подруг, так и во всем городе. Аттестат зрелости ей все же выдали. Волнение общественности можно понять. Наливное яблочко — око видит, а зуб неймет. Не может наш человек равнодушно пройти мимо красоты, особенно за чужим забором. Но что мы тут о ворах, им бог судья. Машу жалко. Отчего же все не ехал ее идальго? Или завернул по дороге на войну с неверными? Вот-вот. Не по своей воле завернул, а Маша, стало быть, его ждала. Как в рыцарских романах. Девичья светелка, пояс верности и проч. А тебе, моя Гренада, накось выкуси.

Не подумайте плохого, с Машей Рябинкиной было все в порядке, то есть она могла и водочки выпить и огурчиком закусить, но дальше ее, сердечную, заклинивало. Ну не лежала у нее к этому душа, что вы привязались. Топчите, козлы неразборчивые, другие сады и огороды, а здесь вам не обломится. Легко сказать. Город N, не говоря уже об одиннадцатом «Б», такое вызывающее поведение осудил и на плевок в лицо плевком же ответил. Как? А так. Общими усилиями сочинили Маше биографию, да такую славную, что ее матери, Капитолине Захаровне, старшему лейтенанту голубопогонных войск, впору было пожалеть, что вовремя не определила дочь в колонию для несовершеннолетних.

У себя в «детке», то бишь детской комнате милиции, она с такими не церемонилась.

Но наш добрый пастырь с портупеей знала цену оговорам и доносам. Эта мать Тереза с глубоким прикусом доверяла своему нюху. И все же с дочкой надо было что-то делать. Молва в окно лезет, а ей и горя мало. Гуляет да бумагу марает. Добро бы что путное, а то всё рюшки да нюшки. Здоровая деваха, а толку? Ни продать, ни заложить. А я этих убогих тащи, как ломовая лошадь. Капитолина гремела посудой, настраиваясь на смертный бой. Убогие притихли.

— Вчера опять девку эту повязали.

Она шваркнула на стол кастрюлю с пельменями. Двенадцатилетний Коля с лицом блаженного утерся и подставил тарелку. Муж Капы, Машин отчим, развернув инвалидное кресло, вооружился шумовкой.

— Ну?

— Не стала я привод оформлять.

— Так она же.

— А каким местом прикажешь здоровой девке зарабатывать? Она вот о родной матери подумала, а эта, — Капитолина тряхнула перманентом в сторону коридора, — только о себе. Слышал, когда она сегодня приползла? Людям в глаза смотреть стыдно. Допрыгается. А ты чего варежку раззявил? — прикрикнула на сына.

Маша лежала пластом. Июнь чирикал в раскрытые окна. После трудовой недели страна отоспалась, отсморкалась в ванной, врубила разом все радиоточки, но ничто не могло потревожить сна молодого отравленного организма. Вчера Маша накурилась какой-то дряни и с утра не выглядела розой Сарона. Когда к прочим звукам добавились совиные выкрики дурачка, скрип инвалидного кресла, обреченного челночить между балконом и кухней, и мстительный лязг кастрюль, Маша сдалась. Она пришаркала на кухню выпить воды — лицо как несвежая простыня. Вся семейка была в сборе — завтракали. Коля что-то весело прогугукал, а мать с отчимом ее в четыре руки еще пожомкали. «Шалаву» и «тунеядку» она привычно проглотила, но когда тронули святое, ее рисунки, Маша не сдержалась, выплеснула воду матери в лицо. И сама испугалась. До темноты она просидела у себя в комнатке, каждую минуту ожидая, что сейчас начнут ломать дверь. Но было тихо, и от этой тишины язык прилипал к нёбу. Улучив наконец момент, когда ее тюремщица куда-то вышла, Маша отважилась на рискованный побег.

Пересидеть грозу она решила у подруги. Металлическая дверь — раз. Рядом вокзал — два. И вообще. Несмотря на кукольные ресницы и несколько дебильную томность, Настя, имевшая в своем послужном списке мужа, выселенного из его же квартиры, хорошо оплачиваемую фиктивную работу и пару подпольных абортов, безусловно, заслуживала доверия. Относившаяся к разряду людей, которым собственные шутки никогда не надоедают, Настя встречала младшую подружку одним и тем же веселым вопросом: «Ну?» В смысле — потеряла? В смысле — невинность? Но тут было явно не до шуток. Похоронные настроения быстро развеяли вино и два «косяка», после чего Маша начала ловить летавший по квартире тополиный пух.

— Так! — Настя потянулась к телефону. — Звоним Витьку!

— Витьку? — переспросила порхающая сильфида.

— Он над ней начальник?

— Начальник, — вторила ей Маша.

— Вот! Все будет сделано в лучшем виде, я понятно объясняю?

— Понятно!

Привыкшая действовать решительно, Настя позвонила капитану милиции Оноприенко и в энергичных выражениях обрисовала проблему. Несмотря на некоторую путаницу в местоимениях, капитан с ходу разобрался, где мать, где дочь, и по-военному оперативно взялся за дело, для чего лично прибыл с бутылкой «Старки». Проблема оказалась серьезнее, чем думал Оноприенко, и поэтому пришлось сходить за второй бутылкой. Потом, и это было логично, Маша уснула прямо в кухне, а Настя с капитаном ушли бодрствовать в спальню. Где-то около полуночи они девушку разбудили, и капитан, много чего успевший за этот вечер (в том числе сделать предложение директору турфирмы «Крылья Родины»), вызвался проводить Машу домой. Вопрос о судьбе блудной дочери, кажется, был решен.

Ночь стояла теплая. Запоздалая сирень пенилась, как французский шампунь. Капитан выругался. Он совсем забыл об одном неотложном деле. Стал ловить машину, тормознула «восьмерка». Оноприенко показал водителю милицейские «корочки»: «Вот девушка, вот адрес. Вопросы есть?» Посадил Машу рядом с шофером и на прощанье махнул рукой. Когда машина отъехала, с заднего сиденья спросили: «Есть вопрос: вы правда девушка?» Шофер захохотал как ненормальный.

Через минуту Маша вырубилась, а когда очнулась, то увидела за окном зеленую полосу отчуждения. Она тупо уставилась на спидометр: 120. «А куда мы едем?» В ее голосе было скорее удивление, чем страх. «Домой», — весело сказал шофер. Маша задумалась. Потом, что-то смутно припоминая, обернулась. Амбал на заднем сиденье спал, широко открыв рот. Маша стала смотреть вперед в надежде разобрать какой-нибудь указатель. «У меня мама работает в милиции». Шофер пустил ей в лицо сигаретный дым: «Да что ты говоришь!» — «Она вас из-под земли достанет». — «Это точно», — неожиданно согласился шофер. Она искоса пригляделась к нему. Бычий загривок, квадратная челюсть. Таких она видела в кино. Маша закрыла глаза. Нет, страха не было, но дверную ручку она на всякий случай поискала на ощупь. «Костей не соберешь», — это прозвучало деловито, как инструкция по технике безопасности.

В следующий раз она проснулась от неприятных ощущений. «Мне надо выйти». — «Бифитер! Подъем!» Амбал на заднем сиденье зашевелился: «Чё случилось?» — «У девушки есть к тебе интересное предложение». — «Тут кустов нет». — «Она под тобой присядет». «Восьмерка» съехала на обочину, все вышли, мужики расстегнули ширинки. Маша смущенно потопталась и присела меж двух фонтанов. Впереди зарозовела полоса. В траве пел сводный хор подмосковных кузнецов.

Машу привезли в Москву к некой Олесе, которая ее сразу успокоила: ребята эти скауты, отбирают красивых девушек в модельное агентство, где Маша с ее данными будет грести деньги лопатой. Она хочет учиться в Суриковском? Нет проблем. Олеся хорошо знает ректора института. А школьный аттестат? А паспорт? Нарисуют. Не всем же рисовать рыцарей в доспехах! А мать? Она же весь город на уши поставит! Не поставит. И на Капитолину Захаровну управа найдется. А пока я тебе мамкой буду. Олеся смеялась, показывая здоровые крестьянские зубы. Они пили душистый мятный чай, от которого прояснялась голова и отлегало от сердца. Зазвонил телефон. Олеся послушала и, прикрыв ладонью трубку, шепнула своей новой товарке: «Завертелась карусель!» Вскоре за ней заехали уже знакомые ей лица, а с ними девушка в кожаной юбчонке по самое некуда. Шофер был мрачнее тучи, зато Бифитер, отоспавшийся в машине, подмигнул ей как родной: «Ну что, гости столицы? К обзорной экскурсии готовы?» Маша восприняла это как шутку, но он и вправду взял на себя роль гида. «Церковь видишь? Справа кирпичный дом — там у нас апартаменты. А здесь Любка-Семечки квартиру держит, на нее менты наезжали, чего-то не поделили. Это Арбат, в конце того переулочка ночной клуб — свингеры, партнерами меняются». — «Как это?» — спросила Маша. «Ты чё, не знаешь?» — «Узнает», — почему-то обрадовалась кожаная юбка.

Они заехали во двор с детскими качелями. Бифитер взял бумажку с адресом и ушел, через пару минут вернулся и велел обеим девушкам выходить. Дверь им открыл по виду профессор, пробормотал что-то насчет вселенского хаоса, потом опустился на колени и начал выгребать из-под вешалки домашние тапочки. «Давайте рассчитаемся», — напомнил Бифитер. «Да, да, конечно». Старичок достал из халата портмоне, принялся близоруко отсчитывать пятидесятирублевые новенькие купюры с профессорской зарплаты, второпях сбился, начал с начала. «Тысяча, правильно?» Бифитер, не пересчитывая, сунул деньги в карман и показал на кожаную: «Ваша. Через два часа я за ними заеду». Профессор с прищуром разглядывал Машу: «А эта девушка?» — «Эта девушка высокого полета, — вернул его на землю Бифитер. И, словно спохватившись, что вышел за положенные рамки, прибавил: — Вы поинтересуйтесь у Олеси».

Старичок выступил красиво: шоколадные конфеты грильяж, ореховый ликер, фрукты. Сам налегал на бананы. «Хорошо для потенции», — объяснил он с обезоруживающей простотой. Рассказал про жену, которая умерла пять лет назад, про детей, уехавших за границу, принес семейный альбом с фотографиями. Девушки с преувеличенным интересом тыкали наманикюренными пальчиками: «А это кто?» Профессор растаял, ударился в воспоминания, время летело. «Ну как? — он вытащил захватанное черно-белое фото с замысловатым вензелем «Ялта-63». С фотографии на них кокетливо смотрела пышная блондинка, положив головку на плечо морскому офицеру при кортике. — Узнаете?» Нужно было обладать большим воображением, чтобы в молодцеватом офицере узнать этого сухонького бодрячка. «А вы говорите!» — невпопад воскликнул профессор и полез в халат за носовым платком. Потом вдруг вспомнил о цели их прихода, велел кожаной принять душ и повел ее по длинному коридору мимо стеллажей с пыльными книгами, через столовую с серыми, такими же пыльными портьерами, через кабинет, где на полу штабелями лежали толстые папки с аккуратными наклеечками, и дальше вглубь этого бесконечного лабиринта. Маша шла за ними, не очень понимая, причем тут, собственно, она и вообще, что происходит, но каким-то шестым чувством догадываясь, что ее место там, куда удалились эти двое. Она остановилась в дверях спальни и с любопытством, смешанным с брезгливостью, наблюдала за происходящим. О ней забыли. Позже ей пришлось посторониться, чтобы пропустить девицу, которая на ходу застегивала молнию на юбке, и старичка, семенившего следом в развевающемся халате.

Как далеко может простираться человеческая глупость? Судите сами. На Машин вопрос, зачем ее возили к старичку профессору, Олеся ответила: модельный бизнес — это особый мир. В нем не место ханжеству и показной скромности. Хочешь завоевать Москву, избавляйся от провинциальных комплексов. Маша подумала и согласилась.

Ночью, это был шестой, не то седьмой вызов, ее с еще двумя девочками привезли в рабочее общежитие. Вахтерша, наотрез отказавшаяся их пропускать, после коротких переговоров с Бифитером обменялась с ним коммерческим рукопожатием и сама проводила их в 302-ю комнату. На этот раз Бифитер не ушел, а битых два часа проторчал на кухне. У него с собой был плейер, но вместо ожидаемой попсы из магнитофона раздалось на чистом зарубежном: «How do

I get to the Empire State Building?» Он осваивал английский язык! Маша надеялась покемарить за обеденным столом, но ее отослали «учиться и учиться». В машине она по-тихому спросила одну из девиц, почему к ней такое особое отношение, и та со значением сказала: «Берегут!»

Два дня прошли в изучении московских достопримечательностей. Маша освоила в новом контексте слово «апартаменты», узнала, что нужно делать, чтобы «не попасть». За эти два дня она много чего узнала. Шок не то чтобы прошел, но притупился. Она ведь толком ничего не видела. Глаза у нее постоянно слипались, и туловище от одного человека присоединялось к голове другого. «У меня тоже так было, — призналась мамка, которой она пожаловалась на свои галлюцинации, — только с причиндалами». — «Как это?» — не поняла Маша. «Как-как.

Ходят мужики по улице, а у них вместо носа. болтается». — «И у женщин?» — «Да ну тебя в баню! Я теперь не засну».

В свободные минуты Маша готовилась к экзаменам. Подготовка сводилась к «почеркушкам», для которых был приобретен альбом, карандаши и черная тушь. Главное — творческий конкурс, а тут мы им покажем. Олеся знала, что говорила. Машины «документы» уже лежали в приемной комиссии. С модельным бизнесом тоже все шло своим чередом. Главное же, дома не возникали. Что там напели Капитолине Захаровне, история умалчивает. Но результат! Мать сама позвонила (Маши не было, повезло), и вроде даже не слишком разорялась. Про модельный бизнес Олеся ей говорить не рискнула (молодец!), зато наплела, сколько ее дочь зарабатывает в престижной фирме. У Капы с погон все звезды попадали. Маша не на шутку испугалась: где ж такие деньжищи взять? А ты почаще вверх посматривай, посоветовала ей Олеся. Авось упадут.

На третий день был звонок. Мамка вдруг встрепенулась и погнала Машу в ванную. Сама сушила ей волосы феном, сама заплетала косички. Потом придирчиво изучила макияж и велела накрасить губы поярче. Трусики по такому случаю ей были выданы какие-то диковинные, с разрезом на причинном месте. Все было новенькое — короткая плиссированная юбочка, белая блузка, такие же чулочки. Маша оглядела себя в зеркале и ахнула: восьмой класс! «Хороша девка, да нехороша славка», — втайне довольная своей подопечной, пробурчала мамка. В ожидании Бифитера они сидели на кухне, пили сок. «Ты по-большому давно ходила?» — спросила Олеся. «Сегодня, — удивилась Маша. — А что?» — «Это хорошо».

В машине Бифитер ее учил: «Ты, главное, не залупляйся. Что скажут, то и делай. Тебе за это фирма бабки платит. Знаешь, сколько?» — «Сколько?» — «Пятьсот». — «Пятьсот рублей?» — обрадовалась она небывалой сумме. «Ага, американских». Маша надолго задумалась. «А что надо делать?» — «Молчать в тряпочку».

Таких домов она еще не видела: охранник в воротах, лифтер в униформе с золотыми галунами. И дверь в квартиру хитрая — с глазком-камерой. Хозяин, нацмен, ей сразу понравился. Такой небритый Антонио Бандерас с неожиданно детским именем Алеша. Ручку ей поцеловал, а ее сопровождающему, дуболому стриженому, всучил конверт и вышвырнул как щенка. Они устроились в креслах, разделенных зеркальным столиком-аквариумом, и стали пить что-то легкое из поющих бокалов под ее любимого Адамо. Алеша рассказывал всякие смешные истории, и она хохотала до слез, а потом он ей предложил погадать по руке. Маша доверчиво села к нему на колени и протянула ладошку.

В комнату вошел другой мужчина — и откуда он взялся? — с бутылкой и стаканом, вроде не старый, но седой, такой маленький крепыш, похожий на французского актера, чью фамилию она никак не могла вспомнить. Он сел в освободившееся кресло и, подмигнув Маше, стал молча потягивать свой напиток. Между тем Алеша разглядел в хитросплетениях ее судьбы и дом среди пальм, и троих детей, двух девочек и мальчика, и мужа-археолога, пропадающего в далеких африканских экспедициях. Маша, то ли от вина, то ли от радужных перспектив, а может, благодаря неподражаемому Адамо, который пел ей прямо в уши, почувствовала себя в каюте океанского корабля. Она зажмурилась и отдалась на волю волн. А волны, между прочим, были настоящие — огромный водонепроницаемый матрас плавал в специальном резервуаре, вставленном в деревянную раму. Она не понимала, что с ней делают, пока не дернулась от резкой боли между ног. Глаза сами открылись, и она увидела над собой седого. Он скалил зубы и что-то бормотал на непонятном языке. Маша непроизвольно вцепилась ему в лицо, но неведомая сила оторвала ее руки, закинула ей за голову, намертво прижала к матрасу. Она громко закричала — и поняла, что во рту у нее кляп.

Они переворачивали ее как куклу, изощряясь в различных комбинациях, и ни одна, кажется, не могла их вполне удовлетворить. Ее бешеное сопротивление и звериное мычание их только подстегивали. Ишь, целка-мазурка! Зажми в зубах свои баксы и помалкивай! Время от времени, сменяя друг друга, они отлеживались, пуская сигаретные кольца в потолок и наслаждаясь мерным покачиванием, или отлучались по нужде. «Простыню поменять?» — спросил Алеша. «Ты что! — возмутился седой. — Что может быть прекрасней, чем девственная кровь?»

Утром Бифитер отвез ее в больницу. Дежурный хирург, вчерашний студент, прославившийся тем, что станцевал вальсок с покойницей в морге, штопал ее, глотая сопли, как маленький. Утешала зеленая бумажка в кармане такого же зеленого замызганного халатика. Через час Машу увезли «домой». А через неделю она уже обслуживала своего первого регулярного клиента. Пыталась ли она сказать «нет»? После «расширенного педсовета» больше не пыталась. Хотела все кончить одним махом, но духу не хватило.

Но вот однажды ей позвонила мать. Этого звонка Маша и ждала, и боялась. Со вторым понятно. Свой трагический конец — два выстрела из табельного пистолета, — в сердце и, контрольный, в голову, — она ясно видела во сне и еще лучше наяву. А что до первого… Одно словцо, один намек, и группа «Альфа» разнесет в пух и перья это бандитское гнездо. К этому разговору Маша готовилась, и все равно он застал ее врасплох.

— Четвертого я делаю пирог с грибами, — неожиданно миролюбиво начала Капитолина Захаровна.

— Ой, я и забыла!

— Я чувствую, ты там вкалываешь не разгибаясь. Готовиться мальчики помогают?

— Ну мам.

— В общем, так. Если ты на день ангела не приедешь, мы с отцом тебе все твои шалости разом припомним.

Маша вяло пыталась сопротивляться: библиотека. консультации. да и с работы не отпустят. Тут Олеся забрала у нее трубку и в две минуты все уладила. Она ворковала с железной Капой, как с подружкой. На украинские вареники ее пригласила! Так Маша получила увольнительную на три дня. Фантастика! Всю неделю перед отъездом она прожила в эйфории. Ее не смогли испортить даже участившиеся визиты охранников, которых она должна была обслуживать «по-родственному». Провожая ее на электричку, Бифитер сказал:

— Что, цыпа, захотелось отборного зерна поклевать? Дело хорошее. Но не вздумай в наш курятник лису привести, а то я сам из тебя цыпленка табака сделаю. Оки-доки?

— Оки-доки.

— Тогда держи билеты, туда и обратно, а это твои «фирменные», — он протянул ей запечатанный конверт. — Старушку мать побалуешь.

— Это те самые? — спросила Маша.

— Ага, целковые.

Родной город встретил ее необычной для раннего августа жарой. В автобусе никто не садился, словно боясь прилипнуть к кожаному сиденью. Она пожалела, что не предупредила о своем приезде подругу, жившую в пяти минутах от вокзала. Вечером забежит. Ее московским подвигам Настя, разумеется, не поверит — а как насчет вот этого! Маша опускала руку в сумочку и с замирающим сердцем ощупывала заветный конверт. Но сначала пусть откроет мать! Это будет нечто. Шалава? Нахлебница? А это видела! Вот так я зарабатываю «на фирме». Тебе сколько нужно? Да ты бери, я не обеднею. Сладкие грезы. Как будто она собиралась возвращаться в Москву!

Пирог с грибами, печеная картошка, домашняя «клюковка». Ради этого стоило тащиться по жаре в такую даль. Давно они так дружно не сидели. Мать сама подливала дочери — когда такое было! — и ласково заглядывала ей в глаза. Отчим гусарил, все порывался встать из инвалидного кресла и выпить за старую гвардию. Коленька, смущенно гугукая, протянул ей иконку равноапостольной мироносицы Марии Магдалины. После четвертой рюмки язык у Маши развязался, и потекла речь медовая о жизни красивой и безбедной, о золотых московских куполах и царских апартаментах, о былинных воинах в камуфляже и невиданных спальных флотилиях, о друзьях, надеждах и девичьей любви, это уж как водится, любви первой и единственной, любви чистой и безгрешной. Маша так вошла в роль, описывая подарки и корзины цветов от анонимного поклонника, что не выдержала огромности своего счастья и, разрыдавшись, убежала в ванную.

Когда она вышла, мать окликнула ее из кухни. Хлестала ржавая вода из крана, в мойке дребезжали тарелки с объедками. Капитолина Захаровна, взгромоздясь на подоконник, курила в открытое окно, за которым маячила старая липа, как севший на мель парусник.

— Ну что? Всё?

— Мам, ты о чем?

— Все сказки нам успела рассказать или что-то на сладкое оставила?

Маша похолодела. Мать в курсе! Каким-то образом разнюхала по своим каналам. Первое желание было бежать — к Насте, к черту лысому, подальше от этого трезвого, до печенок проникающего взгляда. Но она не то что бежать — вздохнуть не смела. Главное, отпираться. Стоять насмерть. Даже если будут прижигать тело горящей сигаретой.

— Где конверт?

И про конверт знает! У Маши потемнело в глазах. Ее заготовки про «фирму» и валютную зарплату — боже мой, жалкий детский лепет. Это кранты. Тут отпирайся не отпирайся. Не чуя под собой ног, она ушла в прихожую и вернулась с изящным длинным конвертом без единой морщинки, белоснежным красавцем, сто раз ощупанным и оглаженным. Мать вскрыла конверт и вытащила из него деньги.

— Что это? — она держала веером, как карты, несколько сторублевок. — Здесь должно быть пятьсот долларов.

— Я. я не брала.

— Ах ты дрянь! Тебя зачем в Москву отправили? Думаешь, я не знаю, сколько там у тебя набежало? Все знаю, до копеечки. Тебе договор показать? Пятьсот «зеленью» сразу и еще пятьсот через год. Вот так. Ты, шлюха, сначала своего отчима инвалида и брата придурка обеспечь, а потом будешь за богатым принцем гоняться. Вырвалась на волю! А я — старшая по дурдому! И этот еще, Оноприенко, клещ энцефалитный, всеми лапками вцепился! Я тебе такую вольную жизнь устрою.

Смысл угроз не доходил до Машиного сознания. В ее голове прокручивался июньский вечер: капитан Оноприенко с Настей. ударная доза спиртного. этот ночной вызов и тут же подъехавшая «восьмерка». блудливая улыбочка, с которой Капин начальник захлопнул за Машей дверцу машины. прощальный взмах руки. А она-то, дура набитая. Пригрозила шоферу, что мать их из-под земли достанет. Эта кого хочешь достанет и своими желтыми клычищами горло перегрызет. У нее вон пена на губах. Бешеная собака.

Маша сделала шаг вперед и толкнула мать в черный оконный проем.

А то мы не знаем, как это бывает! Не утоп, гад, как десять тысяч братьев, вильнул хвостом, только его и видели, одно слово, живчик, — брассом не брассом, кролем не кролем, а доплыл, сволочь такая, без мыла влез в красавицу яйцеклетку, Аленушку, голубицу невинную, — и через девять месяцев как серпом по яйцам: «мальчик из интеллигентной семьи».

Детство Тёмы уместилось в три фразы. Не соскребал гвоздиком краску на окнах женской бани. Не гонял голубей. Не выбил никому в драке ни одного молочного зуба, не говоря уже о постоянных. Часами учился перед зеркалом сплевывать, как мальчишки во дворе: языком по нёбу сверху вниз, до щелевидной амбразуры, самой природой созданной для молодеческой забавы, с легким презрением к миру, какое может себе позволить только Господь Бог, — цик! — и плевок летит как из пращи, кобра обзавидуется. То есть у других он летел, а у Тёмы стекал по подбородку, как у слюнявого младенца. С матом вообще вышел конфуз. В Тёминых устах простые русские слова звучали так, как если бы Спиваков, играя «Каприччо» Паганини, вместо ре шмалял бы до диез!

Врагу такого детства не пожелаешь.

Про остальное и вспоминать не хочется. В школе — круглый отличник, в университете — именной стипендиат. На четвертом курсе женился. Удачно — не то слово: неделями друг друга не видели. На выставке столкнутся: «Классно выглядишь». — «Ты на себя посмотри!» Семейная идиллия! Забыл сказать: на свадьбу 2 (две) любящие тещи подарили молодым по кооперативной квартире. Можно не продолжать?

После университета взяли Тёму в фирму. Зарплата «зелеными», служебная машина, командировки по всему миру. Удавиться.

Пошел он к экстрасенсу. «Случай тяжелый, надо ломать карму». От пьяных загулов сразу пришлось отказаться — желудок слабый. Пробовал Тёма хамить начальству, но его стали хвалить за твердость в голосе. Ладно! Обиделся. Тут кто-то ему напомнил про народное средство. А жена как раз должна была заехать к нему за костюмами — из всех супружеских обязанностей она почему-то выбрала химчистку. Проходит месяц, случай сводит их на «Аиде». Стоят они в буфете, болтают о том о сем. Соскучились. Подходит их очередь, Вера лезет в сумочку: «Вечно у тебя карманы набиты всякой дрянью!» И со смехом отдает ему мятые женские трусики.

Тёма и сорвался. Можно понять человека. С женой развелся, квартиру вернул теще (не той, как выяснилось), с фирмой раскланялся по-японски. Снял угол в коммуналке на четыре семьи, устроился корректором в зачуханную газетенку. Дома грязь, перемат, протечки, на работе зарплату задерживают. Ну, слава богу! Переломил-таки судьбу.

Ага. Месяц проходит — расселяют их. Квартиру Тёма получает в самом центре, еще лучше прежней. А редактор — неизвестно, за какие заслуги — пристраивает его корреспондентом, с приличным окладом, в солидную газету. Случилась, правда, осечка по медицинской линии — со всеми этими хлопотами у Тёмы открылось кровотечение. Он, понятно, обрадовался: хоть что-то! Язва как минимум. Сделал анализы — всё чисто! Настроение, сами понимаете. А тут еще врач: «С вас, молодой человек, причитается.

В следующий раз будете пить свекольный сок, угостите за компанию».

Добило Тёму наследство. Всю жизнь папа с чистым сердцем писал во всех анкетах: «Родственников за границей не имею». Ну какие родственники? У Федора Степановича Козлова? А вот такие. И не где-нибудь, а в ЮАР. Ближе Тёмы у мистера Козлофф никого на белом свете не нашлось. А денег алмазных после него осталось немерено, хоть обратно в землю закапывай. Тёма им так в Инюрколлегии и сказал: пускай закапывают. Нашли козлов! С нас радиоактивных отходов хватает.

Весело, да? А его первое редакционное задание? Сделать материал о «ночных бабочках». Верняк! Бухгалтерия, правда, поскупилась, пятьсот рублей и ни копейки больше, но для площади трех вокзалов и этого много. В конце дня заходит Тёма к главному. «Ну что, Артемон, готов?» — «В каком смысле?» — «У мужчины при себе должны быть две вещи — ручка и презерватив». Вовремя напомнил. Ручку-то он и забыл.

Приезжает на точку. Трех минут не прошло: «Девочку надо?» Тёма даже удивился. «Как это вы догадались?» — «Нос красный». — «Да? Вроде только из метро». Приводит она его в кафе на Ярославском вокзале и через стеклянную дверь показывает. А там уж полный сбор — кто в курточке на «рыбьем меху», а кто и в беличьей шубке. Сидят, чаи гоняют. Он на рыжую показывает — вот эта. Подбородок тяжеловатый, а так — глаза живые и фигурка вроде ничего. Провожатая переговорила с рыженькой и объявляет ему: «С этой не получится». — «Почему?» — «Мама не велит». — «А чего ж она здесь делает?» — «Праздники отмечает». — «Какие праздники?» — «Известно какие. женские. Пойдем, кофе мне купишь».

Сел Тёма за свободный столик, сводня приводит девушку. «Это Настя. Нравится?» А у нее переднего зуба нет и белил на лице больше, чем на складе лакокрасочных материалов. «Ну.» — «Тогда гони шестьсот и забирай это сокровище». — «Мне только пятьсот дали». — «Если только пятьсот, значит, только стоя». Она толкнула Тёму в бок — ты пошутил, я пошутила — и заказала бутерброды, с ветчиной и с сыром. Все это время щербатая Настя молчала, отчаянно борясь со сном. «Я ее не довезу», — сказал Тёма и начал подниматься, но его снова посадили. «Довезешь. Я помогу». В нем боролись отвращение и врожденное чувство долга. «Ты не смотри, что она смурная. Глаза боятся, а руки делают».

Победило чувство долга. После того как деньги были пересчитаны, они подхватили Настену с двух сторон и вывели под ноябрьский снежок. Он шел и думал: «Золотая рыбка, драная кошка. легко мне все достается. Смирись, Тёма. Бывает хуже». Вдруг какой-то тип схватил Настю за локоть. «Ты куда, красавица?» — «Она с ним», — кивнула на Тёму сводня. «Сначала пусть со мной рассчитается». — «А в чем дело?» — он потянул к себе законную добычу, но тип, чье лицо напоминало дешевый кремовый торт, держал ее цепко. «За ней числится должок». — «А в другой раз вы с ней не можете разобраться?» — «В другой раз? Я ее вторую неделю не могу отловить!» — «Послушайте.» — «Нет, это ты послушай», — тип интимно приобнял за плечи своего нового дружка, и Тёма, вывернув шею, успел увидеть, как шерочка с машерочкой уходят под ручку.

Тёма завелся. Денег, хоть и казенных, жалко, да и самолюбие задето. А этот, сладенький, повис на нем, все оборачиваются, и ухо горячим языком вылизывает. Кое-как Тёма от него отлепился, а девицы уже вон где, возле Ленинградского! Он бегом за ними. Встречающих и провожающих, как фигуры на шахматных клетках, интеллигентно так передвигает. Догнал. «Ты, Настя, далеко?» Она сразу в крик: «Милиция! Помогите!» Голос как у осипшего на плацу ротного, и сна ни в одном глазу. А рядом сводня, как ветер в трубе, подвывает. «В чем дело? — как из-под земли вырос перед Тёмой сержант милиции. — Ваши документы!» — «Да вот», — начал, было, он объяснять, да быстро осекся. Рябой сержант долго изучал редакционное удостоверение — ровно столько, сколько требовалось двум профурсеткам, чтобы скрыться в здании вокзала. «С проституцией боретесь? — вдумчиво покивал головой сержант, возвращая документ. — Это правильно. Будем вместе бороться». И взял под козырек.

Тёма снова бросился в погоню и очутился на платформе — это был сквозной проход. Теперь их ищи-свищи. Улетели бабочки! Он шел в метро, как в детстве, грея руки в карманах, и довольно ухмылялся. Материал — пальчики оближешь. Он радовался, как ребенок. Да разве в материале дело! В кои-то веки пасьянс не сошелся. Может, еще не все потеряно?

Мокрая, теплая слизь. Пахнет псиной. Лежать в этом противно. Опять во сне пустил слюну. Как маленький, ей-богу. Переворачивая подушку, Федор со страхом всматривается в незнакомое лицо с бесстыдно раздвинутыми губами. Проснется и начнет приставать, сопровождая это голубиным воркованием и неуместными шуточками. А кончится, как всегда, истерикой. Февральская безнадега. Подвывает ветер, тихо сходя с ума среди сугробов и желтых фонарей. Надо встать и одеться в темноте, пока жена не проснулась.

— Ты куда?

— Спи.

— Разве у тебя в субботу есть процедуры?

Федор, обиженно сопя, застегивает брюки. В туалете он придирчивым взглядом провожает вялую струю. Ему не нравится цвет его утренней мочи. Вчера была светлее. Тихо закипая, он ждет, когда из крана наконец пойдет теплая вода. Обязательно надо поддеть! Тоже мне. маркиза де Помпадур. Он возвращается в спальню, отработанным движением подцепляет оттопыренными большими пальцами упругие подтяжки. Двойной шлепок заставляет его приосаниться. Ритуал венчает английский твидовый пиджак, предмет особой гордости.

— Когда профессор Нетреба поднимет твой боевой дух, — не унимается Галина, — мы отметим это событие вселенской оргией!

Насмотрелась фильмов из красивой жизни. На твои мяса, вываливающиеся из прозрачного пеньюара, только клопам бросаться! Федор проверяет наличие бумажника и вдруг замечает что-то белеющее на спинке стула. Ну конечно, приготовленные с вечера кальсоны! Все-таки забыл! Как говорил профессор? «Простатит — растение южное, теплолюбивое». По большому счету следовало бы выполнить врачебное предписание, тем более есть время в запасе, но раздеваться под насмешливым присмотром супружницы, а потом, не попадая в темноте ногой в штанину, натягивать при ней исподники, нет, мужское самолюбие превыше здоровья!

Хлопает входная дверь. Галина зажигает ночник и корявыми пальцами набирает привычный номер. Разбудила. Голос в трубке мятый, несвежий. Ничего, сейчас взбодрится.

— Извини, что так рано. Он ушел на свои процедуры! В субботу, ну да, я сама удивилась. Это нам подарок ко дню Советской армии, так что расчехляй пушку!

Стосвечовая лампочка без абажура полоснула глазное яблоко. Смурной небритый мужчина с неуместным именем Аркадий, человек отзывчивый, то есть в меру пьющий, а в данную минуту ослабленный тяжелым сном, кладет трубку на рычаг и коротким словом выражает простую гамму чувств. Медленно и осторожно, чтобы не взболтать несочетаемые жидкости, он свешивает с кровати ноги в шерстяных носках и с удивлением обнаруживает перед собой довольно крупного пса неизвестной породы. Поскольку собаки в доме отродясь не бывало, остается предположить, что ее забыл кто-то из вчерашних гостей, случай в принципе возможный, хотя, согласитесь, нерядовой. Для очистки совести Аркадий производит несколько однообразных манипуляций, как бы протирая запотевшее ветровое стекло. Пес делает стойку и выжидающе поводит своим влажным носом. Тогда Аркадий, дабы не забивать себе голову всякой ерундой, шлепает в узлик и долго стоит под контрастным душем, пока не осознает: а) что приятельский пес, ввиду непредвиденной отлучки хозяина, живет у него уже вторую неделю, б) что прежде, чем залезть в ванну, не худо бы раздеться, и в) что у него нет никакого желания покрывать эту кобылу с шестого этажа, но, видать, не отвертеться.

Василий Захарович Нетреба, полковник медслужбы, консультант-сексопатолог высшей квалификации, брезгливо морщится при виде пятна на рукаве некогда белого халата. Он слишком хорошо знает природу этих пятен. Вы угадали, Василий Захарович не любит свою работу. Только не говорите, что вас с детства привлекает красная сыпь в чужой промежности! У Василия Захаровича большая семья — жена, теща с тестем, дети, внуки, кто там еще? — и всем надо швырнуть кусок, притом что одна аренда этой кое-как отремонтированной квартиры, именуемой офисом, съедает половину прибыли, а потом начинается — взятки, поборы, налоги. И оборудование, между прочим, импортное. У Нетребы есть хрустальная мечта: купить «тайм-шер» (это когда апартаменты принадлежат нескольким пайщикам, и каждый там живет «от и до», — на круг, уверял его пациент, поживший на Западе, выходит очень даже по-божески) и путешествовать. Майами, Феникс, Альберкуке, Санта-Фе. А может, сразу закатиться в Могадишо или какую-нибудь Тегусигальпу! Солнце, пальмы, сахарный песочек под ногами. В ресторанах румба или что у них там. Девочки опять же.

— Василий Захарович, я могу третий бокс занять?

— Пятнадцати минут, Дарья Николаевна, вам хватит?

— Я думаю, хватит.

Ассистентку себе он нашел по объявлению. «Китайский массаж. Укрепление мышц, омоложение тканей». Профессор усмехается, вспоминая их первую встречу. С укреплением мышцы тогда ничего не получилось, но старательность молодой матери-одиночки в результате была вознаграждена. Отчего бы и не выступить в роли благодетеля, если тебе же от этого прямая выгода. За пять месяцев, что они вместе, приток клиентов заметно увеличился. Что ни говори, а приятно после болезненных и унизительных процедур попасть в женские руки.

— Ну как вы тут, не скучаете?

Вместо ответа Федор еще плотнее смыкает челюсти, всем своим видом давая понять: «Профессор, я готов терпеть, если нужно для дела, но со спущенными штанами поддерживать светскую беседу — это уж извините». Без трусов, зато в английском пиджаке, весь какой-то монументально-несчастный, Федор сидит перед страшным агрегатом с кишочками-проводами. Его левая рука, покоящаяся на коленях, прижимает к паху прозрачную пластиковую помпу, этакий оранжерейный колпак, под которым на короткой ножке покачивается гриб с раздувшейся багрово-красной шляпкой. Для поддержания гриба в вертикальном положении Федор подкачивает воздух резиновой грушей, зажатой в правом кулаке. До указанной отметки в несколько атмосфер еще жать и жать.

— Вот так мы и в постели халтурим? — посмеивается профессор Нетреба, бегло взглянув на шкалу.

Тебя бы усадить на этот электрический стул! Федор с ненавистью жмет на грушу, не в силах сдержать утробный стон. Ядерный гриб застывает грозным перпендикуляром. Сейчас лопнет и разнесет эту шарашку вместе со всеми ее орудиями пыток к чертовой матери!

— Ладно, на сегодня хватит, — профессор выключает агрегат. — Презерватив принесли?

— Может, не надо? — с надеждой спрашивает больной.

— Как же не надо, — ласково возражает профессор. — Массаж простаты — это первое дело.

Он ставит Федора на карачки и не спеша натягивает на указательный палец презерватив. Жестом художника окунув палец в баночку с вазелином, он залезает в задний проход. Стойкий оловянный солдатик взвывает от боли, и, ничего перед собой не видя из-за выступивших слез, не стесняясь товарищей по несчастью, Христом Богом умоляет своего палача остановить эту пытку.

Так, между уговорами и почти бессвязными выкриками, проходит вечность. Но даже крестные муки когда-то заканчиваются. Отдышавшись, Федор натягивает брюки и сидит на высокой кушетке, наслаждаясь одиночеством.

— Кто ко мне на массаж? — доносится приятный грудной голос.

По лицу Федора скользит усталая улыбка. Еще все ноет внутри, еще предательски дрожат ноги, но мысленно он уже в другом боксе. Не ради этого ли тащился он через весь город в такую рань и в неурочный день, без теплых кальсон, добровольно отдавая себя на муку и поругание? Не в ожидании ли все искупающей женской ласки? Он даже позволяет себе посидеть минуту-другую, дабы оттянуть сладостный миг.

Дарья Николаевна встречает его в черном облегающем трико и белой футболке, под которой темнеют острые соски. Федору нравится в ней все — короткая стрижка с разноцветными «перьями», вздернутый носик, маленькая грудь. От природы бледненькая, к концу сеанса она разрумянивается, и в глазах пляшут черти. Федор стелет принесенную из дома простынку, чувствуя себя героем-любовником, принимающим хорошенькую женщину. Раздевается он как бы между прочим, акцентируя внимание собеседницы на смешной истории, а вовсе не на своем члене, который сам поворачивается в ее сторону, как магнитная стрелка. Но она, разумеется, видит салют в ее честь, и это ей льстит. Федор ложится на живот и отдается во власть сильных и одновременно невесомых пальцев. Она мнет его одеревенелые плечи, ураганом проносится по позвоночному столбу, с корнем вырывая защемленные нервы, и вдруг начинает ласкать ягодицы, крестец, какие-то потаенные складки.

— Да вы расслабьтесь!

Федор впадает в забытье. Он чувствует как сквозь слой ваты — руки, множество рук заново лепят его тело, создают нового Федора, совершенного человека, о котором мечтал древнегреческий философ Платон. А потом эти всесильные руки переворачивают его на спину, и на него накатывают волны непереносимой нежности. Что с ним делают? Он не знает, он не хочет знать, но в какое-то мгновение открываются шлюзы, и горячая сперма разлетается во все стороны. «Ну, как тебе импотент?» — едва не спрашивает вслух торжествующий Федор, спросонок перепутав массажистку с женой.

Дарья Николаевна вытирает лицо футболкой. Все равно стирать. Одного оприходовала, на очереди второй. Ну не идиоты? Неужто так трудно в одиночку проделать то же самое, не выходя из дома и не выкладывая за это сто целковых! Нет, спасибо, конечно, что не переводятся на свете дураки, не то сидеть бы им с Вовкой на хлебе и кефире. Как там говорила Марфинька? «Для меня это пустяк, а мужчине такое облегчение». Вот-вот, еще бы не переть за своим кровным электричкой сорок минут, потом на метро с пересадкой да еще четыре остановки автобусом. Ты погляди на него! Сияет как масленичный блин. Облил с головы до ног и думает, рублем подарил!

Стоя под душем, Дарья Николаевна занимается арифметикой. Хорошо бы сегодня еще четверо подвалили, ну трое, вот уже четыреста. С каждой сотни тридцатка — Нетребе. Остается двести восемьдесят. Двадцать шесть — дорога в оба конца. Итого, чистыми, двести пятьдесят четыре. Это им с Вовкой на неделю, до следующей субботы. Не густо, но бывало хуже. Шеф все обещает десяточку накинуть. Ага, накинет он тебе. Бросил кость, а ты ему за это в ножки кланяйся.

— Дарья Николаевна, вас клиент дожидается!

— Выхожу, Василий Захарович!

В час дня профессор с ассистенткой пьют чай с плюшками. Чай Дарья Николаевна заваривает особый, с полынью и ромашкой, травку она сама собирает и сушит на зиму. Плюшки профессор приносит из дому, их печет теща, и одна непременно с «секретиком». Это может быть цукат или клюква в сахаре, но можно нарваться и на вишневую косточку, а однажды кто-то даже проглотил дореформенный гривенник. Поэтому Дарья Николаевна отщипывает от плюшки по кусочку, а уж затем отправляет его в рот. Крошки она собирает в полиэтиленовый пакетик — для птиц.

— Да, — вздыхает профессор своим мыслям. — Так вот и живем.

Дарья Николаевна, высунувшись в форточку, высыпает на заснеженный карниз хлебные крошки. Захлопотали, засуетились воробьи, словно не веря, что они приглашены на этот праздник жизни.

— Холоду напустишь, — недовольно ворчит профессор.

Шершеневич любил сравнивать людей и насекомых, и это сравнение было не в пользу человечества. Взять самый близкий пример. Родители Макса, как его звали дома, прожили вместе без малого тридцать лет и в своей любви на поражение были точны, как самонаводящиеся боеголовки. Когда кто-то оставил вмятину в их новенькой «шестерке», мать тонко усмехнулась: «Знают, кому можно намять бока!» Ответ был адекватный: «За такой цвет можно и убить!» Это не мешало им жить в одном семейном бункере.

А вот вольный майский жук, которого Макс нашел мертвым на подоконнике, до последнего вздоха бился головой о стекло. Или осы, проклятие дачного сезона, с какой дотошностью, с каким самоотвержением влезали они в салаты, движимые желанием понять мир высших существ, и издыхали среди грязных тарелок и опрокинутых чашек, раздавленные двуногими божествами! В пять лет Макса чрезвычайно занимали мухи. Он ходил за ними по пятам, отслеживая безумную траекторию, вроде бы лишенную смысла. В стремлении ее постичь он наловчился сбивать полотенцем этих жемчужно-стальных жужжастиков. Оторвав крылья, Макс ставил зудящего монстра на середину столешницы. Разогнавшись на клетчатой бетонке, камикадзе, бздын, шлепался оземь, и эта смертельная отвага потрясала детское воображение. Мальчик рос смышленый. В десять лет, раскрыв в папиной библиотеке биографию Амедео Модильяни, он безошибочно угадал сквозную тему книги: Дедо отымеет всех хорошеньких натурщиц, а жизнь отымеет его.

Почему энтомологии Шершеневич предпочел языки и литературу? Свой выбор он объяснял так: «Неподвижный поплавок не означает, что в реке нет рыбы». Если он имел в виду перспективы улова на «ярмарке невест», как называли наш филфак, то с выбором места для рыбалки он не ошибся. На протяжении пяти лет я имел возможность наблюдать его в деле. Этот парень не терял времени даром. Я не раз был свидетелем того, как он знакомится на улице. «Девушка, вы не сделаете мне лечебный массаж? Я живу тут неподалеку». — «За дурочку меня принимаете?» — «Ладно, черт с ним с массажем. Займемся любовью!» И вроде бы неглупая барышня, у которой в сумке мог лежать потрепанный томик «Записок о Галльской войне», уходила с Максом, оставив меня в компании с язвенным колитом. Легче всего было бы приписать его успех нахрапистости (не без этого) или шармёрной внешности (вот уж чего не было). Шансы Макса на взаимность, по любым меркам, равнялись нулю. Представьте себе не выспавшегося глиста с головой Эйнштейна. Видимо, срабатывал элемент неожиданности. Лично мне проще было бы договориться с апостолом Петром, чем с женщиной. Но речь здесь, кажется, не обо мне.

Я вам скажу, чем брал Шершеневич. В науке это называется эмпатия, тотальное перевоплощение. Ему было достаточно побыть с вами две минуты, чтобы увидеть мир вашими глазами. И вот он уже думал, как вы, чувствовал, как вы. Он не угадывал ваши желания — это были его желания, не разделял ваши страхи — это были его страхи. Вы и не заметили, что с вас сняли копию. Так зеленый палочник, освоившись в березовой кроне, прикидывается молодым побегом. С этой минуты ваши с Максом сердца бились в унисон.

В ближайший час. Я засекал. А что еще мне было делать, пока я маялся под его окнами с вонючей «Примой» в зубах? Я понимаю, вас интересуют подробности. Извольте. Группа «Сантана», афиша с автографами, 40х60. Разглаженная утюгом журнальная обложка — Мерилин, укрощающая вспорхнувшую юбку. Ятаган, подаренный отцу, если не ошибаюсь, турецким пашой. Мало?

Я не думаю, то есть я уверен, этот пижон слыхом не слыхивал ни о какой эмпатии. Свой дар он принимал как данность! Хотя чему я удивляюсь? Мы же не вырастаем в собственных глазах, принеся домой на подошвах тонну грязи. А в его паутине увязали любознательные мушки. Удивляться надо другому: когда он успевал их высасывать? Вопрос не праздный. Наша первая летняя сессия совпала с мексиканским чемпионатом мира по футболу, два матча в день, как отдать. Ночью покер. Так когда, спрашивается в задаче? В перерыве между таймами? Пока Родригес, чилийский политэмигрант с массивным перстнем на мизинце, тасовал веером карты? Судите сами, а я готов подтвердить под присягой: до повышенной стипендии ему не хватило одной «пятерки».

Впрочем, знаю. Он действовал по наитию, вопреки нормальной логике, а посему никогда не попадал под подозрение. Сидим большой компанией, хорошо сидим, но некой Вале не так хорошо, как остальным. То есть ей уже совсем нехорошо. Шершеневич подхватывает ее на руки и тащит, полувменяемую, в ванную, откуда доносятся характерные звуки. Через десять минут они возвращаются, и видно, что Валюше гораздо лучше, хотя бросается в глаза какая-то отрешенность. Она не принимает участия в разговоре, и загорелый антрекот лежит на тарелке неразрезанный — возможно, потому, что левой рукой девушка придерживает на груди кружевную блузку, на которой не хватает сразу двух пуговиц. Зато Макс в ударе.

— Горюхин-то, слыхали?

— А что такое?

— Ну как же. Останавливает его вахтерша: «Молодой человек, здесь женское общежитие! Вы, собственно, к кому?» — «А вы к кому посоветуете?»

Валюша смущена, но кроме меня и Макса, ради нее рассказавшего этот анекдот, никто ничего не заметил. А Шершеневич как ни в чем не бывало наливает ей водочки, и она машинально выпивает, забыв о недавнем конфузе. Если было о чем забывать.

— Как ты это провернул? — пристал я к нему после вечеринки.

— Ты о чем?

— Ладно тебе. Твоя тайна — моя тайна.

— Я провернул? Ты видел, как она, падая, в меня вцепилась? Я уж думал — всё! Спасибо, до ванной утерпела.

— Погоди. Ей ведь было плохо?

— Плохо было мне. Синяки видишь? Это твоя Валюша.

— Ну ты и жук!

— Да я, старик, не жалуюсь. Ты как-то сказал правильную вещь: они натирают это место сухой горчицей.

— Я пошутил.

— Не знаю, не знаю.

С ним надо было держать ухо востро. Он мог вас поймать даже не на слове, на тайной мысли! Эмпатия, помните? Чего стоит хотя бы эта история с американкой. Джэнет Пруденс, аспирантка, приехала в Союз на стажировку, чтобы лучше вникнуть в тонкости советского права. Все сняли перед ней шляпу — разбираться в том, чего нет в природе! И это при рубенсовском заде и поступи морского пехотинца! Не стану лукавить, увидев ее в студенческой общаге на танцах, я испытал чувство, сравнимое только с первой затяжкой в третьем классе. Перехватив мой взгляд, Шершеневич подмигнул: вперед, гардемарины! Я вяло отмахнулся. Она разрядила бы в меня шестизарядный кольт, прежде чем я успел бы конспективно изложить ей преимущества советского образа жизни. Но кое-кто думал иначе. Через полчаса мы сидели у нее в комнате, и Джэнет простуженным фельдъегерским баском выводила под гитару:

С учетом вероятных «жучков» Макс шпрехал по-английски, я по-английски отмалчивался. «Белая лошадь» стучала горячим копытом в висок. «А правда, что в России занимаются любовью, так же как моются в бане, по субботам?» — зарокотала американка, подтягивая колки. И, не рассчитывая на ответ, рассказала, как ее Симур ходит к ней в ночное (Нью-Йорк — Бостон, чартерный рейс). У них полное равенство: сегодня она его ведет в ресторан, завтра он ее, жена изменила, муж изменил, так и записано в брачном контракте, и никаких обид. Она расставила ноги пошире, то ли помогая гитаре угнездиться поудобнее, то ли иллюстрируя один из пунктов брачного контракта. Макс, разливая виски, проигнорировал мой стакан, но я твердо решил: пересижу!

В два часа ночи, с кашей во рту и зубной щеткой в руке, Джэнет скомандовала баиньки. Не дожидаясь уточнения, я быстро залез под одеяло. Макс сидел на стуле, катая между ладоней стакан с янтарной каплей. Джэнет вышла из ванной в короткой атласной комбинации цвета металлик, черном капроне и все тех же ботинках морского пехотинца сорок четвертого размера. Более аппетитной «дорожки», чем та, сквозь которую просвечивала американская ляжка, я в жизни своей не видывал. Увы, напрасно я грел для нее постель. Даже не глядя в мою сторону, она расстегнула Максу штаны и уверенно села, как байкерша в седло. Она и дальше действовала так, как если бы под ней был мотоцикл. Наваливалась всем телом, откидывалась назад, зажимала коленями. Полное самообслуживание. А что она при этом несла! Какие слова, какое богатство оттенков! Теперь вы знаете, кому я обязан профессии переводчика. Страдал ли я в эти минуты? Я был слишком озабочен сохранностью его ходовой части, чтобы разбираться в своих чувствах. Всякий раз, когда бедный Макс тихо охал на кочках, я думал: «всё». Но бог миловал. В четвертом часу, отработав за двоих, взмокшая, уставшая, Джэнет слезла с мотоцикла и неожиданно деловым тоном объявила, что предпочитает спать одна. Я оделся прежде, чем она закончила фразу.

— Не знаю, как ты, а я предпочитаю чешуекрылых. — Мы ловили на морозе такси, согреваясь родной речью. Шершеневич вздохнул. — Согласись, есть в нас что-то механистичное. Во всем, даже в постели, человек ведет себя с позиций знания. Надо сделать то-то и то-то, чтобы достичь оргазма. Или довести до него партнера. Индийский метод, арабский метод. Мы разучились просто любить. Мы отрабатываем номер. Посмотри на какую-нибудь Жучку. Она даже не знает, кто к ней пристроился сзади! Она не прочла ни одной книжки, не изучала никаких позиций.

— Ей доступна только одна позиция.

— Я не об этом. Когда ты даешь Жучке кусок колбасы, она не думает: «Эту колбасу сделали на Микояновском заводе». В период «охоты» она не говорит себе: «А ведь я никогда не занималась этим в ванной!» Жучка отдается не Шарику, а природе. Отсюда результат — гарантированная совместимость.

— Можно подумать, это я толкнул тебя к ней в объятья.

— В объятья меня толкает рок, тот самый, из-за которого папа с мамой к утру получат своего единственного сына в свежемороженом виде. Хотя, рассуждая метафизически.

Окончания этого пассажа я не дослушал, так как меня сморило в такси где-то между 2-й Фрунзенской и Крымским мостом. Да и что нового может сказать Макс, чего не знал бы я, Максим Шершеневич? Эти разборки сам с собой я веду не один год, и уже порядком от них устал. Но как еще, без Макса, могу я наглядно показать эту раздвоенность, на которую я, да разве только я, все мы обречены, как отлетавший свое мотылек на распялке? Так и видишь себя Бонапартом, опрокидывающим женщин на своем пути, как легкие кегли, но первый же встречный взгляд бросает тебя в жар. Уединился я тогда в ванной комнате с Валюшей, словно невзначай упавшей мне на руки, или печально проводил ее глазами, так и не решившись на авантюру? Уложил-таки в койку бравую американку или все ограничилось киношной фантазией? Не стану лишать вас удовольствия поиграть в «верю — не верю». И, может быть, мне простится эта невинная шалость.

Нонна хорошо запомнила своего первого клиента. Это был немец, довольно бойко говоривший по-русски. В наши края он наезжал по делам, связанным с пушниной, и, в отличие от Нонны, в России чувствовал себя как дома. Он изъездил страну вдоль и поперек, везде был вхож, со всеми на ты, и за ужином рассказывал байки, не стесняясь выставлять себя в смешном свете. Откровение: за разговорами они с Людвигом провели больше времени, чем в постели! Очевидно, немцу не с кем было в тот вечер поговорить. Заплатил он за это сомнительное удовольствие по-королевски. Нонна волновалась, как перед школьным балом. Несмотря на подробный инструктаж, начала она с грубейшей ошибки — не потребовала денег вперед. Людвиг понял, с кем имеет дело, и не стал форсировать события. А вторую ошибку, на радостях, что все так славно вышло, она совершила, покидая гостиницу. Она еще не успела вызвать лифт, как ее окликнула коридорная, приносившая им в номер ликер и кофе, и вместо вопроса выдвинула ящик стола. Нонна покраснела до корней волос и, порывшись в сумочке, положила в ящик новенькую купюру, как ее учила более опытная подруга.

Когда-то они вместе работали на Мосфильме, но их связывало нечто большее, чем ножницы и клей. Света увела у нее мужа. Потом мужа увели у нее. Снова они встретились на его похоронах, и перед Нонной открылись зеленые горизонты. «Рука дающего не оскудевает», — просвещала ее подруга, придавая словам Спасителя несколько фривольный оттенок.

За год Нонна раздала все долги. Это что! Митрохин, скупой даже на звонки, как баба на разливе пива, был отправлен (на месяц) в отставку. Наконец она могла себе позволить кой-какие вольности. Первым делом купила дочери роскошную дутую куртку, предел мечтаний. Таких в классе было всего две или три, и их обладателей привозили в школу на иномарках. «Ты что, мать?» — вырвалось у просиявшей Катерины, и эта грубоватая реакция наполнила Нонну таким счастьем, что разом забылись все ее страхи и тревоги.

За этот год Нонна многое поняла — про себя и про мужчин. Последних она с детства причисляла к особой породе не столько умных, сколько матерых животных, уносящих добычу по праву сильного. Как она ошибалась! То была вымирающая особь, научившаяся в условиях джунглей мимикрировать под царя зверей. В действительности это был беспомощный котенок: помурлыкав, он засыпал у нее под боком, позабыв о цели своего прихода. Этот самозваный лев был падок на грубую лесть. Какая у нас густая грива, какой у нас сильный хвост. Лев сладко жмурился и тянулся за бумажником. Ему так мало было надо! Услышать, что львица его ценит. Что он оплот и гордость прайда. И — прикорнуть на мягком.

Но попадались и такие, от которых она уходила, как потрепанный бурей фрегат. С некоторых пор она носила в сумочке иголку с ниткой и запасные колготки. Не говоря уже о трусиках. (Ущерб возмещался, это входило в правила игры.) С истинными повелителями саванны было связано другое Ноннино открытие. Ей нравилось быть объектом грубой похоти. Ее пьянило ощущение власти. Власти и опасности. Она была укротительницей и потенциальной жертвой в одном лице. От нее зависело, подчинится ей этот косматый зверь или разорвет на клочки. В эти минуты она сама становилась звероподобной: царапалась, кусалась, визжала, изрыгала непотребные слова, чем еще больше подхлестывала себя и доводила до исступления обезумевшее животное.

Можно ли утверждать, что она нашла себя в новой профессии? В той жизни она всего стыдилась. Возраста. Тела, сочного, как похабный анекдот. Даже своего имени, бессмысленного, как детская пустышка. И вдруг пришло освобождение. Она была желанна, она была востребована.

Для Жоры, профессионального сутенера, устойчивый спрос на Нонну был загадкой. Он называл ее снулой рыбой. На плешке, где крутились бойкие девушки, умевшие показать товар лицом, эта стояла на отшибе — такая дурнушка на летней танцплощадке. Когда к ней обращались с вопросом, она пожимала плечами, будто извиняясь за то, что не танцует. Но увозили ее! Это было тем более странно, что лично он, Жора, нашел ее (по праву феодала) скучной, как ряды картин в Третьяковке. Но кассу Нонна делала, а в метафизические тонкости сутенеры вдаются только под большим нажимом.

Помимо названной плешки, у Нонны был еще один пост. Переход. Точка эта, с позиций профессии, была проигрышной по всем статьям — выделить Нонну в общей сутолоке было бы непросто даже наметанному столичному глазу, заморскому же гостю и подавно. Но вот распахивались стеклянные двери загона, и наружу устремлялось шумливое стадо с «кэннонами» и «зенитами» на шее вместо колокольчиков, и только наверху, процокав по ступенькам, одна из козочек не досчитывалась в стройных рядах своего старого зазевавшегося козла. А тот уже мелко трусил рядом с нашей Нонной, справедливо опасаясь погони.

Переход жил по своим законам. Здесь жест говорил больше, чем слово. Здесь покупатель мог стать товаром. Здесь не задавались вопросом «быть или не быть». Человек из перехода знал только одно, переходное, состояние — между землей и подземельем, между пунктом А и пунктом Б, между полной свободой и полной обезличкой. Такой была Нонна. Выбирали ее, но выбирала и она. Случалось, что и посылала. Не часто, — так ведь и великие державы не каждый день пользуются своим правом вето.

В переходе она встретила Вику.

Вид у него был детдомовский: драная куртка с чужого плеча, кое-как зашнурованные ботинки. Зато на голове, задом наперед, лихо сидела бейсбольная кепка, выполнявшая в рабочее время функцию протянутой руки. Вика садился на приступочке с альбомом для рисования и, выбрав в толпе жертву, расправлялся с ней тремя взмахами карандаша. Это нельзя было назвать портретом, — смеющийся рот, печальный профиль, изгиб руки, — скорее на бумаге оставалась линия судьбы, которую невозможно было спутать ни с какой другой. Одни, попав на карандаш, смущенно отворачивались или ускоряли шаг, иные же подходили. Вглядевшись в тайнопись, люди с тихим хмыканьем узнавали себя по детали, по росчерку и уносили летучий автограф, оценив его по своему усмотрению. Вика был выше меркантильных расчетов.

Их знакомство состоялось поздней осенью. Нонна стояла на своем привычном месте возле крайней колонны, переступая зябнущими ногами, когда рядом неожиданно раздался мальчишеский голос:

— Ты как насчет обеда? Я угощаю.

Она с удивлением посмотрела на тринадцатилетнего шкета в пижонской кепке, повернутой козырьком назад, в мешковатой куртке с отрывающимися карманами, с зажатым под мышкой альбомом для рисования. Нонна даже оторопела от такого нахальства, но, вместо того чтобы отшить недомерка, неожиданно согласилась. В «Макдоналдсе» этот юный прожигатель жизни широким жестом взял один салат на двоих («Ну что, ударим по майонезу?») и по горячему чаю («С лимоном, я забыл сказать, рубль за мной»).

— Ничего полупердончик, — одобрил он ее итальянскую шубку. — А в этих сапожках ты долго не простоишь. Вот подошва! — он гордо выставил из-под стола ботинок-вездеход. — Хоть на полюс!

Вика сразу взял с ней тон старшего. Она этот тон приняла — в шутку, но он запряг и поехал. Этот наглец, ночевавший у какой-то двоюродной тетки, в хулиганском районе, запросто влезал в ее семейные дела и позволял себе прохаживаться по поводу ее клиентов. Но самым замечательным были его практические советы. Он, кажется, задался целью пристроить Нонну в этой жизни, и каждый день в его голове рождались проекты, один другого заманчивее.

— Значит, так, — начинал он деловито. — Ты приходишь в ресторан. На одинокую красивую девушку сразу обращают внимание. Тебя приглашают за столик. Первый вопрос: «Что ты пьешь?» — он поднимал на нее вопросительно свои рысьи глаза.

— Самый дорогой коктейль, — отвечала она без раздумий.

— Я не спросил, что ты заказываешь. — Этот отвратительный менторский тон. — Я спросил: что ты пьешь?

— Не знаю.

— Ты пьешь сок.

— Сок? — с недоверием переспрашивала она, уже догадываясь, что здесь скрывается какой-то тонкий ход.

— Сок, — жестко повторял Вика. — Официант приносит вам два коктейля, но один из них, твой, это обыкновенный сок, хотя по виду не отличишь — соломинка, лимончик, все как полагается.

— Зачем? — напрягалась она.

— Объясняю для тупых. Ты работаешь на ресторан. За вечер ты раскручиваешь клиента на кругленькую сумму и получаешь за это свой процент.

— Класс. Здорово придумано. Правда, есть маленькое «но».

— Какое еще «но»?

— Во-первых, выйдет на порядок меньше того, что я зарабатываю. А во-вторых, ты рановато записал меня в трезвенницы.

Думаете, он сдавался? Надо было знать Вику. На следующий день являлся новый гениальный план.

— Значит, так. «Разгружаем фабрику». Объясняю. Ты заходишь в магазин одежды и начинаешь перебирать вещи. К тебе подходят: «Вы что-то ищете?» — «Знаете, год назад мы закупили оптовую партию вот таких курток (показываешь образец), а сейчас я их что-то нигде не вижу». — «Сколько вам нужно?» — «Мы бы взяли триста. нет, триста пятьдесят». Они посмотрят товарную бирку и попросят тебя зайти через пару дней. Всё!

— Всё? Ты с ума сошел! И куда я потом со всем этим барахлом?

Он выразительно закатывал глаза — реакция терпеливого брата на тупость любимой младшей сестренки.

— Кто сказал, что ты придешь за куртками? Ты придешь на фабрику и получишь 30 % комиссионных за то, что помогла им сбыть залежавшийся товар.

Страх ли перед возможными осложнениями или природная Ноннина леность, но все эти изящные комбинации, увы, остались нереализованными. Впрочем, одной переменой в жизни она была обязана своему юному дружку, но об этом чуть позже. С Викой она могла откровенничать на любую тему. Видимо, чувствовала себя в безопасности за возрастным барьером. Это были такие длинные монологи или, скорее, исповеди. Если бы ее Светка, не говоря уже о Митрохине, подслушала их разговоры, она бы не поверила своим ушам.

— Кто к месту и не к месту поминает «первую древнейшую профессию»? Правильно: мужчины. Это к тому, что мы продаемся. Такая живность с птицефермы. Куры, гусыни. А они, значит, покупатели. Хороший товар, почему не купить! Хотя дома у него уже есть одна курица. или гусыня. Но эта лучше. Не обязательно жирнее, но чем-то лучше. Потом окажется, что ничем. Деньги на ветер. Ну ничего, в другой раз возьмет индюшку. А спросить его — зачем? Один скажет: для разнообразия. Другой: никогда не пробовал. Третий: хороший человек посоветовал. Ты меня слушаешь? Я тебе скажу, зачем мы ему нужны. Чтобы проверить, мужчина он или только прикидывается. А проверить давно пора, потому что дома ему пятый год говорят: баба! И тогда он приходит ко мне, и я делаю все, чтобы он почувствовал себя мужчиной. И он уходит с гордо поднятым. ну, ты меня понимаешь. И за это он готов платить любые деньги. Он не меня покупает, он надежду покупает. Что с ним все в порядке. Что он человек. А может, бог. Что ты смеешься? Пока мужчина приходит к женщине, он бессмертен.

Вике можно было наболтать с три короба и забыть. Наверняка и он забывал весь этот бред через две минуты. Хотя добросовестно выслушивал. Окажись на его месте Катерина, между прочим — его ровесница, она назвала бы мать ненормальной. Просто Нонне в голову бы не пришло обсуждать с ней такие вещи! А Вика — это. Вика. Он не осуждал, не обсуждал. Во всем, что она ни делала, он видел свою логику. Ее логику, ибо на все смотрел ее глазами. Он понял, почему она пошла на панель, — чтобы раздать долги. А потом Катерину с двойками надо было перевести в девятый класс. А летом маме удалили катаракту. Даже про косматого зверя он тоже понял. Но что-то его не устраивало. Иначе зачем было подыскивать ей другие варианты? И такой вариант в конце концов нашелся. Помог случай.

Оборотистый Жора устроил ей выгодную ходку. Дача на Рублевке. Кинозал, джакузи, светомузыка. Два интеллигентных мальчика. Четыреста баксов. На деле вышло не так эффектно. Насчет светомузыки не обманули, но мальчиков оказалось не двое, а трое, и употребляли они ее с изобретательностью, доказывавшей если не их начитанность, то насмотренность уж точно. Под утро ее выбросили в незнакомом месте, с кровотечением и мелочью в кошельке. Когда после нескольких тщетных попыток она, наконец, дозвонилась до Жоры, голос у него звучал как у мыши, оставившей в мышеловке перебитую лапку.

Тогда-то Вика и отправил ее домой — с обещанием не появляться в переходе. Нонна свое обещание сдержала, но когда быстро выяснилось, что ничего другого она не умеет, да и не очень-то желает, снова выручила подруга. Клиенты на дому! Света выразила это изящнее: не всем сражаться на передовой, должен же кто-то и в тылу потрудиться. Преимущества: своя территория, кругом люди. И заработком делиться ни с кем не надо. Вика молча выслушал эти доводы и покивал в знак согласия. На следующий день примчалась Светка с профессиональным фотографом. Зачем фотограф? Ты сначала разденься, а после вопросы задавай. Нащелкали ее «с видом на море и обратно» и укатили. Так Ноннины прелести, переведенные в сантиметры и килограммы, и ранимая душа, завещанная небесным Раком, попали в московские элитные службы знакомств (полистать фотоальбом — 100 р., телефон модели — 200 р.).

Нонна сразу поставила у себя определитель, чтобы отсекать маньяков и подростков. Опыт по этой части у нее был. На следующем этапе она постаралась сузить круг претендентов — остались те, кто к любви относился серьезно, то есть не выходил за рамки оговоренных услуг и честно платил по прейскуранту. О выходе на связь было сказано предельно жестко («только до 15.00»), но у маньяков и подростков пик сексуальной активности приходится на темное время суток, поэтому на ночь телефон отключался.

Бдительность Катерины, кажется, удалось усыпить, а вот с матерью, которая жила в соседнем доме и могла нагрянуть в любую минуту, предстоял трудный разговор. Готовясь к нему, Нонна ожидала чего угодно — крика, хамства. Но Вера Анисимовна выслушала исповедь дочери с неподдельным вниманием, по ходу задавала толковые вопросы и лишь изредка сокрушенно крутила головой, недовольная тем, что ее так долго держали в неведении.

— А ты думал! — прервала она рассказ дочери, возмущенная поведением какого-то клиента. — За удовольствие, милок, надо платить!

Вера Анисимовна с ее деревенским прошлым о любом предмете высказывалась с грубоватой прямотой:

— Вскочил петух на курицу: «Люблю до гроба!» Соскочил: «Да не тебя, зазноба!»

Отныне Нонна должна была отзвонить матери и, специально для гостя, произнести дежурное: «Мама, у меня Альберт (Святослав, Роман, Кирилл), с работы, я к тебе попозже заскочу». Береженого бог бережет. Если у тебя, друг ситный, топорик за пазухой припрятан, так ты эти мысли брось, на крючке ты у нас, месяц ясный, и имя ты назвал липовое, какой из тебя Альберт (Святослав, Роман, Кирилл), но телефончик мы на всякий случай засекли, так что далеко, голуба, ты все равно не уйдешь.

А еще Нонна должна была отдавать матери все деньги. Целее будут, оно так, но в случае чего выбить их назад было не легче, чем в кассе взаимопомощи. Стыдно сказать, когда к ней однажды без звонка нагрянул Вика, давно мечтавший поглядеть, как она живет, в доме только и нашлось, что засахаренное вишневое варенье и не первой свежести бублик.

Но от угощения он отказался. Таким она его никогда не видела. Холодные рысьи глаза. Желваки играют. Вразвалочку прошел в комнату, откинулся в кресле, закурил. Такой мачо. Под его молчаливым взглядом Нонна почувствовала себя довольно неуютно.

— Это происходит здесь? — он кивнул на широкую тахту.

— А где ж еще, — удивилась она вопросу.

— И кто раздевается первый?

— Почему ты спрашиваешь?

— Может, я поглядеть хочу.

— Стоило за этим ехать через весь город!

— Стоило.

Она решила, что он шутит, но он сидел нога на ногу и, судя по всему, ждал продолжения. И тут Нонна по-настоящему разозлилась. Ты хочешь стриптиз? Я покажу тебе стриптиз! Она включила кассетник, что-то зажигательное, и стала медленно раздеваться под музыку. Она видела, как он на нее смотрит, и неожиданно злость уступила место чему-то другому. Это была ее стихия: цирковой манеж, дерзкий маленький львенок и она, укротительница, единственная и неповторимая. Ей не раз приходилось устраивать подобный спектакль, но в тот день она превзошла себя.

— Всё? — спросила она, стоя перед ним в чем мать родила.

И он не выдержал, отвернулся.

— А теперь иди.

— Искупай меня, — пробормотал он.

Ей показалось, что она ослышалась.

— Что ты сказал?

— Ты меня не искупаешь?

Она расхохоталась:

— Вика, какой же ты еще ребенок!

Нонна накинула халат и повела его в ванную. Он сделался смирный как овечка. Тело у него было щуплое, все в шрамах, старых и совсем свежих. Ей хотелось спросить, откуда эти знаки доблести, но она не спросила. Нонна думала о том, что она моет ангела, вернувшегося с поля битвы, еще недавно мужественного и воинственного, а сейчас такого нежного и беззащитного. Она осторожно водила мягкой губкой, боясь сделать ему больно. Он покорно стоял под душем и так же покорно дал себя вытереть (промокнуть!) большим китайским полотенцем.

— Жаль, что ты не девочка, — сказала Нонна. — Катерину я до сих пор купаю.

Больше он ей визиты не наносил.

На Катеринин день рождения, в феврале, Нонна решила подарить ей плейер. Четырнадцать лет. Девушка на выданье! Когда она заикнулась о сумме, Вера Анисимовна даже слушать ее не стала. Еще чего выдумала, совсем девку избаловали. Нонна попробовала выбить кредит с боем и в ответ получила кукиш — хороший, жирный, с наманикюренным ногтем. МВФ, да и только! С Митрохиным тоже вышел облом, а Светка, палочка-выручалочка, как нарочно усвистала на юг.

Оставалось одно — переход. Как она и предполагала, на ее месте у колонны кантовалась фифа в меховом жакете из песца и брючках из лайкры от Миу Миу. На этой территории ей было делать нечего. Вика, пользовавшийся в этот день успехом, выслушал ее рассеянно и велел прийти завтра. Она пришла, скорее по инерции, и опять он был занят. Оскорбленная таким приемом, Нонна круто развернулась, но ее окликнули.

— Вот, возьми, — Вика показал на невзрачную хозяйственную сумку, стоявшую у него в ногах.

— Что это?

— Бычки в томате, — он одарил ее своей фирменной покровительственной улыбочкой.

Еще не понимая, о чем идет речь, Нонна заглянула внутрь и увидела коробку с шарповским плейером. Она даже растерялась. Может, это такая злая шутка? Он ведь до сих пор на нее дуется за что-то. Еще бы знать — за что. Из этого замешательства ее вывел недовольный голос художника:

— Девушка, вы заслоняете натуру!

Чувствуя себя здесь лишней, Нонна подняла довольно тяжелую сумку и медленным шагом двинулась в сторону метро. Она была уверена, что он ее остановит. Перед тем как толкнуть стеклянную дверь, она обернулась — Вика колдовал над своим альбомом, напрочь забыв о ее существовании.

Плейер имел оглушительный успех. Только что не облизав его, Катерина снова упаковала свою новую игрушку и умчалась куда-то, где можно было оттянуться в кайф. Нонна вытащила из именинного торта наспех задутые свечи и спрятала нераспробованный торт в холодильник. Надо отнести Вике половину, вот кто обрадуется! А все же, с каких таких барышей купил он эту штуковину? Сидит на приступочке, такой важный. Прямо персидский шах.

Позвонив матери, Нонна устроилась в кресле перед телевизором и не заметила, как уснула. Разбудил ее сигнал, возвещавший об окончании эфира. Второй час ночи, а Катерины все нет. Неужели так трудно позвонить! Нонна нажала на кнопку пульта. Экран, шикнув как спичка в луже, погас. И через секунду, словно услышав ее упреки, зазвонил телефон.

— Ну наконец! — с облегчением закричала она в трубку.

И тут же лицо ее стало меняться. Она привстала в кресле и несколько раз кивнула, как будто звонивший мог ее видеть.

— Слышу, — подтвердила она, когда к ней вернулась речь. И, еще послушав, тихо положила трубку на рычаг.

Это случилось в подъезде его дома. Рядом нашли затоптанный альбом, на последней странице которого был ее телефон, рисунок — дождевая пыль из душа — и формула: В + Н = дырка от бублика.

Ну хорошо. Учти, Ириша, ты обещала. Я это никому не рассказывала! Если ты проболтаешься Котляру… Ладно, не крестись. Короче. Помнишь, как ты меня привезла к нему в мастерскую? В свинарник, правильно. Я как увидела, что он сунул голову под кран, прямо над раковиной с грязной посудой за три года, меня чуть не вырвало. А этот матрас на кирпичах, с простынкой, которую последний раз меняли по случаю воссоединения Украины с Россией! Он ведь, кажется, из Киева, твой Сеня? Не понимаю, как ты могла спать с этим подонком. Не в то горло попало, это бывает. Огурчиком зажуй. Как я могла с ним спать? Сравнила! Это была летняя военная кампания, плавно перешедшая в зимнюю. И кто меня в нее втянул? Заседание военного трибунала в Нюрнберге объявляется открытым. Тишина в зале. Обвинение просит зачитать тайный пакт Молотова — Риббентропа. «Шестнадцатое августа одна тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Я, Ирина Ч., поспорила со своей подругой на бутылку коньяка, что через месяц колобок (он же Котляр Семен Абрамыч) от нее уйдет». Ладно, вот этого не надо. Напомнить тебе твои слова? «Папуаса цивилизовать нельзя. Не родилась еще та женщина, которая сумела бы объяснить папуасу простое русское слово из трех букв: д-о-м».

Ты думаешь, эта затея доставила мне море удовольствия? Да твой Сеня мне был нужен, как балерине лопата. Я только-только с одним козлом развязалась, и маленький козленочек на руках. Я вообще рыжих не люблю, сама знаешь, а еще борода… Колется — ладно, но когда в ней крошки застревают!.. Чего? Это Котляр-то пользуется успехом? Ты, Ириша, совсем больная. Ну, не знаю, у маляров, может, и пользуется. Это ж надо быть такой идиоткой, как я, чтобы с ним пять месяцев нянчиться.

Когда у нас с ним началось? Да все тогда же. Пошел он меня провожать. кто кого провожал — это ты меня спроси. Нас ни один таксист не сажал. Но все же нашлась добрая душа, привозит нас в Басманный, а этот ненормальный ему все свои деньги сует, купи, говорит, мне краски и колонковую кисточку пятый номер. Я запомнила. Достал его этим пятым номером. Какую он мне устроил ночь, лучше не спрашивай, а утром, еще глаза толком не продрал, смотрю, идет мой Сеня в трусах на выход. Ты, спрашиваю, далеко? В мастерскую. Чуешь, нюанс. Не домой — в мастерскую. И вот тут меня переклинило! Ты у меня, голубчик, забудешь, что на свете есть такое место — мастерская, я из тебя, папуас, человека сделаю, ты у меня, сволочь такая, научишься галстук тремя способами завязывать. Что значит, вернула? Это деньги, которые ты дала в долг, ты можешь вернуть, и то не всегда. А мужик — это как в Афганистане: временный контингент. Он сегодня окопался, а завтра ушел. Больше трех дней не квартирует. Чтобы не засветиться.

Ты килечку на черный хлеб положи. Вот. И сверху лучок. Это что, мы с тобой вдвоем бутылку усидели? Нормально. Открывай, а как же. Ты завтра не работаешь, а я пару раз честь отдам и свободна. Тебе напомнить, как девушки честь отдают? Звонит мне в десять утра начальство: пишешь? Пишу. К завтрашнему дню, смотри, чтобы сценарий был готов. Есть! Я им девичью честь, они мне домашний день. А у меня, между нами, девочками, передача уже смонтирована, хоть сейчас в эфир. Так что мы с тобой, Ириша, пьем свои законные фронтовые сто грамм. Сто на Ленинградском фронте. Сто на Белорусском. Всех не перечислишь. От мужиков только успевай обороняться. Короче. Ты меня, подруга, не перебивай, а то я нить потеряю.

Сеня Котляр — тот еще фрукт. Ты его анамнез читала? Ну что ты! Дядя Зигмунд отдыхает. Ему не было трех лет, когда умерла его мать. Папаша находит себе кухарку и тут же с ней расписывается, чтобы без куриных котлеток не остаться. Нашел дуру, она сумки котлетами набила — и к себе в деревню, а наш Сенечка палец сосет. Потом в аварии погибает отец, а мачеха выходит замуж за ревизора. В общем, как в сказке: «Кто в тереме живет?» Он и хотел бы пожить по-человечески, и страшно ему — а если завтра в город «зеленые» придут! Такие вот родимые пятна, попробуй выведи, так что от химчистки № 6 Бауманского района тебе коллективное спасибо. Будем здоровы.

Я тебе так скажу: слишком гладко мы с Сенечкой покатили. Так не бывает. Мужик живет у меня которую неделю, в мастерскую его палкой не загонишь, листает альбомы, уху варит и при этом не пьет. То есть чисто символически. Сеня, говорю, так тоже нельзя, организм привык работать на горючесмазочном материале, и вдруг — стоп, машина! А у меня, говорит, есть посильнее галлюциноген. Это он про меня. А у нас, действительно, амур-тужур. Возвращаюсь с работы — ужин на столе, свадебные хризантемы, Котляр в новой белой рубашке, и борода, заметь, волосок к волоску. И что еще мне не понравилось — с Борькой они сразу спелись. Наверняка пообещал, что они от мамы вместе смоются в какую-нибудь кругосветку!

Вот так мы с Котляром три месяца прожили. Душа в душу. Дикость, правильно? И на работе, как нарочно, все тип-топ. Два раза утром проспала, прилетаю на Шаболовку с пропеллером в одном месте, и что ты думаешь? Мою смену отменили.

Оба раза. Даже на вид не поставили. Это как, по-твоему? У меня сердце не каменное, я же понимаю: не к добру это! Ох, говорю, Сеня, предчувствия у меня, вот увидишь, плохо это кончится. А он: ты что, сглазишь. Я вроде немного успокоилась, а он, бац, старую картину продал. Тут уж у меня сомнения отпали: всё!

Себе-то налей. За мужиков пить не будем, много чести. Давай знаешь за что выпьем? За плохое зрение! Вот мы, бабы, все видим, все сечем, а много нам счастья прибавилось? Ну! А я тебе о чем! Нам бы шоры на глаза или, лучше, штукатурки в два слоя — цены бы нам с тобой не было. А вот Котляр, ему хорошо. Он дальше своего носа не видит. У него правый минус десять, а левый он вообще не проверяет, чтобы не расстраиваться. Ты видела, как он рисует? Как будто бумагу обнюхивает. А почему он по специальности не работает? У него же классная специальность, огранщик драгоценных камней! Только успевай огребать! А кукиш с вологодским маслом, Семен Абрамыч, не желаете? Я же говорю, слепой как котенок. На чем я и погорела. Я не понимаю, мы уже выпили? За слепых, Ириша! За тех, кто ни фига не видит, и хоть бы раз в говно вступили! К нам, как ты понимаешь, это не относится.

В ноябре, помнишь, я в ГДР ездила? Ну вот. Навезла я тогда своим мужичкам разного шмотья, но это я так, к слову. Добили Сеню очки. Настоящие, цейссовские. Я сначала не въехала. Вижу, помрачнел мой Сеня. Вот и я подумала: с чего бы это? Дорогая вещь! Еще бы не дорогая. Я на эти очки, можно сказать, весь свой золотовалютный резерв ухнула. А у мужика с пол-оборота счетчик включился. Вот она, яма! Сверху веточки, листочки, сослепу и не разглядишь. А потом поздно. Никакие это не очки. Медвежий аркан. Конец вольной жизни. Теперь только по гостям на веревке ходить и барыню плясать. Я это в его глазах бегающих прочла. Почуял зверь опасность.

Слушай, что-то мне поплохело. Это килька. Точно я тебе говорю. Пряный посол. Они ее в красном вине вымачивают, а лечить надо подобное подобным. Давай лучше еще водочки. За Семен Абрамыча. Через него мы, можно сказать, породнились. Товар сдан, товар принят. Правильно я говорю? А ты пить не хочешь! Теперь всё. Не получилось отдать мужика в хорошие руки. Пропадет. Давай за Сеню! Пусть земля ему будет пухом. Нет, это я что-то не то сказала. В общем, пусть он нигде долго не задерживается. Чтобы никому не было обидно. Поехали!

Чего дальше было? А я разве не рассказывала? Ну ты видишь, что у меня с башней! Все из-за него, руки-ноги ему поотрывать. Короче, запил наш Сенечка. Обоняние у меня, сама знаешь: я от запаха перхоти мечусь, как беременный таракан. А тут все симптомы. Я его за жабры: пьешь? Выдумала тоже! Слушай, говорю, Котляр, если ты у нас такой ранимый, я тебе сама налью, а втихаря пить — это я квалифицирую как подлую измену. Он мне эти слова, естественно, припомнил. Рассказываю ему, кого я хочу к нам на Новый год позвать, а он мне внаглую заявляет: я, говорит, всегда встречаю эту ночь с одной своей сокурсницей. В лесу. Отлично, говорю, еще один человек под елочкой поместится? Это из серии «Монтера вызывали?» Короче, тридцатого, договорились, устраиваем маленькое суаре, и он меня знакомит с таинственной незнакомкой.

Ты чего, спишь, что ли? Сейчас будет самое интересное. Тридцатого набежала вся мишпоха: Шура Большой, Шура Маленький, Додик, Стас со своей кулемой. Ты тоже была? Это хорошо. Ну? И как она тебе? Да ты что, они у нее травленые. Такие же, точь-в-точь, как у тебя. А я тебе о чем. Я тоже заподозрила. Я ей сразу, еще в прихожей, свою щетку подсунула. Спи спокойно. Волос белый, а корешок черный! Вот так вот, подруга. Это нас с тобой на мякине не проведешь, а эти дурачки все за чистую монету принимают! В общем, я тогда перенервничала, а ты меня знаешь, я, когда немного нервничаю, я много пью. Ты во сколько ушла? Ничего не помню. Я в ванной вырубилась, и всё. Сначала вроде как шумно и гамно, а потом — пуф! — и ты елочный шар в вате. И темно. Как в картонной коробке на антресолях.

Короче, я встаю и иду искать следы цивилизации. Хоть бы какой эскимос попался! Все обошла — лунный пейзаж. Дай, думаю, свет зажгу. Зажигаю. И вижу я, Ириша, на подушке две головы, рыжую и платиновую. Я свет сразу погасила и говорю, спокойно так, хотя и не сразу: чтобы через две минуты я вас здесь не видела! А сама иду к себе и становлюсь за шкаф. Почему, не спрашивай. Стенка мне нужна была. Слышу, оделись они по-тихому, и вдруг шаги. Семен Абрамыч. Ищет меня везде, хочет в любви признаться. А меня трясет, зубами чечетку отбиваю. Как он меня за шкафом не нашел, сама удивляюсь. Так и ушли.

Ну, дальше ты знаешь. В семь утра я тебя разбудила телефонным звонком, и что ты мне сказала? Срочно шей новое платье! Гениально. К одиннадцати платье было готово, и, когда я его надела, я поняла: пробил смертный час Сени Котляра. Я снимаю трубку и очень спокойно предлагаю ему заехать за личными вещами. Через полчаса — стоит на пороге. Бледный как смерть. Знаешь, как он объяснил свое падение? Ни за что не догадаешься. Это был единственный способ сделать так, чтобы я его выгнала, потому что по своей воле он от меня никогда бы не ушел! Мы обнялись, он взял свой баул и тихо вышел. Это было красиво.

Вот, собственно, и всё. Хотя нет. Через неделю он мне позвонил. На шкафу остались какие-то его наброски. Он заехал ненадолго. Между прочим, привез Борьке в подарок шикарный географический атлас. Мы выпили чаю, и знаешь, что он мне сказал? В ту ночь у них ничего не было. Вот так. Это я к тому, чтобы у тебя не оставалось никаких сомнений. Ну, если ты и так не сомневалась, значит, у нас есть еще один прекрасный повод выпить. Твоя очередь? Ты о чем? Ну, раз должна, валяй. Сегодня у нас вечер тайных признаний. Как в пионерлагере.

Не поняла. Еще раз и помедленнее. Иди ты. Да ну ладно. Это была ты? С Котляром? Ну, вы даете. Что значит, он тебя уговорил? Я понимаю, что у вас ничего не было, но почему ты с ним в постели оказалась? Ты хотела помочь ему, понятно. Ах, ты хотела мне помочь. Чтобы я его выгнала. Эту версию, кажется, я где-то уже слышала. Ну и как? Как тебе Котляр? Что значит, с этим мы разобрались! С кем у него ничего не было в ту ночь? С тобой, правильно. А за что тогда я его выгнала? Вот видишь, тут еще разбираться и разбираться.

Разливай. То есть как всё выпили? Подожди, мы так не договаривались. Я сейчас к соседу схожу. Ничего, у него бессонница. Давай червонец. Что значит, какой? Здравствуйте, посрамши! Ты мне коньяк проиграла? Ничего себе — допустим! Этот колобок у меня пять месяцев жил-поживал, добра наживал, пока с тобой вместе на улицу не выкатился! Вот что, подруга. Звони. Кому-кому, Семен Абрамычу. Приедет, куда он денется! Не забудь сказать, чтоб горючее захватил. В завязке он? Ради такого случая — развяжется. Ну всё, я побежала. Телефон ты знаешь. Да! Сене — ни слова. Поглядим, как он тут выпутываться будет. Дай я тебя в щечку. Ммммм. Ой, Ириша. Как интересно!

Я, художник, без пяти минут гений, летел на аэрофлотовских крыльях любви к предмету моей заочной страсти — городу Большого Яблока. Он встретил меня румяным манхэттенским бочком, игравшим в лучах закатного солнца, но вот спустя каких-нибудь три года я вынужден признать: этот город оказался мне не по зубам. Не я его — он меня пожевал и выплюнул. И где я теперь со своими амбициями, с нераспроданными картинами, с невыплаченной арендной платой за четыре месяца? В Шипсхед Бэй, где ж еще. Там, где такие же, как ты, высокомерные неудачники, не признающие в тебе соотечественника, бродят по берегу или часами пялятся на вечерний залив — этот праздничный торт со свечами, на который мы можем только облизываться. Вчера один такой, на променаде, потрошил урну — мог ли я не узнать характерного шороха? — но когда я неожиданно вынырнул из-за кустов, что я увидел? Этот тип, который печатал стихи в светлом «Завтра», прежде чем оказаться в мрачном сегодня, уткнулся в газету. При лунном свете, чтоб я сдох. Хотя мне-то что? Здесь каждый сходит с ума как умеет, а кто не умеет, того быстро научат. Нью-Йорк — город помешанных, главный дурдом, но политкорректным туземцам больше нравится слово «прибежище» или «пристанище». Здесь запросто разгуливают психи со справкой, но основная масса живет чинно и благородно с диагнозом «депрессия» во всех ее стадиях и разновидностях. Эти люди чистят зубы флоссом, улыбаются клиентам, превышают скорость в разумных пределах и изредка даже достигают главной цели жизни, которую глянцевые журналы давно определили словом «оргазм». Но раз в неделю, как часы, они сидят в роскошной приемной с умиротворяющими эстампами Эндрю Уайесса на стенах, в мягких кожаных креслах в ожидании священнодействия под названием «сеанс», прикрываясь этими самыми глянцевыми журналами и исподтишка изучая таких же особей, респектабельных и невозмутимых.

Во время моего первого и последнего визита к псих-врачу я так, это уж точно, не выглядел. Хотя бы потому, что сотни баксов, вырученных за картину, могло мне элементарно не хватить. Эти шринки шинкуют «капусту», только подноси. «Должно хватить, — заверил меня Эдди. — К эмигрантам из Восточной Европы у него слабость. Жена у него чешка, в смысле венгерка». — «Так чешка или венгерка?» — «А разве это не одно и то же?» Пришлось выучить с десяток слов на двух языках — я должен был, кровь из носу, произвести хорошее впечатление. Между нами, я уже дошел до ручки. Это был мой последний шанс. Вообще-то в это выворачивание души наизнанку, которое честнее было бы назвать выворачиванием карманов, я верил, как в загробную жизнь. Но тот же Эдди клялся и божился, что доктор Шорт вытащил его буквально с того света. Бедняга Эдди свихнулся на русских ракетах. Он был убежден, что все начнется с Нью-Йорка. Он прятался в подвалах домов, но нигде не чувствовал себя в безопасности. Совершая вынужденные короткие перебежки, он мчался, прикрыв голову газеткой и петляя как заяц. Всех ньюйоркцев, ежедневно подвергавших себя смертельной опасности, Эдди считал законченными шизами. Вскоре после нашего знакомства его фобия перешла в новую фазу. В результате математических расчетов Эдди пришел к выводу, что никакой подвал от ядерного взрыва его не спасет, а значит, надо зарываться глубже. Таким идеальным бункером представлялась ему подземка, где, как он выяснил, уже проживала половина Нью-Йорка. В этих катакомбах Эдди окончательно сгинул, завещав меня доктору Шорту.

Доктор был чем-то похож на Уильяма Хёрта в роли психиатра, который разрывается между двумя чокнутыми сестричками. Такой выпускник престижного университета в интеллигентных золотых очках — перелопатил гору умных книжек, а теперь подгоняет под них живых людей. И все же он мне скорее понравился. Он не стал набивать себе цену, рассказывая о благодарных пациентах в Лапландии и на Мадагаскаре. Он предложил мне настоящий кофе вместо бурды, которую принято давать в подобных заведениях, и буднично так, не давя на психику, спросил: «Ее зовут?..» Наверно, на лбу у меня прочел или случайно в «яблочко» попал. Почему-то мне сразу захотелось выложить ему все как на блюдечке.

— Если бы я знал, как ее зовут, я бы здесь не сидел. Я бы открыл телефонный справочник и через час купался в «дельте Амазонки», вместо того чтобы устраивать душевный стриптиз перед умником с гарвардским дипломом.

— Принстонским, — поправил он меня с грустной улыбкой.

— Час от часу не легче. Могу себе представить, сколько лапши на уши вы навешиваете своим клиентам. Доктор Ф. отдыхает. Хочу сразу предупредить, со мной можете не стараться. Зонтики мне снятся только после дождичка по четвергам.

— Я надеюсь, за консультацию вы недорого берете?

Он мне нравился. Я в нем угадал родственную душу. Мы еще не копнули вглубь, но я пятой точкой почувствовал: вот кто мне нужен. Интересно, да?

— Для вас, — говорю, — бесплатно. Ммм. Кофе у вас — не фуфло.

— Я тоже должен сделать вам комплимент. Для эмигранта вы неплохо освоили местный жаргон.

— Вообще-то я себя эмигрантом не считаю. Художники народ беспаспортный. Поставил под картиной закорючку — вот и виза.

Он одобрительно покивал со своей печальной улыбкой:

— Хорошая философия, мистер Касовский, но ее опровергает ваш акцент.

Тут я ему выдаю из моего запасника. По-чешски — никакой реакции. По-венгерски — не врубается. Иду ва-банк:

— Ваша жена откуда родом будет?

— Из Израиля, а что?

Жаль, что Эдди не оказалось рядом. Все-таки у него было развито чувство опасности, пусть он и ошибался в деталях.

— Куш ин тохес, — вспомнил я слова, которые часто выкрикивают мальчишки у меня под окном. Что-то вроде «кушать подано» по-еврейски. В глазах у Шорта я с облегчением отметил признаки узнавания.

— Вообще-то к Израилю это не имеет прямого отношения, — развеял он мои надежды. — Но в Нью-Йорке, в творческих кругах, это выражение, кажется, пользуется успехом.

— Насчет творческих — не знаю, а в уличных — точно. От Краун-Хайтс до Шипсхед Бэй.

— В Шипсхед Бэй вы ездите закаты писать?

— Закаты плохо идут. А что, вы знаете эти места?

— Пару раз выбирались туда с женой.

— Там есть парковка на отшибе. Я оставляю там свой битый «олдс», кроссовки вешаю на шею, и — вперед! Когда-то шлепал по Финскому заливу, теперь здесь. Мне иногда кажется, что я так пешочком в Америку за славой прикандехал. Ладно, как говорят у нас в России, не будем о грустном. Короче. Сначала я увидел красный «феррари». Каюсь, не удержался. Рядом никого не было, и я погладил его по бамперу. Верный симптом, да?

— Продолжайте.

— Хотите сказать, по мне не видно, что я ку-ку? Маскируемся. По вашему лицу тоже ведь не скажешь, а со скрепочкой вон что выделываете.

Шорт уставился на свои бегающие пальцы — он перекатывал между ними канцелярскую скрепку с ловкостью фокусника. Ага, подумал я. Наш человек. На секунду он поднес скрепку к свету, словно желая удостовериться в ее полной безвредности, а потом переложил в другую руку и устроил такую круговерть, что у меня зарябило в глазах.

— Надо думать, вы пришли ко мне поговорить не о скрепочке, — сказал он беззлобно, пропустив мимо ушей очередную мою выходку.

— Продолжаю. Вот уж не думал, что вам это будет интересно. На пляже я поискал глазами владельца, но берег казался безлюдным. Я по обыкновению разулся, повесил кроссовки на шею и зашлепал по воде. Знаете, за что я люблю ночное море? За однолюбство. Днем это такой котенок: ко всем ластится, со всеми заигрывает. А ночью — нет. Ночью оно принадлежит тебе со всеми потрохами. Ты входишь в него — по колено, по пояс, по грудь и наконец весь погружаешься в это живое тепло, в черное первобытное лоно, чтобы уменьшиться до размеров одноклеточного существа. Знакомые мотивы? Для вас стараюсь. Вообще-то я в море ни ногой, очень надо вариться в медузьей каше, да еще когда на тебя пялятся внаглую. Она стояла под деревом. Я сначала даже не понял, что это не мужчина. Просто пошел сказать, что здесь могут запросто оставить без колес. Даже фразу заготовил: «Это вы, дружище, оставили там на съедение свою красотку?» А потом увидел, кто это, и все слова вылетели из головы. Стою как дурак. Так ничего и не придумав, повернул обратно. Иду и вдруг понимаю, что она идет за мной. Не приближаясь и не отставая. Что называется, держит дистанцию. Я не испугался, а чего мне было пугаться, но сердце заколотилось, как у черта перед причастием. Обернуться нельзя и терпеть нету мочи. Перед лестницей останавливаюсь, чтобы надеть кроссовки. Она тоже остановилась, ждет. Я почему понял: у нее было такое шуршащее платье, за версту слышно. А туфли она, наверно, сняла. Иду я к машине, а где-то рядом — шорх-шорх. Но я уже взял себя в руки. На прощание даже фарами ей посигналил, и она мне в ответ.

Доктор меня внимательно слушал. Он умел слушать. В Нью-Йорке это большая редкость. Здесь человек как научился говорить в десять месяцев, так уже до смерти рот не закрывает. Пока из тебя слова сыплются, ты вроде как существуешь, кто-то, глядишь, остановился послушать этот бред, но стоит только замолчать — все, тебя нет. Вы посмотрите на всех этих рэпперов, лоточников, уличных проповедников — у них же язык без костей. Надо успокоить Эдди: Нью-Йорку бомба не грозит, просто когда-нибудь этот город заговорит себя вусмерть.

— И это всё? — после затянувшейся паузы спросил меня Шорт.

— Почти. Минут через пять я засек ее на светофоре. Я ждал левого поворота, а она стояла в правом ряду, третья сзади. Я снова посигналил ей фарами, повернул на Брайтон Бич и окончательно потерял ее из виду. Банально, правда? У меня в запасе таких историй больше, чем у вас джокеров в колоде. Вы уже поняли, с женщинами я двух слов связать не могу. Мне надо было родиться глухонемым. Вы случайно не знаете, как они соблазняют девушек? Может, так? — Я выставил мизинец и поманил им невидимую особу. — Я думаю, у них с этим без проблем. А тут говоришь — как по минному полю идешь. Одно неверное слово — и ты в кювете.

— Мне кажется, вы что-то недоговариваете, — прервал он мою лирику.

— Разве? Дайте вспомнить. Я прижался к обочине, возле дома напротив, и не успел я вытащить ключ из зажигания, как у меня за спиной вырос красный «феррари». А дальше. сейчас я вас повеселю. Выхожу я из машины, пересекаю улицу и открываю своим ключом замок. Она, естественно, отстала, а я, как швейцар, держу дверь нараспашку. Наконец, шурша своими шелковыми юбками, она проходит в дом. Но дальше ни-ни. А я ничего понять не могу. Тупой как валенок. Она же здесь в первый раз! Вы даже не улыбнулись. С юмором туго? Ну ладно. Там лестница узкая, я кое-как протиснулся и показываю ей дорогу. Свою гарсоньеру я вам описывать не буду, это не для слабых нервов. Ума у меня хватило — свет только в ванной зажечь. Она пошла на себя взглянуть, а я давай наводить марафет. Ха-ха. У Эдди в подземке наверняка порядка больше. И тут она выходит — голая! Протягивает мне руку: дескать, веди. А как вести, когда меня трясет! У меня ведь, кроме старой натурщицы с обвислыми грудями в Питере и дешевых шлюх на Брайтоне, никого, считайте, не было. А тут. это чудо из пруда. Вы мне не поверите, но я до самого конца не понимал, зачем она за мной последовала. Судите сами. Включает она торшер и спокойно так прогуливается вдоль стен с картинами. Вернисаж в галерее Нахамкина! У меня вот такие шары. Ножки, грудь, волосы, такого не бывает. Ну, что я вам буду рассказывать? Классика. И эта женщина стоит перед моей картинкой, как перед иконой! Молчите? Да, это не по вашей части. Ваш конек — танец маленьких лебедей из беспокойных снов подростка. А все очень просто: она меня разглядывала. Вам не понять. У вас все тип-топ — жена, детишки и девять ярдов в придачу. А для меня это. долой позорное прошлое! Ничего не было — ни чумовых родителей со спец-пайком, ни института, откуда меня поперли, ни уток «Проктор энд Гэмбл» из-под лежачих больных, ни этого чердака с крысами. Жизнь только начинается! Я ей интересен! Пять минут, две минуты, неважно. У вас, конечно, не курят?

— Курите, — он поставил передо мной бронзового тигра с ощеренной пастью.

Я достал пачку «Кэмела», к которому пристрастился еще в Союзе.

Шорт, откинувшись в кресле, смотрел на меня с каким-то жадным любопытством. Так, наверно, лилипуты смотрели на Гулливера, прикидывая в уме, какой же должна быть женщина, чтобы удовлетворить это чудовище! Он даже забыл про свою скрепку. Точнее, она дематериализовалась, исчезла по-английски.

— И чем же закончился этот. вернисаж?

— Я понимаю вашу озабоченность, доктор Шорт, и спешу вас успокоить. Все кончилось хорошо. Я же сказал — так не бывает. Только.

— Только? — подхватил он, подаваясь вперед, ну прямо как следователь, который ловит тебя на случайном проколе.

— Да нет, ерунда. Просто мы с ней за все это время двух слов не сказали. Вообразите, я не знаю, как звучит ее голос! — тут я невольно рассмеялся. — То есть знаю. стоны и все такое. но ведь это, согласитесь, разные вещи.

— Вы хотите сказать, что она от вас ушла, не поинтересовавшись, как вас зовут? Не назвав себя? Не договорившись о новой встрече?

Я только головой мотаю, а он смотрит на меня, как на круглого идиота. На его месте я смотрел бы так же. Спрашивается в задаче: за какой дыркой от бублика я к нему притащился? Чтобы выслушивать дурацкие вопросы? Или поплакаться в его атласную жилетку? Как будто от этого что-то изменится.

— И больше вы ее не видели? — произнес он с неподражаемой иронией. Я молчал, взвешивая на ладони бронзового тигра. У меня было сильное желание шарахнуть этим тигром по модным очечкам. — Жар-птица улетела, но что-то ведь после нее осталось? Заколка в ванной? Рыжий волос на подушке?

— Почему обязательно рыжий?

— Я не угадал?

— Допустим, угадали. Какое это имеет значение?

— Не скажите. Уже что-то. Вы же художник. Один золотой волосок, и вы сможете создать свою обнаженную Маху. Причем гораздо лучше подлинника.

— Вы так считаете?

— Молодой человек, не гневите Бога. Провести час в раю и даже не заплатить за удовольствие! А теперь представьте, что было бы, если бы ваше чудо из пруда подзадержалось. Вам бы пришлось переквалифицироваться в психиатры.

— В психиатры?

— Не скромничайте, вы неплохо подкованы. О живописи, разумеется, пришлось бы забыть. Лет на десять, как минимум, пока не получите диплом. принстонского университета. Что еще? Двухэтажный дом на Кони-Айленд, шикарный офис там же, сумасшедшая арендная плата, бешеные налоги, раз в два года новая машина, для нее, во всяком случае, ну и по мелочи — массажистка, косметолог, личный тренер. я вас не утомил? Тогда продолжим. Она не моет после себя зубную щетку — может, это у нее наследственное. Конечно, чего проще, отправить грязную щетку в мусорную корзину, но это грозит маленьким скандалом. Кстати, о скандалах. Они так же неподдельны, как цвет ее волос. Поздно пришел. Рано пришел. Не позвонил с работы. Достал своими звонками. Но особенно плодотворны вечеринки. Я не знала, что тебе нравятся брюнетки. Хорошо потанцевали? Я не удивлюсь, если тебе пришлют счет за аборт. Эти пассажи, для большего эффекта, исполняются по ночам, так что двойная доза аспирина на сон грядущий вам обеспечена. Я что-то забыл? Ах, да. Мальдивы, Сейшелы, Багамы, но это так, к слову.

— Всё?

— Какой взгляд! Скрепочкой побаловаться не желаете? Это, мистер Касовский, жизнь. Нормальная семейная жизнь.

— Веселенькая перспектива.

— А я о чем. Теперь вы понимаете, как вам повезло? Сняли пенки, и никакой головной боли! Идите и благодарите судьбу.

— Но я хочу.

— Чего?

— Не знаю. Я себе места не нахожу. Она живет в этом городе, ездит по тем же улицам, покупает бэйглы там, где за минуту до нее мог быть я. От этих мыслей можно свихнуться! Вы посмотрите на меня внимательно. Я не работаю. Я не сплю. Чем я занимаюсь? Я прочесываю кварталы лучше любого патруля. Вот только два раза в столб въезжал. По-вашему, это как?

— Лучше в столб.

Я бросил тигру в пасть бычок и закурил вторую. Умом я понимал: Шорт прав на все двести, но от такой арифметики мне стало совсем тошно. И за этим я к нему пришел? До того протрезветь, что самому себе хочется в морду плюнуть? Я ему так сказал:

— Вы все замечательно обрисовали, прямо как с натуры, я с вами спорить не собираюсь. Наверное, вам виднее. Но на радостях петь чижиком, что жив остался, это уж извините. Мне, ей-богу, было бы легче один раз ее увидеть, да просто услышать ее голос, а там хоть трава не расти. По крайней мере я должен убедиться, что это было! Что это не плод моего расстроенного воображения!

В ответ он промычал что-то нечленораздельное. Тут на столе загудел селектор.

— Да? — сказал он в микрофон.

— Доктор Шорт, — раздался несколько растерянный голос секретарши, — к вам.

— Это я, — бесцеремонно вклинился другой женский голос, довольно, я бы сказал, противный.

Шорт поморщился:

— Вообще-то у меня пациент.

Но дверь уже распахнулась, и я увидел ее. Лиловые губы, как у утопленницы. Шляпка, в каких в начале века щеголяли девицы из «Фоли Бержер». Я вскочил и чуть не бросился к ней навстречу, но она остановила меня ледяным взглядом. Шорт встал из-за стола:

— Знакомьтесь. Мистер Касовский. А это моя жена.