Фильтрационный лагерь для иммигрантов в Камосаки. Сержант иммиграционной полиции Куросима только что проводил своего подследственного в помещение на втором этаже первого корпуса.

Лагерный надзиратель Соратани, лязгнув замком, запер железную решётчатую дверь и похлопал Куросиму по плечу. Потом сдвинул на затылок фуражку и, поигрывая ключами, насмешливо спросил:

— Ну как, всё без толку?

Куросима не ответил. Он вслушивался в унылые шаги — словно какой-то зверь брёл в свою конуру. Шаркающие звуки, удаляясь по коридору, вдоль которого тянулись камеры, становились всё тише и вдруг смолкли, будто утонув в послеполуденном зное.

— Поручил бы его мне, у меня бы он в два счёта раскололся, — сдавленно засмеялся Соратани. — Я-то вижу, что это за птица…

Два года назад они с Куросимой окончили курсы усовершенствования полицейских и начали работать тут, в лагере. Куросима за это время успел стать сержантом полиции, ему поручалась следственная работа и разбор жалоб лагерных заключённых. А Соратани дальше надзирателя в чине ефрейтора так и не пошёл. Поэтому он не просто завидовал Куросиме и соперничал с ним, но люто его ненавидел.

— Видишь, говоришь? — переспросил Куросима.

— Вижу.

Соратани удалился в вахтёрскую будку и вернулся оттуда с карточкой. Щёлкнув по ней пальцем, он протянул её Куросиме.

Куросима отвечал за второй этаж, где помещались азиаты, главным образом китайцы, и наизусть знал содержание карточек, заведённых на каждого из его подопечных. Текст он составил сам. На карточке, которую подал ему Соратани, значилось: «Фамилия, имя — Омура Фукуо. Подданство — неизвестно. Возраст, место рождения, прочие биографические данные — не установлены».

Затем следовал пункт о нарушении закона. Такого-то числа такого-то месяца нелегально пробрался на голландский пароход «Марена» в Бангкоке. Такого-то числа того же месяца нелегально высадился в порту Иокогама. Согласно устным показаниям членов команды «Марены» ко времени их отплытия из Бангкока туда нахлынуло много пострадавших от войны беженцев из глубинных пунктов бассейна реки Меконг. Можно предполагать, что данное лицо является одним из этих беженцев. Всё остальное неизвестно».

Куросима лишь мельком глянул на карточку и не стал читать.

— Подходит под все пункты двадцать четвёртой статьи приказа Главного управления по делам въезда и выезда из страны, — презрительно усмехнулся Соратани.

— Статьёй предусмотрено, что без наличия действительного заграничном паспорта либо удостоверения личности члена судовой команды, или экипажа самолёта — иностранец не имеет права въезда в нашу страну, и лицо, нарушившее этот закон, конечно…

— Э, — перебил Соратани, — ты ссылаешься на первый пункт? Это каждый школьник знает. По этому пункту нарушитель может быть выдворен из страны в административном порядке, не так ли? Но ведь этот тип не имеет подданства. Куда ты его вышлешь? А он хочет иммигрировать к нам. Он решил во что бы то ни стало проникнуть в Японию.

— Какой же вывод?

— А вот какой. В четвёртом пункте двадцать четвёртой статьи имеется параграф в отношении лиц, замышляющих или добивающихся ликвидации японской конституции или свержения правительства, созданного на основе этой конституции, а также лиц, которые участвуют в политических партиях и других организациях, добивающихся осуществления указанных подрывных целей. Ты что, забыл?

Куросима вытаращил глаза:

— Да, но где же доказательства?

— Доказательств пока нет. Но хоть и нет доказательств… В четвёртом пункте двадцать четвёртой статьи также сказано: лица, которых министр юстиции считает виновными в действиях, наносящих ущерб общественному спокойствию или государственным интересам Японии…

— И ты думаешь, что Омура…

— Китайский коммунистический шпион, — Соратани понизил голос до угрожающего шёпота.

— Не торопись с выводами, — сказал Куросима и поглядел через проволочную сетку на заросший бурьяном внутренний двор, где была площадка для прогулок заключённых. — Не забудь, что мы дипломаты переднего края обороны. Передать в юридические инстанции дело по подозрению в шпионаже не так-то просто.

— Значит, ты себя мнишь дипломатом переднего края? Ишь, куда махнул! Что ж, шпионам такое только на руку.

Соратани круто повернулся, показав спину, усыпанную перхотью, и широким шагом направился в будку. Провожая его взглядом, Куросима ощущал неотвязное смутное беспокойство.

Четвёртый пункт двадцать четвёртой статьи, несомненно, касается иностранцев, нелегально проживающих в стране. Что же до лиц, незаконно прибывающих в страну, то к ним могут быть применены меры, предусмотренные только пунктом первым. Ну, а когда у человека нет подданства и его некуда выдворить?.. Да, возможно, Соратани прав. Кто его знает, может, с ним и поступят так, как предполагает Соратани…

И выдворить его некуда, и разрешить ему въезд в страну нет сейчас никаких оснований. Правда, по существующим правилам, можно возложить ответственность на голландскую пароходную компанию, которой принадлежит «Марена». Пусть компания за свой счёт вывозит его куда-нибудь за пределы Японии. Только бы нашлась страна, которая согласится его принять. А если такой страны не найдётся? Что тогда?..

Странно. Давно ничто так не тяготило Куросиму, как эта история. Вот уже неделя, как ему поручили следствие по делу нелегально прибывшего в страну человека, который называет себя японским именем Фукуо Омура. Чей он подданный? Что за человек? С какой целью он тайно сел на пароход и прибыл в Японию?..

Прошла уже целая неделя, а Куросима до сих пор ничего не выяснил. Одно непреложно: сам Фукуо Омура называет себя японцем.

Говорил он только по-китайски, но настаивал:

— Японец возвращается в Японию. Разве это запрещено?

На курсах усовершенствования Куросиму немного учили китайскому. И он понял слова подследственного. Неожиданно, перейдя на японский, он спросил:

— А есть у тебя доказательства, что ты японец?

Омура, насупясь, молчал. Куросима продолжал по-китайски:

— Где ты жил раньше?

— Я был в Таиланде, — отвечал Омура.

— А до Таиланда?

— В Китае.

Куросима попробовал резко изменить содержание допроса:

— Который сейчас год по японскому летосчислению?

— Кажется, шестнадцатый год Сева[1], — ответил Омура, хотя на самом деле шёл уже тридцать шестой.

— Какой же ты японец! — заорал по-японски Куросима.

Поняв, что его ругают, Омура, точно обиженная девочка, спрятал лицо в широкие ладони, жалобно заскулил и затрясся. Куросима спросил, почему он плачет, и Омура, подняв мокрое лицо, ответил, что не понимает, когда с ним говорят не по-китайски, и ему это больно.

На все остальные вопросы заключённый тупо твердил «не знаю» или «не помню».

Окружённые синевой тяжёлые, точно свинцовые, веки прикрывали его глаза. Взгляд, казалось, нащупывая что-то, блуждал вдали. Странное чувство испытал Куросима, всматриваясь в скорбное лицо, похожее на маску мертвеца. Будто между ним и этим человеком вдруг выросла незримая стена, а за ней скрывалась какая-то тайна.

Когда Омуру под конвоем доставили из Иокогамы в лагерь, из-за длинных волос и бороды он походил на чуждого мирской суете буддийского монаха, которому давно перевалило за сорок. Потом его постригли и побрили, и оказалось, что ему можно дать не больше тридцати, а то и двадцати лет. Держался он по-детски наивно, словно глуповатый парень из глухой деревни.

Ему выдали белую синтетическую рубашку и старые синие штаны, но он был высок, и короткая одежда придавала ему ещё более странный и комичный вид.

Иногда среди допроса он вдруг поднимал веки и устремлял взгляд в сторону Куросимы. Но в глаза ему не смотрел, а сверлил взглядом лоб допрашивающего. В эти мгновения Куросиму охватывало неприятное ощущение, будто Омура пытается проникнуть в его мысли.

Чтобы запугать Омуру, Куросима зло смотрел на него, но тот оставался спокоен. Выражение его лица было рассеянное, безразличное, глуповатое.

— Ну и актёр, но ничего, я ещё выведу его на чистую воду! — в отчаянии воскликнул Куросима под конец первого допроса.

С этого времени он ежедневно вызывал на допрос Фукуо Омуру и доставлял его назад в помещение, отведённое для китайцев на втором этаже первого корпуса.

— Господин начальник! У меня к вам просьба… — говорил Куросима, стоя перед столом начальника отделения Итинари.

— Что такое, Куросима? Чем это ты так озабочен?

Начальник отделения Итинари приветливо улыбнулся Куросиме. Лицо у него было полноватое, спокойное и улыбчивое.

До военного поражения Японии Итинари служил секретарём второго класса Японского генерального консульства в Циндао. После войны его зачислили по центральному ведомству послевоенных контактов. Когда же это ведомство после сокращения штатов упразднили, он оказался под угрозой безработицы. Но, к счастью Итинари, в это время Главное управление по делам въезда и выезда из страны, входившее в то время в систему министерства иностранных дел в Камосаки, создало фильтрационный лагерь для нарушителей закона о въезде в страну, и его перевели сюда на работу. Он был оппортунист и придерживался принципа «мир любой ценой», но временами проявлял непреклонность, свойственную опытным, видавшим виды чиновникам.

Проведя рукой по пуговицам на кителе — все ли застёгнуты? — Куросима сказал:

— Речь идёт о деле Фукуо Омуры. Нельзя ли использовать прессу?

— Использовал, прессу?

— Да. Я считаю, что Омура неспроста выдаёт себя за японца. Тут наверняка кроется какая-то тайна. Если напечатать о нём заметку, возможно, кто-нибудь на неё отзовётся.

— Хм! Мысль очень интересная…

Пропустив мимо ушей половину того, что говорил Куросима, начальник отделения Итинари поднялся. Оказалось, что он просто решил прикрыть заднюю стеклянную дверь. Затем снова уселся за стол, на котором сколотой пачкой лежали неподписанные бумаги. Но они, видно, мало его волновали. Он взялся за расстёгнутый ворот рубашки и стал её потряхивать:

— Чертовски жарко, тут уж ничего не поделаешь… Но очень воняет, с каждым днём всё сильней. Прямо не знаю, что делать. На втором этаже первого корпуса народ смирный, эти всё стерпят. А вот на первом — европейцы и американцы. Боюсь, как бы они шума не подняли, а?

— Пока как будто нет особых признаков недовольства — помолчав, ответил Куросима, ожидавший совсем другого разговора. — Староста Дерек умеет их сдерживать.

Скверный запах был целой проблемой. Лагерь расположен на полпути между Иокогамой и Токио — в городе Камосаки, помещавшемся на осушенной территории Токийской бухты. За последние два-три года Камосаки бурно развивался как крупный центр нефтяной химии. В самом центре громадного участка, выходящего, с одной стороны к пустынному побережью с волноломом, а с другой — примыкающего к обширным, в человеческий рост тростниковым зарослям, сначала выросли прямоугольные корпуса. Затем, пожирая окружающее пространство, их плотным кольцом обступили серебряного цвета резервуары цилиндрической и сферической формы.

Днём заводской дым и шум ещё можно стерпеть. Но вот наступает вечер, и в тёмное небо врываются языки оранжевого адского пламени и столбы голубого дыма: Земля остывает, и воздух становится неподвижным, пустым и вязким. И, смешавшись с запахами отходов химического производства, сбрасываемых в канал Камосаки, испарения липкой пеленой окутывают лагерь, а тошнотворный запах не то тухлых яиц, не то прелого лука становится нестерпимым.

Тогда заключённые пытаются открыть окна и поднимают шум. Китайцы на втором этаже первого, корпуса (большинство из них добивается разрешения на право проживания в стране) и заключённые, размещённые но одиночкам второго корпуса, ведут себя спокойно. Но европейцы и американцы с первого этажа, среди которых незадачливые матросы, опоздавшие к отплытию судов, и подозрительные туристы, загостившиеся в Японии и просрочившие визы, доставляют начальству много неприятных минут.

— Эй! Снесите к чёрту этот обезьянник! — кричат они. Они требовали, чтобы лагерь разрушили, а их перевели в какую-нибудь приличную гостиницу.

Здоровенные парни, похожие на карикатурных Плутонов[2], гремели койками, громыхали проволочными сетками на окнах и громко топали, поднимая дикий шум. Под свист и брань они хором скандировали, сотрясая стены: «Обезьянник! Обезьянник! Обезьянник!»

Четверо или пятеро ночных охранников вместе с надзирателями с трудом водворяли тишину.

— …Кочегар Дерек, — возразил Итинари, — человек хороший и к тому же силач, но умом не блещет. Если они и его втянут, дело добром не кончится.

— Думаю, что пока всё в порядке, — сказал Куросима. — Делать им нечего, вот они и развлекаются…

Куросиме хотелось поскорей вернуться к делу Фукуо Омуры.

— Да, но если они выломают железные двери, придётся и нам прибегнуть к силе… А если мы применим силу, иностранные консульства в Японии поднимут шум. Выйдет международный скандал. Чего доброго, дело кончится национальным позором: всё наше государство, станут называть обезьянником!

Коротконогий, пухленький начальник отделения, явно озабоченный возможной неприятностью, беспокойно поворачивался на вращающемся кресле.

— О каком национальном позоре может идти речь! — раздражённо заговорил Куросима. — Чего тут бояться! Ну и пусть обезьянник! В конце концов, сами-то мы как живём?..

Действительно, дом для персонала находился рядом с заводскими корпусами. И на долю его жильцов приходилось не меньше отвратительных, запахов, дыма и шума, чем на долю обитателей лагеря. Не говоря уже о внешнем виде, и по внутреннему своему устройству разделённый на клетушки дом для персонала, добрая половина которого имела семьи, вполне заслуживал названия «обезьянник». Заводской дом, занимавший площадь в 413 квадратных метров, был сейсмостойким и огнестойким сооружением из бетонных плит. Внешне дом этот даже чем-то походил на санаторий. Рядом с ним жилище лагерных служащих казалось грязным бараком в шахтёрском посёлке.

Куросима подумал, с какой радостью он и сам бы хлопнул дверью этого барака, где он занимал холостяцкую комнатушку, и крикнул бы: «Снесите к чёрту этот обезьянник!» Заключённые жаловались, что дождь, попадая в щели бетонной крыши, стекает по стенам, ну, а барак Куросимы в тайфун того и гляди вообще развалится.

— Дело в том, дорогой мой, — как ни в чём не бывало продолжал начальник отделения, — что их нужно успокоить. Прежде всего — спокойствие. Конечно, наше правительство не приглашало их к себе в гости. И у нас здесь не резиденция для, приёма иностранных гостей. Тем не менее, это и не тюрьма. Мы административный орган, имеющий своей целью нормальными средствами помогать осуществлению контроля за въездом иностранцев в нашу страну. Или, как деликатно выражается начальник лагеря, мы своего рода вокзал, где иностранцы ожидают отплытия пароходов. Точнее, принадлежащая государству третьеразрядная гостиница при таком вокзале. Мы административные чиновники и в то же время обслуживающий персонал… Поэтому слоёные условия жизни здесь — это немалая наша забота. Мы уже вступили в переговоры с заводом. Исследуется вопрос об усовершенствовании защитного оборудования: газоуловителей и т. п. Но дело упирается в ограниченный бюджет. Так или иначе, с маху ничего не делается. Всюду осложнения. Теперь, скажи на милость, кто же, если он себе не враг, добровольно согласится на то, чтобы в газете написали о беспорядке и его доме? — Наконец-то Итинари вернулся к главному вопросу.

«Вон куда ты гнёшь», — подумал Куросима, но вслух сказал:

— Да, если так рассуждать…

— Это касается и дела Фукуо Омуры, — продолжал начальник отделения. — Я не только опасаюсь, что газеты пронюхают о недовольстве в лагере. С этим бы ещё можно смириться. Но если мы объявим в газете, что у нас находится человек без подданства и неизвестно, кто он и откуда, а потом выяснится, что это японский переселенец во втором или третьем поколении и гражданин Америки, — что тогда? Тогда получится, что мы оскорбили в печати американского гражданина! И начнётся: как у нас в стране отнеслись к этому Омуре и прочее, прочее… Уж лучше помалкивать.

— Господин начальник! Да ведь это разные вещи! Воспользоваться средствами массовой информации, чтобы установить личность человека, нелегально проникшего в страну, вовсе не значит расписаться в своей несостоятельности.

Куросима неприязненно глянул на начальника отделения. А тот, отводя взгляд в сторону, потирал подлокотники вращающегося кресла.

— Господин начальник! — повторил Куросима. — Ведь это действенная мера! Неужели вы считаете её неподходящей?

— Действенная или нет — это ещё надо проверить…

— Я уверен в успехе! Прошу вас, согласитесь!

Куросима вытянулся и склонил голову.

— Ладно, — словно идя ва-банк, вздохнул Итинари, — если уж ты так уверен, попробуем. Завтра у нас будет начальник отдела из газеты «Дайтокё» Поговорю с ним и об этом.

Заметка о Фукуо Омуре, напечатанная в вечернем выпуске газеты «Дайтокё», вызвала неожиданно быстрый отклик на следующее же утро. Когда из бюро пропусков позвонили, что к Омуре явился посетитель, Куросима ушам своим не поверил. Зайдя в бюро, он удивился ещё больше. Перед ним стояла молоденькая женщина.

— Это вы хотите повидаться с Фукуо Омурой? — спросил он её.

— Да, — натянуто улыбнулась женщина.

Она не была красавицей, но у неё были большие глаза, красиво очерченные губы, миловидное и умное лицо.

В шёлковом платье, тонкая и изящная, она вместе с тем выглядела здоровой и крепкой.

— Хм… А какое отношение вы имеете к Омуре?

— Пока я его не увижу, не могу сказать.

Женщина испытующе смотрела на Куросиму. Она была в новеньких туфлях на высоких каблуках, и чувствовалось что ей стоит известных усилий держаться прямо и свободно.

— Пока не увидите? — удивлённо переспросил Куросима.

— Да, пока не увижу. И фотография в газете не очень ясная, да и вообще я не уверена, что узнаю его. Моего старшего брата звали Кадзуо Омура. Я не видела его с тех пор, как поступила в начальную школу. Мать, последняя из родных, в прошлом году умерла. Подробностей я не знаю, знаю только, что по официальному извещению брат при отводе наших войск из Бирмы погиб в бою. Он был рядовым солдатом, пехотинцем. Однако прах его нам не прислали… Потом один его старый фронтовой товарищ сообщил нам, что он якобы бежал в Таиланд и, возможно, жив. Поэтому, когда я прочитала заметку в газете, я и подумала, а вдруг он…

— Печально, — отозвался Куросима, — но, к сожалению, находящийся у нас Фукуо Омура ни слова не говорит по-японски.

— Находясь долгое время среди чужеземцев, он, возможно, просто забыл родной язык, — улыбнулась женщина, словно ожидала этого вопроса.

— Да, но он говорит только по-китайски.

— Только по-китайски? — Тень озабоченности легла на лицо женщины.

Куросима посочувствовал ей: в газете указывалось только, что он не говорит по-японски, а на каком языке говорит, сказано не было. Женщина быстро справилась с замешательством и сказала:

— Но ведь до бирманского фронта брат долгое время находился на передовой в Северном Китае. Кроме того, кажется, и в Таиланде много китайцев. Может, он жил там среди китайских иммигрантов…

«В самом деле», — подумал Куросима, отступая перед настойчивостью женщины. Ему даже показалось, что её убедительные доводы приближают его к разгадке тайны.

— Пожалуй, ваше предположение не лишено оснований. Правда, ведь он говорит не только по-китайски, иногда он произносит слова, как будто похожие на бирманские.

— Ну так как, можно мне с ним повидаться? — спросила женщина и испытующе, с оттенком укоризны взглянула на Куросиму.

— Конечно, пожалуйста.

Куросима дал Фусако Омура заполнил, листок для посетителей, проводил её в приёмную и тут же отправился в первый корпус за Фукуо.

Когда он, стуча каблуками, поднимался на второй этаж первого корпуса, его вдруг охватило сомнение. Сможет ли сестра, разлучённая с братом, когда она только что начала ходить в школу, узнать его через столько лет? Независимо от того, сестра она ему или нет, любопытно поглядеть, как поведёт себя этот тюлень Омура, которого никак не раскусишь, — то ли он действительно идиот, то ли так ловко ломает комедию. Если он и в самом деле её брат, то тогда ему должно быть не меньше сорока, а он скорее похож на молодого увальня из какого-нибудь богом забытого края.

Впрочем, не время размышлять сейчас. Объяснив надзирателю в чём дело, Куросима вывел Омуру за железную дверь. Понурив голову, еле передвигая ноги, Омура побрёл за Куросимой.

Приёмной служила небольшая комната в административном корпусе, расположенная сразу направо от входа, между бюро пропусков и отделением охраны. Куросима втолкнул ничего не подозревавшего Омуру в эту комнату.

При виде его белое лицо Фусако Омура передёрнулось, как при появлении неприятного, жуткого существа. Неуклюжий, странно одетый Омура и впрямь был похож на дикаря, внезапно вынырнувшего из чащи джунглей.

«Нет, он ей не брат», — сразу почувствовал Куросима. Но тут же подумал: «Постой, да ведь это вполне естественная реакция. Сестра неожиданно встречается с братом, которого давно не видела и который сильно изменился, и ничего удивительного, если на первых порах она не испытывает к нему нежного чувства, а наоборот, даже неприязнь». Ему вспомнилась лекция одного преподавателя о психологии арестованного, слышанная им на курсах усовершенствования полицейских. Между прочим, лектор привёл одно место из Фрейда. Немецкое слово «unheimlich» — «жуткий» противоположно по смыслу слову «heimiich» — «хорошо знакомый». Префикс «un» выражает отрицание. Таким образом получается, что «незнакомое», чужое может восприниматься нами как нечто неприятное, «жуткое».

— Ну что ж, поговорите с ним, а я пока выйду. Если понадоблюсь, позовите.

Куросима решил, что лучше всего сейчас оставить их вдвоём, Фусако через плечо Фукуо Омуры благодарно кивнула ему.

Куросима вышел в коридор и стал украдкой заглядывать через дверное стекло, в приёмную. Пара, сидевшая друг против друга за круглым столом, представляла собой странное зрелище. Фусако что-то оживлённо говорила, а Фукуо Омура упорно молчал. Разинув рот, он с безучастным видом смотрел на неё. Затем внезапно, словно кукла, дёрнутая за верёвку, вскочил со стула. Неторопливо обойдя стол, он приблизился к Фусако. Неужели он, наконец, узнал в ней свою сестру? Фусако продолжала что-то сдержанно и тихо говорить, но слов Куросима не слышал, и сцена выглядела немой. И вдруг произошло нечто неожиданное. Фукуо Омура протянул длинные руки, облапил Фусако и попытался поцеловать. Это что-то не совсем было похоже на сцену радостного свидания двух близких родственников. Побледневшая как полотно Фусако отчаянно отбивалась.

Ошеломлённый Куросима, почувствовав недоброе, резко толкнул дверь, вбежал в приёмную. Подскочил к Омуре и хотел его оттащить и тут увидел, что Фусако уже почти высвободилась из грубых объятий «брата». Ловким движением она скрутила ему пальцы правой руки. Она, оказывается, прекрасно владела приёмами самозащиты.

— Надеюсь, он не очень вас испугал? — спросил её Куросима, грубо вытолкнув Омуру из приёмной. — Те, кто долго сидит в этом лагере, под конец звереют… Недаром лагерь называют обезьянником.

— Вы его всё-таки не наказывайте…

Фусако вся дрожала, но голос её звучал спокойно.

— Ну, а как вообще? — раздражённо спросил Куросима, точно на следствии. — Это он?

— Не знаю. Были бы живы родители, они бы, наверное, сразу сказали.

— Вы могли его и не узнать. Но если бы это был ваш брат, он-то должен был что-нибудь вспомнить. А он в вас увидел только женщину.

— Я бы хотела с ним ещё повидаться. Пока окончательно не выяснится…

— Да ведь дело-то, — в раздумье покачал головой Куросима, — очень сомнительное. Прежде всего, он ни капли на вас не похож. — Ему не хотелось её обескураживать, но сказать это он счёл своим долгом.

— Лица иногда очень меняются.

— Бывает, конечно, — вздохнул Куросима, оборачиваясь к высоченному Омуре, стоявшему с бесстрастным лицом в дверях приёмной, и переводя затем взгляд на возбуждённое, миловидное личико молодой женщины.

— Простите, я ещё хотела спросить, — сказала Фусако, чувствуя уступчивость Куросимы. — Какие вещи у него были с собой?

— Вещи? В его котомке лежало одно полотенце, зубная щётка, палочки для еды, мешочек с солью и буддийский молитвенник на санскрите, — перечислил Куросима вещи, принадлежавшие Омуре.

— И это всё?

— Были у него ещё деньги. Сорок таиландских бат — около семисот иен на наши деньги.

Фусако молчала.

— Да, — спохватился Куросима, — я забыл про хозяйственное мыло. Он ещё обладатель трёх кусков мыла. Хотя особой любовью к чистоте не отличается. И зачем только ему мыло?

В душе Куросимы всё больше росла злоба против Омуры. Ему была неприятна сама мысль, что эта странная личность как-то связана с Фусако.

— Хозяйственное мыло? — склонив чуть набок голову, недоверчиво, переспросила Фусако.

— Вы сомневаетесь? Больше у него ничего не было. Ничего, что подтверждало бы его японское происхождение. Если сомневаетесь, я к следующему вашему приходу могу взять со склада все его вещи и вам показать.

— Да нет, я верю… — неопределённо ответила Фусако, после чего вежливо откланялась.

Странно, но Куросиме было приятно, что, выходя из приёмной, она и не оглянулась на Омуру, стоявшего возле дверей.

Во второй половине дня явился ещё один посетитель.

На этот раз тоже женщина. Но в отличие, от Фусако Омура это была особа средних лет, с подведёнными глазами, покрытая густым слоем косметики, сквозь которую проступал пот. Она стояла в короткой жёлтой юбке, прислонясь к стойке бюро пропусков, выставив напоказ тёмные от загара голые ноги и кокетливо поглядывая по сторонам. Если бы не что-то домашнее в её облике, она была бы точь-в-точь молодящаяся дамочка из детектива, такая, каких любят показывать по телевидению.

Когда ошеломлённый Куросима задал ей тот же вопрос, что и Фусако, она, сверкнув позолоченным браслетом, поднесла ко рту руку с заграничной сигаретой, затянулась и с вызовом пустила струю дыма.

— Надеюсь всё-таки, вы мне покажете этого Фукуо Омуру? — сказала она вместо ответа.

— Да, но я хотел бы знать, какое вы имеете к нему отношение.

— Я? Я действую из чистого человеколюбия, — слащаво улыбнулась посетительница. — Хочу помочь человеку. Бедный Омура. Ведь ему некуда деться. А мы держим в Иокогаме китайский ресторанчик «Весна». Он мог бы у нас жить и прислуживать в ресторане. А для вас ведь он, наверное, только обуза? Мы так поняли из газеты.

— А кто это «мы»?

— Мы с мужем. Он китаец. И Омура ведь тоже китаец, верно? Свой своего чует. Голос крови! Муж мой очень жалеет своих соотечественников. Дело не в подданстве. Природа, она себя даёт знать.

— Не знаю, что и ответить, — сказал Куросима. — Всё не так просто. Дело в процессе расследования… Подданство этого человека мы не можем определить, но если будет окончательно установлено, что он не питает никаких враждебных намерений в отношении Японии, не исключено, что его освободят под залог. И вполне возможно, что благодаря вашему бескорыстному покровительству удастся получить подтверждение его японского подданства, на чём он так настаивает.

— Освободят под залог? — удивлённо переспросила женщина, заглядывая Куросиме в лицо и обдавая его запахом дешёвых духов и пота.

— Да. Залог в триста тысяч иен.

— Многовато… — протянула она и тут же спохватилась: — Впрочем, дело не в деньгах… Ну так как, покажете вы мне своего Омуру-сана?

Хотя она и прибавила к фамилии вежливое «сан», но говорила таким тоном, словно речь шла о покупке раба. Как ни раздражала Куросиму эта особа, он всё же решил предоставить ей свидание с Омурой.

Ведь если результаты расследования окажутся для Омуры благоприятными, станет вполне возможным его освобождение под залог. Больше того, можно рассчитывать и на то, что со временем ему даже будет выдано специальное разрешение на постоянное проживание в Японии. Пусть он человек странный, загадочный, но ведь он человек, и его нельзя полностью лишать человеческих прав. Что-нибудь для него можно сделать. Авось предложение этой женщины и пригодится. Кроме того, она, по-видимому, хорошо говорит по-китайски, и из их разговора можно будет узнать что-нибудь новое.

Куросима сделал шаг к двери, собираясь пойти за Омурой, но тут женщина повелительно окликнула его:

— Постойте, постойте! Принесите мне посмотреть заодно и его вещи!

— Вещи? Вы же пришли говорить с Омурой, а не рассматривать его вещи.

— Ну и что? Разве одно другому помешает?

Куросима с трудом удержался, так хотелось ему выставить за дверь эту наглую особу.

— Ладно, я удовлетворю ваше любопытство. Его имущество состоит из одного полотенца, зубной щётки, палочек для еды, мешочка с солью, трёх кусков хозяйственного мыла, буддийского молитвенника на санскрите… Да ещё сорока таиландских бат, — бросил Куросима и направился в первый корпус.

Это странное свидание началось. Приведённый в приёмную Фукуо Омура даже не взглянул на женщину, назвавшую себя Намиэ Лю. Молча, опустив голову и размахивая руками, он принялся расхаживать взад и вперёд по комнате. Особенно разгуливать по этой клетушке было негде. Долговязый, неуклюжий, он, скорее топтался на месте.

Куросима, тоже молча стоя у входа, наблюдал за этой парой. После взбучки, которую Омура недавно получил, он, видимо, инстинктивно боялся встречи с женщиной. Намиэ что-то быстро залопотала по-китайски. Куросиме показалось, что она часто поминает «трепанги» — неотъемлемую принадлежность китайской кухни. Может быть, она ему говорила, что он здесь, дескать, как пойманный трепанг. Омура ничего ей не отвечал и лишь изредка вскидывал голову, бросая на женщину взгляд, в котором были испуг и отказ, и снова принимался беспокойно ходить по комнате.

Вдруг Намиэ подскочила к нему, криво усмехнулась и схватила его за руку.

— Да вы успокойтесь, — проговорила она. — Вон ведь какой здоровенный! Такой за двоих может работать. — Без всякого стеснения она задрала ему рукав и с явным чувственным удовольствием стала ощупывать его мускулы.

Омура сперва замер, потом конвульсивно отдёрнул руку.

— Ничего, привыкнешь, — расхохоталась Намиэ.

— Пожалуй, хватит, — гадливо поморщившись, сказал Куросима.

— Что ж, хватит, — как ни в чём не бывало ответила женщина. Зло глянув на Куросиму, она, однако, сумела выдавить улыбку и сказала: — Я ведь действую из чистого человеколюбия. К тому же, если я что задумаю, обязательно своего добьюсь…

«Если я что задумаю, обязательно своего добьюсь!» Слова эти не выходили из головы Куросимы, и он всю вторую половину дня никак не мог заняться работой.

Он доложил обо всём начальнику отделения Итинари.

— Да, дошлая, видно, баба, — заметил Итинари.

— В её поведении есть что-то странное и грязноватое… — сказал Куросима.

— Да, пожалуй. Только вряд ли ради одной похоти эта особа станет покупать человека.

— Так-то оно так…

— Постой, ты говоришь, она упоминала трепангов? Хм! А ведь трепанги, говорят, повышают мужскую способность. Вполне вероятно, что твоя интуиция тебя не обманывает. Эта дамочка хочет приобрести Омуру либо как раба, либо как любовника на содержании.

— Да нет, не думаю.

— Ладно, я пошутил, — заулыбался Итинари. — Кстати, а та Фусако Омура, кажется, тоже проявила к нему немалый интерес. Знаешь, женское упорство часто вещь загадочная, нам его не понять.

Куросима негодовал. Ему хотелось заявить, что у Фусако Омура совсем другие побуждения, у неё нет ничего общего с такой особой, как Намиэ Лю. Но он промолчал, не желая дать Итинари повод для фривольной болтовни.

Тут на столе начальника отделения зазвонил телефон. Он снял трубку и, прикрывая рукой мембрану, сказал:

— Ого! Ещё один посетитель!

Лицо Итинари расплылось в улыбке.

Из бюро пропусков ему, видно, что-то подробно докладывали, и он всё держал трубку. Наконец он её повесил, и добродушная улыбка сошла с его лица.

— Этот посетитель, — медленно проговорил он, — хочет повидаться сначала лично со мной. Проводи его, пожалуйста, сюда.

— Есть! — отозвался Куросима.

Войдя в бюро пропусков, он увидел плотного краснолицего мужчину лет пятидесяти в лёгком белом пиджаке в полоску, похожего на директора фирмы. Окинув Куросиму строгим проницательным взглядом, он протянул ему визитную карточку. Там значилось: «Ундзо Тангэ. Исследовательская лаборатория по изучению текущих событий на Дальнем Востоке».

Куросима ушёл к себе. Минут через тридцать Итинари его вызвал.

— Фукуо Омура в камере? — спросил он.

— Нет, — ответил Куросима. — Сейчас прогулка китайцев из первого корпуса, и он во внутреннем дворе.

Начальник, отделения повернулся к Ундзо Тангэ.

— Неудачно получилось. Подождёте, пока прогулка кончится?

— Да нет, — ответил тот. — Может, вы мне покажете его на прогулке? Это как раз удобно, можно предварительно удостовериться, он ли это.

— Что ж, ладно. Пошли, Куросима!

Они вышли из кабинета и направились к выходу во внутренний двор. Примерно на полпути к первому корпусу ступенькой ниже была стеклянная дверь с решёткой. Здесь они остановились. Через дверь виднелась прямоугольная площадка размером в два теннисных корта. Это и была лагерная площадка для прогулок. Окружённая со всех сторон стенами двухэтажного здания, за которым уже садилось солнце, она сейчас казалась особенно белой.

Во дворе ничего не было. Чахлый бурьян на белевшей земле напоминал жухлые водоросли. На площадке сиротливо торчала баскетбольная стойка, и на заржавленном круге висела рваная сетка корзины.

— Что-то не видно ваших подопечных, — нахмурился Тангэ.

В это время с левой стороны двора послышался лёгкий шум шагов. Одетые в одни рубашки, китайцы, выстроенные попарно, медленно проходили мимо зарешечённой стеклянной двери, отбрасывавшей тень. Некоторые перешучивались. Со света они, разумеется, не могли видеть наблюдателей, стоявших в тёмном коридоре за дверью. За исключением пяти человек, которым нездоровилось, и четверых, находившихся в одиночках, остальные девятнадцать были на прогулке. Шествие замыкал Фукуо Омура.

— Вот он! — показал пальцем начальник отделения Итинари, обращаясь к Тангэ.

Неизменно бесстрастное, рассеянное лицо Омуры, напоминавшее морду сома, медленно проплыло за стеклянной дверью. За толстым стеклом и отбрасывающей тень железной решёткой черты его казались ещё более расплывчатыми и неопределёнными, чем на фотографии, помещённой в газете.

— Н-да, не очень похож. Впрочем… — проговорил Ундзо Тангэ, словно усиленно напрягая память. Похмыкивая, он вытянул бычью шею и пристально глядел вслед удаляющемуся Омуре. От напряжения на шее у него выступил пот. — Дело в том, что я его отправил на дело сразу же, как он поступил в моё распоряжение.

— Господин Тангэ в прошлом майор, он был штабным офицером, служил в наших частях в районе Малайи, — прошептал Итинари на ухо Куросиме.

— Да? — невольно громко произнёс Куросима.

Как бы желая рассеять его сомнения, Тангэ уверенным, сипловатым басом заговорил:

— В своё время я забросил группу своих подчинённых с севера Таиланда в пограничный район китайской провинции Юньнань. Переодетых в местную национальную форму офицера, унтер-офицера и трёх солдат — всего пять человек. Они должны были собирать информацию о китайских воинских частях и аннамских партизанах, действовавших в джунглях в районе бассейна реки Меконг. Это было перед самым концом войны. Потом радиосвязь прервалась, и я так до сих пор и не знаю, что с ними сталось.

— Значит, вы полагаете, что Фукуо Омура может быть одним из этих солдат?

— Нет, не солдат. Офицер. Подпоручик пехоты, Это был блестящий офицер, окончивший офицерскую школу Накано. Его фамилия Угаи. Если бы даже остальные, унтер-офицер и солдаты, все до одного погибли насильственной смертью, он бы непременно остался в живых и выполнял свой долг.

— Долг?

— Да, долг! — насмешливо улыбнулся Ундзо Тангэ. — Именно долг, возложенный на него семнадцать лет назад. Ха-ха-ха! Вам непонятно? А я предвидел на шестнадцать лет вперёд, и долг, этот существует до сих пор.

— Не понимаю, — нахмурился Куросима. — О чём вы?

— Хм! Да уж куда вам понять! Вы ведь человек послевоенного воспитания. Вашему поколению, можно сказать, только голубей разводить! Правда, господин Итинари?

Начальник отделения в ответ на фамильярный вопрос Тангэ смущённо заморгал:

— Да, но времена-то переменились…

— Конечно, переменились! Ещё как. Ха-ха-ха!.. Поэтому-то я и оставил в джунглях своих «ридзантедзя».

— А что значит это странное слово? — сурово спросил Куросима.

— Я вижу, вы полный профан, — сердито проговорил Тангэ, сверкнув узенькими глазками. — Это военные шпионы, самостоятельно действующие в стане противника. Или, пользуясь современной терминологией, диверсанты-разведчики в тылу противника. В каждом фронтовом штабе о них знает лишь один офицер разведывательного отдела…

— Значит, вы были разведчиком?

— Да. И я отправил с заданием подпоручика Угаи с группой. Тангэ горделиво выпятил грудь, и Куросима замолк.

— Как бы там ни было, а главный вопрос в том, является ли этот человек подпоручиком Угаи, не так ли? — нарушил молчание Итинари.

— Трудно сказать сразу, — уклонился Ундзо Тангэ. Затем, указывая пальцем на Фукуо Омуру, который, присев на корточки под волейбольной сеткой, не то рвал траву, не то просто шарил рукой по земле, продолжал: — Лица, кончавшие школу Накано, вычёркивались даже из посемейных списков[3], они воспитывались так, чтобы уметь превращаться в совершенно иных людей. Пока я могу только сказать, что этот Омура такого же роста, что и подпоручик Угаи. Правда, черты лица вроде бы другие… Но ведь семнадцать лет — срок немалый… Да и жить приходилось в таких условиях, которые могли сильно изменить внешность.

— Всё так, но он ведь не называет себя подпоручиком Угаи и к тому же говорит только по-китайски, — заметил Итинари.

— Понятно, понятно, — заулыбался Тангэ. — Что ж, завтра я снова к вам загляну.

— Собираетесь ещё прийти?

— Мне же надо удостовериться. У меня есть про запас один надёжный способ. Кроме того, с вашего разрешения, я хотел бы взглянуть на его вещи.

В этот вечер Куросима был назначен на ночное дежурство. Охранников не хватало, приходилось им помогать. Куросиме нужно было дежурить на втором этаже первого корпуса с десяти до одиннадцати часов вечера. Сменял его Соратани.

Иметь дело с китайцами на втором этаже было значительно приятнее, чем с европейцами и американцами с первого. Китайцы рано выключали радио и не требовали снотворного.

В десять часов давали отбой. Коридор, просматриваемый из вахтёрской будки до конца сквозь решётчатую железную дверь, затихал. Из четырёх камер, тянувшихся по одну сторону коридора, на девять человек каждая, с нарами в три этажа, по три рядом, не доносилось ни звука. Как раз в это время заключённых и начинали мучить врывавшийся через зарешечённые окна запах сероводорода, доносившийся с нефтехимического завода, и невыносимая духота; духота, словно свирепый зверь, пробиралась в камеры ещё с полудня.

Вдруг снизу донеслась ругань. Кто-то ругался по-английски с немецким акцентом. Это была очередная перебранка обитателей нижнего этажа, и Куросима не обратил на неё внимания. Достав из кармана записную книжку, он стал листать её. Взгляд его остановился на фамилии сегодняшних посетителей Фукуо Омуры: Фусако Омура. Наши Лю. Ундзо Тангэ.

Версия каждого вполне правдоподобна. Но сам Фукуо Омура совершенно непроницаем. Куросима вдруг почувствовал, что в конечном счёте он не приблизился к выяснению личности Омуры, а стал ещё дальше от этой цели. Как же напасть на след? Версии Фусако Омура и Ундзо Тангэ в чём-то совпадают: в обоих случаях речь идёт о японском военнослужащем, не вернувшемся с фронта. Человек этот прожил на нелегальном, положении почти двадцать лет среди туземцев или китайских колонистов и забыл родной язык…

Куросима чувствовал симпатию к Фусако Омура, но Ундзо Тангэ ему не понравился. Намиэ Лю, выразившая желание взять на себя заботу о человеке без подданства, особого интереса не представляет; если у неё даже и нечистые помыслы, она всё же хочет ему помочь. Начальник же отделения считает её отклик на сообщение в газете наиболее понятым и естественным.

Куросима вздохнул и взглянул на часы. Было 10 часов 45 минут. Шум на первом этаже усиливался. В ссору, видно, втягивались новые участники. Куросима поднялся со стула, собираясь спуститься вниз на помощь охраннику, но в это время раздались громкие шаги и грозный бас старосты Дерека: «А ну, заткнись!»

Тотчас Куросима услышал лёгкий стук в железную дверь напротив и голос: «Куросима-сан! Куросима-сан!» И, подняв голову, он, к своему удивлению, увидел прильнувшего к дверной решётке маленького китайца Чэнь Дун-и — старосту китайского этажа.

Чэнь Дун-и, выходец с Тайваня, приехал в Иокогаму во время войны и по-японски говорил не хуже японца. Отбыв годичный срок за торговлю наркотиками, он был направлен в этот лагерь. В соответствии с приказом управления по делам въезда и выезда за границу иностранцы, проживающие в Японии, но отбывавшие тюремное заключение или каторжные работы сроком свыше одного года, подлежали принудительной высылке. С тайваньским консульством в Японии власти начали переговоры о возвращении Чэня на родину. Тайванцы стали было говорить о том, что их правительство у себя уже докончило с наркотиками, что у них-де теперь народу предоставлены гражданские права и, Чэнь Дун-и, конечно, может получить тайваньское подданство. При этом они намекали на некоторую ответственность японского правительства за то, что Чэнь стал преступником. Но в конце концов они так и не приняли его, сославшись на то, что в условиях военного времени жандармские власти не выдают подобным лицам разрешения на въезд в страну. Чэнь Дун-и мечтал по возвращении на родину начать новую жизнь, но его мечты так и не сбылись. Поэтому он вот уже два года находился в лагере и стал тут одним из старожилов.

— Что тебе? — спросил Куросима, выйдя из вахтёрской будки и приближаясь к железной двери.

— Душно! Невозможно спать, — сказал Чэнь, в изнеможении разводя руками и тяжело дыша. По его голой груди струился пот.

— Ничего не поделаешь, жара. Наверное, во всём Камосаки никто не спит. Да и не только в Камосаки, а от Иокогамы до Токио.

— Да ведь вонь-то какая!

— Придётся потерпеть. Все терпим. С заводом ведутся переговоры.

— А шум внизу слышали? — криво усмехнулся Чэнь, пытливо вглядываясь в лицо Куросимы.

— Слышал. Но это просто ссора приятелей. Дерек их, кажется, быстро утихомирил.

— Ссорятся-то они между собой, но хочется им поссориться с японцами. Едят повкуснее нашего, вот у них и силы есть!

— Это что — насмешка?

Расходы на питание азиатов, содержавшихся в лагере, составляли 90 иен в день на человека. А на американцев и европейцев расходовалось по 140 иен. Кроме того, большинство получало ещё помощь от консульств и пароходных компаний, до 1 000 иен в день, включая стоимость предметов первой необходимости. Таким образом, они получали превосходное питание на 800–900 иен в день. Правда, китайцы имели побочный заработок: они клеили бумажные мешочки и за это получали в месяц около 1 400 иен, но этих денег едва хватало на табак, так что им приходилось довольствоваться одной лагерной баландой. В самом начале, когда Куросима был назначен ответственным за китайцев, он не мог согласиться с подобной несправедливостью и составил специальную докладную записку, в которой предлагал повысить казённые расходы на питание китайцев хотя бы до 140 иен на человека в день. Но ему разъяснили, что бюджет составляется с учётом бытовых привычек того или иного народа, и из его затеи ничего не вышло.

С тех пор Куросима испытывал чувство стыда и неловкости, когда кто-нибудь касался этого больного вопроса.

— Шум может перекинуться и наверх… — продолжал Чэнь Дун-и.

— А что, похоже на то? — спросил Куросима, всматриваясь в тускло освещённый коридор за спиной Чэня. В безлюдном коридоре, где были расположены четыре камеры, по-прежнему стояла мёртвая тишина.

— Да, похоже, — ответил Чэнь, — я не такой силач, как Дерек. Я не смогу их сдержать.

— Зато у тебя хорошая голова.

— В таких делах головы мало.

Чэнь просунул руку через решётку и пошевелил пальцами в знак того, что за своё донесение хочет получить деньги.

Куросима поморщился, но сразу полез в карман, вытащил нераспечатанный конверт и протянул китайцу. Ведь и информацию о Фукуо Омуре можно получать только от Чэня.

— И Омура не спит? — спросил Куросима.

— Не спит. Всё что-то бормочет.

— Хм!

— Он ведь чокнутый! Если начнётся заварушка, он наверняка озвереет. — Чэнь вдруг стал прислушиваться, у него изменилось выражение лица. С лестницы послышались чьи-то мерные шага. — Это идёт сменять вас Соратани-сан, — быстро проговорил Чэнь, отпрянув от двери. — Я его боюсь. Спокойной ночи.

Вернувшись в комнату отдыха охраны, Куросима снял китель и пояс с висевшим на нём браунингом и растянулся на циновке. Циновка была липкой от пота и засалена, словно на ней постоянно спали нагишом. Куросима с завистью посмотрел на сладко храпевшего рядом охранника. Он решил ещё раз заглянуть в свою записную книжку и потянулся к кителю, но оказалось, что книжки в кармане нет. Наверное, оставил там, в вахтёрской. Наспех сунув ноги в резиновые дзори[4], он в одной нижней рубашке выскочил из комнаты отдыха. Там сейчас Соратани. Если он и полезет в книжку — плевать! Нечего такого в ней нет. Но всё же мысль, что кто-то будет листать его книжку, была неприятна.

Когда Куросима начал подниматься по лестнице первого корпуса, со второго этажа донёсся странный звук. Будто стирали бельё. И на первом и на втором этажах все уже угомонились, и в ночной тишине этот необычный здесь звук слышался резко и отчётливо. Куросима почувствовал недоброе. К счастью, он был в резиновых дзори и ступал почта беззвучно. Весь обратившись в слух, он не спеша поднимался по лестнице. Странный звук стих. Когда Куросима поднялся ещё на три ступеньки, стал виден проём вахтёрской будки, издали походивший на небольшой тускло освещённый экран.

Затаив дыхание, Куросима вытаращил глаза. В будке был Омура. Голова его свешивалась чуть не до самого пола. Видимо, он стоял на коленях. Надзиратель Соратани, видимый Куросиме в профиль, носком полуботинка упирался в подбородок Омуры.

Внезапно из кабины раздался хриплый, сдавленный голос надзирателя:

— Ну что, будешь признаваться?

Омура молчал.

— Прикидываешься, что японского языка не знаешь? Думаешь, поможет? Я точно знаю, что ты шпион китайских коммунистов! Ты жил среди китайцев по всей Азии и везде занимался шпионажем и диверсиями. Ты тайный агент китайских коммунистов! Что? Я в точку попал?

Омура продолжал молчать, оставаясь в той же позе.

— Ну как, Да Цунь[5], будешь отвечать? Ты шпион? Отвечай! Ты шпион? — упорно твердил Соратани по-японски. И только фамилию заключённого он умышленно произносил на китайский манер.

Молчание заключённого, наконец, вывело Соратани из себя. Он резко отдёрнул ногу, и Омура, потеряв равновесие, повалился ничком. Соратани схватил его обеими руками за шею и стал душить. Лицо надзирателя, всё выкрикивавшего «Шпион! Шпион! Шпион!», от гнева пошло красными пятнами. Омура дрожал мелкой дрожью. Соратани ещё сильнее сдавил горло заключённого.

— Будешь молчать, чёртов Да Цунь? Отвечай! С какой целью пробрался в Японию? С кем здесь должен встретиться?

Одним прыжком Куросима оказался возле будки и закричал:

— Сейчас же прекрати!

Перепуганный Соратани выпустил Омуру. Тот, мотнув головой, с шумом привалился к стене будки. Его потухший взгляд ничего не выражал, на дрожащих губах пузырилась пена, у ног валялся ремень (он-то и производил тот странный звук, который Куросима слышал с лестницы). Омура, которого надзиратель Соратани, имевший первый разряд по дзюдо, избил ремнём и чуть не задушил, был близок к обмороку.

Узнав Куросиму, надзиратель заорал:

— Это ты?! Чего тебе надо?

— Неважно. А вот ты брось свои дурацкие фокусы! Мы не имеем права допрашивать, Применяя силу.

— Ты так считаешь? Защищаешь шпиона? Ладно, будешь иметь дело со мной.

Соратани вплотную придвинулся к Куросиме. Китель надзирателя взмок от пота.

— Вздорный ты человек! — сказал Куросима. — Но я не хочу затевать с тобой спора среди ночи.

— Спорить мы не будем, но… — сбавил тон Соратани.

— Да какой тут спор! Следствие по делам заключённых этого этажа поручено мне. И я никому не дам своевольничать.

— Ах так!..

Соратани, который уже было пошёл на попятный, снова вскипел, поднял кулак и обернулся к Омуре.

Куросима приготовился дать отпор, но за его спиной задребезжала решётчатая дверь и раздался громкий говор. Заключённые китайцы, видимо следившие из своих камер и углов коридора за истязанием Омуры, как только события приняли новый оборот, собрались у двери. Некоторые одобряли Куросиму, а большинство, вероятно, просто обменивалось впечатлениями по поводу неожиданной ссоры между охранниками. И только один староста Чэнь Дун-и, делая вид, что он тут ни при чём, покрикивал на товарищей: «Прекратите шум! Прекратите шум!»

Соратани переменился в лице и сразу опустил кулак.

— Сволочи! Тоже мне болельщики! Шваль несчастная!.. Ладно, Куросима! Жаль, конечно, но давай замнём.

— Погоди, у меня к тебе ещё есть дело, — Невозмутимо ответил Куросима. — В будке на столе я оставил записную книжку. За ней и пришёл.

— А! Значит, потерял служебную записную книжку? За это ведь можно и выговор схватить!

— Не потерял, а забыл.

— Так может полететь весь твой авторитет.

— Послушай, верни книжку. Она у тебя.

— Могу и, вернуть, — пожал плечами Соратани. — Только с одним условием. О сегодняшнем происшествии начальнику отделения — ни слова. Идёт?

— Сделка?.. Ладно, я не собираюсь на тебя доносить. Но чтобы ты больше не смел прикасаться к Омуре!

— Хорошо, согласен, — криво усмехнулся Соратани и, вынув из кармана записную книжку в чёрной обложке, протянул Куросиме.

Куросима сунул книжку в брюки и решительным тоном сказал:

— Я сам отведу Омуру на место.

Он помог ему подняться и, поддерживая за талию, повёл в камеру. Помещался Омура в одной камере с Чэнь Дун-и — третьей по коридору от железной двери. Китайцы молча следовали за Куросимой и Омурой.

— Эй, вы! — закричал вдогонку Соратани. А ну живо по местам!

Но китайцы не обращали на него никакого внимания.

— Кажется, это его место? — спросил Куросима и с помощью Чэня уложил Омуру на нижние нары у стены.

В этот момент ему показалось, что Омура что-то беспрестанно бормочет. Он напряг слух, и по спине его пробежал холодок. Речь была невнятная, неясная, но, несомненно, японская. Куросима нагнулся почти к самому лицу Омуры, покрытому багровыми полосами от ремня. И вдруг увидел, что его едва приоткрытые глаза светятся неожиданно живым, горячим блеском. Куросима впервые видел у Омуры такое полное силы, сосредоточенное выражение глаз. Слова становились всё внятней. Одно из них было, очевидно, какое-то иностранное, что-то вроде «жар», но другое подлинно японское: «виднеется».

— Что? Что ты хочешь сказать? — спрашивал Куросима, наклоняясь всё ниже.

— Пожалуйста… оставьте меня одного…

— Оставить одного?

— Пожалуйста, прошу вас… оставьте меня одного…

Омура опустил тяжёлые веки, и лицо его снова приобрело своё обычное сходство с маской мертвеца.

Куросима обернулся к Чэню.

— Ты слышал, чтобы Омура когда-нибудь раньше говорил по-японски?

— Нет, ни разу, — ответил Чэнь, который тоже не мог оправиться от изумления.

Судя по лёгкому ровному дыханию, Омура уже спал. И вдруг, из-под его опущенных век вытекла и покатилась по щеке слеза. Словно ему привиделся дурной сон.

Хотя Фукуо Омура и произнёс всего несколько слов, и то будто в бреду, но уже то, что он говорит по-японски, было, конечно, удивительно.

На следующий день у Куросимы был выходной, но он пошёл на службу и явился с докладом к начальнику отделения Итинари. О бесчинстве, учинённом надзирателем Соратани, он не обмолвился ни словом.

Начальник отделения недоуменно пожимал плечами.

— Странно, — говорил он, — удивительно! Ведь он с самого начала упорно называет себя японцем. Для чего же ему понадобилось скрывать, что он говорит по-японски!.. Постой, а может, он забыл язык и под влиянием какого-то толчка сейчас вдруг вспомнил?

— Это вполне допустимо, — ответил Куросима. — Но ведь он и сейчас, собственно, по-японски не говорит. Лишь отдельные слова…

— Н-да, — согласился Итинари, — по отдельным словам судить нельзя. Какой-нибудь японец научил его, и он их затвердил, как попугай.

— Господин начальник, разрешите мне перевести его в отдельную камеру во второй корпус! — вдруг попросил Куросима.

— Это потому, что Омура сболтнул: «Оставьте, пожалуйста, меня одного?» — рассмеялся Итинари.

— Отчасти и поэтому, — ответил Куросима. — Но это не главное. Мне кажется, что если его изолировать, легче будет за ним наблюдать.

Одиночные камеры находились на втором этаже второго корпуса, как раз над управлением лагеря, разместившимся по всему первому этажу. В служебные часы в управлении было слышно, как наверху ходят. Обо всём, что происходит в одиночных камерах, можно было почти безошибочно судить, даже не поднимаясь наверх. Куросима решил, что если поместить Омуру здесь поблизости, то Соратани вряд ли сможет совать нос не в своё дело.

— Ладно, подумаем, — сказал Итинари. — Формальных оснований у нас нет, ведь заявления он не подавал, поэтому подождём до врачебного осмотра на будущей неделе. Тогда, может, найдём какой-нибудь благовидный предлог.

— Хорошо бы…

Когда Куросима собирался уйти, позвонили из бюро пропусков, что явился вчерашний Ундзо Тангэ.

— Ничего не поделаешь, так договорились, — сказал Итинари. — Этот, я вижу, проявляет больший энтузиазм, чем женщины.

— Кажется, да, — криво усмехнулся Куросима. В глубине души он ожидал прихода Фусако Омура, и ему показалось, что начальник отделения видит его насквозь.

— Прими его, пожалуйста один, — сказал Итинари и, помахав рукой, склонился над бумагами. Самому ему, видно, больше не хотелось иметь дело с этим чванливым типом — бывшим офицером разведки.

Войдя в приёмную, Куросима увидел там надменного Тангэ, тот обливался потом и держал на расставленных коленях большой чемодан.

— Начальник отделения занят сейчас на срочном совещании, — сказал ему Куросима. — В таких случаях начальника по всем вопросам замещаю я.

— Ладно! — мотнул головой Тангэ. — Я бы хотел поскорее получить свидание с Фукуо Омурой.

Тангэ держал себя ещё заносчивей, чем вчера. Метнув в него неприязненный взгляд, Куросима вышел из комнаты.

Этот Тангэ, называющий себя директором исследовательской лаборатории по изучению текущих событий на Дальнем Востоке, очевидно, был уверен в своей версии, и Куросиме стало не по себе. Неужели Фукуо Омура и в самом деле разведчик-диверсант, подпоручик Угаи? И есть какой-то смысл, какая-то цель в том, что он скрывает знание японского языка?

С этой тайной, возможно, связано и произнесённое им тогда по-японски: «Виднеется…» Но что означало то второе слово, похожее на иностранное? Куросима перебирал в памяти слова тех немногих языков, которые знал, но его отрывочные, скудные знания, конечно, мало что могли дать.

Приведя наконец упиравшегося Омуру, который терпеть не мог этих походов в приёмную, Куросима даже присвистнул.

Ундзо Тангэ успел переодеться в военную форму и фуражку. Заложив руки за спину, он расхаживал по комнате. С плеча свешивались золотые шнуры с позолоченными металлическими наконечниками — по-видимому, это были аксельбанты штабных офицеров.

Увидев входивших, Тангэ рукой в белой перчатке сделал жест: прошу, мол. Куросима втолкнул Омуру в комнату и закрыл дверь. И в ту же минуту раздалась резкая, визгливая команда:

— Смирно-о-о!

Куросима оцепенел от изумления, а Омура, точно испуганная лошадь, потоптался на месте и остановился как вкопанный.

— Вольно! — на этот раз тоном ниже скомандовал Тангэ. Он закашлялся, точно астматик, и затем, прочистив горло, медленно произнёс: — Подпоручик Угаи! Слушайте внимательно…

— Господин Тангэ, — перебил его опомнившийся наконец Куросима, но Ундзо Тангэ, остановил его строгим взглядом.

Куросима опустился на стул и стал наблюдать за дальнейшим ходом событий.

— Я, — продолжал Тангэ, — майор Ундзо Тангэ, офицер второго разведотдела штаба армии, действовавшей под командованием его превосходительства Сейсиро Итагаки на малайском направлении. Я ваш единственный непосредственный начальник. Вы меня поняли?

Омура, с лица которого ещё не спала опухоль от побоев Соратани, молча уставился на сердитого Тангэ. Красный, словно кровавая рана, рот Омуры открылся, казалось, он хочет что-то сказать. Но взгляд, как всегда, был обращён не на лицо собеседника, а блуждал где-то поверх его лба.

Не обращая внимания на вид Фукуо Омуры, Тангэ твердил:

— Подпоручик Угаи! Находясь за тысячи миль от родины, вы на протяжении долгих лет выполняли секретное задание. Теперь вы наконец вернулись в распоряжение своего непосредственного начальника, то есть в моё распоряжение. Вы поняли? Я только сейчас получил возможность сообщить вам, что обстановка коренным образом изменилась и впредь вы освобождаетесь от своей миссии. Ясно?

Фукуо Омура всё стоял как истукан. Куросима не замечал в нём ни малейшего признака внимания к тому, что говорил Тангэ. Оцепенение Омуры было похоже на испуг. Что же за причина этого испуга?

— Вы, должно быть, отлично помните военную обстановку, сложившуюся к ноябрю 1944 года. Накануне сезона дождей англо-индийские и чунцинские[6] войска, а также американские авиационные части, дислоцированные в Китае, соединёнными силами перешли в общее контрнаступление. Наши экспедиционные войска в Бирме вынуждены были отойти от индо-бирманской и китайско-бирманской границы. Их главные силы заняли позиции на линии Рангун — Мандалай в центральной части Бирмы, а остальные соединения расположились близ северной границы Таи. В связи с этим нашим частям на малайском фронте необходимо было выяснить действия противника на китайско-таиландской границе в бассейне реки Меконг, чтобы подготовиться к новому этапу в развитии военных операций на таиландском и индо-китайском участках фронта. Тогда-то в тыл противника через Нонкай — Монсин с разведывательным заданием и был послан подпоручик Угаи и с ним один унтер-офицер и пять солдат. Так, подпоручик?

Увлёкшись своей лекцией по истории войны, Ундзо Тангэ пружинистым шагом расхаживал по приёмной — от середины комнаты до окна и обратно. Не хватало только шашки на боку, в остальном же весь его петушиный вид показывал, что он явно старается тряхнуть стариной.

За этим торжественно и сурово звучащим эпизодом военной истории могла скрываться печальная судьба одинокого, затерянного солдата, брата Фусако — Кадзуо Омуры. В лохмотьях, таща на плече винтовку, как коромысло, скитался он, неприкаянный, во мраке джунглей. Не менее печальной, вероятно, была и судьба офицера разведки подпоручика Угаи. Чем настойчивее он разыскивал своих, тем чаще натыкался на врага. Растеряв подчинённых, потеряв радиосвязь со штабом, он стал рыскать голодным волком в горной глуши.

Чем больше Ундзо Тангэ входил в роль, тем больше трезвел Куросима, словно на голову ему лили холодную воду. Он всё пристальнее всматривался в лицо Фукуо Омуры, покрытое синяками. Тщетно старался он найти хотя бы малейшее подтверждение тому, что это Кадзуо Омура или подпоручик Угаи: лицо Фукуо вообще ничего не выражало.

— Однако судьба не была к нам милостива, — всё сильней возбуждался Тангэ. — Летом 1945 года обстановка на всём восточноазиатском фронте круто изменилась. Наша армия вынуждена была начать отход на всём южном направлении. Командующему войсками малайского фронта его превосходительству Сейсиро Итагаки ничего не оставалось, как подписать мир с командующим союзными войсками в Юго-Восточной Азии адмиралом Маунтбаттеном. Вы поняли меня, подпоручик Угаи?.. Храня в строжайшей тайне свои секретные замыслы, скрываясь в самых неожиданных местах, блестяще конспирируясь и не щадя себя и своих солдат, вы на протяжении семнадцати лет вели разведывательную и диверсионную работу в тылу врага.

И вот сегодня наконец вы предстали передо мной с докладом. Сейчас, когда снова возродилось наше государство, мы поистине можем воздать хвалу вам, как одному из наших самых блестящих офицеров! — Последние слова Тангэ произнёс с особым подъёмом, перестал ходить и встал перед Омурой. Затем, сверля Омуру взглядом, бывший майор разведки скомандовал — Подпоручик Угаи, смирно! Ну же, примите стойку «смирно»! Или вы боитесь, что это ловушка?

Продолжая молчать, Омура вдруг, словно изнывая от скуки, рассеянно огляделся.

— Итак, новый этап в развитии военных операций оказался просто иллюзией? — не выдержал наконец Куросима. — Я слышал о беспризорниках, то есть о детях, брошенных на произвол судьбы. Но, оказывается, существовали и беспризорные солдаты. Япония потерпела поражение. Война окончилась. И в течение семнадцати лет не сообщать об этих солдатах — это, извините, ни в какие ворота не лезет…

Тангэ резко повернулся к Куросиме и зло сказал:

— Ничего подобного! Мы не потерпели поражения! Игра окончилась вничью. — Он говорил с такой яростью, что тряслись даже наконечники аксельбантов. — Мне всегда было ясно и ясно сейчас, что в конечном счёте нашим врагом были и остаются коммунисты. И подпоручик Угаи, который семнадцать лет нелегально прожил в этой среде, вероятно, подтвердит правильность моего заключения. Именно китайские коммунисты и туземные партизаны — вот наши истинные враги. — Снова тряхнув аксельбантами, бывший майор круто повернулся к Омуре. — Ведь так, подпоручик Угаи? Информация о коммунистах, которую вы мне представите, явится завершением вашего выдающегося подвига. Итак, докладывайте!..

Наконец до сознания Куросимы, кажется, дошло, почему бывший майор разведки, являющийся теперь директором исследовательской лаборатории по изучению текущих событий на Дальнем Востоке, готов принять с распростёртыми объятиями своего бывшего подчинённого — шпиона подпоручика Угаи. Если Омура — это действительно подпоручик Угаи, то надзиратель Соратани, считающий его шпионом китайских коммунистов, попал, что называется, пальцем в небо. Впрочем, в одном они с Тангэ сходятся: и тот и другой считают Омуру шпионом. У Куросимы было такое чувство, будто его затягивают в омут… Дело тёмное и запутанное… Нужно во всём самому разобраться…

Тангэ сиплым низким голосом снова скомандовал:

— Подпоручик Угаи, смирно! Докладывайте, подпоручик Угаи! Ну, живее!..

Фукуо Омура медленно покачал головой и, растерянно заморгав глазами, впервые ответил:

— Во бутунды. Шэньмайе бутунды. (Я не понимаю. Ничего не понимаю.)

— Он говорит, что не понимает, ничего не понимает, — поспешил перевести Куросима.

— А, чёрт! — взревел Тангэ. — Я говорил, говорил, а он ничего не понял?!

В это время в приёмную постучались. Куросима открыл дверь и увидел перед собой Фусако.

— Ой, я, кажется, помешала, — и она смущённо взмахнула рукой.

Секунду поколебавшись, Куросима представил её Тангэ. Он решил, что сейчас, пожалуй, самый удобный момент устроить им очную ставку.

— Хо-хо! Следовательно, вы думаете, что этот человек — рядовой солдат из наших экспедиционных войск в Бирме? — Тангэ снисходительно посмотрел на Фусако, всем своим видом говоря, что отнюдь не намерен с ней согласиться.

— Вы, значит, не бывший командир моего брата? — довольно спокойно ответила вопросом на вопрос Фусако, с некоторым любопытством поглядывая на мундир Тангэ. Фусако, предположив, что бывший командир её брата явился для его опознания, должна бы сначала испытать чувство радостного волнения, а потом глубокого разочарования. Но лицо её не выражало ничего подобного.

— Брата? — переспросил Тангэ. — Да он ни капли на вас не похож!

— Брат и сестра не всегда похожи друг на друга, — спокойно возразила Фусако.

— Да ведь и вы, господин Тангэ, — поддержал её Куросима, — рассматривая вчера Омуру во время прогулки, заявили, что он не похож на подпоручика Угаи.

— Да, но ведь я ещё вчера разъяснил, что он был сразу же послан на выполнение задания и я его не успел как следует рассмотреть. К тому же выпускники школы Накано мастерски владеют искусством перевоплощения.

— Это я усвоил и против этого не спорю, — ответил Куросима. — А что вы скажете о результатах сегодняшней встречи?

— Я убедился в своей правоте, — ответил Тангэ.

Куросима был ошеломлён. Фукуо Омура совершенно ясно по-китайски ответил Тангэ, что он ничего не понимает. Бывший майор прочитал ему целую лекцию по военной истории, требовал от него рапорта, а всё так и кончилось «сольным» выступлением этого господина.

— О, значит, вы собираетесь передать его семье?! — воскликнула Фусако.

— Да нет, какой там семье! Он навсегда вычеркнут из посемейного списка. Никаких сведений о том, из какой он провинции, префектуры, уезда и так далее нигде нет. Никто не знает, откуда он родом и из какой семьи. Даже бюро по делам демобилизации такими данными не располагает. Это можно узнать только от него. А он пока ещё в таком состоянии, что даже мне не доверяет.

— Следовательно, вы будете приходить, пока вам не удастся всё у него выяснить? — спросил Куросима.

— Да уж придётся, — усмехнулся Тангэ. — Простите, но не могу же я довериться вам. Вы ведь ничего не в состоянии из него выжать.

— А всё-таки кое-что сумели, — раздражённо сказал Куросима. — Вчера вечером, например, Омура заговорил со мной по-японски.

— Заговорил по-японски?! — одновременно воскликнули Тангэ и Фусако Омура.

— Да, — невозмутимо ответил Куросима. — Правда, он произнёс всего две фразы: «Виднеется жар» и «Пожалуйста, оставьте меня одного».

— «Виднеется жар»? Да ну?..

Бывший майор разведки, шевеля толстыми губами, несколько раз шёпотом повторил это странное слово «жар». Фусако, широко раскрыв глаза, с каким-то беспокойством следила за ним. На губах майора заиграла хитрая усмешка.

— Вам известно значение этого загадочного слова? — нетерпеливо спросила Фусако.

— Хм! Пожалуй, известно. — Вид у Тангэ стал ещё самоувереннее. — Но к вам это не имеет никакого отношения. Подпоручик Угаи и какой-то удравший в Таи солдат из остатков разбитых войск, отступавших из Бирмы, совершенно разные люди.

— Удравший солдат! Из остатков разбитых войск! Откуда такое пренебрежение? — Щёки Фусако покраснели от негодования.

— Ведь верно я говорю, подпоручик? — не обращая на неё внимания, засмеялся Тангэ и повернулся к Фукуо Омуре, одиноко стоявшему в углу.

Вместо ответа Омура поочерёдно взглянул на обоих мужчин и женщину. Это был не только взгляд затравленного подопытного животного, но и взгляд беспристрастного судьи, желающего разрешить трудный конфликт. Тишина в маленькой приёмной стала зловещей.

— Ну, ладно, ладно, — щёлкнув языком, проговорил Тангэ, чтобы нарушите тишину. — Я понимаю твоё состояние… Ну что ж. Я вас покидаю. Мне ещё нужно засвидетельствовать почтение господину Итинари. Я пошёл, Господа!

— Постойте, подождите минутку! — вскочила с места Фусако.

Самоуверенность Тангэ, решившего, что Омура уже полностью в его руках, по-видимому, возмутила её и привела в замешательство.

Но Тангэ даже не обернулся. Пока она нагибалась за уроненной впопыхах сумочкой, он скрылся за дверью.

Охранники, которые собрались за стеклянной дверью и глазели на диковинный мундир, в испуге расступились.

Опередив Фусако, Куросима поднял упавшую сумочку и, подержав её в руках, сказал:

— Что-то тяжеловата для дамской сумки…

— Возможно, — резко ответила Фусако, выхватывая её у него из рук.

«По-видимому, ещё не успокоилась, — подумал Куросима. — Волнение, пожалуй, естественное, но, с другой стороны, не слишком ли? А сумка и в самом деле тяжеловата. Что в ней может быть? Смутное подозрение шевельнулось в его душе.

— Вы захватили с собой семейные фотографии или какие-нибудь другие вещи, которые бы напомнили ему прошлое?.. Хорошо бы.

— Нет. К сожалению, всё сгорело в войну во время пожара… Я хочу сегодня ещё раз поговорить с ним наедине. Вы разрешите?

— Вы меня удивляете. Ведь может повториться вчерашняя история. Я не могу взять на себя такую ответственность.

Куросима разозлился. Вдруг Омура, как похотливая обезьяна, снова схватит эту милую девушку в тонком шёлковом платье и начнёт тискать её нежное тело длинными, как у гориллы, ручищами?! Мысль о том, что он может опять стать свидетелем такой сцены, была для него нестерпима.

— Да, и всё-таки… — Закусив верхнюю губу белоснежными зубами, Фусако замолчала. По напряжённому выражению её лица Куросима понял, что решение её непреклонно.

— Мне понята ваша тревога, — сказал он уже более мягким тоном — Этот Тангэ слишком уж напорист. Не имея явных доказательств, он заведомо считает этого человека своим бывшим подчинённым, подпоручиком Угаи. Впрочем, возможно, доказательства у него есть. На Омуру претендует и ещё одна особа — хозяйка китайского ресторанчика «Весна» в Иокогаме. Хочет взять его на своё попечение. Откровенно говоря, лагерная администрация и не ожидала, что будет такой отклик.

— Разрешите мне разговор с ним, — повторила свою просьбу Фусако, устремляя взгляд на Омуру. Внимание её явно привлекали кровоподтёки, похожие теперь на полоски старой резины.

Чтобы избежать расспросов, Куросима поспешил дать согласие. Оставив их наедине, он вышел в коридор и попросил охранника понаблюдать за приёмной.

В глубине коридора, чуть подальше комнат охраны, находился кабинет начальника. Дальше, за поворотом, следовали кабинет медосмотра и стационар. Затем начиналось уже помещение первого корпуса, и здесь, возле запасного выхода, была кладовая. Место это считалось тихим и укромным, поскольку для сообщения между управлением лагеря и первым корпусом пользовались другим ходом: из главного вестибюля поворачивали налево, проходили мимо столовой и попадали в коридор первого корпуса.

Вытащив из кармана ключ, Куросима открыл висячий замок и вошёл в кладовую. В нос ударил запах плесени и застоявшегося воздуха, и тело мгновенно окутала липкая духота.

Куросима повернул выключатель и увидел по одну сторону стеллажи, заваленные запасными тюфяками, обмундированием и другим казённым имуществом. На противоположной стороне на полках в строгом порядке были разложены принятые на хранение мешки с личными вещами заключённых. Отыскав среди них мешок с биркой, на которой значилась фамилия Омуры, Куросима снял его с полки. Он решил ещё раз просмотреть содержимое. Развязывая мешок и вытирая пот со лба, Куросима улыбался. Улыбка была беспомощная.

Обе женщины и мужчина, приходившие на свидание к Омуре, интересовались его имуществом. Куросима даже пообещал показать эти вещи Фусако. Но здесь не было ни одного предмета, который служил хотя бы намёком на то, что Фукуо Омура японец. Не обязательно было срочно пересматривать вещи Омуры и для того, чтобы избавить начальника отделения Итинари от домогательств назойливого Тангэ.

Тем не менее Куросима стал вытаскивать вещи из мешка. И чего, тут хранить! Всё такая дребедень, просто курам на смех.

Вылинявшая, жёлтая котомка нищенствующего буддийского монаха. Скомканное полотенце. Зубная щётка — такая грубая, что ею в пору только обувь чистить; сплошь покрытые червоточинами палочки для еды из кости какого-то неизвестного животного — имитация под слоновую. Слипшаяся соль в маленьком мешочке и сухие, твёрдые как камень три тёмно-красных куска хозяйственного мыла.

«Единственный предмет, который хоть чего-то да стоит», — пробормотал Куросима, извлекая последнюю вещь — молитвенник на санскрите. В нём, по крайней мере для владельца, возможно, заключён какой-то смысл, а при известных обстоятельствах он может и представлять ценность. Но этот старый, потрёпанный, захватанный молитвенник, написанный вдобавок мало кому известной санскритской вязью, тоже, пожалуй, не ахти какое сокровище. Когда Омура поступил в лагерь, молитвенник этот дали на экспертизу управляющему делами Катасэ, который до войны служил в японском консульстве в Калькутте и разбирался в санскрите. По заключению Катасэ это обычный для тамошних мест грошовый молитвенник, и в нём нет ничего подозрительного.

Фукуо Омура ничего не захотел брать, с собой в камеру, и согласно существующим правилам всё вместе с котомкой отнесли на хранение. Собственно говоря, здесь не было ни одного предмета, который заслуживал бы проверки. Деньги Омуры в сумме сорока таиландских бат, то есть самое большее семьсот иен, лежали в несгораемом шкафу у начальника отделения Итинари. Полотенце и зубная щётка Омуры были куда хуже тех, что выдавались здесь, в лагере.

Куросима решил, что нет смысла специально показывать эти вещи Фусако. Ни одна из них никак не характеризовала этого человека без подданства. Куросима испытывал странное чувство: безнадёжность и в то же время удивительное спокойствие. «Ещё немного, и я, глядишь, влюблюсь в неё», — подумал холостой двадцативосьмилетний сержант. И тут же ему вспомнился смешок Итинари: «Эх вы, послевоенные девственники! Ничего-то вы в жизни ещё не видели!»

Итинари, разумеется, ничего не знал о его старом, теперь уже ликвидированном грешке, который он хранил в строгой тайне, — любовной связи с содержавшейся в лагере кореянкой, женой одного голландца. Поэтому он всё ещё считал Куросиму пай-мальчиком. Кроме того, Куросима слыл образцовым сотрудником. Он и сам не знал, преследовал ли он какую-то цель, внушая начальнику подобное мнение о себе. Конечно, заботясь о том, чтобы всё шло у него гладко, он чего-то добивался. Но им руководило не только одно-единственное желание — во что было ни стало продвинуться по службе, как это было у Соратани.

Куросима начал поспешно укладывать жалкие пожитки Омуры обратно в мешок. Он жалел, что зря потратил время. Когда он взял в руки лежавшее стопкой мыло, один кусок вдруг соскользнул, упал на пол и разлетелся на две половинки.

«Странно!» — подумал Куросима, поднимая мыло с пола. Обе половины были с трещиной, но распался кусок по линии разреза, ровной и гладкой, сделанной, по-видимому, острым ножом. Присмотревшись внимательнее, Куросима увидел, что на мыле была выдавлена, вероятно, на заводе цифра. «999». Линия разреза приходилась точно посредине девяток.

У Куросимы тотчас мелькнуло подозрение. Кто-то, очевидно, заходил на склад и разрезал мыло. Но для чего? Подозрение росло. В сравнении с остальным барахлом Омуры мыло — это просто предмет роскоши, и оно с самого начала должно было привлечь внимание. Кто мог поручиться, что это не тайный пароль? Ведь он ни разу им не умывался, не стирал им и хранил как драгоценность. Не странно ли для человека, у которого всего сорок бат и который прибыл из глухой провинции в Бангкок, чтобы зайцем пробраться на пароход?

А может быть, он прятал в нём какой-нибудь небольшой, но дорогой предмет, скажем, драгоценный камень? Обыкновенное хозяйственное мыло самое подходящее место для этой цели… Допустим, во время изготовления мыла это трудно было сделать, но ведь ничего не стоило потом сделать дырку, вложить камень и тщательно заделать. Пока мыло ещё мягкое, это не составляет никакого труда. За время длительного путешествия по южным морям мыло высохло и затвердело, как камень, так что не было риска, что кто-нибудь заметит изъян.

Но почему же Омура не проявлял никакого интереса к своему имуществу? Или это наигранное безразличие?

Нет, вряд ли там драгоценный камень. Но для людей, которые интересовались имуществом Омуры, возможно, это важней бриллианта. Для людей, которые интересовались… Куросима сразу представил себе обеих женщин и мужчину.

Что касается Намиэ Лю, то ясно, что для неё, женщины с практическим умом, самое важное в человеке — его имущество.

Фусако Омура, конечно, просто хотела найти какие-то вещи, подтверждающие, что это пропавший без вести брат.

А чего добивался Ундзо Тангэ? Получить вещественное доказательство, что это его бывший подчинённый?

Но есть ещё один человек. Кроме этих троих. Он жаждет получить доказательство, что Омура китайский коммунистический шпион. Это надзиратель Соратани.

Куросима сердито взглянул на разрезанный кусок мыла. Вряд ли кто-нибудь мог это сделать, кроме Соратани. Те трое никак не могли проникнуть на склад. А он мог сюда попасть без труда.

Ключи от висячего замка были у Куросимы и у секретаря управления делами Канагаи. Во-первых, Соратани мог вчера ночью, пока Куросима спал, вытащить у него ключ из кармана кителя, лежавшего возле подушки. Проникнуть затем в кладовую через запасный выход первого корпуса было нетрудно. Если бы кто-нибудь из караульных застал его там, он всегда мог сказать, что кто-то из заключённых во время его дежурства попросил срочно достать ту или иную необходимую вещь. «Любезность в отношении иностранцев» была первой заповедью для всех сотрудников лагеря. Впрочем, поздней ночью его там никто и не мог застать. Во-вторых, Соратани мог преспокойно взять ключ и у секретаря управления делами Канагаи. У того ключ всегда валялся на столе. Кладовая не оружейный склад, ничего особенно ценного там не хранится. Когда кто-либо из сотрудников просил ключ, ссылаясь на необходимость взять или обменять какую-нибудь вещь из инвентаря, слабохарактерный Канагаи никогда не отказывал в просьбе. Таким образом, у Соратани была полная возможность попасть на склад и днём. Судя по всему, из всего барахла Омуры внимание Соратани привлекло только мыло. Это свидетельствовало о его проницательности. Осмотрев все три куска, он в одном из них обнаружил подозрительную трещину и в этом месте сделал разрез. Он, видимо, полагал, что найдёт ямку, в которой спрятана записка или что-нибудь в этом роде. Но ничего не нашёл. Остальные куски подозрения не вызывали, и он прекратил свой «частный сыск».

Куросима вскочил и стал осматривать стеллажи с казённым имуществом. В картонной коробке он обнаружил штук пять или шесть ножей. Он тщательно осмотрел каждый. Следов мыла ни на одном не было. Впрочем, Соратани мог обтереть нож носовым платком. Держа нож в руках, движимый непонятным ему самому побуждением, Куросима присел на корточки. Перед Ним лежали два целых, нетронутых куска мыла. Лишь на одном была чуть заметная трещинка. Куросима воткнул остриё ножа в этот кусок.

Мыло оказалось на редкость твёрдым. Нож отскочил от фабричной марки «999». Не мыло, а брусок цемента! Куросима обливался потом. Прошло минут семь, а он едва добрался до середины. Соратани, по-видимому, исследовал только один кусок, просто потому, что у него не хватало времени. Работа оказалась слишком трудоёмкой, и он испугался, что его кто-нибудь застанет за этим занятием. Куросима удвоил усилия. Десять минут ушло у него на то, чтобы распилить проклятый кусок засохшего мыла пополам. Но и в этом куске ничего не оказалось. Со вторым куском он провозился пять минут. Результат был тот же.

«Ни чёрта», — безнадёжно махнул рукой обессилевший Куросима и криво усмехнулся. Дурацкая фантазия! Зря только потратил столько сил, в пену его смыль, и то наверняка ничего не найдёшь.

Когда Куросима вернулся в приёмную; Фусако там уже не было. Возле дремавшего на стуле Фукуо Омуры скучал охранник.

— Она вспомнила про срочное дело и убежала, сказала, что ещё раз придёт, — пояснил охранник.

— Она ничего не просила мне передать?

— Нет, только привет.

Куросима взглянул на часы. В общей сложности он провёл на складе двадцать восемь минут. По-видимому, и сегодняшнее её свидание с Фукуо кончилось ничем. Это он и предполагал, и всё же ему было жаль Фусако, так цеплявшуюся за надежду.

— Ну и беспечный малый! — проговорил охранник, давая лёгкий подзатыльник похрапывающему на стуле Омуре. Но тот не просыпался и сидел, свесив до пола длинные руки, напоминая гориллу, мирно дремавшую на дереве в джунглях.

Либо беспечный малый, либо искуснейший актёр, — отозвался Куросима.

— Вы что-то сказали?

— Нет, ничего. Покараульте ещё немного. Я зайду к начальнику. Там у него дожидается ещё, один посетитель.

Куросима направился к двери, но охранник остановил его.

— Это тот, что в мундире? С золотыми штуками? Так он уже ушёл.

— Ушёл?

— Да. Пришёл сюда, а тут женщина. Заворчал, схватил чемодан, пошёл в бюро пропусков, переоделся в пиджак… А за ним и она, будто вдогонку.

— Вдогонку?

— Да вроде бы.

— А когда они ушли? — невольно тоном следователя спросил Куросима.

— Да минут десять назад. Они ещё, наверно, на станции электрички.

Фусако, конечно, могла вспомнить и про какое-то срочное дело, но могла и побежать вдогонку за Тангэ. Это на неё похоже. Когда Тангэ при упоминании загадочного слова «жар» усмехнулся с таким видом, что ему, мол, всё ясно, на её лице отразилась решимость во что бы то ни стало заставить его раскрыть карты. Но зачем за ним бежать? Внезапно Куросиме пришло на ум профессиональное словечко «слежка». Но оно как-то не вязалось с образом Фусако.

— Отведи, пожалуйста, Омуру в первый корпус, — попросил Куросима охранника и быстро вышел.

Перед лагерем простирался голый, без единого деревца, двор. Здесь же была автомобильная стоянка. За двором начиналось заводское шоссе, над которым в ветреную погоду клубилась белая пыль. Чуть подальше высился перекинутый через канал Камосаки арочный мост, а сразу за ним небольшой муниципальный причал. Рядом с причалом находилась станция частной электрички, проходившей через новый промышленный район.

Как раз в тот момент, когда Куросима приблизился к станции, состав электрички из трёх грязновато-оранжевых вагонов проезжал через переезд заводского шоссе. Куросима остановился у шлагбаума. Во втором вагоне он увидел Тангэ в белом полосатом пиджаке. В третьем, последнем вагоне оказалась фигура Фусако в шёлковом платье. Разыскивая свободное место, она проходила мимо служебного купе. В следующую секунду поезд тронулся. «Не иначе как она и в самом деле установила за ним слежку», — подумал Куросима. Шлагбаум поднялся, и мимо Куросимы в облаке пыли прогромыхала восьмитонка. Некоторое время он за пылью ничего не видел.

— Эй! Послушайте! — раздался чей-то голос.

Хотя шлагбаум был поднят, у переезда напротив всё ещё стоял большой автомобиль иностранной марки. Человек за рулём в гавайской рубашке, похожий на американского японца, делал рукой какие-то знаки. Куросима бил в форме и подумал, что тот принимает его за городского полицейского. Он подошёл к машине.

— Кто-нибудь сбежал? — спросил шофёр.

— Сбежал? — Неожиданный вопрос насторожил Куросиму и он уставился на квадратное лицо жевавшего резинку шофёра.

— Вы ведь из иммиграционной полиции? Наверное, кого-то ловите?

— Да нет, никто не сбежал, — небрежно бросил Куросима. Этот большой автомобиль он, кажется, видел на автомобильной стоянке у лагеря. Скорее всего это служащий какого-нибудь пароходного агентства привозил передачу опоздавшему к отплытию и находящемуся в лагере матросу. — У нас ещё не было ни одного побега.

— Ни одного побега? — с расстановкой произнёс шофёр, перестав жевать резинку и скорчив странную мину. Затем он сверкнул глазами в сторону уходившей вдаль электрички, произнёс «о’кей!» и, помахав на прощание, тронул машину.

Огромная иностранная машина, словно хвалясь своим техническим совершенством, двинулась с места, едва он нажал на стартёр, проскочила через переезд и тотчас скрылась. Куросиму обдало газом и пылью. Неприятный осадок остался у него и на душе от разговора с этим американским японцем.

Вернувшись в лагерь, он на всякий случай заглянул в бюро пропусков и опросил, не приезжал ли кто с передачей для заключённых из пароходного агентства.

— Нет, сегодня никого не было, — ответил средних лет вахтёр.

— А малый в гавайской рубашке, похожий на японца из Америки, ни к кому тут не приезжал?

— Да, был такой. Приезжал на приём к начальнику.

— К начальнику?

— Да. Как только я по телефону назвал его, начальник приказал сразу же пропустить.

— Как его фамилия?

— Вроде бы Дэв Ока.

— Дэв Ока? А что, он был по личному или но служебному делу?

— Вы лучше справьтесь у самого начальника, — недовольно ответил вахтёр.

Справедливо. Ведь не станет же вахтёр спрашивать начальника лагеря. К какому вопросу он кого принимает! Если этот Дэв Ока, случайно сболтнувший о «побеге», имея в виду не то Тангэ, не то, Фусако, приезжал сюда по делу, связанному с Фукуо Омурой, то начальник лагеря, естественно, проинформирует об этом Итинари, а тот сообщит Куросиме и даст ему нужные указания.

А не следил ли этот человек за Фусако, которая увязалась за Тангэ? Нет, нелепая фантазия. Куросима напрягал память, но никак не мог ясно вспомнить, подъехал ли Дэв Ока к переезду до него или уже после. Ему никак не удавалось вспомнить, была ли машина Дэва Оки на автомобильной стоянке возле лагеря в тот момент, когда он выходил из ворот. Отчётливо он помнил одно: из окна приёмной он видел сверкавший на солнце чёрный корпус машины.

«Что-то нервы стали пошаливать», — качая головой, пробормотал Куросима. Дикие фантазии лезут в голову. И всё из-за этого запутанного дела. Остаётся одно: выяснить, наконец, кто же такой этот Фукуо Омура.

Начальник отделения встретил Куросиму с кислой миной.

— Ты где это пропадаешь?

— Я снова пересмотрел вещи Омуры.

— А ведь те двое, что приходили сегодня, вместе ушли.

— Да, мне сказали.

— И всё безрезультатно. Пожалуй, зря они сюда ходят. — Выражение лица у Итинари смягчилось. — Может, и в самом деле лучше отдать его на попечение хозяйке китайской харчевни?

— Неплохой вариант. На худой конец можно и так. Но, по-моему, лучше подождать ещё несколько дней.

— Может, ты и прав. Хоть он и человек без подданства, нельзя превращать его в игрушку, а то ведь эти посетители ходят сюда словно забавляться. А мы, если не считать газетной публикации, ничего конкретного не предпринимаем и никакого плана действий у нас нет.

— У меня на этот счёт есть соображения.

— У меня тоже… Но сначала послушаю тебя.

— Я считаю, что при всех обстоятельствах не следует игнорировать сам факт необычайного упорства, с каким вся троица цепляется за Фукуо Омуру. Думаю, это не случайно. До сих пор нас интересовало только одно — опознание личности Омуры. А так как версии противоречивы и нисколько нам не помогают, это раздражает нас. И вот я думаю, не попробовать ли нам сначала вскрыть истинную подоплёку их интереса к Омуре. Может быть, так мы скорее приблизимся к цели? Как вы считаете?

— Возможно, в этом и есть резон, — неохотно согласился начальник отделения. — Но ведь они не преступники! В частности, господин Тангэ представил рекомендательное письмо от довольно влиятельного лица. Так что надо действовать поосмотрительней.

— Понимаю, но вы, кажется, собирались высказать и свои соображения?

— Я по-прежнему, считаю проблемой номер один самого Омуру. Пока мы не разберёмся с ним, мы не продвинемся ни на шаг. Впрочем, оставим пока всё как есть. На будущей неделе после врачебного осмотра решим вопрос о его переводе в отдельную камеру, и тогда мы с тобой ещё всё обсудим.

— Да, но…

— Ну, а пока продолжай свою линию.

Куросима посмотрел прямо в лицо Итинари, пытаясь по глазам угадать его мысли, но ничего в них не прочёл.

— Хорошо, — коротко ответил он и, закусив губу, поклонился.

Начальник отделения либо догадывается о тайне Фукуо Омуры, либо обо всём уже знает, но скрывает. Впрочем, он и сам с ним не очень откровенен: так и не сказал ничего ему о том, что надзиратель Соратани избивал Омуру, и о том, что кто-то тайно рылся в его вещах.

«Не скоро мы расхлебаем эту кашу!» — подумал Куросима, и настроение у него совсем испортилось.

Своё «контрнаступление» Куросима решил начать с наиболее удобного объекта — госпожи Намиэ Лю. Ему трудно было отделаться от мысли, что она руководствовалась нечистыми помыслами. Поэтому он решил, что с ней легче всего будет разобраться.

Хотя Фукуо Омура и не имеет подданства, госпожа Лю, наверное, будет обращаться с ним как с человеком. Ему будет предоставлено питание, жильё, работа. Возможно, это самый лучший способ решения проблемы. Но вдруг замыслы Лю идут дальше того, что он предполагает?..

Сомнение вызывает Ундзо Тангэ, самоуверенно заявляющий, что Омура его бывший подчинённый. Да и Фусако, установившая слежку за Тангэ. Куросима несколько раз спрашивал себя, вправе ли он называть её действия слежкой. Но у него было недоброе предчувствие. В конце концов он решил этой парой заняться потом.

Дождавшись вечера, Куросима переоделся в штатское — рубашку с отложным воротом — и отправился в Иокогаму.

Китайскую улицу в квартале Ямасита он знал как свои пять пальцев. Здесь ему не раз приходилось вместе с сотрудниками иокогамского отделения управления по делам въезда и выезда за границу разыскивать людей, незаконно въехавших в страну. На краю улицы он по запаху горелого масла сразу отыскал китайский ресторанчик «Весна». В тусклой витрине сиротливо висела зажаренная курица и стояло несколько глиняных бутылок китайской водки. Ни одного посетителя в ресторане не было. Три молоденькие официантки, сидевшие вокруг заднего столика, просматривали иллюстрированную газету и грызли земляные орехи. Круглолицая девушка с пухлыми красными губами тут же подбежала к столику Куросимы приветливо спросила:

— Что прикажете?

— Хм! Возьму, пожалуй, лапшу.

В кармане у него было не густо. Просить денег на оперативные расходы у начальника отделения он пока не стал.

— Скажите, — задержал он официантку, — Лю-сан дома?

— Лю-сан? — Девушка, разинув рот, уставилась на Куросиму.

— Да, ваш хозяин. Если он дома, скажите, что я хотел бы его повидать.

— Ах, хозяин? Нет, его сейчас нет дома, — снова любезно заговорила девушка. — Хозяйка дома, но она сейчас у себя, принимает гостя… Позвать её?

— Нет, не надо, — жестом остановил он девушку, которая собралась уже бежать за хозяйкой. — Потом, когда гость уйдёт.

Он решил немного подождать, чтобы присмотреться к обстановке. Хозяин ресторанчика Лю, вероятно, чаще всего отсутствовал. Видно, он не целиком отдавал себя этому заведению. Распоряжалась здесь всем, по-видимому, его жена — Намиэ Лю. Ему отчётливо вспомнилась бойкая особа средних лет короткой облегающей жёлтой юбке, выставившая напоказ голые ноги и небрежно курившая заграничную сигарету.

Он медленно ел лапшу. У хозяйки, видно, всё ещё был гость, и она не спускалась со второго этажа. Куросима начинал терять терпение. Он уже от начала до конца просмотрел вечерние выпуски трёх газет.

Когда он собирался было положить на столик последнюю газету, ему вдруг бросился в глаза заголовок. Ого! Кажется, находка!

В столбце книжных новинок, который он обычно не читал, внимание его привлекла рецензия на книгу под названием «Место японской нации в системе рас». Снова схватив газету, он стал быстро читать.

Рекомендуя книгу как серьёзное научное исследование, рецензент вкратце характеризовал основные проблемы, которые в ней затрагивались. Прежде всего ставился вопрос о том, что представляет собой японская нация. Ответ сводился к следующему: японской нацией следует считать общность людей, проживающих на территории Японии, говорящих на японском языке, а участвующих в созидании японской культуры, связанных общностью исторической судьбы и общими национальными чувствами. Эти люди на протяжении нескольких тысячелетий селились в Японии, стекаясь сюда из различных географически связанных с ней окрестных районов. Следует полагать, что постепенно они полностью порывали с теми местами, откуда прибывали, к со временем образовали своеобразный племенной сплав. Поэтому имеются все основания считать, что японцы отнюдь не имеют ни общего места происхождения, ни единой расовой, ни единой культурной генеалогии. При анализе японской нации, разумеется, следует исходить из её расового происхождения и культурной генеалогии, и в данной книге автор, применяя методы антропологической школы, исследует расовые признаки японцев в сравнении с другими народами Восточной Азии. Он пытается раскрыть существенные элементы этих признаков, их структуру и таким образом определить место японского народа в системе рас.

Сплав. Место происхождения. Отсутствие единой генеалогии… Эти выражение сразу засели в голове Куросимы. Значит, если японцев уподобить некоему сплаву, то они, естественно, не должны иметь единого места происхождения.

Однако, видимо, именно поэтому наука, называющаяся антропологией, и выясняет образование специфических расовых признаков у японцев. И вероятно, нетрудно с помощью экспертизы установить, подходит ли под эти признаки Омура и японец ли он. Если же он не японец, то, несомненно, можно определить, из какой он страны и к какой национальности принадлежит. Во всяком случае, методы такого определения существуют!

Куросима торопливо раскрыл записную книжку и записал фамилию автора книги, профессора факультета естественных наук университета Тодзё — Сомия Судзухико.

От возбуждения у него горели щёки. Он пошёл и уборную. Она находилась под лестницей на второй этаж, где жили хозяева. Выходя из туалета, он случайно обратил внимание на пару чёрных полуботинок, стоявших у лестницы[7].

Странное дело! Это были обыкновенные полуботинки, каких много, но глубокие складки на них между носком и подъёмом показались ему почему-то очень знакомыми. По-видимому, это были ботинки гостя, находившегося у Намиэ Лю. Где же он мог их раньше видеть? Никак не мог вспомнить.

Чьи же это, чёрт возьми, ботинки? Из головы не выходила мысль, что хозяин этой обуви имеет какое-то отношение к Фукуо Омуре. Но он старался отогнать её. Связывать всё на свете с Омурой — в конце концов это уже навязчивая идея!

Вернувшись, Куросима залпом выпил чашку холодной воды.

— А вот и хозяин! — явно желая угодить Куросиме, воскликнула стоявшая в дверях круглолицая официантка.

Обернувшись, Куросима увидел тщедушного китайца, который, стуча каблуками, входил в ресторан. Несмотря на душный вечер, на нём был застёгнутый на все пуговицы белый полотняный пиджак и аккуратно повязанный галстук. Внешне он вовсе не был похож на хозяина китайской харчевни.

— Вы ко мне? Чем могу служить? — По-японски он говорил свободно.

— Здравствуйте, — вежливо поклонился Куросима и протянул ему визитную карточку.

— Здравствуйте. Я вот…

— О! — взглянув на карточку, всплеснул руками Лю и, откинувшись назад, расплылся в улыбке. — Своим внезапным нашествием жена моя вчера, наверно, причинила вам беспокойство. Вы уж извините.

— Окончательного ответа по делу Фукуо Омуры мы пока дать не можем, но нам хотелось бы предварительно уточнить ваши намерения, — сказал Куросима;

— Понятно. Видите ли, мне жаль этого человека. Я член правления местного отделения китайского землячества и помогал многим китайцам. Очень хотелось бы помочь и ему.

— Я понимаю ваше желание, но ведь Омура настаивает на том, что он японец. Именно это обстоятельство и мешает администрации лагеря принять решение.

— Вы разрешите мне высказать своё мнение? — отвечал Лю с видом человека, который знает, в чём секрет. — Этот человек прибыл из Таиланда, не так ли? В глубинных районах Таи с давних пор проживает много тайванцев. До окончания этой войны тайванцы были японскими гражданами, ведь так?.. Вполне возможно, что этот человек не особенно уверен в окончании войны и предпочитает считать себя японским гражданином. Поэтому он и выдаёт себя за японца. Таких китайцев за границей до сих пор много, и все они хотят вернуться в Японию. Я почти не сомневаюсь что этот человек тоже тайванец… То есть китаец.

Рассуждение Лю Юн-дэ было на редкость логично. Делалось понятно почему Омура не говорит по-японски. В чём-то оно совпадало и с предположением Итинари, что Омура принадлежит ко второму или третьему поколению переселенцев и является иностранным подданным. Вполне возможно. А если Лю, будучи сторонником гоминдановского правительства, и подпустил в свои рассуждения некоторую прояпонскую политическую окраску, это тоже нетрудно понять.

— Мне всё ясно. Учтём ваше мнение и постараемся разобраться.

Куросима поклонился и встал, собираясь уходить. Но в это время, шлёпая сандалиями, в ресторан ворвалась Намиэ. Куросиме показалось, что за её спиной мелькнула мужская фигура — по-видимому, её гостя. Но он вдруг куда-то исчез — снова наверх, что ли, вернулся?..

— О, это вы, господин сержант?! — воскликнула она. — Я была занята и не знала, что вы здесь. Очень, очень рада вас видеть. — Казалось, радость так переполняет её, что ещё немного — и она бросится обнимать Куросиму. — Надеюсь, вы посидите у нас?

— Нет, я уже обо всём переговорил с вашим мужем, так что разрешите… Тут подошла официантка и поставила на стол пиво.

— Да нет уж, пожалуйста, посидите ещё немного. Вот и жена просит. Супруги Лю схватили его за руки, пытаясь усадить за столик, на который пролилась пивная пена. С трудом от них отделавшись, Куросима, словно, спасаясь бегством, быстро направился к двери. Намиэ Лю выскочила следом на улицу и сунула ему в руку бумажный комок. Куросима вздрогнул.

— Что это? Что такое!

Крепко схватив её за руку, он пытался сунуть комок ей обратно, но она сопротивлялась:

— Не сердитесь, пожалуйста, это вам на такси!

— Что за глупости! Ведь я приезжал по служебному делу!

Возмущённый Куросима оттолкнул уцепившуюся за него Намиэ, и комок, завёрнутый в белую бумажную салфетку, упал на тротуар. Салфетка развернулась, и из неё высыпалось несколько крупных купюр. Ничего себе «на такси»! Наверно, целых десять тысяч иен!

Куросима трясся от гнева. Эта Лю хочет не только Омуру купить, она решила купить и его!..

Выслушав доклад Куросимы, начальник отделения Итинари сказал:

— Что же, версия вполне правдоподобная. Весьма вероятно, что он действительно тайванец, находившийся на отходных заработках в каком-нибудь глухом районе Таиланда… Но если он тайванец, то ведь надежды на его отсылку на родину почти нет!

— Конечно, — согласился Куросима. — А с другой стороны, и сама версия нуждается в серьёзной проверке. Тайванец Чэнь Дун-и, живущий с ним в одной камере, почему-то не почувствовал в нём земляка!

Именно это обстоятельство настораживало Куросиму и заставляло осмотрительно отнестись к версии Лю Юн-дэ. В китайской речи Фукуо Омуры чувствовался акцент китайцев, живущих в странах Юго-Восточной Азии. Однако это не был диалект тайванцев, близкий к фуцэяньскому и кантонскому диалектам. Китайский язык Омуры скорее был близок к пекинскому диалекту, ставшему литературной нормой.

— Вот оно что? — в раздумье покачал головой Итинари. — Ну, а вообще-то супруги Лю никакого подозрения не вызывают?

— Да вроде бы нет, — уклончиво ответил Куросима. О попытке дать ему взятку он решил пока не говорить.

Строго говоря, в поведении Лю Юн-дэ и Намиэ и в самом деле ничего подозрительного не было. Он, вероятно, просто не привык к поведению живущих за границей китайцев, которые считают, что все дела улаживаются с помощью денег, вот поступок Намиэ и вызвал у него такой гнев и возмущение. Мотивы, которыми руководствуются Лю, можно считать весьма гуманными, и выходит, что начальник отделения с самого начала проявил проницательность и предложение Лю самое подходящее.

— Раз подозрительного ничего нет, — сказал Интинари, — то, если те двое отпадут, можно будет серьёзно подумать об его освобождении под залог.

— Теми двумя я займусь сегодня же, — улыбнулся Куросима.

Ему доставляло большое удовольствие поддразнивать начальника отделения, спешившего развязаться с этим делом. Он ничего не рассказал ни о попытке Намиэ Лю подкупить его, ни о возможности проведения антропологической экспертизы, о которой узнал из рецензии на книгу профессора Сомия, приберегая козыри на будущее.

Связавшись по телефону с городской полицией Иокогамы, Куросима попросил подробно выяснить прошлое супругов Лю, а потом вышел из лагеря и отравился в Токио.

Хотя до Токио было рукой подать, он уже давно там не был. Выйдя со станции в Токио, он медленно пошёл по Маруноути[8]. Вдоль улиц, застроенных многоэтажными зданиями крупных фирм, банков, отелей, двигался нескончаемый поток машин. Внимание его привлекла, видимо, совсем недавно оборудованная гигантская автомобильная стоянка. У одного здания от парадного но всему тротуару тянулась огромная очередь, состоявшая почти сплошь из хорошеньких девушек. Узнав, что они стоят за билетами на концерт известного французского певца, Куросима изумился и почувствовал себя жалким, ничтожным. Весь свет сошёлся для него клином на выяснении личности человека без подданства.

Задерживаясь у перекрёстков, он шёл целых двадцать минут, пока не добрался до грязной, мутной реки. Это была набережная Камакурагаси. На противоположном берегу квартал имел совсем другой вид.

Куросима почувствовал, что в нём пробуждается нюх охотничьей собаки.

Перейдя трамвайную линию, он приблизился к группе обшарпанных домов. На углу было многоэтажное здание Ханаи, в котором помещалась исследовательская лаборатория по изучению текущих событий на Дальнем Востоке. Окна этого пятиэтажного дома, напоминавшего старое, одинокое трухлявое дерево, были похожи на птичьи гнёзда и выглядели мрачно и уныло.

В бюро пропусков на первом этаже сутулый старичок с подслеповатыми красными глазами высунул голову из окошечка, взглянул на Куросиму и сказал:

— У нас тут участились случаи ограбления зданий, поэтому тех, кто к нам приходит в первый раз, мы регистрируем. Вот распишитесь здесь, пожалуйста.

— Ого! У вас тут строже, чем у нас в лагере, — засмеялся Куросима, беря у старика толстую общую тетрадь. Это был журнал для регистрации посетителей.

Куросима уже собирался написать свою фамилию и вдруг от неожиданности широко раскрыл глаза.

Он увидел роспись «Фусако Омура». Посещение было помечено сегодняшним числом. Больше посетителей не было. Значит, они сегодня первые! Что ей здесь понадобилось? Перо так и застыло в руках у Куросимы.

Вчера Фусако выслеживала Ундзо Тангэ, шла по его следу и установила местонахождение лаборатории. А сегодня открыто, с парадного входа наносит ему визит! Странно! Фусако явно ведёт борьбу с Тангэ за Фукуо Омуру. Если бы она хотела просто расспросить Ундзо Тангэ заявившего, что он теперь ещё больше уверился в правильности своего утверждения, то она, вероятно, явилась бы сюда ещё вчера.

Что же, она и в самом деле думает, что Фукуо её брат? Едва ли. Разве её поведение похоже на поведение сестры? Правда, если она ему чужая, она ведёт себя непонятно, но родная сестра, наверно, проявила, бы больше чувства.

Нет! Видно, эта девушка преследует тайную цель. Несомненно, есть человек, которому она всё докладывает, который даёт ей указания и руководит всеми её действиями… При мысли, что она, быть может, орудие в чьих-то руках, у него вдруг почему-то стало тревожно на душе.

Лифта не было. На пятый этаж вела длинная крутая лестница. «Возможно, Фусако ещё там?» — не спеша поднимаясь наверх, подумал Куросима, у него было такое чувство, будто он шаг за шагом приближается к тайне Фукуо Омуры.

Наконец узкий коридор пятого этажа. В начале коридора друг против друга помешались офисы какого-то захудалого адвоката, не имевшего клиентуры, и землячества, где, видимо, никто не бывал. Обе двери были наглухо закрыты. В коридоре стояла мёртвая тишина. Кроме обливающегося потом Куросимы, тут никого не было.

Лаборатория Тангэ находилась по правую руку в самом конце. Помещение, видимо, выходило окнами во двор. Незаметно для себя Куросима стал крадучись приближаться к лаборатории и, наконец, остановился перед, старой, обшарпанной дверью.

Она тут же отворилась, словно его поджидали.

Тангэ впился в него своими узенькими, колючими глазками. Старик из бюро пропусков, несомненно, предупредил его по внутреннему телефону.

«Тьфу ты чёрт! Пробирался крадучись, как начинающий детектив», — раскаивался в душе Куросима.

— Извините, что я к вам так неожиданно, — кланяясь, сказал он Тангэ.

— Вот именно неожиданно, — насмешливым тоном отвечал тот. На лице его не было и тени улыбки. — А я собрался уходить.

Куросима вслед за хозяином вошёл в помещение. Почти у самой двери за столиком сидел средних лет мужчина с небольшими усиками. Дальше у самого окна работала молодая женщина с землистым лицом. Оба на мгновение подняли глаза на Куросиму, но на поклон не ответили. В комнате стоял облезлый гарнитур, какие обычно бывают в приёмных. На стене висела подробная карта Азии. Книжный шкаф, в котором было всего несколько книг и папки с делами, и старинная плетёная ширма отгораживали полутёмный угол. В комнате царила гнетущая атмосфера зловещей таинственности.

Фусако тут не было. Сев на диван, Куросима искоса глянул на ширму, за которой стоял стол — за ним, по-видимому, работал сам Тангэ.

— Не беспокойтесь, там никого нет, — сказал Тангэ, словно читая мысли Куросимы. Он оказался более проницательным, чем можно было предполагать. Куросиме ничего не оставалось, как перейти в контрнаступление. Он спросил:

— К вам не приходила Фусако Омура?

— А, та молоденькая? — как ни в чём не бывало отозвался Тангэ. — Да, она только что ушла. — И весело продолжал: — Вы, видно, тоже считаете её подозрительной? Она ведь и мне тогда пробовала втереть очки, будто подпоручик Угаи её брат. Но у меня такие номера не проходят. А сегодня она одна приходила сюда и пыталась заключить со мной сделку. Ничего не скажешь, девица на редкость смелая!

— Сделку? Она так и сказала?

— Что за ерунда! Какой шпион скажет вам такое прямо!

— Шпион?

— Несомненно. Подпоручик Угаи недурно поработал и пограничной зоне Таи, вот она и хочет получить информацию.

— Какую информацию?

— Как какую? — с досадой парирован Тангэ. — О том, какую военную помощь оказывают американцы армии Носавана, принадлежащего к группировке Бун Ума. Ничего удивительного. Она ведь коминтерновский шпион!

— Коминтерновский шпион?..

Отжившее свой век выражение ошеломило Куросиму. Неужели она и правда игрушка к чьих-то руках?.. Да нет, чепуха! Утверждение Тангэ весьма проблематично.

— Но я надеюсь, господин Тангэ, вы не пошли на эту сделку?

— Что за вопрос! Конечно, нет. — И, понизив голос, будто он собирается поведать важный секрет, Тангэ добавил: — Разве я могу так легкомысленно передать в руки врага результаты самоотверженной патриотической деятельности подпоручика Угаи на протяжении семнадцати лет?

— Какие результаты?

— Я имею в виду точнейшую информацию о ходе гражданской войны в Лаосе. Подпоручик Угаи до мозга костей японский военный. Его интересовало не только проникновение в Лаос коммунистического Китая и Советского Союза, но и секреты американской армии, а с ней нас объединяет борьба с коммунистами. Вам непонятно? В такое время — это для бывших японских офицеров аксиома — надо отчётливо представлять себе, какой должна быть наша новая армия. Подпоручик Угаи тут может во многом помочь. Не потому ли он нелегально вернулся на родину под вымышленным именем?

— Значит, этот человек — шпион-двойник? Если Фукуо Омура — подпоручик Угаи, то это прямо противоположно утверждению надзирателя Соратани. И он вовсе не шпион китайских коммунистов, намеревающийся установить контакт с коммунистами в Японии, а, наоборот, их враг.

— Да, но заметьте, — покраснел от злости Тангэ, — хоть он и был шпионом-двойником, он патриот.

Куросима не ответил. Ему показалось, что Тангэ увиливает от прямого разговора о Фусако. Что за фрукт этот Тангэ? И кого он корчил из себя, когда, напялив мундир, сверкая золотом аксельбантов, отдавал команды Фукуо Омуре?

— А о чём с вами говорила Фусако Омура? — вернулся он к начатому разговору.

— Ты-то знаешь смысл японской фразы, которую сболтнул тот человек? Вряд ли. Ну, а она во что бы то ни стало хотела это у меня выведать. Прикинулась простушкой и говорит если, мол, я смогу убедиться, что те загадочные слова подтверждают правильность вашего заключения, что это подпоручик Угаи, тогда я поверю, что он мне не брат.

— Какие слова? «Виднеется жар…»

— Ей я, конечно, ничего не стал говорить, — вместо ответа сказал Тангэ.

— Но ты ведь мне поможешь?

— А вы сомневаетесь? — как бы стараясь рассеять это недоверие, ответил Куросима.

— Да нет, начальник отделения сказал, что он дал тебе указание помогать мне. Так вот…

Тангэ неуклюже поднялся и подошёл к карте Азии. Девица с нездоровым лицом тут же принесла ему бамбуковую указку. Тангэ очертил указкой кружок на том месте, где был обозначен Индокитайский полуостров.

Его движения были исполнены самоуверенности. Затаив дыхание, Куросима с интересом следил за указкой. Хотя Тангэ и заручился солидными рекомендациями, они его не очень связывали. Начальник отделения только предупредил Куросиму, чтобы он был поосторожней. Описав круг, указка Тангэ, словно ястреб, вцепившийся в добычу, воткнулась в какую-то точку на карте.

— Вот здесь!

— Это что, северо-восточнее главного города Лаоса Вьентьяна? — спросил Куросима.

— Да. На карте она не обозначена, но северо-восточнее Вьентьяна проходит дорога номер тринадцать. В двадцати километрах от города Луанг-Прабанг есть пункт Сарапукан, где дорога номер тринадцать пересекается с дорогой номер семь. Если двигаться по дороге номер семь восточнее Северного Вьетнама, то попадёшь в Синг-Куанг. Как раз на середине пути между Вьетнамом и Синг-Куангом, вот здесь, в самых горах… — Тангэ отнял указку и снова ткнул ею в эту точку. — Называется это место Plaine des jarres. Французское название. Я там часто проезжал в начале войны и хорошо знаю эти места. Куросима молчал.

— Сорок лет назад один французский археолог нашёл здесь кувшины — jarres — эпохи неолита. И место стало называться Plaine des jarres, то есть Долиной кувшинов.

— «Виднеется жар»… Значит, он недавно проходил через эти места и во сне проговорился?

— Точно. Хоть ты и возишься с иностранцами, но в международной обстановке, видно, не очень разбираешься. Так вот что я тебе скажу. В Долине кувшинов сейчас база прокоммунистического Патет-Лао и главаря мятежной армии капитана Конг Ле, связанного с Объединённым фронтом.

— Верно, — сказал Куросима. Однако его недоверие к Ундзо Тангэ всё усиливалось. «Дай-ка я позлю его», — подумал он и продолжал: — Положим, в Долине кувшинов действительно происходит концентрация коммунистических сил. Но если даже Омура побывал в этих местах, служит ли это доказательством, что он и есть подпоручик Угаи?

— Я посылал подпоручика Угаи и знаю, что говорю, — взмахнув указкой, отрубил Тангэ.

Зазвонил телефон. Мужчина с усиками снял трубку и позвал:

— Господин директор! Господин директор! Вас к телефону.

В этой странной и загадочной комнате, казалось, было только два живых существа — Ундзо Тангэ и телефон.

Не обращая внимания на мужчину с усиками, Тангэ почти выкрикнул:

— Ясно вам? Я дал указание: если во время пребывания в районе верхнего течения Меконга произойдут серьёзные перемены, передвинутся ниже на юг — в Долину кувшинов. Оттуда легче выбраться…

Провожаемый прищуренным взглядом подслеповатого красноглазого старика из бюро пропусков, Куросима вышел из здания. У него вдруг мелькнула одна мысль, и он невольно пробормотал: «Погоди, погоди!» Пересекая трамвайную линию, переходя мост через Камакуру и идя дальше по улице, он всё думал и думал.

В ушах снова зазвучали две фразы, которые произнёс тогда Омура: «Виднеется жар» и «Пожалуйста, оставьте меня одного!» Он говорил, конечно, в бреду, но, несомненно, в этих словах был и реальный смысл: он проговорился о том, что до сих пор скрывал. Может быть, он хотел сказать: «Мне надоело подлаживаться к вам. Хватит надо мной издеваться! Дайте мне свободно вздохнуть!»? Такое истолкование напрашивалось. Но всё ли им исчерпывается?

«Впрочем, если связать обе неясные фразы воедино, общий смысл становится не таким уж неясным. Если то, что рассказал Ундзо Тангэ, не выдумка, Омуре приходится скрывать не только знание японского, но и кое-что поважнее. Ну, а в бреду у него прорвалось…

На секунду Куросиме показалось, что яркое летнее солнце вдруг заволокло тучами. Его охватил озноб.

Фукуо Омура в самый разгар гражданской войны в Лаосе пробирался через Долину кувшинов?.. А что, если в это время он стал свидетелем какой-нибудь страшной трагедии?.. Вполне возможно.

Неважно, кто он: военный разведчик из школы Накано, бежавший из Бирмы японский солдат или тайванец, проживавший где-нибудь в глуши Таиланда. Может, оттого он так странно и держится, что был чем-то сильно потрясён?

Источником скверного самочувствия Куросимы была не только эта мысль. Солнце клонилось к закату, и на мостовую падали косые, неровные тени зданий и тени проезжавших машин. Он взглянул на ручные часы. Было время, когда служащие учреждений и фирм спешили домой. В его сознании возникла фигура торопившейся девушки, которая так притягивала его к себе. Ирония судьбы! Именно она, вызывавшая в нём чувство, похожее на любовь, вызывала и наибольшее подозрение.

Он ускорил шаг и через несколько минут спустился на станцию метро Отэмати. Поезд на Икэбукуро подошёл тут же. Перед уходом из лагеря Куросима подробно изучил свой маршрут по карте. На линии Маруноути он был впервые, поэтому и название станции Синоцука звучало для него необычно. Дом, в котором жила Фусако Омура, находился в, переулке за больницей, недалеко от станции Синоцука.

Его всё больше охватывала радость, словно он впервые направлялся в дом возлюбленной, но и мучила мысль, что кто-то решил сыграть с ним злую шутку. С таким двойственным чувством он начал плутать по переулкам, отыскивая дом Фусако.

Рядом с почтовым отделением стоял ветхий, заляпанный извёсткой двухэтажный деревянный дом. Здесь она снимала комнату. К его удивлению, внутри было чисто. Чувствовалось, что комнаты, тянувшиеся в ряд по коридору, прилично обставлены. Детских голосов не было слышно. Комнаты, по-видимому, снимали одинокие и студенты. Можно было отчётливо себе представить за одной из этих дверей молодую женщину, ведущую уединённый, целомудренный образ жизни.

Комнатка управляющего находилась сразу направо. На оклик Куросимы поднялась красная бамбуковая шторка, и из-за неё показалась благородная седовласая старуха.

— Будьте любезны, где комната Фусако Омура? — вежливо спросил Куросима.

— Простите, что вы сказали?.. — приложив руку к уху, переспросила старушка, которая, очевидно, была глуховата.

— Фусако Омура… Я спрашиваю, где тут живёт Омура-сан?

— Омура-сан?

— Да. Молодая женщина. Её комната, кажется пятая.

— Женщина?.. — в раздумье покачала головой старуха. — В пятой комнате уже давно никакая женщина не живёт. Погодите, погодите. Да, Да. Теперь вспоминаю, года три назад там действительно жила одна студентка.

— Но Омура, женщина по фамилии Омура разве не живёт у нас — переменившись в лице, повысил голос Куросима.

— Нет, нет. Фамилия студентки фармацевтического института, которая жила здесь три года назад, тоже была не Омура.

У Куросимы словно отнялся язык. Студентка фармацевтического, института! Даже если бы она и продолжала здесь жить и тоже носила фамилию Омура, это всё равно не Фусако. Каким бы чудом рано осиротевшая девушка попала в высшее учебное заведение? Вряд ли она и колледж-то кончила.

Значит, Фусако Омура соврала! С какой целью? Может, без дурного умысла? Допустим, что она просто не хотела дать адрес малознакомому мужчине и поэтому сказала неправду. Но неужели она ему настолько не доверяет? Какие же у неё основания? Он официальное лицо, ответственный сотрудник лагеря, и если она действительно добивается освобождения брата, она должна бы дать ему правильный адрес.

Куросиме хотелось истолковать ложь Фусако в благоприятном смысле, но чем больше он размышлял, тем больше укреплялся в мысли, что это был отнюдь не невинный обман. Неужели из всех троих она наиболее сомнительная личность?

Поклонившись подозрительно глядевшей на него старухе, он, скрежеща зубами, ушёл.

Ему начало казаться, что, расспрашивая Тангэ и охотясь за Фусако, он лишь теряет время и упускает что-то важное, и Куросима совсем пал духом. Солнце уже садилось, но было тихо, ни ветерка, и земля, казалось, так и пышет жаром. Усталый, с точно налитыми свинцом ногами, Куросима уныло брёл по незнакомым улицам.

Наступил день врачебного осмотра. По радио сообщили о приближении большого тайфуна. Такой духоты, как в этот день, кажется, не было всё лето.

По указанию начальника отделения Итинари Омуру привели на осмотр последним, после всех европейцев, американцев и азиатов из первого корпуса. Внештатный врач лагеря Ханагаки, бросив взгляд на полуобнажённого Омуру, покачал головой.

Он осматривал его особенно тщательно. Доктор Ханагаки, заместитель главного врача местной общественной больницы, был терапевт, но здесь выступал в роли специалиста по всем болезням: и как уролог, и как окулист, и как дантист. Омура давал себя осматривать равнодушно и покорно, словно робот, механически выполняющий указания оператора.

Закончив осмотр, доктор Ханагаки пожал плечами:

— Что ж, нужно бы его подкормить да подлечить три зуба. А так ничего особенного. Впрочем… — Ханагаки замолчал и некоторое время пристально всматривался в лицо Омуры, словно стараясь уловить его рассеянный, блуждающий взгляд. Затем он резко повернулся к Итинари и Куросиме и, нахмурив густые брови, спросил: — Скажите, а как он обычно ведёт себя? Странностей никаких не замечается?

— Кое-что есть, — поспешил ответить Куросима, присутствовавший в качестве переводчика. — Он, например, настаивает на том, что он японец, хотя ни слова по-японски не понимает. Это, пожалуй, наибольшая странность. Да! Потом вот ещё. Когда я его спросил, какой сейчас год по японскому летосчислению, он преспокойно ответил: шестнадцатый, то есть ошибся всего на двадцать лет.

— В самом деле? Ну, а помимо этого?

— Помимо того, что он упорно называет себя японцем, как будто ничего особенного, — ответил Итинари. — Во всяком случае, он ни на что не жалуется, не самовольничает, ничего не требует, как другие, которым то это не так, то это не так. Его можно считать вполне послушным, примерным заключённым.

— Господин начальник совершенно прав, — подхватил Куросима. — Только я вот что хотел бы ещё добавить. Несколько дней назад произошла любопытная история. Во сне он вдруг произнёс несколько японских фраз. Смысл их, правда, не совсем ясен, и мы как раз сейчас занимаемся проверкой…

— О! Это действительно любопытно! — воскликнул врач и глазами подал Куросиме знак, чтобы он вывел Омуру.

Куросима велел Омуре подняться, вышел с ним в коридор и приказал конвоиру отвести его в камеру. Когда Куросима вернулся, врач заговорил снова:

— Я с самого начала заподозрил у него тяжёлую форму неврастении, какая иногда появляется у людей в результате ареста. Но, может быть, это что-нибудь и посерьёзнее. Дело в том, что зрачки у него как будто нормальные, но поля зрения асимметричны.

— Простите, доктор, но я что-то не понимаю… — с огорчённым видом сказал Итинари.

— Короче говорящего следует показать специалисту, — ответил врач.

— Какому специалисту?

— Психиатру, разумеется. У него какое-то психическое расстройство… Я не сказал бы, что он помешанный, но всё же…

— Вот как? — качнул головой Итинари. — Во всяком случае, перевести его в отдельную комнату и изолировать от других, наверное, не бесполезно?

— Конечно, конечно, — ответил доктор Ханагаки и, повернувшись к столу, взялся за перо. Волосатой рукой, с закатанным до локтя рукавом белого халата, он стал быстро писать, продолжая говорить со свойственной ему живостью: — Я вам пишу направление в лечебницу «Кэммин», которая находится в Иокогаме на улице Яматэ. Это специальная психо-неврологическая клиника. Им приходится иметь дело с иностранцами, и там есть врачи, знающие китайский язык.

Оставив доктора Ханагаки приводить в порядок карточки медосмотра, Куросима и Итинари вышли в тускло освещённый коридор. Они переглянулись, и Куросима взволнованно спросил:

— Помните, вы недавно сказали, что проблема номер один — это сам Омура. Вы именно это имели в виду?

Итинари впервые за всё это время весело улыбнулся.

— Когда только организовали лагерь, мне пришлось повозиться с одним французским морячком. И вот мне подумалось, не аналогичный ли это случай? Впоследствии выяснилось, что тот французский матрос как будто страдал психозом Корсакова[9] на почве алкогольной интоксикации. Но француз безбожно врал и целыми днями буянил. А ведь Омура, хотя и похож на гориллу, смирен, как овечка… Поэтому уверенности у меня не было. Впрочем, смирный-то смирный, а ведь набросился на свою «сестричку» и стал её лапать!

— Да, если он сумасшедший, то тут уж ничего не поделаешь, — огорчённо вздохнул Куросима.

— Сумасшедшим-то его и доктор Ханагаки пока не считает. Во всяком случае, психиатрическая экспертиза, по-видимому, необходима. Без этого вряд ли мы сумеем с ним разобраться.

И начальник отделения быстро зашагал по коридору.

— Но ведь никакая психиатрическая экспертиза, — догнал его Куросима, — не поможет установить, кто такой на самом деле Фукуо Омура. Она же не даст объективных данных о том, японец он или нет.

— Верно, — согласился Итинари. — Но ведь из той троицы нам пока ничего существенного выжать не удалось. Остаётся самое простое — препоручить его хозяйке китайского ресторанчика.

— Да, но если он окажется психически неполноценным, то супруги Лю вряд ли его возьмут! — возразил Куросима.

Начальник отделения недоуменно хмыкнул и остановился посреди коридора. Что-то Куросима стал так часто противоречить? Пристрастное отношение Куросимы к делу Омуры явно выходит за рамки служебных интересов. Подозрительно.

— Ну, а ты что предлагаешь? — спросил он уже раздражённо.

— Я вычитал в газете, что существует такая наука, которая исследует расовые признаки на основе антропологии. Профессор факультета естественных наук университета Тодзё по фамилии Сомия издал книгу, в которой описывает расовые признаки японцев в сравнении с другими народами Азии. Может, попросим профессора подвергнуть расовой экспертизе Фукуо Омуру? Как вы думаете?

— Расовой экспертизе?! — поразился Итинари. — Любопытно!

— Вы не считаете, что это стоит сделать?

— Как не считаю! Блестящая идея, Куросима… Значит, по-твоему, надо подвергнуть его обеим экспертизам? Отлично. Так и поступим. К счастью, наш начальник как раз окончил университет Тодзё. Он и составит нам протекцию.

— Если провести обе экспертизы, несомненно, можно получить данные для определённого вывода, — оживился Куросима. Итинари так быстро согласился с его предложением, что на душе сразу стало легче.

— Ладно. Сходи передай, моё распоряжение, пусть Омуру переведут в отельную камеру… Нет, лучше в больницу. Поместим его в наш стационар, я зайду договорюсь с начальником.

И пухлый Итинари неожиданно резво поспешил в кабинет начальника.

Когда Куросима вошёл в караулку, он застал только что сменившегося с дежурства Соратани. Куросима спокойно, деловито сообщил ему распоряжение о переводе Омуры в больницу.

Соратани с презрительной миной выслушал его и вдруг зло оскалился:

— Это всё твои фокусы, Куросима! Ты хочешь поместить Омуру поближе к себе и сам на нём заработать? Но этот номер у тебя не пройдёт!

— Хочу на нём заработать? Да ты что?

— Брось прикидываться! — с гримасой отвращения прошипел Соратани. — Ты прекрасно знаешь, что я опередил тебя. Я раньше тебя установил, с какой шпионской организацией связан этот подлец. Теперь можно одним махом покончить со всей сетью коммунистических шпионов и заговорщиков, собравшихся в Японии из всех дальневосточных стран. Да, да, со всего Дальнего Востока! Что, удивлён небось!

Куросима с усмешкой смотрел на расходившегося Соратани. Ничего не оставалось, кроме как принять решительные меры, чтобы прекратить этот «частный сыск». «Надо его как следует припугнуть», — подумал Куросима и сказал:

— Вовсе я не удивлён. Но если ты действительно располагаешь доказательствами, не лучше ли прямо доложить обо всём начальнику отделения и просить принять меры? А пока не смей прикасаться к Омуре! Понял?

— А что ты мне сделаешь?

— Послушай, Соратани. До сих пор я выполнял своё обещание. Но если ты ещё раз посмеешь хоть пальцем тронуть Омуру — берегись! Я доложу начальнику обо всём: и о том, что ты истязал Омуру, и о том, что ты тайно рылся в его вещах.

— Сволочь! Подхалим проклятый! Плевать я на тебя хотел! — Взбешённый Соратани скомкал китель, который только что снял, и со злостью швырнул на пол.

Не обращая внимания на Соратани, Куросима спокойно вышел из комнаты.

Вдогонку ему понеслась ещё одна порция ругани.

— Я тебе ещё покажу, стерва! — кричал Соратани.

Куросима поднялся на второй этаж первого корпуса.

Предупредив надзирателя, листавшего какой-то еженедельник, он подошёл к решётчатой железной двери и громко позвал Омуру. Тот не отзывался. Обычно, когда его таким образом вызывали, через некоторое время из глубины коридора доносился глухой, вялый голос. «Я-а…»

Надвигался тайфун, в коридоре стало темней, чем обычно, и стояла странная даже для этого этажа тишина. Окна, выходившие на север, находились с подветренной стороны и оставались открытыми. Горячий влажный ветер время от времени налетал на лагерь и врывался внутрь здания. Зловонный запах гнилого лука, которым обычно несло с канала по вечерам, сегодня стал распространяться уже днём. Духота и смрад были нестерпимыми, и, наверное, все заключённые, точно дохлые рыбы, валялись на нарах. Куросима собирался уже взять ключ у вахтёра, как вдруг сквозь железные прутья двери увидел выскользнувшего из третьей камеры маленького Чэнь Дун-и. По-кошачьи выгнув спину, он бежал по тёмному коридору к двери.

— Куросима-сан… — Чэнь был бледен и напуган. — Вам очень нужен Омура?

— Почему он не откликается? — спросил Куросима. — Спит, что ли?

— Спит. Говорит, голова болит и не хочется вставать.

— Вот лентяй! Я пришёл ему сказал, что завтра его переведут в больницу, и отдельную палату. Он ведь просил, чтобы его оставили одного! Значит, будет доволен.

— И доктор сказал, что он болен?

Куросима утвердительно кивнул, пристально всматриваясь в глубь коридора, где была третья камера. Из неё, крадучись, выскальзывали но двое-трое обитатели других камер и тут же разбегались но местам.

— Зачем это все собрались в вашу камеру? — строго спросил Куросима.

— Что они там делали?

— Э-э… Омура получил передачу, вот все и угощаются. Славно поели!.. — осклабился, показывая жёлтые зубы, Чэнь. Вид у него при этом был довольно вызывающий, и это ещё больше обеспокоило Куросиму.

— Как же ты, староста, это допустил? Небось сам всё организовал?

— Да ерунда, Куросима-сан! Самая безобидная вещь. — Вцепившись обеими руками в прутья двери, Чэнь усиленно тряс головой и всем телом, словно стараясь отбояриться от ответственности. — Омура скоро перейдёт в иокогамскую харчевню — вот где ему жратвы будет!.. Счастливчик!

— Пока ещё неизвестно, — огорчённо произнёс Куросима, собираясь уйти.

Три миски китайских пирожков с мясом, заказанные Намиэ Лю в лавчонке, доставлявшей передачи для бескорыстного и безответного Омуры, китайская братия дочиста съела.

Но остался всего один день до его перевода, так что расследовать это дело не стоило. И Куросима решил посмотреть на всё сквозь пальцы. А то, глядишь, «друзья» Омуры вздумают отомстить…

— Можно вас ещё на минутку, Куросима-сан? — словно разгадав его мысли, позвал его Чэнь, прильнув всем телом к решётке.

Выражение лица у Чэня было многозначительное, и Куросима снова повернулся к двери, подставив ухо.

— Понимаете, Омура просит принести его вещи, он хотел бы их посмотреть, — сказал Чэнь.

— Чего это вдруг? — удивился Куросима.

За все семнадцать дней пребывания в лагере Омура ни разу не поинтересовался своими вещами, словно их вообще не существовало в природе. Странно!

Заглядывая мутными глазками за спину Куросимы, чтобы убедиться, что там никого нет, Чэнь понизил голос:

— Омура боится, как бы Соратани-сан не отнял их у него.

— Что за… ерунда! — запинаясь, произнёс Куросима. — Какие основания?.. Нечего чушь городить! Передай Омуре, что после перевода в больницу вещи ему будут доставлены. Ясно?

Куросима грозно посмотрел на Чэня. Тот попятился и снова по-кошачьи, бесшумно побежал назад.

Когда Куросима спускался по лестнице, в голову ему вдруг пришла неприятная мысль. Повернув к запасному выходу, он направился по коридору напротив и остановился возле склада. Поблизости не было ни души. Он вытащил ключ и открыл замок. На полках, где лежали вещи заключённых, как будто всё было в порядке. Но нет, бирка на одном мешке перевёрнута. То был мешок Омуры. Куросима торопливо стащил его с полки и развязал.

Вытряхнув содержимое, он побледнел. Из мешка выпали молитвенник на санскрите, зубная щётка, палочки для еды, несколько кусков разрезанного мыла. Но от того куска, который он для проверки надрезал только до половины, не осталось и следа. Один из трёх кусков исчез.

Куросима так и присел. «Ах ты чёрт!» — невольно вырвалось у него.

Неужели в этом куске и в самом деле что-то было спрятано? Где-то под тремя красивыми, чётко выдавленными арабскими девятками. А он ещё говорил, что если это мыло смылить на пену, и то ничего не найдёшь!

Он вспомнил, как разозлился Соратани. Разумеется, тот ничего пока из этой затеи с мылом не извлёк и никакими точными доказательствами не располагает. Но что-то он затевает! Омура обвиняет его в воровстве. Может, он уже приступил к осуществлению своего замысла? И что означает его угроза: «Я тебе ещё покажу!»? Вряд ли, конечно, Соратани, будучи мастером дзюдо, просто собирается как-нибудь во время тренировки намять бока третьеразряднику Куросиме. Куросима до крови закусил нижнюю губу.

События развернулись в тот же вечер. Летнее солнце только садилось, и в хорошую погоду в это время было бы ещё светло. Но горячий ветер с дождём становился всё сильнее, темнота всё гуще, и людям буквально нечем было дышать.

Куросима был ночным дежурным. Обнажённый до пояса, обливаясь потом, он сидел за письменным столом и делал записи в журнале. Стосвечовая лампочка жгла лоб так, словно на голову надели раскалённый металлический обруч.

Внезапно издалека донёсся смутный звон разбитого стекла. Куросима закончил запись результатов медицинского осмотра и приступил к записи беседы по телефону с администрацией Камосакского нефтехимического завода компании «Дайдо сэкию». Завод просил завтра прислать представителя лагеря для переговоров с техническими специалистами по вопросу об урегулировании дела с отходами химического производства. Не успел Куросима дописать эту фразу, как снова раздался звон стекла.

На этот раз звук был отчётливей. И тотчас послышался шум опрокидываемых предметов.

Куросима прислушался. Звук шёл, несомненно, с первого этажа первого корпуса, где помешались европейцы и американцы. Доносилась «хоровая декламация» на английском языке:

«К чёрту обезьянник!»

«К чёрту обезьянник!»

Что-то новое звучало в этом гвалте, не похожее на те обычные задорные выкрики, к которым уже привыкли в лагере. Словно ревели и выли, перекликаясь, сбившиеся в кучи, чем-то вспугнутые дикие звери. Тоску и ужас наводил их дикий вой. Это была уже не простая демонстрация.

Вдруг раздался короткий, сухой, как треск, выстрел и на секунду заглушил шум ветра, и дождя. Очевидно, стреляли из второго номера браунинга — такими были вооружены сотрудники охраны.

Коллективный побег? Бунт? Куросима вскочил, второпях накинул на голое тело китель и, схватив стальную каску и пистолет, метнулся в коридор. Жутко загудел сигнал тревоги. Куросима подбежал к распределительному щиту на стене против отделения и один за другим включил все рубильники. Это первое, что нужно делать в случае побега или бунта.

Он глянул на бегу в окно и увидел во внутреннем дворе баскетбольную стойку, по которой хлестал ливень, — мокрая от дождя, она отливала металлическим блеском. Прожекторы, установленные на крыше, посылали свет во все стороны и, разрывая сплошную пелену дождя, далеко отгоняли густой мрак.

Огибая столовую, Куросима чуть было не налетел на охранника в каске. Тот бежал навстречу, размахивая полицейской дубинкой. С трудом переводя дыхание, охранник проговорил:

— Страшное дело, Куросима-сан! Забастовка.

— Забастовка? — растерянно переспросил Куросима.

— Да. Европейцы и американцы с первого этажа дождались, когда дежурный разнесёт еду, и поопрокидывали столы вместе с ужином.

— Голодовка, что ли?

— Так точно.

— А кто стрелял?

— Это был предупредительный выстрел. Надзиратель хотел их успокоить, а они затащили его к себе и хотели избить. Вот он и выстрелил в воздух.

— Ладно, побегу в первый корпус, а ты звони по телефону начальнику отделения.

Куросима побежал дальше. Каска и пистолет, которые он продолжал держать в руках, вдруг показались ему слишком тяжёлыми. Появляться вооружённым к объявившим голодовку в высшей степени нелепо. И он невольно замедлил шаг. Если бы он мог, он бы выбросил куда-нибудь это снаряжение.

На первом этаже стало несколько тише. Но это, пожалуй, свидетельствовало о том, что они только начинают борьбу. По ту сторону железной решётчатой двери была устроена баррикада из столов, стульев, тюфяков. Из-за баррикады раздавались крики «Черти проклятые!», и в дверь летели очень точно нацеленные алюминиевые миски и сырые яйца.

Возле вахтёрской будки собралось человек пять или шесть охранников. Они не знали, что предпринять. Остальные на всякий случай отправились на посты в наиболее опасных местах лагеря.

— Дерек! Дерек, ответь мне! — позвал Куросима старосту первого этажа, Такума, помощник начальника отделения по группе заключённых европейцев и американцев, уже ушёл, меры по водворению порядка должен был принять Куросима. — Что там у вас случилось?

Наконец из-за баррикад донёсся высокий пронзительный голос:

— К чёрту обезьянник!

Это не был хриплый бас Дерека, Против ожидания он, по-видимому, решил не отвечать. Либо его силой заставили молчать, либо он присоединился к остальной компании. И опять раздался звериный вой и смех нескольких голосов.

Куросима отступил к вахтёрской будке, но косяку которой стекали разбитые сырые яйца.

— Чего это они вдруг? — спросил он вахтёров.

— Да кто их знает, — дрожа от возбуждения, отвечал низенький надзиратель, дежуривший на кухне, — Я пришёл к ним спросить, вкусно ли, а они как набросятся на меня… — Глаз у него был подбит, рукав разорван, вид помятый и жалкий. — Сговорились, видно. Обычно их всегда Дерек унимает, а тут стоит в стороне и помалкивает.

— Может, и сговорились, — сказал кто-то сзади. — Сегодня весь день такая духота, вот они и посходили с ума.

Тут заговорили наперебой и остальные охранники:

— Они потребовали, чтобы мы не смели совать к ним нос. Не можем, мол, больше жить в этой дыре. Требуют, чтобы их немедленно перевели в хорошую гостиницу. Совсем рехнулись!

— А что, губа не дура!

— А, всё обойдётся. Вон они все какие гладкие! Как профессиональные борцы! Привыкли жрать в два-три раза больше нашего. Куда им голодовки объявлять! Долго не продержатся.

— Цель этой братии, — заговорил Куросима, у которого кошки скребли на сердце, — привлечь внимание газет, общественного мнения. Если слухи выйдут за стены лагеря, сюда сбегутся из всех консульств. Запахнет международным скандалом. Нужно получше с ними обращаться и как можно скорее всё уладить.

«Если действительно произойдёт международный скандал, — рассуждал Куросима, — причин никто выяснять не станет. Спросят и с начальника лагеря, всыплют по первое число и начальнику отделения Итинари. Ну, а меня, — думая Куросима, — раз я дежурил в этот злополучный день, могут и выгнать». Так уж устроен этот чиновничий мир! Погруженный в горькие раздумья, Куросима вдруг обратил внимание на то, что на втором этаже царит подозрительная тишина, и ему сразу вспомнились слова Чэня: «Как бы беспорядки внизу не перебросились наверх».

— Что-то на втором этаже слишком тихо, — сказал охранникам Куросима. — Кто там дежурит?

— Соратани, — ответил низенький надзиратель с подбитым глазом.

Куросима помчался к лестнице. По пути он забежал в комнату отдыха охранников и оставил там каску и пистолет. Заявиться вооружённым к китайцам значило бы превратить их из друзей во врагов.

Освободившись от лишнего груза, он одним махом взбежал на второй этаж. Соратани в вахтёрской будке не было. Железная решётчатая дверь, так же как и на первом этаже, была забаррикадирована столами и матрацами. Откуда-то — похоже, что из самой дальней комнаты, — доносился чуть слышный голос. Больше ничто не нарушало тишины. Силясь понять, что здесь могло произойти, Куросима несколько секунд поколебался, затем изо всех сил надавил на дверь, припёртую столами. В это время кто-то быстро взобрался на груду матрацев и замахнулся на него толстой палкой, видимо ножкой от стола. Противник, вероятно, метил в голову, но удар пришёлся по плечу. Разглядев лицо Куросимы, он вскрикнул и скатился с матрацев вниз. Однако Куросима не испугался и с новой силой навалился на дверь.

— Чэнь! — кричал он. — Где ты? Отвечай! Это я, Куросима.

Столы с наваленными на них матрацами стали понемногу подаваться. Наконец образовался узкий проход, достаточный для одного человека.

— Я Куросима! Я Куросима! — по-китайски, так, чтобы могли слышать все обитатели этажа, снова закричал он и протиснулся и коридор. Из-за баррикад появились два китайца и загородили ему дорогу. Но, увидев, что он безоружен, они, видно, успокоились и пропустили его.

Он направился в третью камеру. Не успел он переступить порог, как его тотчас же тесным кольцом окружили человек десять полуобнажённых, обливавшихся потом китайцев.

Они молчали как немые. Лишь у самых его ног слышался чей-то стон. Куросима посмотрел на пол и увидел двоих вцепившихся друг в друга. Они пыхтели и рычали, словно звери. Один подмял другого, и лежавший внизу, видно, уже совсем обессилел. Глаза его, глядевшие из-под каски, застыли, как у мертвеца. Это был надзиратель Соратани. Верхом на нём сидел обнажённый до пояса Омура. Своей широкой, как тарелка, ладонью он так зажал надзирателю нос и рот, что тот едва дышал. Чувствовалось, что у Омуры нет желания продолжал, борьбу, и, по-видимому, он зажимал рот Соратани только с единственной целью: не давать ему больше ругаться. Соратани не в состоянии был позвать на помощь, он лишь безуспешно дёргал руками и ногами, стараясь сбросить Омуру.

Нужно было обладать недюжинной силой, чтобы так припечатать к полу человека, имевшего первый разряд по дзюдо. Картина была совершенно обратная той, которую Куросима наблюдал, когда надзиратель истязал Омуру. «Да ведь так он может и убить его», — вздрогнув от ужаса, подумал Куросима.

— Брось сейчас же, — крикнул он, — не смей! Сейчас же прекрати, Омура!

Куросима кинулся сзади к Омуре, желая предотвратить несчастье. Но к нему тотчас подскочили китайцы и оттащили.

— Чэнь! — закричал тогда Куросима, оглядывая лица обступивших его китайцев. — Что это всё значит? Это что — забастовка?

Лица китайцев словно окаменели. Чёрные от грязи и мокрые от пота, они блестели, будто вымазанные маслом. Наконец, вторя ветру, завывавшему на дворе, раздался тонкий, высокий голос:

— Я… не могу их удержать.

— Почему, Чэнь Дун-и?

— Когда Омура вернулся сегодня от доктора, Соратани-сан опять избил его у себя в будке. Поэтому, когда вы давеча приходили, у него болела голова и он не мог встать. Он бредил и всё говорил про какое-то мыло.

— Вот оно что, — произнёс Куросима и тут же подумал: «К этому времени Соратани, наверное, уже взял со склада тот кусок и, пользуясь им как вещественным доказательством, хотел побоями выколотить у Омуры тайну».

— Сейчас мы, — продолжал Чэнь, — заодно с нижним этажом начали забастовку. Соратани-сан пришёл к нам и начал угрожать. Соратани-сан всегда над нами издевается, и мы подумали, что он хочет всех нас прикончить. Омура больше всех разозлился, и вот…

— Омура подумал, что его снова хотят избить?

— Омура действовал за всех как наш представитель.

— Как представитель?! — гневно закричал Куросима, пытаясь вырваться из державших его рук. Но его только крепче зажали. — Теперь я всё понял! — кричал он. — Сегодня днём вы устроили собрание, чтобы обсудить свой коварный план. Хитрецы! Вы решили использовать Омуру в своих целях.

Чэнь признался, что они попользовались передачей, полученной Омурой. Но это была пустяковая вина. Признавшись в этом, он скрыл другую, более серьёзную тайну. «Ловко они меня провели» — подумал Куросима.

— Нет, мы не собирались его использовать, — печально покачал головой Чэнь. — Мы хотели только помочь ему. Только помочь.

— Брось ты выкручиваться! — сказал Куросима, однако уже довольно мягко. Хотя ответ Чэня и был похож на увёртку, но в нём чувствовалась и правда. Видно, в суматохе забастовки они хотели расправиться с жестоким надзирателем.

Но Фукуо Омура невольно может стать убийцей. Как же не допустить этого? Вот о чём думал сейчас Куросима.

— Чэнь! — обратился он к старосте. — Ты понимаешь, что может произойти?

Тот не отвечал.

— Ты зачинщик! — закричал Куросима. — Если надзиратель Соратани будет убит, тебе это даром не пройдёт.

В это время раздался грохот в железную дверь и тут же послышались звуки падающих предметов, которые, по-видимому, швыряли в ответ заключённые.

— Соратани-сан, Куросима-сан, ответьте! — громко кричали из-за двери.

Прогремел предупредительный выстрел. В третьей камере всполошились. Кольцо окружавших Куросиму чёрных тел разомкнулось, и ему освободили руки. Кое-кто сразу повыскакивал из камеры, остальные искали подходящее «оружие».

Нельзя было медлить ни секунды. Нельзя, чтобы охранники стали свидетелями того, что здесь происходит. Куросима всем телом навалился на Омуру, чтобы стащить его с Соратани.

Омура, точно подгнившее дерево, повалился на пол. На шее у него были свежие синяки и багровые полосы — по-видимому, следы нового избиения, которому сегодня во время «допроса» подверг его Соратани. Чувствовалось, что и он совершенно обессилел.

Куросима поднял Соратани, просунул ему руки под мышки, взвалил себе на плечи. Соратани не мог произнести ни слова, тело обвисло и обмякло, как труп. Едва передвигая ноги, Куросима вышел в тёмный коридор. Все лампочки были разбиты, горела одна-единственная и почти не давала света.

— Стойте! — преградили Куросиме дорогу китайцы. — Ни шагу дальше.

Сзади подскочили ещё трое. Среди них был и Чэнь. Вид у него был не очень решительный. Заметив это, Куросима резко сказал:

— Выпустите нас! Если не выпустите, вас всех перестреляют. Всех до единого!

— Придётся заключить перемирие… — с тревогой в голосе проговорил Чэнь, делая знак товарищам. — Скажите, пожалуйста, чтобы не стреляли.

Куросима громко крикнул охранникам, которых не было видно за баррикадой:

— Не стреляйте! Всё в порядке. Ждите нас…

— Есть! — донеслось из-за баррикады, и кружок света от карманного фонарика, проникший через дверную решётку, достиг глубины коридора.

Сразу же наступила тишина. С трудом волоча ноги, Куросима медленно, как на похоронах, пронёс Соратани мимо китайцев, стоявших по обеим сторонам полутёмного коридора.

— Пора прийти к какому-то выводу… — раздражённо говорил Итинари, собравший своих помощников в караульном помещении.

Прошло уже четыре часа с начала событий. Было около десяти вечера.

На совещании присутствовали срочно вызванный из дома поручик полиции Такума, отвечавший за группу европейцев и американцев, сержант Куросима, отвечавший за группу китайцев, и начальник караульной службы ефрейтор полиции Фукумори. Итинари и эти трое составляли руководящее ядро отделения охраны. Разговор шёл начистоту.

Глаза у Итинари налились кровью, от него пахло вином. Он был в гостях у старого товарища по министерству иностранных дел. Его вызвали по телефону, и он лишь час назад вернулся из Токио.

— Короче говоря, — продолжал начальник отделения, — меры убеждения потерпели неудачу, не так ли?

— Совершенно верно, — вскинул тонкие брови Такума. — Остаются лишь меры принуждения. — Тон был запальчивый. Ему надоело сто раз повторять одно и то же.

— Что ж, можно и меры принуждения, — раздумчиво ответил Итинари. — К счастью, сегодня сильный дождь и ветер, и окрестные жители, наверное, ничего не услышат и не всполошатся. Было уже два предупредительных выстрела… А это первый случай за все десять лет лагеря. Ведь так и до жертв недалеко, верно?

Начальник отделения сидел на циновке, скрестив ноги, и его круглые толстые колени, на которых чуть не лопались брюки, нервно подрагивали. Его редко видели в таком состоянии.

— Староста Дерек присоединился к ним, и ничего другого не остаётся… Подлец этот Дерек! Предоставили им самоуправление, максимальные свободы, а они всё сами же растоптали. И этот прохвост с ними заодно! — Наибольшее возмущение у Такумы вызывал Дерек.

— А я против, — возразил Куросима. — Надо всё равно действовать мерами убеждения.

— Ерунда, — перебил его Такума. — Обстановка будет только ухудшаться. Как вы тогда с ними справитесь?! Чем раньше вскрыть нарыв, тем лучше!

— Подожди, Такума, — остановил его начальник отделения, — дай досказать Куросиме.

— Мы называем их бунтовщиками, — продолжал Куросима, — но это ведь просто голодовка. Посмотрим, что будет утром. Или ещё лучше: выждать весь завтрашний день. Меры и тогда не поздно принять.

— Весь завтрашний день? — повысил голос Итинари. — Шутишь ты, что ли! Нет, братец, надо решать сейчас же. Если мы отложим на завтра, на нас ополчатся все иностранные консульства.

— Если, паче чаяния, это случится, то мы, конечно, вынуждены будем… Но тогда и решим. Я настаиваю на том, чтобы уничтожить всякую разницу в положении заключённых западных и восточных стран.

— Что за вздор! — криво усмехнулся поручик Такума. — Я полагаю, что это не входит в компетенцию работников охраны.

— А усмирять недовольных приходится мне! — горячо возразил Куросима.

— Ну, ну… Не ссорьтесь хотя бы между собой, — остановил их начальник, желая вернуться к существу вопроса. — Однако, Куросима-кун[10], ты уверен в том, что меры убеждения в отношении обитателей второго этажа окажутся эффективными? Ведь мы их считали вполне надёжными, а даже такая мирная овечка, как Фукуо Омура, вдруг показала волчьи клыки.

— Да, загадка… Но я считаю, что дело тут не в забастовке.

— Не в забастовке? — недоверчиво покачал головой Итинари. Хмель у него уже прошёл, и он был только чуть бледен. — На втором этаже могут быть и красные, верно? Забастовка как будто такая же, но с европейцами и американцами всё просто и ясно. А вот о китайцах этого не скажешь. Тут есть что-то странное.

— Вы считаете Омуру красным?.. — опешил Куросима.

По спине пробежали мурашки.

— Я это к примеру, — наклоняясь вперёд, отвели Итинари, и у него перестали дрожать колени. — Допустим, например, что в среду китайцев затесался тайный агент, ловкий шпион, и он искусно маскируется. А выждав, удобный случай, подстрекает к недовольству, провоцирует мятеж. Возможно? Возможно. И любые меры убеждения тут бессмысленны, верно?

— Да, такое подозрение питает и один из охранников. Но это лишь плод его воображения, — ответил Куросима. — Я со всей ответственностью заявляю, что Омура никакого отношения к этой забастовке не имеет.

— И ты можешь это доказать?

— Когда будет установлена личность Омуры, всё станет ясно. Тогда я вам доложу и некоторые подробности. — Куросима пристально посмотрел на начальника. Очевидно, Соратани ему что-то рассказал. Он мог это сделать в тот момент, когда начальник вызывал к себе надзирателя, избитого заключённым первого этажа, и Соратани, над которым учинили расправу китайцы. Желание дать отпор начальнику усилилось у Куросимы, и он решительно заявил: — Я придерживаюсь определённой линии и веду следствие, отказавшись от всякого предубеждения. Надеюсь, господин начальник, что вы не предлагаете мне изменить эту линию?

— Нет, нет, я вовсе не имел это в виду, — замахал руками Итинари.

— Я говорил только к примеру. Придерживайся, конечно, своей линии. — Но, не желая ронять авторитет, он тут же насмешливо глянул на Куросиму: — Но нужно установить срок. Если в течение недели мы не придём к окончательному заключению, придётся пойти по новому пути.

— По новому пути? — переспросил Куросима. — Вы о чём?

— После, после, мы и так уже отклонились в сторону… — Начальник резко выпрямился, прекращая разговор о Фукуо Омуре.

— Господин начальник, — почти выкрикнул поручик Такума, — собранные по тревоге охранники ждут приказа. Надо действовать!

— Но мы ещё не выслушали мнения начальника караульной службы, — ответил Итинари, поворачиваясь к ефрейтору Фукумори. — Что скажете, ефрейтор?

Фукумори, который всё время сидел чинно, неподвижно и молчал, сейчас растерялся и по-детски замотал головой.

— У меня… у меня никакого мнения нет. Как вы прикажете, так и будем действовать.

— Что ж, ладно, — произнёс Итинари и после паузы продолжал: — Итак, точки зрения расходятся. Применить ли силу или продолжать действовать убеждением — единого мнения нет.

Настал момент принимать окончательное решение. Окно караульного помещения вдруг ярко осветилось. Дождь и ветер прекратились, и свет прожектора, освещавшего внутренний двор, отражаясь от стекла, делал окно похожим на экран, когда обрывается вдруг фильм.

— Видно, тайфун решил передохнуть, — сказал Итинари. — Затишье перед бурей.

— Давайте передохнем и мы… — предложил Куросима. — Думаю, принять окончательное решение мы успеем.

— Хорошо, проветрим мозги, — согласился Итинари. — Итак, пятнадцать минут на отдых. А ефрейтор Фукумори займётся проверкой состояния пистолетов, дубинок, наручников и прочего.

Итинари сразу повеселел, словно избавился от всех неприятностей.

Итинари и поручик Такума начали болтать о пустяках, а Куросима вышел из караульного помещения и направился к задним воротам. Двигаясь вдоль мокрой от дождя наружной стены, он дошёл до конца здания и обогнул его. Отсюда видны были зарешечённые окна коридоров обоих этажей первого корпуса. Куросима шёл маршрутом, по которому круглые сутки через каждые полчаса проходил патруль.

Лучи прожекторов, установленных на крыше, ярко освещали цементный двор и обширное пространство вокруг лагеря.

В караульной будке возле задних ворот Куросима надел дождевик и, кивнув постовому, вышел за ворота. Ему хотелось проверить, что делается на прилегающей территории, и вообще сейчас не сиделось на месте.

Предположение насчёт Омуры, высказанное начальником отделения, сильно задело его. Для Итинари, который по натуре был оппортунистом и придерживался принципа «мир любой ценой», это было слишком смелое предположение. Видимо, испугавшись забастовки, Итинари склонялся к выдумке Соратани. В голове начальника отделения наверняка, точно гвоздь засел пресловутый четвёртый параграф двадцать четвёртой статьи приказа управления по делам въезда и выезда за границу. Этот параграф касается лиц, «замышляющих или добивающихся ликвидации японской конституций или свержения правительства, созданного на основе этой конституции, также лиц, которые участвуют в политических партиях или других организациях, замышляющих осуществление указанных подрывных целей».

И всё-таки непонятно, какой новый путь имел в виду Итинари.

Ладно, нужно форсировать следствие, решил в душе Куросима и в это мгновение услышал странный шум. Как будто что-то тяжёлое бултыхалось в воде. Звуки доносились с канала совсем рядом. Сразу за лагерем начиналась строительная площадка нового завода, а канал был за ней.

Куросима забрался на сложенные штабелем доски и оттуда посмотрел вдаль. Свет прожекторов достигал поверхности канала. Обычно почти неподвижная чёрная, грязная вода сейчас переполняла берега, и канал походил на гигантское пресмыкающееся, которое ползло, изгибая спину. Шум, нарастая, нёсся со стороны шарообразных цистерн нефтехимического завода, высившихся по ту сторону канала. Над устьем канала поднимался густой белый туман. У самого берега из воды вырывались клубы пара. Описав траекторию, они сгущались в облако, медленно плывущее в сторону лагеря.

Вдруг Куросима ощутил зловоние, от которого, казалось, вот-вот лопнут лёгкие и треснет голова. Это был отвратительный запах, напоминающий запах тухлых яиц и гнилого лука. От обычной здешней вони ещё можно было как-то спасаться, зажимая нос. А это зловоние было как ядовитый газ.

«Что это?» — простонал Куросима. У него кружилась голова, он весь дрожал.

Он взглянул на часы. Стрелки на светящемся циферблате показывали в начало одиннадцатого. В это время, когда в лагере уже укладывались спать, тошнотворный запах от химического завода становился невыносимым. Он служил как бы сигналом отхода ко сну. Но сегодня этот запах был в сто раз сильней, чем обычно, и вонючее густое облако постепенно окутывало лагерь.

Куросиму чуть не вырвало, и вдруг его осенила идея. Он спрыгнул с досок и, не обращая внимания на скользкий грунт, стремглав помчался в лагерь. Еле переводя дух, он добежал до караулки, расположенной в первом корпусе.

Растянувшись на циновках, начальник отделения и поручик Такума всё ещё болтали. Заметив по лицу Куросимы, что случилась новая неприятность, они поднялись и недоуменно уставились на него.

— В чём дело, Куросима-кун? — спросил Итинари.

— Можно применить меры физического воздействия! Давайте приступим к делу… — Коротко рассказав о том, что он сейчас видел, Куросима поделился своим планом.

— Ты полагаешь, что стоит этому зловонному газу проникнуть в лагерь, и все препятствия будут устранены, и мы сможем к ним ворваться? — Итинари явно скептически отнёсся к идее Куросимы.

— Через три минуты. Наденем противогазы и ворвёмся. Если бы мы применили против них слезоточивый газ, то дело бы так просто не кончилось. А раз речь идёт всего лишь о зловонном запахе, то инцидент мы вполне сможем уладить так, чтобы о нём не узнали за пределами лагеря. И жертв ни с той, ни с другой стороны не будет.

— Давно я не слышал ничего более нелепого, — криво усмехнулся поручик Такума, но в следующее же мгновение, изменившись в лице, вскрикнул: — Что за страшная вонь! Такой, кажется, ещё не было!

— Ладно, попробуем! — Толстяк Итинари подскочил, как мячик, и мгновенно поднялся с места.

Все трое выбежали из караульного помещения.

Через три минуты в коридоре перед караулкой выстроилось двадцать охранников с противогазами. На втором этаже первого корпуса помещались двадцать четыре заключённых. На первом этаже восемнадцать. Всего сорок два человека. Следовательно, на двух заключённых приходилось по одному охраннику. Группу, направлявшуюся к китайцам, возглавия Куросима; охранников, которые должны были водворить порядок у европейцев и американцев, повёл поручик Такума; начальник отделения Итинари, принявший на себя общее командование, остался с ординарцем на месте.

Почувствовав атмосферу напряжённости, воцарившуюся в коридоре, европейцы и американцы подняли шум. Послышалась обычная хоровая декламация: «К чёрту обезьянник!» Вторя ей, наверху запели китайскую песню. Отряд Куросимы не спеша приближался к лестнице. Зловоние не становилось сильней. Куросима оглянулся. Охранники, уже в противогазах, посмеивались друг над другом, показывая на карикатурные «хоботы». «Неужели провал?» — подумал он с горечью.

Но снизу раздался голос начальника отделения: «Берегись газа!» Караульный, стоявший на посту у задних ворот, карманным фонарём просигнализировал о химической атаке.

Не успев надеть противогаз, Куросима почувствовал тот же отвратительный, тошнотворный запах, от которого он чуть не задохнулся возле канала. Взмахнув рукой, он дал команду следовать за ним и начал быстро подниматься.

Пение прекратилось. Раздался крик. Затем всё смолкло. Хоровая декламация на первом этаже тоже прекратилась, и здание погрузилось в тишину. Когда открыли железную дверь и стали разбирать баррикады из столов и матрацев, никто не оказал сопротивления. Из распахнутых зарешечённых окон в коридор вливался молочного цвета туман. Охранники осветили коридор карманными фонарями, и все начали приходить в себя от первого шока, от внезапного вторжения газа. Раздавались стоны. Некоторые в гневе потрясали кулаками. Иные, схватившись за грудь, опускались на корточки. Иные катались по полу. Другие мужественно вставали, с трудом расправляли обнажённые спины и, пошатываясь, уходили в камеру, но там сразу же валились с ног. Все двигались словно тени.

Картина, которую охранники наблюдали через пластиковые стёкла противогазов, напоминала сцену в аду.

Охранники быстро превратились в санитаров. Куросима подавал команды. Он сразу же приказал распахнуть все окна, выходившие во внутренний двор, наглухо закрытые, когда начался ветер и дождь. Необходимо было устроить сквозняк, чтобы проветрить помещение. Всех лежавших в коридоре отнесли на кровати. Старосту Чэнь Дун-и, которого мучила рвота, двое охранников, поддерживая с обеих сторон, отвели в отдельную камеру во втором корпусе. Чэня уже заранее решили изолировать, чтобы расследовал инцидент.

Всё делалось молча и в строгом порядке. Дышать в маске становилось трудно. Напряжённость ослабла. Куросима медленно вошёл в третью камеру… Фукуо Омура лежал на нарах. Он едва дышал от страха, но против ожидания не казался ослабевшим. Куросима дал знак охранникам поднять его и заставить обуться. Сейчас, несомненно, самое время перевести его в больничную палату, чтобы больше никто его не трогал.

Когда Куросима возвращался из больницы, снова завыл ветер и начал хлестать косой дождь. Тайфун, видимо, прошёл стороной. Ещё в больнице, почувствовав ветерок, Куросима снял противогаз. Сперва стояло страшное зловоние, но потом оно вдруг развеялось. Он словно очнулся от кошмара.

Перед караульным помещением выстроилось более десятка охранников, и Итинари держал перед ними речь.

— …Достойно всяческого сожаления, что у нас произошла эта злосчастная забастовка. Но, к счастью, благодаря вашим самоотверженным усилиям она не переросла в нечто более серьёзное… Я доволен, что вы сумели в столь короткий срок навести порядок. Благодарю вас. В соответствии с указаниями, которые даст нам начальник лагеря, мы займёмся обстоятельным изучением причин инцидента. Но сейчас, господа, я хотел бы повторить то, о чём уже неоднократно говорил. Мы должны постоянно чувствовать себя дипломатическими работниками переднего края и, следовательно, со всей осмотрительностью и с полным достоинством обращаться с нашими заключёнными… Нельзя допустить, чтобы нынешний печальный инцидент стал предвестником ещё более сильного «тайфуна».

Итинари широко заулыбался, в ответ послышался весёлый говор и смех охранников. Лишь Куросима не разделял общего веселья.

Психоневрологическая больница «Кэммин» в Иокогаме стояла на тихой улице Яматэ, спускавшейся с холма. Сюда не долетал шум прибоя, разбивавшегося о волнорез в порту.

Стоя на покатом дворе больницы, Куросима пристально всматривался в полуденное синее море, спокойное и гладкое после недавно пронёсшегося тайфуна. Доктор Тогаси, высокий мужчина средних лет, прекрасно говорил по-китайски и в переводчике не нуждался. Он был не чета Куросиме, который с грехом пополам мог вести разговор лишь на обыденные темы. Куросима даже надеялся, что врачу удастся выведать у Омуры что-нибудь новое. Вид синего моря проникал в самую душу и успокаивал, навевая тихую грусть. Почти три недели возился он с человеком без подданства, и тот остаётся такой же загадкой, как глубины моря, с грустной иронией думал Куросима.

— Куросима-сан! Вас приглашает доктор, — позвала его с террасы приёмной медсестра. Голос был молодой, сильный.

Психоневрологическая больница вопреки общему представлению о такого рода лечебницах имела отнюдь не мрачный вид, была выкрашена в кремовый цвет и больше походила на первоклассный жилой дом.

Уверенный в благоприятных результатах экспертизы, Куросима вернулся в здание. На пороге приёмной, улыбаясь, его поджидал долговязый доктор Тогаси. Он ввёл Куросиму в небольшую комнату, зажатую между первым и вторым врачебными кабинетами.

Когда они вошли, доктор поманил его рукой к стене и сказал:

— Вот здесь особое зеркальное устройство, позволяющее видеть всё, что происходит за стеной. Пациент же оттуда нас не видит.

В стене было углубление размером примерно 30x30 сантиметров, и внутри, вероятно, находилось зеркальное стекло. Освещённый флюоресцентными лампами, врачебный кабинет был виден отсюда как на ладони.

В отличие от других медицинских кабинетов этот скорее напоминал большой, хорошо обставленный служебный кабинет солидной фирмы. Стены и потолок обтянуты зелёной звуконепроницаемой тканью. Всё расставлено в строгом порядке, и во всём атмосфера спокойствия и ясности. Не было ничего, что отпугивало бы или казалось таинственным.

Тем не менее человек, сидевший за столом, напоминал вспугнутого зверя, это был Фукуо Омура. Он оглядывался по сторонам и дрожал. Потом вдруг зевнул. Затем свесил голову, будто задумался, и сразу же вскочил. В следующее мгновение он снова плюхнулся в кресло с подлокотниками. Лицо его сейчас не было похоже на бесстрастную свинцовую маску. Он действительно походил на охваченного беспокойством зверя.

— Вы тоже считаете его сумасшедшим? — рассеянно спросил Куросима.

— Видите ли, — отвечал доктор Тогаси, — господин Ханагаки обнаружил у него разность полей зрения… Но я произвёл проверку с помощью измерителя мозговых волн, и различия в их форме не вижу. Ни сумасшедшим, ни эпилептиком, по-видимому, его признать нельзя. Нет никаких оснований говорить об органических мозговых изменениях… Следует полагать, что причины скорее всего психического, душевного свойства.

Когда доктор Тогаси говорил, у него приподнималась верхняя губа. Чувствовалось, что он чрезвычайно осторожен в своих выводах. Медлительность и неуверенность доктора были совершенно непонятны Куросиме, и он спросил:

А в чём же всё-таки дело?

Видите ли, сегодня я сумел лишь провести тесты на способность запоминания и элементарные умственные способности, а также проверил реакции на наркоз. Чтобы выдать вам письменное заключение экспертизы, необходимо произвести более всестороннюю проверку умственных способностей, анализ характера по методу Роршаха[11]. Только сопоставив и обобщив эти данные, можно будет прийти к заключению.

— Но вы, доктор, наверное, уже составили себе определённое мнение? — настойчиво допытывался Куросима.

Омура с усталым видом поднялся с кресла. Медленно передвигая ноги в шлёпанцах, он дошёл до противоположной стены, у которой стоял обитый чёрной кожей лежак, и растянулся на нём, повернувшись к стене.

— Он не хочет вспоминать своё прошлое, — сказал врач. — Говорит, что это опасно для жизни.

— Вот как? — проговорил изумлённый Куросима. — Любопытно.

— Фукуо Омура впервые приподнял завесу над своей тайной. Это удивило и обрадовало Куросиму.

— Но это вовсе не значит, что он может всё вспомнить, — холодно сказал доктор.

— То есть?

— По-моему, мы здесь имеем дело со случаем забвения прошлого.

— Забвения прошлого?

— Да. Он, по-видимому, начисто забыл свою прошлую жизнь. Это так называемая амнезия. Есть такое заболевание. Если бы вокруг были люди, которые его раньше знали, можно было бы сразу прийти к определённому выводу. Но в отношении иностранца вынести такое заключение, разумеется, очень и очень трудно.

— Понимаю, — сразу сник Куросима.

Ему был нанесён жестокий удар. Казалось, цель уже совсем близка и тайна Омуры вот-вот раскроется, а теперь она вдруг снова отодвигалась в бесконечную даль, словно предмет, долгое время рассматриваемый в перевёрнутый бинокль, стал постепенно увеличиваться и вдруг опять уменьшился до едва различимых размеров. Это было похоже на обман.

— Вы, кажется, разочарованы? — холодно усмехнулся врач.

— О цели, которую мы преследуем, я вам уже говорил, — отвечая Куросима, потеряв всякую надежду узнать что-либо определённое. — Этот человек называет себя японским именем Фукуо Омура. Тем не менее, он знает всего лишь два-три японских слова и говорит только по-китайски. Японец он или китаец — это для нас главный вопрос.

— Хм! Если у него не восстановится память, ответа мы не получим, При полной утрате памяти, как правило, забывают даже собственное имя. Даже странно, что он помнит своё имя. Но раз он называет себя японским именем, не исключено, что он и в самом деле японец. — Указав на стоявшие в ряд стулья, доктор Тогаси предложил Куросиме сесть. Верхняя губа доктора под крючковатым, резко очерченным носом сейчас уже не так сильно поднималась кверху, зато всё его лицо выражало удовольствие от возможности прочитать лекцию несведущему в психиатрии человеку. — Вместе с тем поскольку он говорит только по-китайски, вполне возможно, что он китаец… Знаете, десять лет назад был такой случай. Один человек около половины одиннадцатого вечера бродил поблизости от каменной лестницы в парке Уэно. Как раз кончился дождь. Человек находился возле памятника Сайго. Его забрали в полицию. При нём не оказалось документов. Только старый билет в метро. И представьте себе, человек этот никак не мог вспомнить своё имя. А говорил по-английски, правда, довольно бойко. По манерам и стилю речи он был похож на американского унтера. Полицейский решил, что это, по-видимому, американец японского происхождения. Предположил, что он военнослужащий, дезертировавший из казарм, и возможно, и преступник. Прежде всего полицейский связался с американской военной полицией, чтобы проверить, не имеет ли одержанный отношения к американской армии. Но оказалось, что там о нём не имеют представления. Случай необычный, и полицейский обратился за указаниями к начальству. В итоге решили поместить его в психиатрическую больницу… — Доктор протянул собеседнику сигареты и испытующе посмотрел на него, как бы желая проверить впечатление от своего рассказа. Куросима, охотно слушавший болтовню доктора, без церемоний взял сигарету и закурил. — Примерно через месяц, — продолжал доктор, — намять у него полностью восстановилась. Оказалось, что он вовсе не американец и никакой не унтер-офицер. Просто несколько лет назад он работал переводчиком в одной из американских армейских служб снабжения. Там получилась какая-то история с кражей, и его уволили. После этого он стал промышлять контрабандной торговлей и связался с шайкой тёмных дельцов. Он намеревался порвать с этими своими новыми «друзьями». Как раз в этот вечер, когда его как подозрительную личность забрали в полицию, его, пьяного, жестоко избили приятели неподалёку от парка Уэно, и он едва унёс ноги. Когда он добежал до лестницы в парке, он, по его словам, вдруг сразу всё забыл. Строго говоря, не всё. Но, во всяком случае, японский язык он забыл начисто.

Врач ещё раз испытующе глянул на Куросиму, проверяя впечатление. По существу, всё ясно. Из рассказа врача можно сделать один вывод: если у Омуры не восстановится память, то установить его личность не удастся.

— А если его поместить в больницу, он поправится? — спросил Куросима.

— Заранее не скажешь, — грубовато отвели доктор Тогаси. — Может пройти месяц, и полгода, и больше… А человек ведь может и умереть.

Поскольку начальник отделения приказал закончить дело, этот вариант сам по себе отпадал.

Куросима поднялся и взглянул на зеркало. Омура, лёжа кверху лицом, очевидно, спал. У него был вид слабоумного; не сознавая, где он и что с ним, он, кажется, даже храпел. У него снова было то же бесстрастное и бессмысленное выражение лица, что и в лагере. Что же в таком случае накануне вывело его из равновесия и сделало похожим на обеспокоенного зверя?

— Сначала он себя вёл тут не так, как в лагере, а сейчас… — сказал Куросима.

— Это потому, что он почувствовал себя раскованным, — ответил доктор.

— Раскованным? Вы знаете, однажды он во сне вдруг заговорил по-японски и сказал что-то вроде того, что он, мол, побывал в Долине кувшинов в Лаосе. Можно этому верить?

— Это тоже было в момент раскованности. У меня во время проверки на наркоз он тоже говорил что-то похожее.

— А может быть, это восстановление памяти?

— Нет, к такому заключению прийти нельзя, — ответил доктор Тогаси. — Однако можно думать, что в его сознании сохранились нетронутые уголки, так называемые островки памяти, или, как говорят немцы, Innerung Insel.

На обратном пути в Камосаки, сидя с Омурой в такси, Куросима пытался проникнуть мыслями в этот уцелевший «островок памяти» Фукуо Омуры. Злоключения, которые со вчерашнего дня одно за другим обрушивались на Омуру, вероятно, окончательно истощили его силы, и у него был усталый и измученный вид. Откинув голову на спинку сиденья, он, несмотря на толчки, крепко спал, словно был ещё на койке в кабинете врача.

Толчки, наверное, испытывал сейчас и уцелевший «островок памяти». Но этот островок, до которого так хотелось добраться Куросиме, кажется, был ещё бесконечно далеко от тела Омуры, находившегося сейчас в состоянии полной прострации.

Ундзо Тангэ и Фусако Омура четыре дня не появлялись в лагере. Это не вязалось с той настойчивостью, которую они проявляли раньше.

«Возможно, за это время что-нибудь произошло, о чём я и понятия не имею, — пробормотал Куросима. — Надзиратель Соратани, вероятно, тоже не сидит сложа руки. Кто знает, — продолжал размышлять Куросима, — возможно, им удастся обскакать меня, и они раньше выяснят, кто такой Омура».

Нетерпение терзало Куросиму. Указание Итинари о необходимости большей бдительности в отношении Омуры особенно раздражало его.

Сопоставляя все данные, Куросима пытался построить одну законченную гипотезу.

Китаец Омура или японец, не было никаких оснований сомневаться в том, что он из Лаоса перебрался в Таиланд и в Бангкоке тайно сел на пароход. Показания членов экипажа голландского судна «Марена», что Омура скорее всего один из беженцев, нахлынувших из глубинных районов Лаоса в Таи, в общем соответствовали нынешней обстановке в Лаосе, где шла гражданская война. Из какого же места в Лаосе отправился в путь Омура? Поскольку Омура после перехода границы направился на юг, а говорил, о том, что показалась Долина кувшинов, значит, он шёл из какого-то места за этой долиной.

После того как Ундзо Тангэ насмешливо заявил, что Куросима слабо разбирается в международной обстановке, он принялся упорно изучать информацию, которой располагал лагерь. И тут получалась загвоздка. На северной границе Лаоса и Бирмы, в районе верхнего течения Меконга, нашли себе прибежище остатки гоминдановских войск. В этом районе население говорит по-китайски, и территориально он наиболее удобен. Изгнанные после революции с китайской территории гоминдановские военнослужащие стали совершать набеги на Китайскую Народную Республику и, с другой стороны, поддерживать антикоммунистическое проамериканское правительство Бун Ума во Вьентьяне и армию Носавана.

Можно предположить, что Омура, действуя вместе с этими гоминдановскими солдатами в тылу у капитана Конг Ле, базой которого является Долина кувшинов, пережил там потрясение. И вполне можно допустить, что Фукуо Омура — бывший подпоручик Угаи, или Кадзуо Омура, брат Фусако, или вообще бывший японский солдат. Впрочем, возможно, что Омура был партизаном из остатков гоминдановских войск и бежал оттуда.

Но тут Куросима с изумлением подумал: как же мог человек, переживший в Долине кувшинов столь сильное потрясение, в результате, которого он потерял память, один добраться до Бангкока? Тем более что нужно было ещё пересечь границу. От Нонкая до Бангкока примерно такое же расстояние, как от Токио до Окаямы, и уж этот путь ему наверняка нужно было проехать поездом дальнего следования. А потом тайком пересесть на пароход «Марена». Предполагать, что всё это мог проделать один человек, — явный абсурд.

Ответ простой: значит, в то время Омура был не один. Кто-то его сопровождал. У него был спутник.

Когда Куросима вернулся в лагерь, он узнал, что его ожидают сразу трое: Тангэ, Омура Фусако и Намиэ.

Непонятно. О том, что он повёз Омуру на экспертизу к психиатру, никто не знал. Может, они появились в связи с забастовкой? Но нет, газеты, видно, про это событие не пронюхали, и не только в утренних выпусках, но и в вечерних ни слова. А может, это простое совпадение? Но не исключено, что Тангэ, Фусако и Намиэ в сговоре. Или кто-то из них с какой-то целью решил устроить эту «встречу»? Во всяком случае, вряд ли их совместный приход случайность.

Когда Куросима вошёл в приёмную, они сидели, отвернувшись друг от друга, и холодно, чуть ли не враждебно, молчали.

— О, здравствуйте, господа! — нарочито вежливо приветствовал их Куросима. — Рад видеть вашу компанию в сборе.

— Какая там компания! — огрызнулся Тангэ. — Бросьте шутки! — Скомкав и погасив сигарету в пепельнице, он поднялся и подошёл к Куросиме. От гнева у него на лице выступили красные пятна. Он, конечно, возмутился, что его смешивают в одну кучу с «международной коммунистической шпионкой» и хозяйкой китайской харчевни. — Ты ведь звонил по телефону и собран нас всех, — сердито продолжал Тангэ. — Что ты затеял?

— Ах, противный! — очаровательно улыбнулась Намиэ. — Сказал, что нужно прийти точно к трём, а сам целый час заставил ждать.

Куросима промолчал и насторожился.

Дело принимало неожиданный оборот. Он окинул всю троицу быстрым испытующим взглядом.

Тангэ, как всегда в белом полосатом костюме, сердито пожимал плечами. Обе женщины, сидя на стульях с видом заждавшихся посетителей, то поправляли причёски, то одёргивали на себе юбки, как обычно это делают женщины в присутствии мужчин. Обе разоделись в пух и прах, но по лицам ничего особенного нельзя было заметить.

Фусако смиренно молчала.

— Ну, а вы тоже пришли по моему звонку? — чуть усмехаясь, спросил её Куросима.

— Нет, я вообще собиралась сегодня прийти. Я сама позвонила сюда, и мне сказали, что вы вернётесь около трёх.

«В самом деле?» — готов был насмешливо спросить Куросима, но промолчал и задумался.

Итак, только Фусако не позвонили. Но иначе и не могло быть. Служебного телефона она не дала, а домашний узнать было невозможно: ведь она назвала ложный адрес. Ответ Фусако вполне логичен.

Допустим, что кто-то с определённой целью решил собрат их здесь. Это был не один из них, а кто-то другой. Вероятнее всего — его враг Соратани. В тот вечер, когда Куросима заменял надзирателя в первом корпусе, он оставил в вахтёрской записную книжку и с трудом заставил Соратани вернуть её. В записной книжке были помечены фамилии, адреса всех троих и два телефона. Соратани, который подозревал Омуру в шпионаже и хотел подсидеть Куросиму, вряд ли оставил без внимания эту запись. Воспользовавшись отсутствием Куросимы, он мог пригласить их сюда, чтобы кое-что у них выведать. Но Соратани, как и он сам, телефона Фусако не знал, так что собрать всех троих никак не мог.

Значит, наибольшее подозрение вызывает Фусако, ответ которой столь логичен. Институт Тангэ она знала сама, а название китайского ресторанчика в Иокогаме, помнится, он ей сказал. Это Фусако позвонила Тангэ и Намиэ. Но ведь говорил мужчина, назвавшийся Куросимой. Следовательно, звонила не она сама. Значит, кто-то из тайной организации стоит за её спиной. Но какую цель они преследуют?

Сохраняя спокойствие, Куросима заулыбался и сказал:

— Должен принести вам свои извинения, господа. Я действительно заставил вас ждать. Но у меня есть для вас важное сообщение.

— Ого! Важное сообщение? — оживился Тангэ.

Куросима понял, чего он от него ожидает. Бывшему майору, как видно, хотелось, чтобы он с места в карьер стал разоблачать эту женщину-шпионку. Но это было вовсе ни к чему. Наоборот, надо поддаться на уловку Фусако. Тогда можно не только разгадать её цель, но и узнать, что она хотела выведать у Тангэ и Намиэ.

Он начал подробно рассказывать о посещении лечебницы «Кэммин».

— По заключению врача-психиатра, — сказал Куросима, — Омура страдает так называемой амнезией. Иными словами, он утратил память.

— Утратил память? — рявкнул Тангэ. — Это что за больница? Сумасшедший дом?!

Обе женщины, от неожиданности лишилась дара речи, молча переглянулись.

— Омура вовсе не сумасшедший, — ответил Куросима. — В результате шока он просто начисто забыл своё прошлое.

— Хм? Говорит, что ничего не может вспомнить? — ухмыльнулся Тангэ. — Так это же наверняка симуляция! В армии было сколько угодно таких симулянтов. А такому матёрому разведчику, как подпоручик Угаи, и подавно ничего не стоит разыграть такой фарс.

— Я и сам сомневался, — сказал Куросима, — и для верности под конец спросил врача. Но, оказывается, картина совсем другая. Существует симуляция сумасшествия, слабоумия. При этом люди пользуются, например, карандашами вместо палочек для еды, не могут сами снять обувь и демонстрируют полную дезориентацию в повседневном быту… Такие случаи бывают в местах заключения, где преступники пытаются увильнуть от наказания, но без умысла это делают настоящие душевнобольные… Омура, правда, тоже человек вроде как не от мира сего, но он ясно сознаёт, что находится в фильтрационном лагере, в повседневной жизни ведёт себя вполне нормально и в какой-то мере может даже считаться образцовым заключённым.

На ярко накрашенных губах Намиэ заиграла недоверчивая улыбка:

— Вы говорите, он ничего не помнит? А ведь по-китайски-то он говорит.

— И ведь свою фамилию, такую же, как моя, он тоже помнит, не правда ли? — в тон ей проговорила Фусако.

— Да, я и сам уж думал… — ответил Куросима.

Тут он рассказал о случае из практики доктора Тогаси с мнимым американским унтером.

— Но позвольте, Куросима-сан! — истерически взвизгнула Намиэ. — Человек говорит по-китайски, а вы утверждаете, что он японец! Я ничего не знаю о лечебнице для душевнобольных, но, надеюсь, вы не собираетесь пытками заставить его заговорить по-японски?!

— Ну что вы! — ответил Куросима. — Вопрос о том, китаец он или японец, по-прежнему не выяснен.

— Какой может быть разговор! Он, конечно, японец! — набросился на неё Тангэ, готовый чуть ли не вцепиться в неё. — Подпоручика Угаи, этого блестящего офицера императорской армии, вы упорно называете китайцем!

— Да ведь он и сам настаивает на том, что он японец, — на этот раз поддержала его Фусако.

— Что вы затвердили, японец да японец! — огрызнулась Намиэ, вскидывая густо подведённые глаза. — А чем японец лучше китайца? Вы считаете, что он был вашим подчинённым, когда вы вели свою дурацкую войну, а вы, барышня, готовы принять его за своего братца. А не думаете ли вы, что от этого он только ещё больше горя хлебнёт?!

Куросима безучастно наблюдал забавный скандал. Вмешиваться не стоит. Наоборот, нужно дать спору разгореться. Кто-нибудь из них лжёт. И в споре лжец скорее всего себя выдаст.

— Я бы хотел кое-что добавить, — сказал Куросима ещё серьёзней и строже. — После того как Омура лишился памяти в Лаосе, он совершил долгий путь до Бангкока и сел на пароход, направлявшийся в Японию. Понятно, что до Бангкока его кто-то сопровождал, по-видимому, китаец. Да Омура и сам в этом признался.

— Так самое лучшее разыскать этого китайца! — тоненько взвизгнула Намиэ.

— Этот китаец был агентом подпоручика Угаи, — уверенно заявил Тангэ.

— И вы хотите, чтобы мы разыскивали этого загадочного китайца в Бангкоке? — засмеялся Куросима. — Конечно, тогда бы мы сразу разрешили все сомнения, — продолжал он улыбаться. Затем, снова став серьёзным, он сказал: — Но у меня и без того есть верный способ выяснить личность Омуры.

Все трое смолкли, будто застигнутые врасплох.

— По крайней мере, — продолжал Куросима, — мы определим, японец он или китаец. И завтра я повезу его на экспертизу в антропологический кабинет университета Тодзё.

— Хм! На антропологическую экспертизу?

Это сообщение, видимо, нанесло Тангэ чувствительный удар.

— Да. И надеюсь, мы наконец выясним, был ли он военнослужащим японской армии.

— Возможно, это полезно, — буркнул бывший майор разведки. — Но вот что я вам скажу, господин Куросима: наука и действительность не всегда совпадают. Нельзя их смешивать. Так что, какие бы выводы ни сделала экспертиза… Во всяком случае, я считаю своим долгом повидаться с начальником отделения. — Злобно сверкнув глазами, Тангэ поднялся и поспешно вышел из комнаты.

«А ведь твои золотые аксельбанты, пожалуй, просто грязные верёвки», — подумал Куросима, провожая пристальным взглядом этого господина, но спине которого чувствовалось, что он вне себя от гнева.

— Сколько хлопот у вас, бедняжка, — угодливо проверещала Намиэ. — И в лечебницу его возили, и теперь в университет на экспертизу. Муж мой тоже огорчится, что его земляк доставляет вам столько забот. Расходы вы уж, пожалуйста, отнесите за наш счёт.

— Спасибо за добрые намерения, — улыбнулся Куросима, — но это делается за счёт лагеря… — Он решил испытать Намиэ и добавил: — Кстати, госпожа Лю, ведь может оказаться, что Омура японец и потребуется немало времени на выяснение его личности, пока у него не восстановится память. Тогда вы, наверное, откажетесь взять его к себе. Раз он не китаец…

— Нет, что вы! Кем бы он ни оказался, мы всё равно готовы взять заботу о нём на себя.

— Ну да, вы ведь действуете из чистого человеколюбия, не так ли?

— Да, мой муж очень любит помогать людям, — весело заулыбалась Намиэ.

— О, я нисколько не сомневаюсь, — иронически усмехнулся Куросима. — Что ж, пожалуй, на этом и простимся?

Затем, обращаясь к Фусако, задумчиво сидевшей с прикушенной верхней губой, он строгим тоном сказал:

— А вы, Омура-сан, пожалуйста, останьтесь.

Оставив Фусако в приёмной, Куросима направился к себе в отделение. Итинари на месте не было. Сказали, что он с Тангэ пошёл к начальнику лагеря.

Поручик Такума допрашивал по поводу инцидента с голодовкой сидевшего перед ним в борцовке Дерека. Когда Куросима проходил мимо, Такума его окликнул.

— А этот бывший майор, — сказал он, — оказался довольно настырным господином. И вид у него бравый! Самого начальника отделения заставил примолкнуть. Ничего не попишешь, рекомендации от влиятельных лиц. Советую тебе, будь с ним поосторожней.

Выражение лица у поручика Такумы было сочувственное. Он понимал, что забастовку заключённых удалось вовремя приостановить благодаря находчивости Куросимы, и отказался от своего обычного заносчивого, начальственного тона.

— Рекомендации от влиятельных лиц? — переспросил Куросима. — А от кого именно, не слышали?

— Слышал, — ответил поручик и жестом пригласил Куросиму подойти ближе. Куросима наклонился к нему, и Такума таинственно прошептал ему на ухо: — от руководителей секретного органа — Особого бюро при кабинете министров!

— Вот как? Значит, его институт работает на это бюро — нечто вроде дочернего предприятия… Я, собственно, так и думал.

— Дочернее предприятие? — одобрительно улыбнулся поручик Такума. — А ведь и в самом деле…

— Судя по действиям этого майора, иначе и не назовёшь.

Куросиму вдруг стал разбирать смех, но он сдержался, поблагодарил Такуму и направился к своему столу. Посмотрев по сторонам, он спросил прикреплённого к нему стажёра:

— Сегодня никто не звонил по телефону от моего имени?

— Нет, — ответил тот, — никто не звонил. Вам звонили. По поводу свидания с заключённым.

— А кто именно?

— Женщина по имени Фусако Омура. Звонила она около одиннадцати часов насчёт свидания с Фукуо Омурой. Я сказал, что вы в больнице «Кэммин», и она спросила, когда ей можно прийти. Я указал время…

— Хорошо, спасибо, — поблагодарил Куросима и тут же снял трубку внутреннего телефона. Он набрал номер караулки. На счастье, у аппарата оказался начальник караульной службы ефрейтор Фукумори. Куросима спросил его, где сейчас Соратани, и тот ответил:

— Ефрейтор Соратани сегодня не работает. После вчерашнего дежурства он себя неважно чувствует и попросил выходной.

Фукумори, конечно, знал, что вчера Омура отомстил Соратани, но так как этот заключённый находился под покровительством Куросимы, он, видимо, старался не сказать ничего лишнего.

— Вот оно что, — хмыкнул Куросима и продолжал: — А как вообще дела на втором этаже первого корпуса?

— Ничего, — ответил Фукумори, — всё в порядке. Сегодня с утра всё в норме, как будто ничего и не было.

Положив трубку, Куросима вышел из отделения. Всё было, как он и предполагал. Соратани никому не звонил. Сейчас важно установить, с какой целью из организации, к которой принадлежала Фусако, назвавшись ею именем, звонили Тангэ и Намиэ.

Он побежал по коридору на склад и взял там вещи Омуры. Фусако больше всех из этой «троицы» интересовалась его имуществом. Пусть посмотрит — даже забавно!

Вернувшись в приёмную, Куросима застал девушку всё в той же позе. Она сидела за столом, опустив голову. Казалось, что она вот-вот расплачется, и Куросима уже предвкушал эту сцену.

— Что с вами? Вы плохо себя чувствуете? — спросил он, скрывая усмешку.

— Нет, ничего. Просто немного устала. — Тряхнув своей завитой головкой, Фусако подняла глаза на Куросиму. Против ожидания взгляд у неё был ясный и спокойный. Куросима молча вытряхнул содержимое мешка на стол. Перед Фусако лежала кучка старых, замызганных вещей, один вид которых вызывал тошноту. Робко протянув руку, она прежде всего взяла молитвенник.

— Это молитвенник на санскрите? Вероятно, сувенир?

— Наверное, ваш брат, отправляясь на фронт, обещал вам какой-нибудь сувенир… двадцать лет назад? — усмехнулся Куросима.

— Тогда я ещё только начала ходить в школу и не помню. Но после войны всякий раз, когда мать рассказывала о брате, я действительно думала, что брат вернётся и привезёт мне какую-нибудь редкую вещь. В детстве я любила пофантазировать.

— Но этот молитвенник вряд ли может служить доказательством того, что Фукуо Омура приходится вам братом. Посмотрим дальше?

— Посмотрим…

Фусако окинула взглядом полотенце, зубную щётку, палочки для еды, мешочек с солью. Брезгливо поморщившись, она протянула руку, но так и не дотронулась до этих вещей.

— Может быть, вот это? — ухмыляясь, спросил Куросима, поднося ей половину куска хозяйственного мыла с фабричной маркой «999».

Не успела Фусако взять у него коричневое сухое и твёрдое, как кирпич, мыло, как оно выскользнуло у неё из пальцев, ударилось о цементный пол я разбилось на мелкие куски.

— Ой, что я наделала!

Фусако растерянно вскочила на ноги, вытащила из сумочки носовой платок и, быстро нагнувшись, начала собирать в него разлетевшиеся кусочки.

— Не затрудняйтесь, — попытался остановить её Куросима. — Потом выметут.

Он пожирал глазами её нежную белую шею. Фусако молча подбирала остатки мыла, тщательно осматривая пол.

Куросима испытывал наслаждение хищной птицы, запускающей когти в добычу. Сейчас эта красотка заговорит. В голове моментально сложился план допроса.

— А я ведь на днях побывал в вашем гнёздышке, — заговорил он с иронической улыбкой.

— Где, на Сугамо? — От удивления Фусако даже присела.

— Конечно. Вышел на станции метро Синоцука… Но скажите, зачем вы обманули?

— Я…я, наверное, просто ошиблась и дала не тот адрес.

— Ошиблись и указали адрес студентки фармацевтического института, которая жила там три года назад?

— А зачем вы приходили?

— Я хотел, чтобы вы мне показали какую-нибудь вещь, подтверждающую, что Омура ваш брат, скажем, его детскую фотографию.

— Но я ведь вам говорила, что всё сгорело во время пожара.

— Хорошо, допустим. Но всё-таки, как вы могли спутать свой адрес? Или вы тоже страдаете амнезией?

Фусако зашевелила губами, словно собираясь что-то сказать, но не произнесла ни слова. Её миловидное лицо исказилось. Она прикрыла веки, и казалось, что из глаз её сейчас брызнут слёзы.

— Вы не только скрыли свой адрес, — сказал Куросима, подходя к ней ближе, — вы скрываете и свои действия. Ведь так? Зачем вы ходили к Ундзо Тангэ.

— Вы полагаете, что я обязана во всём перед вами оправдываться? — резко ответила Фусако, сразу преобразившись. Куросима, не ожидавший такого отпора, метнул на неё сердитый взгляд. — Каждый вправе иметь свои тайны, — добавила Фусако.

— Даже преступники?

— Но надеюсь, вы меня пока ещё к ним не причисляете?

— Пока ещё… — загадочно усмехнулся Куросима.

Чуть наклонив голову, она протянула ему носовой платок с собранными кусочками мыла. Куросима выбрал самые большие и положил в карман.

Он был весьма доволен своим ответом «пока ещё», и это сразу подняло его настроение. Фусако, по-видимому, тоже ничего не нашла в этом мыле. Никто ничего не знает об Омуре. Он один владеет ключом к разгадке.

— Вашего брата звали Кадзуо Омура, не так ли? — продолжал Куросима.

— Вы настаиваете на том, что наш заключённый Фукуо Омура ваш брат только на основании совпадения фамилий. Никаких других доказательств у вас ведь нет? Однако теперь становится всё ясней, что Фукуо и Кадзуо Омура — разные лица. Вообще сам по себе тот факт, что человек, начисто забывший прошлое, помнит своё имя и фамилию, уже представляется невероятным. Поэтому я предполагаю, что так называл его кто-то, например, сопровождавший его китаец, уже после того, как он утратил память. Просто окрестил его так. Иначе ничего не понятно.

— Ох! — вздохнула побледневшая Фусако.

— Я полагаю, — продолжал Куросима, — что вы больше всех заинтересованы в том, чтобы установить, японец ли Омура. Поэтому мне бы очень хотелось, чтобы вы послезавтра присутствовали на антропологической экспертизе в университете Тодзё. Как вы на это смотрите?

— Можете не упрашивать, обязательно буду, — ответила Фусако.

«Ну и смелая девушка! — с восхищением подумал Куросима. — Для неё ведь теперь ясно, что я подозреваю её. Несмотря на это, она идёт навстречу опасности, словно для неё удовольствие играть с огнём».

Мысленно он сжимал в объятиях её нежное и гибкое тело, просвечивавшее сквозь тонкую муслиновую блузку. С трудом подавляя искушение, он сказал:

— Итак, послезавтра в час дня у здания естественного факультета университета Тодзё на Суругадай…

Больничная палата находилась между кабинетом медосмотра и складом. Стараясь ступать неслышно, словно крадучись, Куросима вошёл в больницу. На плече у него висела жёлтая выцветшая котомка Омуры. Окошко было почти, под самым потолком, в палате сумрачно и душно. После вчерашнего ливня на стене вокруг окна проступили тёмные пятна, и штукатурка, казалось, вот-вот отвалится. «Надо бы отремонтировать», — пробормотал Куросима.

Посреди комнаты стояла сверкавшая белизной обтянутая винилом перегородка. По обе стороны было по железной койке. Одна пустовала, а на другой, на свежей простыне в трусах и нижней рубашке крепко спал Фукуо Омура.

— Омура, вставай! — потряс его за плечо Куросима. Но тот спал как убитый. На груди и ляжках выступили крупные капли пота…

Около трёх месяцев тому назад на этой же кровати спала одна молодая голландка. Собственно говоря, голландкой она была по подданству, а по национальности кореянкой. Она ничем не болела.

Заключённых, нуждавшихся в лечении, помещали в городские больницы, так что здесь содержались не больные, а просто некоторые особые заключённые. В одиночных камерах второго корпуса людям разрешалось ходить друг к другу. Тех же заключённых, которые подвергались полной изоляции и к которым была приставлена особая охрана, помещали в лагерную больницу. Как правило, охраняли их не надзиратели из караульной службы, а ответственные сотрудники управления лагерем отчасти потому, что больничное помещение находилось рядом с управлением, но, главным образом, потому, что за их охрану непосредственно отвечали сами сотрудники.

По признаку подданства наблюдать за этой женщиной должен был бы поручик Такума. Но так как по национальности она принадлежала к азиатским жителям, это поручили Куросиме. Она и сама об этом просила.

Кореянка была замужняя. Во время войны в Корее один голландский солдат из войск ООН женился на ней и увёз к себе на родину. Через год-два после возвращения домой голландец охладел к экзотической жене. Она хотела вернуться в Корею и целыми днями плакала. Дело в том, что муж был из благочестивых католиков, а у них разводы запрещаются. Вышла она замуж восемнадцати лет и не успела оглянуться, как ей исполнилось двадцать пять. Однажды весенним днём она ушла из дому и села на торгово-пассажирский пароход, отправлявшийся из Амстердама. Конечным портом назначения этого судна дальневосточной линии была Иокогама. Она решила добраться до Японии, а там видно будет.

Пока кореянка ждала оказии, чтобы переправиться из Японии на родину, иссякли её скудные средства и истёк срок паспорта. Её забрали в иммиграционный лагерь. Лица с просроченными заграничными паспортами подлежали принудительной высылке на родину. Как голландскую подданную её должны были отправить в Голландию.

Но она плакала и умоляла этого не делать. Обращаясь к Куросиме, который не знал ни корейского, ни голландского, она говорила на ломаном английском: Я не хочу больше в Голландию, не хочу! Я должна остаться здесь! Я должна остаться здесь!»

Куросима настойчиво требовал от начальника отделения Итинари, чтобы он вступил в переговоры по поводу этой женщины с голландским представительством. Он стал штудировать соответствующие статьи закона. Чтобы сменить подданство, ей нужен официальный развод. Обойти это невозможно. Начальник отделения вроде бы ей сочувствовал, но говорил, что есть только один выход: поступить с ней как с лицом, незаконно въехавшим в страну, то есть отослать в Голландию.

Потеряв надежду, она так убивалась, что у Куросимы возникло опасение, как бы она не покончила с собой. Поэтому он усилил наблюдение за ней и ежедневно теперь оставался на ночное дежурство в лагере. Произошло это на четвёртую ночь. Когда Куросима вошёл к ней в палату, она вдруг, словно сумасшедшая, метнулась к нему, обвила его шею руками и, прижимаясь к нему всем телом, страстно зашептала: «Я хочу быть твоей! Сейчас. Возьми меня!» И, подтолкнул его к кровати, упала рядом с ним.

И он взял её. Взял женщину, у которой сознание мутилось от горя и тело истосковалось по мужской ласке. После этого он тайком стал приходить к ней почти каждую ночь. Ему казалось, что у него нет другого способа удержать её от самоубийства, и вместе с тем на душе оставался неприятный осадок: ведь в конечном счёте он совершал преступление. Пожалуй, он её даже полюбил. После скоропостижной смерти отца он вынужден был уйти со второго курса университета. Приехав в Токио, он поступил в иммиграционную полицию и вот уже пятый год посылал деньги матери. Достатка, чтобы обзавестись семьёй, у него не было, и он оставался холостяком. Он был уже не так молод, но прежде не испытал чувства, похожего на любовь. Её чуть хриплый, кокетливый голос, небольшой точёный нос и белое тело, которое на вид казалось холодным, но на самом деле было полно огня, влекли его.

Но что бы ни толкало их друг к другу в объятия, и с той и с другой стороны это всё-таки была «любовь по расчёту».

Наконец Итинари придумал поистине гениальный план. Итинари решил выслать кореянку в Голландию через Сеул. Он добился молчаливого согласия голландского представительства на то, что при этом она временно сможет остаться на родине. Уступая её просьбам, Куросима старался якобы выиграть время и отсрочить её принудительный отъезд, но под конец сказал ей, что ничего не добился. Пришлось подчиниться. Это было в конце третьего месяца её пребывания в лагере.

Любовная связь прекратилась. Перед ней засветился последний огонёк надежды: воспользовавшись проездом через родину, остаться там совсем. И хотя на душе её было немного тревожно, она, подобно перелётной птице, упорхнула из лагеря.

Таким образом, и волки были сыты и овцы целы. Лагерь сделал своё дело и избавился от всякой ответственности. А что касается её дальнейшей судьбы — удалось ли ей остаться на родине или нет, — это уже никого не интересовало. Не в обязанности чиновников иммиграционной полиции беспокоиться о подобных вещах. Но Куросиме судьба её была небезразлична. После того как он проводил её, в ушах постоянно звучали её слова: «Я должна остаться здесь. Я должна остаться в Японии».

Из Сеула писем не было. Очевидно, ей не удалось остаться в Корее. На прощание она сказала: «Если меня отравят назад в Голландию, оттуда писем не жди…»

Глядя сейчас на Омуру, который, согнувшись как вопросительный знак, спал на той же кровати, Куросима невольно сравнивал его будущность с судьбой кореянки. И вдруг ему стало понятно то постоянно тревожившее его в последнее время смутное чувство, которое он до сих пор не мог определить.

Это было чувство мести. Оно родилось у него ещё со времени истории с кореянкой, постепенно разгоралось и сейчас превратилось в пламя.

Начальник отделения, принадлежавший к числу сотрудников министерства иностранных дел довоенной школы, весьма заботился о государственных интересах и престиже государства, но мало считался с «личностью», правами человека. Несмотря на видимое благодушие, свойственное оппортунистическим натурам, формула «уважение прав человека» была ему чужда. Это находилось за пределами его обязанностей и ответственности. От заключённых, пытавшихся отстаивать свои человеческие права, он спешил как можно скорее отделаться.

Куросиме хотелось поломать это. Хорошо бы когда-нибудь заставить этого тина ползать на коленях. Куросима втайне готовился отомстить Итинари. Нужно использовать каждый удобный случай. И он проявлял особое усердие на работе и прослыл образцовым сотрудником лагеря.

Куросима очнулся наконец от невесёлых дум. Ухватив Омуру за мокрое от пота плечо, он снова начал его будить:

— Проснись! Вставай!

Омура открыл глаза. На лице его не было обычного тупого, отчуждённого выражения. Взгляд был осмысленный, сосредоточенный, казалось, что он внимательно следит за действиями Куросимы. Удивительно.

Врачебный осмотр в больнице «Кэммин» словно бы вдохнул в него жизненную силу. Реакция на окружающую действительность стала острей. Возможно, из-за того, что его изолировали от прежней компании и поместили в лагерную больницу, где было тихо и спокойно.

— Послушай, Омура, — с места в карьер заговорил по-японски Куросима. — В больнице, куда мы с тобой ездили, ты успешно прошёл проверку умственных способностей и памяти. Следовательно, ты вполне способен размышлять, делать выводы. Не лишён ты и страстей, Не правда ли? Недавно ты полез обниматься к Фусако Омура, которая называет себя твоей сестрой. Потом ты схватился с надзирателем Соратани и чуть не задушил его. Значит, у тебя есть воля. Постарайся же мобилизовать свою волю на то, чтобы всё вспомнить!

Омура, молча улыбаясь, кивал головой. По выражению его лица отнюдь нельзя было заключить, понял он Куросиму или нет. Но ведь доктор Тогаси рекомендован как можно чаще заговаривать с ним по-японски. Это очень важно.

Куросима вытащил из котомки кусок мыла, ласково вложил в руку Омуре и спросил:

— Это мыло тебе ничего не напоминает?

— Это моё, — по-китайски сказал Омура, — Это моё.

С серьёзным лицом он зажал мыло в руке. Что это половина куска, он не замечал.

— Ты говорил Чэню, что надзиратель Соратани украл мыло. Почему ты им так дорожишь?

Куросима решил говорить по-японски, понимает Омура или нет.

— Послушай, если ты что-нибудь вспомнишь, возможно, это будет доказательством, что ты японец, — сказал Куросима, а про себя подумал: «Если не наоборот — что ты китаец».

Омура резко приподнялся и, сидя на кровати, как-то по-детски пролепетал на японском языке:

— Ты тоже своровал?

— Что ты чушь городишь! — проворчал Куросима, которому, хотелось закричать от радости, что Омура снова заговорил по-японски. — Ты знаешь, в чём тебя подозревают? Тебя подозревают в том, что ты тайный агент, связник и провёз из Лаоса в мыле что-то важное.

Омура молчал. Видно было, что он ничего не понимает.

— Да, ты подозреваешься в том, что принадлежишь к коммунистической шпионской сети, охватывающей весь Дальний Восток. Больше того, считают, что ты проник в лагерь, чтобы спровоцировать здесь забастовку. Я-то не верю. Ловкий провокатор и вообще опытный агент не стал бы делать того, что бросается в глаза. Это слишком глупо, не так ли?

— И ты своровал? — повторил по-японски Омура.

Всё, что говорил ему Куросима, по-прежнему отлетало от него, как от стенки горох. Куросима не мог прибегнуть к таким средствам, как наркоз или гипноз, которыми пользовался врач-психиатр. А так называемой «непринуждённой беседой» из него вряд ли что можно вытянуть. Может, всё напрасно?

— Кому нужно твоё поганое мыло! — воскликнул Куросима. — Лучше отвечай, что говорил тебе об этом мыле человек, который тебя сопровождал?

Омура, как глухонемой, читающий по губам, пристально смотрел на рот Куросимы.

— Что он говорил тебе об этом мыле? — повторил Куросима, сказав слово «мыло» по-китайски.

— Он сказал, — отвечал по-китайски Омура, — когда вернёшься на родину, к тебе придут за ним и дадут деньги.

Из больничной палаты Куросима вышел разочарованный. Что, если Омура врёт? Говорят, люди, утратившие память, чтобы заполнить «белые пятна», нередко прибегают к вымыслу. Но если это вымысел, то уж слишком детский, примитивный. Привезёшь его в Японию, за ним придут и дадут тебе денег! Ни Тангэ, ни Намиэ, ни самая подозрительная из них Фусако что-то такого намерения не выказывали.

Ну, а если Омура не врёт? Тогда он совершенно не представляет, что было спрятано в мыле. И Куросима снова начинал сомневаться.

Идти в отделение Куросиме не хотелось. Кислая физиономия начальника ещё больше испортит настроение.

Он остановился у окна в коридоре и стал смотреть во внутренний двор. Вчерашний тайфун повалил волейбольную сетку. В больнице нужно отремонтировать стену, здесь — привести в порядок баскетбольную площадку, размышлял Куросима.

— Куросима-сан, вы здесь? — окликнули его сзади. — Что вы тут делаете?

Обернувшись, он увидел перед собой сотрудника секретариата Канагаи, невысокого роста сухощавого человека средних лет.

— А вот гляжу, какой ущерб нам причинил тайфун.

— Ничего, всё поправим, положитесь на меня, — сказал Канагаи. — А я вас ищу. Сходим — вместе на завод?

Куросима вспомнил, что вчера во время его вечернего дежурства с завода звонили и просили прийти для переговоров с их техническими специалистами. У Куросимы не было основания отказать Канагаи, — тот очень любезно просил его. Завод собирался давать какие-то разъяснения, и особой радости переговоры не сулили. Поэтому Куросиме, который вчера вечером, и самый разгар забастовки, своими глазами видел, что творилось на канале, хотелось поддержать Канагаи.

— Хорошо, пойдёмте, — ответил он.

— Буду вам очень обязан, — обрадовался Канагаи. — Признаться, один я как-то робею. Вы, конечно, сейчас очень заняты после забастовки, но окажите мне дружескую услугу.

— С удовольствием. Правда, мне бы надо допросить старосту Чэня, но он слишком возбуждён, займусь им завтра… К тому же вопрос о зловонном газе тоже имеет отношение к забастовке.

Куросима действительно так думал. Хотя газ и помог быстро пресечь забастовку, но он же и главная её причина. Нужно постараться её устранить.

Куросима и Канагаи тут же вышли из лагеря. Пройдя по заводскому шоссе, они перешли через мост, поднялись вдоль канала в направлении, противоположном муниципальной пристани, и оказались перед воротами завода. На весь путь ушло минут десять.

Часы в проходной показывали начало шестого. Навстречу попадались возвращавшиеся с работы люди, их было удивительно мало. В сопровождении работника бюро пропусков они направились к зданию заводоуправления. На заводском дворе тоже почти никого не было. Куросима и Канагаи были, можно сказать, в самом логове своего противника, но они невольно залюбовались видом этого завода, как говорили, полностью автоматизированного.

Здание, к которому они подходили, расположилось ниже огромных шарообразных сверкающих серебром цистерн. Через железную решётку, окружавшую здание, виднелся канал, полный мутной стоячей воды. Это место Куросима и видел вчера при свете прожекторов, забравшись на доски.

В конторе заводоуправления их ожидал всего лишь один инженер. Это был полный человек средних лет, в спецовке и в очках. Он сидел под вентилятором.

Комната была обставлена скромно: четыре или пять столов на полых металлических ножках и такие же стулья. За закрытой дверью напротив, по-видимому, находилось рабочее помещение.

Предложив гостям сесть, инженер встал и с улыбкой заговорил:

— Извините, что побеспокоили. Завтра мы посылаем начальнику лагеря официальный ответ за подписью директора завода по вопросу о злополучном газе. Но предварительно нам хотелось лично разъяснить вам как добрым соседям, что мы не виноваты.

Улыбка у инженера была самоуверенная. Куросима взглянул на его визитную карточку. На ней значилось: «Инженер-технолог по десульфуризации Косиро Судзуи». Должность не очень крупная, с виду человек мягкий, спокойный. Но в улыбчивом лице ощущалась сила.

Канагаи покраснел и сразу перешёл в атаку:

— Не виноваты? Позволив, это пустые слава. Стоило ли приглашать нас для подобного разъяснения.

— Вина наша только в том, что не позвали вас раньше. Но когда вы ознакомитесь с технологическим процессом, досмотрите, как производится десульфуризация, тогда, надеюсь, вы сами в этом убедитесь.

— Что из того, что вы нам покажете машины? — возразил Канагаи.

— Мы в технике не разбираемся. Вы, очевидно, помните, что городская комиссия по борьбе с загрязнением воздуха неоднократно вам делала предупреждения.

— Да, но вчера и сегодня эта комиссия ознакомилась с нашим производством и, кажется, окончательно убедилась в нашей правоте.

— Убедилась? — растерянно переспросил Канагаи.

— Как бы то ни было, мы выслушаем ваше объяснение, — вмешался Куросима. — Только учтите, наш лагерь особый, и может возникнуть международный инцидент — ведь речь идёт о покушении на человеческие права. Поэтому, хотя вы и назвали нас любезно добрыми соседями, в данном случае мы не можем допустить благодушия. Согласитесь, мы вправе ожидать от вас полной откровенности.

— О да, я вполне согласен, — поклонился инженер, поправляя очки.

— Дело в следующем, — начал он своё объяснение. — Газ, о котором идёт речь и который раньше смешивался с другими газами в городе, представляет собой сернистые соединения — меркаптаны. Образуются они при очистке нефти. Метил-меркаптан CH₃SH и этилмеркаптан C₂H₅SH. У нас они образуются при удалении серы из сырой нефти. Это, так сказать, отходы производства… Как правило, у нас они полностью сгорают в установке для десульфуризации и уже никакого запаха не дают.

— Коли так, значит у вас испорчена установка? — перешёл в контратаку Канагаи.

— О нет, — ответил инженер. — Не дай бог! Дело обстоит так: на единицу плотности атмосферы приходится микроскопическая, всего одна 460-миллионная доля отвратительного запаха. Будь она побольше, мы бы уже имели дело с ядовитым веществом, поражающим нервную систему.

Куросима делал пометки в записной книжке. «Надо поставить его на место», — подумал он и, отложив карандаш, сказал:

— Позвольте вам возразить. Вчера в начале одиннадцатого вы сбрасывали большое количество меркаптана в канал. Стоя на берегу канала, я собственными глазами видел, как со стороны вашего завода поднималось густое облако белого тумана.

— Да, мы должны перед вами извиниться, — смущённо развёл руками инженер.

— Мы чуть не задохнулись! — выкрикнул Канагаи. — И заключённые, и сотрудники. Как раз в момент, когда на время затих тайфун, хлынул этот ужасный газ.

— Я не думаю, чтобы количество меркаптана было столь уже велико, — по-прежнему спокойно отвечал инженер. — Я ещё раз подтверждаю, что в нашей установке для десульфуризации никаких повреждений, никаких изъянов нет. Просто вчера мы в порядке эксперимента попробовали сбросить меркаптан вместе с другими отходами в воду… Вы говорите, что густой туман был белого цвета, но меркаптан бесцветный газ. По всей видимости, это был просто отработанный водяной пар. У нас имеется специальный измерительный прибор, так называемый газохроматограф, и он показал, что было выпущено обычное количество газа. Беда в том, что в тот момент воздух был неподвижен и много газа перекинулось через канал.

— Значит, это был эксперимент? — спросил Куросима, и его задор сразу ослаб. — Только эксперимент…

— Но это… это ведь не ш-шутка! — заикаясь от возмущения, проговорил Канагаи.

— Да, мы допустили непростительную ошибку, — покорно опустил голову инженер. — Надеюсь всё же, что расстанемся мы друзьями.

— Простите, но я не понимаю, — раздражённо заговорил Куросима. — Вы утверждаете, что, как правило, ваш завод не выпускает в воздух этот вонючий газ. Откуда же он тогда берётся? Может быть, виноват нефтяной завод Мэйте или химический завод Тэнко, расположенные выше по каналу?

— О других я ничего не могу сказал, — ответил инженер, но выражение лица говорило об образном.

Вряд ли он просто старается снять вину со своего завода. Значит, виноваты другие? Полное поражение. Оставалось только связаться с городской комиссией по борьбе с загрязнением воздуха и вместе искать виновников.

Оба поднялись, чтобы откланялся, и Куросима заметил в углу конторы мензурки, колбы и другое лабораторное оборудование. «А ведь, наверно, они здесь не просто так валяются», — подумал он вдруг и обратился к инженеру:

— У вас здесь, я вижу, оборудование для целой химической лаборатории!

— Да, приходится делать кое-какие анализы, — подозрительно покосился на него инженер.

Тогда Куросима вынул из кармана кусочек мыла, покрупнее из тех, что подобрала Фусако, и спросил:

— Простите за нескромность, вы не могли бы определить, состав этого мыла, изготовленного в одной из стран Юго-Восточной Азии?

— Какой странный цвет, — удивился инженер.

— Один из наших заключённых целое лето продержал его в азиатских тропиках… наверное, поэтому… Вы не могли бы определить состав мыла?

— Видите ли… Обычно мыло изготовляется путём добавления кальцинированной соды к жирным кислотам, получаемым посредством гидролиза масел или жиров. Определить состав по виду невозможно… Оставьте его у нас, и дня через два-три мы дадим ответ.

— О, это очень любезно с вашей стороны, — обрадовался Куросима.

Ему даже показалось, что он только ради мыла и пришёл.

Такси въехало во двор университета Тодзё на Суругадай. Куросима через игровое стекло отыскивал глазами Фусако.

Был разгар летних каникул, и кругом ни души. Залитый лучами палящего солнца пустынный университетский двор словно вымер. Какая-то студентка прошмыгнула в подъезд, Куросима чуть не принял её за Фусако. Такси остановилось возле старого, увитого диким виноградом пятиэтажного здания.

Фусако нигде не было. Значит, она всё-таки испугалась и решила не играть с огнём.

Куросима был глубоко разочарован.

Поторапливая Омуру, удивлённо озиравшегося вокруг, он вошёл с ним в здание. Несмотря на каникулярное время, профессор Сомия оставался на факультете. Ему предстояло осенью возглавить экспедицию по раскопкам древних стоянок человека в Западной Азии, и сейчас он занимался её подготовкой.

Шагая по тускло освещённому гулкому коридору с каменным полом, Куросима вдруг удивлённо остановился. Из-за раскрытой створки двери, отливавшей чёрным блеском, неожиданно показалась молодая женщина. Это была Фусако.

— Я приехала на полчаса раньше, — улыбаясь, заговорила она, — и решила ждать здесь. Слишком жарко на улице.

От неё пахло тонкими духами. Она была в блузке из органди и в жёлтой плиссированной юбке, и от всей её тонкой, гибкой и крепкой фигурки веяло каким-то новым очарованием. Ни тени страха или тревоги не было на её лице.

— О, я не ожидал от вас такого энтузиазма! — скорее с восхищением, чем с иронией, воскликнул Куросима.

— Вот несносный! — иронически щуря глаза, засмеялась Фусако. — Сам приказал мне явиться сюда в качестве свидетельницы, и нате вам!..

— Продолжая улыбаться, она, как бы ища сочувствия, перевела взгляд на лицо Омуры, по-прежнему похожее на маску. Куросиму снова кольнула ревность.

Ясно, что никакие они не брат и сестра. Так для чего же ему помогать сближению умной, своенравной женщины с утратившим память здоровенным парнем, похожим на первобытного человека? Просто смешно. Но его к этому привело разбирательство дела Омуры.

Они стали подниматься по лестнице. Омура в середине, они по бокам. Прохлада, веявшая от каменных стен здания, охладила ревность Куросимы. В антропологическом отделении на четвёртом этаже стоял трупный запах. Коридоры по обеим сторонам были уставлены застеклёнными шкафами с каменными и медными сосудами. Простенки до самого потолка увешаны длинными пиками, мечами и другим оружием первобытных людей и диких племён. Проходя мимо, вы как бы возвращались к доисторическим временам.

В стенах были устроены небольшие ниши и в них узкие двери. На дверях висели таблички с фамилиями учёных. Табличка с фамилией профессора Сомия оказалась на самой последней двери по коридору.

Когда Куросима постучался, откуда-то издалека, точно эхо, отозвался едва различимый надтреснутый голос:

— Пожалуйста.

Держа Омуру за широкое запястье, Куросима ввёл его в тускло освещённый кабинет. За ними следовала Фусако.

Профессор сидел у окна. Это было единственное место в комнате, куда через окно сквозь листву тополей проникали лучи солнца. Тем не менее на письменном столе профессора горела лампа дневного света. На профессоре была белоснежная сорочка и галстук бабочкой. Блестели толстые стёкла очков. Он даже не шевельнулся, продолжая читать объёмистую книгу на каком-то европейском языке.

Куросима оторопел. Фусако вздрогнула. Лишь Омура сохранял полное спокойствие. Но испугало их вовсе не суровое лицо профессора, наполовину затенённое абажуром. Стена за спиной профессора и ещё две стены от самого пола до потолка были заставлены застеклёнными шкафами. В каждом было не менее десяти полок, и на этих полках сплошными рядами лежали человеческие черепа. Наверняка их было здесь не меньше тысячи. Были черепа с проломленными макушками, выщербленными зубами, с сильно выступавшими вперёд нижними челюстями. Некоторые, казалось, сделаны из истлевшего пергамента, и стоит к ним прикоснуться, как они рассыплются в прах. Одни были тёмные, цвета бронзы, другие лоснились, отливая жемчужным блеском, и все застыли в вечном, нерушимом молчании, но каждый выражал что-то своё, и от этого становилось особенно жутко. У мертвецов, как и у живых, — у каждого своя индивидуальность, свои характерные черты.

— Что, страшновато? — спросил профессор Сомия, наконец поднявшись из кресла и подходя к посетителям.

Лицо его, такое суровое, пока он сидел в тени абажура у окна, неожиданно превратилось в лицо добродушного старика. Трудно было поверить, что это учёный, целые дни проводящий наедине с тысячью черепов.

Куросима смутился и поспешил вручить ему письмо от начальника лагеря и свою визитную карточку.

— Хорошо, прошу садиться, — сказал профессор, указывая на стулья вокруг круглого стола посредине комнаты. Он снял трубку старенького телефона и попросил к себе своего ассистента. Потом он тоже сел на стул и поднял глаза на Фукуо Омуру. Взгляд был внимательный и цепкий.

— Ого, рост у него хоть куда! — улыбнулся профессор. Будь он чуть повыше, его можно было бы принять за скандинава.

— То есть шведа или норвежца? — весело заулыбался в ответ Куросима. — У нас они в лагере бывают. Высоченные парни! Но Омура до них не дорос. В нём около ста восьмидесяти сантиметров. К тому же и лицо…

Куросима вспомнил особу из царствующего дома. Он только однажды его видел. Тот шёл, точно на ходулях, и, казалось, размахивал руками над головами прохожих. По сравнению с ним Омура мог сойти лишь за подпоручика бывшей японской армии.

— Я ведь ничего и не утверждаю, — сказал профессор и посмотрел с таким видом, что вообще, мол, пока ещё ничего не ясно. Добродушное выражение не исчезло с его лица, но в глазах вспыхнул насмешливый огонёк. Судя по цвету глаз, форме носа, ушей, он, несомненно, азиатского происхождения… Но делать вывод только на основании этих данных нельзя. Нужно произвести антропологические измерения.

— Антропологические измерения? — оживлённо переспросил Куросима. Намерение профессора совпадало с его собственным стремлением к объективному расследованию без всякой предвзятости.

— Да, — ответил профессор. — Это метод, разработанный немецким антропологом Рудольфом Мартином.

В кабинет вошёл ассистент. Он поставил на письменный стол обитый чёрной кожей деревянный ящик и открыл его. Ящик был полон ярко блестевшими металлическими инструментами. Профессор вынул овальной формы металлический обруч с пружинным устройством и сказал:

— Это измерительный круг для определения строения черепа. Из всех расовых признаков, установленных путём сравнения различных рас, наибольшее значение мы придаём строению черепа.

— То есть форме головы? — спросил Куросима, взглянув на заострённый затылок Омуры, который всегда казался ему чересчур приметным.

Взгляд Омуры, почувствовавшего необычность обстановки, становился всё напряжённей. Каждый раз, когда профессор и Куросима смотрели на него, он тревожно, как бы ища защиты, оглядывался на Фусако.

— Нет, пожалуй, именно строению, — ответил профессор. — Речь идёт об индексе, который выводится из соотношений длины и ширины черепной коробки. Этот показатель мы считаем главным для определения расовой принадлежности. Существуют и другие: пропорциональность телосложения, состав крови, отпечатки пальцев и прочие. Но строение черепа — наиболее характерный, наследственно устойчивый и решающий признак.

— И всё сразу станет ясно? — неожиданно усомнилась Фусако.

— Ручаться ни за что нельзя, — чуть нахмурившись, склонил голову профессор. — Но иначе вообще ничего не узнаешь.

— Прошу вас, господин профессор, — поспешил вмешаться Куросима.

— Мы будем очень вам признательны за помощь.

— Что ж, хорошо. Оставьте его здесь, а вас попрошу на время удалиться. Его придётся раздеть догола, чтобы сфотографировать всё тело x-лучами. Мы провозимся с ним минимум три часа.

Профессор помахал металлическим обручем, точно хирург, приступающий к операции и выпроваживающий назойливых родственников больного.

— А вам, видимо, не очень хочется, чтобы «всё сразу стало ясно», а? — усмехнулся Куросима, когда они с Фусако пересекли университетский двор и, выйдя через главные ворота, стали подниматься в гору по дороге к Суругадай. От жары щёки Фусако раскраснелись, как персик, — так и хотелось погладить нежную бархатистую кожу.

— Почему вы решили, что я против ясности? — оборачиваясь, ответила Фусако.

За низкой каменной оградой, окружавшей двор с густыми тенистыми деревьями, не было ни души. Новое восьмиэтажное здание главного корпуса заслоняло естественный факультет, и отсюда его не было видно.

— Почему я так решил? — сказал Куросима. — Потому что, по-моему, ясность вовсе не в ваших интересах. Ведь если выяснится, что Фукуо Омура не японец, вы, надеюсь, больше не станете настаивать, что он ваш брат?

Фусако загадочно улыбнулась, но ничего не ответила. «Ладно, не будем торопиться», — подумал Куросима. Так же, как Фукуо Омура, она в его руках.

Поднявшись вверх по улице, они вошли в кафе под названием «Фрау»[12]. В кафе было пусто — как обычно в каникулярное время. Они прошли и дальний угол и сели. Словно кошка, играющая с мышью, Куросима снова стал спрашивать:

— А что, если Фукуо Омура тайный коммунистический агент, работающий в пользу капитана Конг Ле и войск Патет-Лао, и прислан в Японию для связи с международной шпионской организацией?

— И вы в это верите? — усмехнулась Фусако.

— Или наоборот, — продолжал Куросима, — он сотрудник гоминдановской разведки, посланный в Японию секретным органом СЕАТО в связи с вербовкой корпуса добровольцев в помощь армии Носавана, поддерживающей правительство Бун Ума. Интересно, в каком свете вы тогда предстанете?

— И в том и в другом случае я, наверное, окажусь шпионкой, — грустно улыбаясь, ответила Фусако и поставила чашечку с кофе на стол.

— Вы либо пытаетесь установить связь с Фукуо Омурой, либо хотите что-то у него выведать, не так ли? Ведь ничего иного предположить нельзя.

— Но почему вы не хотите поверить, что он мой брат?

— Неужели вы всё ещё рассчитываете поймать меня на эту удочку? — весело засмеялся Куросима. — Присвоив себе фамилию Омура, вы решили обмануть меня, чтобы получить к нему доступ, и думаете, что я не разгадал вашей хитрости. Лишившись памяти, Омура забыл и свою настоящую фамилию, а эту ему скорее всего навязал сопровождавший его человек. Позавчера у психиатра я в этом окончательно убедился. А вы твердите, что он ваш брат. Какие у вас доказательства? Никаких! И вы не случайно называете его не Фукуо, а Кадзуо. Вы решили оставить лазейку для отступления. Стараясь выжрать время, вы тайком от меня продолжали секретные действия…

— Если вы имеете в виду посещение господина Тангэ, то всё очень просто. Я усомнилась в том, что он действительно считает Омуру своим бывшим подчинённым подпоручиком Угаи, и решила это проверить.

— То есть вы хотите сказать, что вы делали то же самое, что и я?..

— Да. Возможно, господин Тангэ вначале и подумал, что Омура — подпоручик Угаи. Но это было для него не столь важно. Прежде всего ему хотелось выпытать у него новейшие данные о положении в Лаосе. Но и это не главное. Считая Омуру бывшим военнослужащим японской армии, он хотел проверить, нельзя ли его использовать. Ведь господин Тангэ в своих кругах известен не столько как разведчик, сколько как вербовщик.

— Вербовщик?.. Вы хотите сказать, что он подыскивает и вербует шпионов?

Куросима слышал о такого рода вербовочных пунктах. Они делали ставку, главным образом, на репатриантов. Омура как человек без подданства тем более мог показаться подходящим кандидатом. А если он уже был чьим-то шпионом, можно было рассчитывать его перевербовать.

Однако Куросиме до сих пор в голову не приходило, что бывший офицер разведки Ундзо Тангэ занимается сейчас такой деятельностью. Он считал его просто бездарным руководителем одного из дочерних предприятий Особого разведывательного бюро при кабинете министров и в душе посмеивался над ним. Значит, и золотые аксельбанты штабного офицера, и высокопарная речь, которую он произнёс тогда перед Омурой, и зловещая атмосфера так называемой исследовательской лаборатории — все эти аксессуары служили тёмной цели: вербовать шпионов? Изумлённый Куросима некоторое время молчал. Его удивлял не столько сам факт тёмной деятельности Тангэ, сколько то, что Фусако всё это было известно. Желая восстановить своё превосходство над ней, он сказал:

— А вот Тангэ, например, утверждает, что вы коминтерновская шпионка.

— Ну, а если и так?.. — как бы дразня его, спросила Фусако и вдруг оглянулась.

В кафе вошли двое в белых рубашках с отложными воротниками, с виду похожие на мелких служащих.

— Вы, я вижу, зорко следите за тем, что происходит у вас за спиной, — засмеялся Куросима.

— Тише, — приложив палец к губам, прошептала Фусако и затем продолжала: — А если даже так, что вы мне сделаете? Вы ведь чиновник иммиграционной полиции и к таким делам отношения не имеете.

— Это как сказать, — тоже понизил голос Куросима. — Всё зависит от ваших действий в отношении Фукуо Омуры. В нужных случаях мы имеем право проводить и формальное следствие. Понято? Послушайте, давайте начистоту. Вам ничего не известно о тайне Омуры. И вы хотите её узнать. Верно?

— С чего вы взяли?

— Собственно, даже не вы сами хотите узнать эту тайну, а организация, стоящая за вашей спиной. — Не давая ей отвертеться, Куросима всё наступал, тщательно подбирая слова. — Вы со своими друзьями разнюхиваете всё, что касается не только Тангэ, но и Намиэ Лю из Иокогамы. Ведь правда? Это вы, прибегнув к хитрости, пригласили их позавчера в лагерь? Мужчина, который назвался моим именем и позвонил им по телефону, был человек из вашей организации. Ничего не скажешь, довольно смело… Как вы и надеялись, я сообщил о результатах психиатрической экспертизы и даже о намерении побывать сегодня у антрополога, а вы собственными глазами увидели их реакцию. Тонко рассчитано. Как и ваше посещение лаборатории Тангэ на другой день после того, как вы его выследили. Каждый ваш шаг заранее предусмотрен и запланирован. Вы явно действуете по чьему-то указанию. За вашей спиной наверняка организация.

Лицо её всё больше бледнело. Куросиме, который смотрел на неё сквозь облачко табачного дыма, показалось, что она сразу осунулась и подурнела.

Она прикусила верхнюю губу, видно решив не отвечать. Но вот её губы зашевелились, и со своим неизменным упорством она выговорила:

— Пусть будет так. Но вы ничего не знаете…

— Ничего, сейчас узнаю, — весело возразил Куросима, взглянув на часы. С тех пор как они вышли из кабинета Сомия, в общей сложности прошло два с половиной часа. — У вас в запасе всего тридцать минут, — с усмешкой продолжал Куросима. — Через тридцать минут, вероятно, станет известно, японец Омура или китаец. Если он окажется китайцем, ложь ваша станет совершенно очевидной.

— А если японцем?..

— А если японцем, вы тоже ничего не выиграете. Мы не сможем ни держать его больше в лагере, ни принудительно выслать за границу как лицо, нарушившее закон о въезде в страну… Тогда мы его поместим в психиатрическую лечебницу, и там, в полной изоляции, он, возможно, постепенно вспомнит прошлое. — Фусако промолчала, а Куросима вдруг строго спросил: — Ну, а если он японец, вам-то что?

И он неожиданно протянул руку через столик и схватил лежавшую у неё на коленях белую кожаную сумочку.

Молодые люди, похожие на мелких служащих, тут же обернулись и уставились на Куросиму. «Что за наглый тип!» — как бы говорил их взгляд. Заслоняя от них Куросиму, Фусако привстала и умоляюще прошептала:

— Ну зачем вы, прошу вас, отдайте!

Не отвечая, Куросима открыл сумку. Впервые в жизни он позволил себе подобную грубость по отношению к женщине. Только из-за уверенности, что в сумке хранится кое-что важное для выяснения дела. В сумке лежали губная помада, пудра, флакончик духов, а под ними, в белом носовом платке, что-то твёрдое.

Отвернув концы платка, он увидел гладкий воронёный корпус небольшого дамского кольта.

— Так и есть!.. Помните, как вы у нас в приёмной уронили сумочку и я её поднял? Она тогда мне показалась тяжеловатой, и я уже с тех пор подозревал!

Фусако молчала. Она, казалось, вот-вот заплачет.

— Не беспокойтесь, я верну вам ваше добро. Но неужели вы считаете, что эта штука может вам пригодиться! Лучше и не думайте об этом.

Отдавая ей сумочку, Куросима прикоснулся пальцами к её гладким, холёным рукам. Руки были холодные. Холоднее, чем корпус пистолета.

Весь путь от кафе до университетского двора они прошли молча. Когда показалось увитое диким виноградом пятиэтажное здание естественного факультета, первой нарушила молчание Фусако.

— Вы не находите, что мы похожи на ссорящихся любовников? — улыбнулась она.

Хмыкнув в ответ, Куросима остановился. Фусако остановилась тоже. В этом месте от панели вдоль университетского двора начиналась боковая дорожка через сад — кратчайший путь к зданию естественного факультета. Вокруг росли тенистые хвойные деревья. Лёгкий ветерок, дававший прохладу, играл мягкими рыжеватыми волосами Фусако.

— В самом деле? — наклоняясь к ней и заглядывая ей в глаза, спросил Куросима.

— Да.

— Любопытные у нас с вами складываются взаимоотношения.

— Вы с головой ушли в работу и больше ничего не замечаете, — сказала Фусако, щуря большие глаза, как от яркого солнца.

— Так говорят все мои противники, — сказал Куросима. — Но противники нередко и сотрудничают друг с другом!

Вдруг он обнял Фусако и прижался губами к её губам. Это не был податливый, влажный и сладкий поцелуй кореянки, которую он безумно ласкал три месяца назад. Поцелуй Фусако отдавал горечью незрелого плода.

Но когда Фусако заговорила, он подумал, что сцена эта очень похожа на начало связи с кореянкой в ту памятную ночь. И ту и другую обстоятельства толкнули в его объятия. Сейчас он лишь поиграл с Фусако! Но всё говорит за то, что рано или поздно она будет принадлежать ему. Он почувствовал, что даже одна эта игра доставляет ему несказанное удовольствие.

— Ладно, идёмте, — сказал он, выходя из тени дерева.

Медленно прохаживаясь по кабинету на четвёртом этаже, его уже ожидал профессор Сомия. Но когда они вошли, он, как и при первом посещении, сделал вид, что их не заметил, и что-то бормотал про себя. Омуры в кабинете не было.

Потом профессор остановился возле стеклянных шкафов и, бросив беглый взгляд на вошедших, произнёс:

— Извините, что заставил вас ждать… Теперь мы его уже сфотографировали х-лучами и всё закончили. Он, кажется, немного устал, и я велел ассистенту отвести его в профессорскую рядом с вестибюлем и там с ним побыть.

— Большое спасибо, профессор, — произнёс Куросима. В голосе звучали горделивые нотки: он был почти уверен в том, что ожидания его оправдаются.

— Но вам, вероятно, требуется письменное заключение о результатах экспертизы? — спросил профессор Сомия. — К сожалению, мы сможем дать его, лишь когда будут систематизированы полученные данные. А сейчас, если желаете, могу сообщить лишь основные результаты.

Профессор Сомия сказал то же, что в своё время заявил доктор Тогаси из психиатрической лечебницы.

— Отлично, — оживился Куросима. — Я с удовольствием выслушаю ваш вывод, господин профессор.

— Вывод? Хм! Если только это можно назвать выводом… — Профессор быстро обернулся к шкафам.

Окинув их взглядом, он открыл стеклянную дверцу обеими руками, взял один из теснившихся на полках черепов и, как некую драгоценность, прижал к груди.

— Ну-с, госпожа Тямако[13], пожалуйте сюда, — проговорил он ласково, обращаясь к черепу, словно к любимому живому существу. — А вы, пожалуйста, не удивляйтесь, — обратился он к Куросиме и Фусако. — Они все у нас имеют свои имена, подходящие к их «внешности». Здесь есть и Таро-кун, Мэри-сан, и Якоб-кун, и Антуанетта… Итак, Тамако-сан, давайте сюда, здесь посветлее.

Старик в белоснежной рубашке и чёрном галстуке бабочкой, балансируя, чтобы не потерять равновесия, медленной танцующей походкой приближался к столу, стоявшему посредине комнаты, стараясь, упаси бог, не уронить свою ношу — ведь она бы мгновенно рассыпалась в прах.

Осторожно и торжественно, словно совершая некий церемониал, профессор поставил череп на стол и сказал:

— А знаете, эта девица точная копия вашего Омуры… Ну совсем как брат и сестра.

Чёрные глазницы, казалось, устремлены на Фусако. Испуганно вскрикнув, она подалась назад. — Как брат и сестра?

— Да. Правда, Тамако-сан на целых сто лет старше, — улыбнулся профессор.

— Вы говорите, что она точная копия Омуры? — торопливо переспросил Куросима. Холодок неприятного предчувствия пробежал по его спине.

— Ну вот, значит, решающее значение для определения расовой принадлежности мы придаём строению черепа — точней, соотношению его длины и ширины, с определённой поправкой на толщину кожного и волосяного покрова выводится некий индекс. Приглядитесь, пожалуйста! Вот видите, затылочный выступ у Тамако-сан точь-в-точь как у вашего Омуры.

Имя, которым профессор называл череп, действительно было подходящее. Сверху череп был похож на гладко отполированное яйцо. Теперь он казался даже милым, и неприятное чувство, охватившее вначале Фусако и Куросиму, исчезло.

— Допустим, это череп Фукуо Омуры, — продолжал профессор и указательным пальцем очертил линию от лба до затылочного выступа. — Измерив это расстояние с помощью тестер-циркуля, получим длину головы, равную 188,5 миллиметра… Это значительно меньше, чем кажется на глаз. — Затем, заключив лоб между большим и указательным пальцами, профессор сказал: — А ширина головы составляет 150 миллиметров. Затылок потому и кажется заострённым, что ширина головы меньше длины. Таким образом, индекс, получаемый путём деления ширины головы на длину, у Омуры выражается числом 79,5.

Замолчав, профессор Сомия отошёл к письменному столу и вернулся с чертежом величиной в половину газетного листа. Нетрудно было догадаться, что вертикальные и горизонтальные линии изображают соответственно длину и ширину черепа. Остальные линии, по объяснению профессора, служили графическим изображением индексов, характерных для различных народов Дальнего Востока. В заключение он сказал:

— Отсюда следует, что Омура не кто иной, как китаец или японец.

— Это заключение можно считать окончательным? — переспросил обескураженный Куросима. Он ожидал более определённого ответа.

Профессор подтвердил свой вывод, сопроводив его ещё некоторыми пояснениями.

— Я всё отлично понял, господин профессор, — сказал Куросима и без всякого стеснения добавил: — Но ведь для нас главный-то вопрос именно в том, китаец он или японец!

— Взгляните, пожалуйста, ещё раз на схему, — ответил профессор и снова стал терпеливо её разъяснять. — Вот видите, что получается: длина головы Омуры совпадает с максимальной длиной головы у китайцев, а ширина с минимальной у японцев. Следовательно, его в равной мере можно отнести и к тем, и к другим.

— Как же так! — вырвалось у Куросимы.

— А так. Омура, как вы говорите, утверждает, что он японец, и это вполне вероятно. Но, с другой стороны, судя по тому же индексу, нет никаких оснований отрицать и его китайское происхождение. — На этот раз профессор говорил холодно и строго. От его стариковского добродушия не осталось и следа, и чувствовалось, что больше он ни в какие дискуссии вступать не намерен.

— Да, профессор, но в таком случае… — начал было Куросима, но профессор тут же прервал его:

— Видите череп Тамако-сан? Я потому и назвал его точной копией вашего Омуры, что по индексу он также одинаково характерен как для китайца, так и для японца.

— Значит, всё было напрасно! — удручённо произнёс Куросима и опустил голову.

Антропологическая экспертиза определённого вывода не давала. Психиатр не спешил с окончательным заключением, а антропологу объективные данные не позволяли дать точный ответ на вопрос. На что же надеяться? Никогда ещё наука не казалась Куросиме столь бесполезной.

Как бы желая его утешить, профессор Сомия оживился и снова заговорил:

— Я придерживаюсь такой концепции… Японский народ сложился в результате смешения различных племён, селившихся в Японии на протяжении нескольких тысячелетий. Поэтому антропометрические данные разных японцев могут оказаться совершенно разными и могут полностью совпасть с данными совершенно других народов… Я не знаю, в чём ваши трудности, но лично я ставлю вопрос так: если этот человек сам себя считает японцем, то и следует его признать японцем… Дело не в государственных границах или подданстве. Главное — это людские чувства, сознание, дух человеческий.

— Я понимаю вашу точку зрения, — сказал Куросима, растерянно взглянув на профессора. Вы человек науки и, естественно, судите по-своему.

Куросима чувствовал себя как побитая собака. Пока они спускались с четвёртого этажа на первый, он не проронил ни слова. Перед профессорской находившейся рядом с пустой приёмной, он впервые обратился к Фусако.

— «Нужно проверить, иначе вообще ничего не узнаешь», — так, кажется, сказал профессор?.. Ну что ж, вы довольны?

— Разве заметно? — спросила Фусако, поворачивая к нему чуть побледневшее задумчивое лицо.

Хотя она была его противником, Куросиме показалось, что и она обманулась в своих ожиданиях, разочарована и немного раздражена.

— Я отброшен на исходные позиции! А вы снова ускользаете из моих рук и имеете возможность выиграть время. Почему же вам не быть довольной?

— Всё это не так, — отрицательно покачала головой Фусако.

Ответ был неожиданный, но Куросима пропустил его мимо ушей и быстро вошёл в раскрытые из-за духоты двери. Столики были расставлены, точно в зале заседаний, в виде буквы «П», что свидетельствовало об отсутствии вкуса у хозяев. За ближайшим столиком сидел ассистент профессора Сомия и что-то писал на большом листе бумаги.

Омуры в комнате не было.

Увидев вошедшую пару, ассистент удивлённо поднял глаза.

— Чем могу служить?..

— Простите, — предчувствуя недоброе, заговорил Куросима, — профессор сказал, чтобы мы зашли к вам… — Он ещё раз обвёл глазами комнату и убедился, что Омуры нет — Где же Омура?

— А вы разве не поднимались на четвёртый этаж? Минут десять назад…

— Что минут десять назад? — резко перебил его Куросима.

— Пришли люди из вашего лагеря. Они сказали, что должны препроводить его на четвёртый этаж, и увели с собой.

— Какие люди? Как они выглядели?

— Двое молодых людей в белых рубашках с отложными воротниками, — ответил ассистент и, поняв, наконец, что случилась серьёзная неприятность, стал растерянно оправдываться: — Понимаете, я хотел спросить профессора, как быть, но, к сожалению, в каникулярное время внутренний телефон не работает, а я тут как раз приводил в порядок полученные данные.

— Да, здорово я влип! — прикусив губу, прорычал Куросима.

Чтобы из профессорской попасть наверх, нужно было пройти мимо приёмной, затем мимо вестибюля и, повернув по коридору налево, подняться по лестнице. Через вестибюль можно было совершенно спокойно и незаметно выйти из здания во двор. Тем более в каникулярное время, когда университетским служащим до посторонних посетителей было мало дела.

— Следовательно, эти люди… — запинаясь, проговорил побледневший ассистент.

— Эти люди похитили его, — резко ответил Куросима. — Никогда не думал, чтобы это могло случиться в подобном месте!

Ассистент растерянно молчал.

— Что ж, давайте искать вместе, — бросил ему Куросима и, резко повернувшись к Фусако, сказал: — И вы тоже!

Втроём они выбежали из профессорской. Ассистент быстро зашагал по панели, тянувшейся вдоль двора, а Куросима с Фусако — по боковой дорожке через сад. Через каких-нибудь пять минут они обогнули с обеих сторон новый восьмиэтажный корпус и подошли к главным воротам.

Учащённо дыша, ассистент отрицательно качал головой: никакого, мол, следа.

— Но знаете, — начал он слова оправдываться, — они ведь сослались на вас… Сказали, что Куросима-сан поручил.

— Да, они, видно, всё продумали, — ответил Куросима. — Ничего не попишешь, я допустил оплошность.

Похитители уже опередили его почти на двадцать минут. Если они воспользовались машиной, их не догонишь. Было бы естественно прибегнуть к помощи городской полиции, но в Куросиме заговорила гордость чиновника иммиграционной охраны, у которого ещё не было ни одного серьёзного промаха, и он сразу отказался от этой мысли.

— Это наверняка те парни, что были в кафе, — сказана Фусако.

— Я тоже так думаю, — ответил Куросима. — А вы не их сообщница?

Те парни походили на служащих, но в их лицах и повадках было что-то подозрительное. Они странно поглядели на Куросиму, когда он выхватил у Фусако сумочку с пистолетом. Но тогда Куросима не придал этому особого значения, подумал — простое любопытство.

— Моя организация здесь ни при чём! — решительно ответила Фусако. — Иначе я ведь тоже скрылась бы, верно? За полчаса до вашего приезда в университет эти парни слонялись здесь по двору. Поэтому я и насторожилась, когда они зашли в кафе.

Она говорила с такой горячностью, что Куросима невольно сбавил тон.

— Если ваша организация к этому не причастна, то, кроме вас, о сегодняшнем посещении университета знали… — Куросима хотел назвать Ундзо Тангэ, но воздержался (как-никак у него рекомендации от влиятельных лиц из Особого бюро при кабинете министров) и сказал: — Намиэ Лю…

— Вот именно. Это дело рук супругов Лю!

— Откуда такая уверенность? — натянуто улыбнулся Куросима и повернувшись к застывшему в недоумении ассистенту, спросил: — Откуда здесь можно позвонить?

Они вошли в главное здание университет, и ассистент провёл его в вахтёрскую. Городская станция сразу же соединила его с лагерем.

К телефону подошёл поручик Такума. Куросима коротко рассказал о происшествии и попросил послать двух человек из лагерной охраны к китайскому ресторанчику «Весна» в Иокогаме.

— Ну и ну! — воскликнул Такума. — Дело принимает интересный оборот. Надеюсь на успех, но учти, Куросима, для обыска нужен ордер. А достаточно ли у нас оснований…

Слышимость была не очень хорошая, и Куросима уловил лишь суть.

— Нет ли там для меня каких сообщений по делу Омуры? — молящим тоном спрашивал Куросима, сжимая телефонную трубку потной рукой. — Я сделал несколько запросов.

Прошло более пяти минут, а Такума всё не брал трубку. То ли связь прервалась, то ли Итинари разозлился на Куросиму и обдумывал свои меры? Куросима уже потерял всякую надежду, как вдруг послышался голос поручика Такумы.

— Алло! Есть письмо из городской полиции Иокогамы. Ответ на запрос по поводу супругов Лю Юн-дэ.

— Да, неделю назад я сделал запрос по телефону.

— Так вот, в письме сообщается, что обоих несколько раз арестовывали по подозрению в торговле наркотиками. Но каждый раз освобождали за недостаточностью улик. Видно, отпетые жулики.

— А больше ничего?

— Погоди-ка… тут ещё одна странная штука, — отвечал Такума. — Записка от инженера нефтехимического завода Косиро Сидзуи. Он заходил в обеденный перерыв, но так как тебя не было, оставил записку.

— Так, так. И что он пишет?

— «В результате химического анализа переданного нам обломка установлено, что по своему составу, в общем, он представляет собой неочищенный морфин[14]», — Прочитал Такума.

— Неочищенный морфин?!

— Да, а что ты отдавал на анализ? Какой обломок?

— Кусок хозяйственного мыла, которое было среди вещей Омуры. За ним-то и охотились супруги Лю.

— Ага, ясно, контрабандный ввоз наркотиков! — прокричал в трубку изумлённый Такума.

— Омура тут ни при чём. Он ничего не знал.

— Ну, а «мыло» это ещё не попало в их руки?

— Возможно, один из трёх кусков.

— Ладно, — ответил Такума. — Наша задача — в первую очередь вернуть Омуру в лагерь! Начальник отделения тоже так считает. Вся ответственность возлагается на тебя.

— Ясно. А вот кто такой Омура, до сих пор неизвестно. Но он ничего не знал…

Куросима повесил трубку. Мысль о ни в чём не повинном Омуре мучила его.

Кликнув дожидавшуюся в вестибюле Фусако, он буквально потащил её за собой из университета. Ассистент провожал их. За воротами Куросима сразу же поймал такси.

Машина быстро помчалась. Куросима закурил и, сделав глубокую затяжку, сказал:

— Итак, ваша организация — это шайка торговцев наркотиками?

— Вы глубоко ошибаетесь, — очень вежливо, но с оттенком некоторого превосходства ответила Фусако и неожиданно, как бы одним взмахом разрубая запутанный узел, сказала: — Я инспектор полиции по борьбе с торговлей наркотиками.

— Что?! — не веря своим ушам, воскликнул Куросима и растерянно уставился на Фусако.

Она открыла сумочку и из внутреннего кармашка достала удостоверение личности. Куросима схватил его и прочитал: «Кантоское[15] управление инспекции по борьбе с торговлей наркотиками. Инспектор Фусако Имафудзи».

Теперь ясно, откуда ей известны приёмы самозащиты, которые она применила, когда Омура вдруг схватил её в объятия. Ничего странного в том, что она носит с собой пистолет. Теперь всё понятно.

Ничего удивительного, что в момент, когда у неё не было другого выхода, она откровенно призналась. Они принадлежали к одному ведомству — юстиции, но работали в разных департаментах, а чиновники разных департаментов вполне могут конфликтовать, конкурировать, поддразнивать друг друга, а порой даже мешать один другому. Это в порядке вещей.

Куросима настолько растерялся, что не знал, сердиться ему или смеяться.

— А вам не кажется, что вы немножко переиграли? — спросил он наконец. — Подобный сепаратизм — вещь рискованная.

— Простите, но как раз перед тем, как позвонить от вашего имени Тангэ и Лю, начальник нашего управления сообщил обо мне начальнику вашего лагеря, и они обо всём договорились. — Машина круто свернула и Фусако чуть пригнулась, стараясь удержаться. — Мы получили информацию, — продолжала она, — что в связи с гражданской войной в Лаосе тайная пересылка наркотиков через Бангкок временно прекращается и устанавливается новый канал. Поэтому, как только в газете появилась заметка об Омуре, мы обратили на неё внимание, но ничего не знали о том, какие шаги предпримут местные контрабандисты. Поэтому до поры до времени мы решили действовать втайне от сотрудников лагеря и получили на это разрешение.

— Значит, вам известно, что хозяйственное мыло Омуры — это неочищенный морфин?

— Позавчера, когда вы мне его показывали, я унесла крошки в носовом платке! Если кусок, который я умышленно уронила на пол, был половиной бруска, то в целом куске, вероятно, содержится не менее трёхсот граммов морфина. В отличие от очищенного, белого героина этот наркотик называют красным сортом…Они прессуют порошок в бруски и выдавливают на них три девятки — фабричный знак мыла, изготовляемого в Таиланде. Если у Омуры было три таких бруска, то, считая по три тысячи иен за грамм, это составит сумму в два миллиона семьсот тысяч иен… К тому же провоз был, очевидно, пробным. Если здешняя контрабандистская организация имеет оборудование для очистки и даст телеграмму, что всё в порядке, наверное, наркотики начнут посылать большими партиями.

— Я убеждён, что Омура подставное лицо, его использовали без его ведома, — сказал Куросима. Ему казалось маловероятным, чтобы Омура, у которого при себе оказалось всего сорок бат и который с риском для жизни проделал далёкий путь в раскалённом трюме парохода, спасаясь от убийственной жары солью, мог сам оказаться контрабандистом. Да и весь облик его и поведение как-то с этим не вязались.

— А я считаю, что он их ценнейший сотрудник, — возразила Фусако.

— Значит, вы бросаете мне вызов?

— Отнюдь. Я вовсе не борюсь за честь мундира, но всё-таки… — сказала Фусако и запнулась.

Такси уже проехало мост Яцуяма через реку Синагава и катило но шоссе Кэйхин. Были вечерние часы «пик», дорогу запрудили машины.

На перекрёстке шофёр резко затормозил, и Куросима вдруг почувствовал сквозь тонкую плиссированную юбку Фусако теплоту её тела. Сладостное ощущение пробежало по его ногам и прихлынуло к сердцу.

Вечерело, и тени на дороге, идущей под уклон, становились длинней.

— …Но всё-таки, — чуть не сквозь слёзы снова заговорила Фусако, — я боюсь, как бы не рухнул весь мой план. Вы возили Омуру к психиатру и антропологу и этим спугнули супругов Лю. Они испугались, что вы разоблачите Омуру, и похитили его. Если их не поймать с поличным, они сумеют отвертеться, и все мои усилия пропадут зря: канал контрабанды останется невыясненным.

Куросима взглянул на часы и не спеша направился к ресторанчику «Весна». Дом был погружён в темноту, и в нём царила тишина. Куросима постучатся в дверь, тут подошёл и низенький надзиратель Акиока.

На стук долго не отвечали. Потом вдруг зажёгся свет и послышались лёгкие шаги, очевидно женские. Приоткрыв дверь, на пороге застыла Намиэ Лю в купальном халате.

Не дожидаясь приглашения, Куросима толкнул дверь и вошёл.

— Очевидно, мадам, вы так торопились взять на своё попечение Омуру, что у вас не хватило терпения его дождаться?

— Фу, точно снег на голову — проговорила, меняясь в лице, Намиэ. — Не понимаю, о чём вы.

— Омура похищен из здания университета Тодзё, — резко заговорив Куросима. — Но о том, что я повезу его сегодня в университет на экспертизу, знали только вы. Где он? Где вы его прячете?

— Знала только я?! — возмутилась Намиэ. — А тот, кто считает его своим подчинённым, и девица, которая называет себя его сестрой, они разве не знали! Почему вы ломитесь именно к нам? Ошиблись дверью, сержант!

— Вы не только собирались купить Омуру, но пытались сунуть мне взятку. И неспроста. Видно, чуяло ваше сердце, что рано или поздно попадётесь! — Куросима сунул ей под нос ордер на обыск, который привёз с собой надзиратель Саданага, и сказал: — А сейчас показывайте дом!

Взглянув на ордер, Намиэ отступила на шаг и приняла оборонительную позу. Её бледные, чуть одутловатые щёки, на которых сейчас не было косметики, затряслись от гнева. Купальный халат распахнулся, и я следующее мгновение она вдруг подскочила к Куросиме, вцепилась в него и пронзительно закричала:

— Негодяй! Злодей! Не пущу!

Куросима оттолкнул её, а Акиока схватил за руки. Крик её был, очевидно, сигналом об опасности. Сверху послышался топот, и закачалась люстра. Больше нельзя было медлить ни секунды.

Куросима поспешно направился через зал ресторана к лестнице рядом с уборной. И снова ему бросились в глаза знакомые чёрные ботинки, которые он видел здесь восемь дней назад и владельца которых никак не мог вспомнить. Это была единственная пара ботинок среди валявшихся возле лестницы сандалий и резиновых тапочек.

От удивления Куросима остолбенел. Чёрт возьми! Да ведь это ботинки Соратани. Этими самыми носками он, истязая Омуру, упирался в его подбородок. Ну конечно же!

В несколько прыжков Куросима оказался на втором этаже.

Свет здесь не горел. В комнате, обставленной, насколько можно было судить в темноте, по-европейски, всё было в беспорядке. Тут никого не было.

Дальше, кажется, была ещё одна большая комната. Натыкаясь на мебель, кажется, гостиной, Куросима пробирался вперёд и вдруг уткнулся руками в плотную занавеску. Отдёрнув её, Куросима закричал:

— Лю Юн-дэ! Выходи!

И словно в ответ, от окна, метрах в шести, раздался выстрел. Куросиме показалось, что звук отдался в его теле. Он бросился к окну и раздвинул белые занавески. Стрелявший исчез.

Куросима пощупал плечо. Рубашка была продырявлена. Под пальцами он ощутил что-то тёплое и липкое. Но рана, кажется, была неопасная, пуля лишь оцарапала кожу.

Куросима стремительно выбежал в коридор. Пока никто на него больше не нападал. Из раскрытого окна в коридоре тянуло ветерком. В слабом свете чуть поблёскивали соседние черепичные крыши. Куросима увидел человека в спортивной рубашке, который бежал по крышам, вдруг спрыгнул вниз и исчез в переулочке между домами.

— А, чёрт! — выругался Куросима, и тут откуда-то снизу снова раздался выстрел. На этот раз он прогремел так, словно в вечерней тишине вдруг ухнули чем-то тяжёлым по листу железа. И сразу же послышался грозный голос надзирателя Саданага:

— Сдавайтесь! Нас трое с оружием.

Вслед за этим отчаянно закричал стоявший под окном мужчина:

— Прекратите! Не стреляйте! Не стреляйте! Я бросил пистолет…

Выглянув в окно, Куросима разглядел в темноте узкую дорожку, которая вела отсюда к зданию детской амбулатории. Глазам его представилось поистине трагикомическое зрелище. Иные из убегавших от преследования спускались на эту дорожку по лестнице, приставленной к чердаку. А те, кто, прикрывая их, стрелял в Куросиму, теперь спасались бегством по крышам. Спустившиеся по лестнице оказались под дулами пистолетов.

Недалеко от чёрного хода один из беглецов — толстяк в белом костюме, — очевидно, напуганный окриком Саданаги, лёг на землю. Поставив перед собой чемодан и прикрывая голову, он колотил ногами по земле и отчаянно вопил. Присмотревшись, Куросима узнал в нём Лю Юн-дэ. Рядом с ним, прислонясь к стене, с отрешённым видом стоял высокий широкоплечий человек. Это был Фукуо Омура.

Направив на них пистолеты, приближались Саданага и инспектор — коллега Фусако. За ними шла сама Фусако. В глубине переулка начали собираться зеваки.

— Молодцы! Хорошо сработали! Ведите их в дом через чёрный ход…

Крикнув это из окна, Куросима побежал к лестнице и спустился на первый этаж.

В ту же минуту в ресторанчик втолкнули перепачканного и едва волочившего ноги Лю Юн-дэ. Испуганного Омуру сопровождала Фусако. Акиока всё ещё держал и руки трясущуюся от гнева Намиэ.

— Рана не опасная? — хором тревожно спросили Саданага я Акиока глядя на плечо Куросимы.

— Пустяки, царапина. — ответил Куросима и сказал: — Саданага-кун, позвони, пожалуйста, в лагерь.

Супругов Лю и Омуру усадили на стулья в центре, остальные стали вокруг. Все разволновались, но представители закона раскраснелись, нарушители побелели как полотно. Возбуждение, казалось, ещё больше усиливало духоту в ресторанчике.

— Простите за беспокойство, — обратился Куросима к коллеге Фусако. — Посмотрите, что там у него в чемодане.

Инспектор взял чемодан, который Лю Юн-дэ держал на коленях и расстегнув молнию, обрадовано воскликнул: «Ага, есть!» Он вытащил большой виниловый пакет, в котором были уложены: спиртовка, металлическая палочка, маленький котёл и какие-то химические препараты. Всё это, по-видимому, были принадлежности для незаконного изготовления наркотиков.

Под конец инспектор извлёк из чемодана тёмно-кирпичного цвета хозяйственное мыло.

Здесь был не только надрезанный кусок, похищенный со склада. За исключением той половинки, которая раздробилась на мелкие части, когда Фусако уронила её на пол, всё остальное «мыло» Омуры было тут. Как же оно сюда попало?

На лицах Куросимы и Фусако было написано изумление. Но больше, кажется, поражена была Фусако.

— Откуда это? — спросила она.

— Я об этом думаю, — отвечал Куросима, — с тех пор, как мы решили, что они похитили Омуру. Потому что, хоть вы и говорите, что я спугнул их, но без этого «мыла» похищение Омуры не имело для них смысла.

— Да, пожалуй… — покачала головой Фусако.

Куросима вдруг повернулся к супругам Лю и, пристально глядя на них, спросил:

— Где ефрейтор Соратани?

— Позвольте, а при чём тут Соратани? — удивился Акиока.

— Да так… — ответил Куросима. — Просто у него по делу Омуры было своё мнение, и он, вероятно, решил кое-что предпринять на свой страх и риск.

Видя, что Лю молчат. Куросима подбежал к лестнице и вернулся с парой чёрных ботинок.

— Не запирайтесь! Это ботинки ефрейтора Соратани?

Отвернув в сторону своё мертвенно-бледное лицо. Лю Юн-дэ упорно молчал.

— Ладно, хватит играть в прятки, — не выдержала Намиэ. Вдруг поднявшись, она презрительно покосилась на мужа и прибавила: — Снявши голову, по-волосам не плачут.

— Где вы прячете Соратани? — наседал Куросима.

Сверкнув глазами, она указала на потолок, Куросима взглядом приказав Саданаге и Акиоке оставаться на месте, а сам снова побежал на второй этаж.

Отыскав выключатель он зажёг свет. В обставленной по-европейски комнате, где всё было перевёрнуто вверх дном, кажется негде было спрятал взрослого человека.

Следующая комната была в японском стиле. Подходя к стенному шкафу Куросима услышал слабый стон. Он открыл дверцу и увидел втиснутого туда и лежавшего в позе зародыша в материнском чреве ефрейтора Соратани. Здоровяк, перворазрядник по дзюдо, он лежал, жалкий, беспомощный, и не мог даже позвать на помощь. Всё его тело было крепко перетянуто верёвками и в рот засунут кляп. Когда Куросима вытащил кляп, Соратани зло прошипел:

— Куросима? Тьфу, чёрт! Опять ты меня спасаешь!

Чтобы развязать его, потребовалось некоторое время. Куросима терпеливо распутывал узлы. Руки и ноги Соратани постепенно высвобождались, и он заговорил:

— Вовремя ты подоспел… Зато я накрыл целую шпионскую шайку. Как только здешняя хозяйка впервые пришла на свидание к Омуре, я тут же решил, что она подозрительнее всех. Потому что под видом землячества гоминдановских китайцев скрывается много шпионов из коммунистического Китая… Поэтому в свободное от дежурства время я начал приезжать сюда, подружился с хозяйкой и стал прощупывать, чем она дышит… Она и клюнула.

— Да ну? — с серьёзным видом спросил Куросима.

— Э, да ты, кажется, ранен? Не опасно?.. Я, конечно, виноват перед тобой, но так уж вышло… Мыло, которое было у Омуры, мне сразу показалось подозрительным. Вот я и говорю хозяйке, что есть, мол редкостное мыло. Она спрашивает: «Какое?» Отвечаю: «Таиландское». Она и пошла на эту приманку. Это мыло, говорит, прекрасно отстирывает жирные пятна. Давай, говорит, приноси, сколько есть. Я сказал, что принесу сегодня. Взял всё мыло, что осталось у Омуры в котомке, и привёз. Ты тоже почувствовал, что в этом мыле кроется какая-то тайна, но, видно, ничего не понял. Мне захотелось посмотреть, что они станут с ним делать, застичь на месте преступления… — Наконец Соратани освободился от верёвок. С трудом распрямляя затёкшие конечности, он поднялся и продолжал: — Что ж молчишь?.. Ну ладно, слушай дальше. Приезжаю я днём, а хозяйка и говорит, мы, мол, сегодня не работаем, и можно как следует выпить. Стала меня подпаивать, а сама заигрывает, льнёт ко мне. Я прикинулся дурачком, а она вдруг этак нахально: «Где же мыло?» Я достаю мыло, и вдруг появляется сам Лю и наставляет на меня пистолет. А с ним ещё двое молодых парней, вроде его сподручные. Вот меня и скрутили… Тем временем ещё двое привезли твоего Омуру. Всё расслышать из шкафа я не сумел, но из разговора убедился, что это шайка тайных коммунистических агентов…

Куросима молчал. Тогда Соратани, от которого разило водкой, вплотную приблизился к нему и, щуря глаза, умоляюще спросил:

— Послушай, чего ты молчишь? Жалко тебе, что ли, что благодаря этому делу я тоже стану сержантом полиции, а?.. Скажи, ты их всех арестовал?

— Нет, только троих, — ответил Куросима. Обоих Лю и Фукуо Омуру.

— Вот как? Ну и хорошо. Они ведь главные преступники.

— Да, мужа и жену Лю я передаю инспекторам полиции по борьбе с торговлей наркотиками. А Омуру снова отправят в лагерь.

— Ч-что?! Почему? — отшатнулся Соратани.

— Потому что тебя чуть не убили из-за морфина ценой в два миллиона семисот тысяч иен, — холодно ответил Куросима.

На следующее утро, выслушав доклад Куросимы, Итинари, медленно поворачиваясь в своём вращающемся кресле, сказал:

— Короче говоря, ты считаешь, что контрабандисты воспользовались тем, что Омура утратил память, и приспособили его для пересылки наркотиков, и он сам об этом не знал?

— Так точно.

— А вопрос о том, — продолжал Итинари, — японец ли Омура или китаец, остаётся неясным? Антропологической экспертизой этого не определить?

— Да, — упавшим голосом ответил Куросима.

— Ты же сам настаивал на расследовании по всем правилам науки, верно? Согласись, теперь все возможности исчерпаны. — Итинари перестал вертеться, и неизменная слащавая улыбка вдруг сошла с его лица. Опустив глаза, он стал поправлять лежавшие на столе бумаги. Затем снова поднял глаза на Куросиму и кисло проговорил: — Поэтому, сержант Куросима, сегодня ты должен закончить дело Омуры. С завтрашнего дня ты освобождаешься от всякой опеки над ним.

— Да, но почему? — спросил возмущённый Куросима.

— По-моему, я тебя предупреждал: если в течение недели личность Омуры не будет установлена, придётся пойти по новому пути. Это было вовремя забастовки, в ночь с воскресенья на понедельник, а завтра суббота. Значит, недельный срок кончается. Верно?

Какой «новый путь» придумал этот хамелеон? Уже второй раз он ставит его в дурацкое положение и не даёт ничего предпринять.

— Но ведь неделя-то… — возразил Куросима, сверкнув глазами.

— Да, я сократил срок, — резко оборвал его Итинари. — Но на это есть причина. Международная христианская организация помощи беженцам добилась от бразильского правительства согласия принять в страну определённое количество людей. Общество Красного Креста назначило на завтра последний срок для представления поимённых списков. Так что дела неотложное. Если будем тянуть, может случиться, что в порядке исключения придётся выдал, ему разрешение на жительство в Японии. А это нежелательно. Разумеется, с точки зрения гуманности человек без подданства тоже человек и его человеческие права нужно уважать… Однако у нас и так тесно, мы не можем давать приют таким людям. Это увеличило бы наши трудности. Отправка Омуры в другую страну, по-моему, наилучший выход. Мы давно запросили о помощи Красный Крест. И тебе это известно.

— Значит, вот как… вот как вы решили? — запинаясь, произнёс Куросима.

— Сейчас мы получаем развёрстку как раз на одного человека. Вероятно это только начало. Надеюсь, что впредь вопрос о лицах без подданства будет решаться легко… Пароход, на котором должен уехать Омура, отправляется на будущей неделе. Поэтому самое позднее в понедельник надо передать его Иокогамскому управлению по делам въезда и выезда за границу.

— Да ведь Омура болен, он утратил память! — задыхался от негодования Куросима.

— Больных они тоже радушно принимают, — спокойно отвечал Итинари. — Общество помощи беженцам, основанное на принципах христианского милосердия, — прекрасная организация.

— По-моему, господин начальник, вам важнее всего избавиться от хлопот. Вы просто боитесь шума, который поднимается вокруг дела Омуры.

— Попридержи язык, Куросима! — стукнул кулаком по столу Итинари. Уже одна эта вспышка ставила под сомнение молву о нём, как о самом вежливом и выдержанном человеке из лагерного начальства. — По заключению психиатра, могут пройти годы, пока к нему вернётся память. А до той поры он может двадцать раз помереть в психиатрической больнице. Так что же лучше: ждать, покуда к нему вернётся память, что весьма проблематично, или дать ему возможность поселиться и начать новую жизнь в такой большой стране, как Бразилия, где нет расовых предрассудков и где люди наслаждаются жизнью? Я считаю, что ему просто повезло.

— Но я не понимаю! — возразил Куросима. — Ведь он считает себя японцем…

— Понимаешь ты или нет — не суть важно. Решение принято, и в его интересах. Речь идёт о его благополучии, а не о тебе.

— Вы всегда были чересчур осторожны. Это ваш главный принцип.

— Вздор! — закричал Итинари. — Решение принято и пересмотру не подлежит. А не желаешь подчиниться, придётся подумать и насчёт тебя.

Куросима молчал.

— Послушай, Куросима… — сбавил тон Итинари. — В лагере ещё ничего официально не объявлялось, так что пока пусть это останется между нами…

По радио сообщили о приближении нового тайфуна. За окном ветер трепал флаг, и время от времени по стеклу принимались барабанить крупные капли дождя. Часто мигая, Итинари прислушивался к шуму ветра и дождя за спиной. А Куросима, глядя на ветер и дождь, прислушивался к буре собственной душе.

— Помнишь, — сладеньким голоском продолжал Итинари, — недавно ты сказал, что готов вместе с заключёнными назвать наш лагерь обезьянником. По совести говоря, я с тобой согласен. Место скверное, здания плохие, инвентарь тоже. Но руководство не сидело сложа руки. Избавиться от заводского шума, дыма и прежде всего от этого вонючего газа — проблема, которую не так-то легко решить. Конечно, кое-что предпринять можно. Но это полумеры. Поэтому руководство предпочло возбудить ходатайство перед Министерством о переводе в новое место. После забастовки заключённых, поняв всю серьёзность положения, министерство признало это целесообразным. Есть надежда, что в ближайшее время лагерь переведут в Иокогаму. Там предоставят квартиры служебному персоналу. Правда, здорово?

Куросима молча смотрел на начальника, как бы спрашивая: к чему это ты клонишь?

— Послушай, Куросима, — снова заговорил Итинари. — Я тебя всегда считал усердным, дисциплинированным, образцовым сотрудником. Но с тех нор как ты занялся делом Омуры, тебя словно подменили. Стал мне противоречить, оспаривать распоряжения… Я надеюсь, что до переезда на новое место ты пересмотришь своё поведение?

Итак, с переездом на новое место лагерь избавится от вони, получит новое помещение. Сотрудникам дадут квартиры. Какой же смысл тащить с собой на новое моего такую обузу, как человек без подданства, и такого строптивого сотрудника как Куросима?! Ведь вирус неподчинения — опасный вирус. Вот что скрывалось за словами Итинари.

Злоба и ярость душили Куросиму, он отвернулся и сказал:

— Я вас, кажется, понял, господин начальник. Но разрешите и мне подумать.

Куросима круто повернулся и вышел в коридор. Миновав комнату для свиданий и бюро пропусков, он прошёл в вестибюль, остановился и стал смотреть во двор, где лил дождь. Ветер стих. «Может быть, я не прав? — размышлял Куросима. — Но нет! Слова красивые, а смысл один: от человека, утратившего намять, забывшего своё подданство, решили избавиться».

Но дело не только в этом. Есть и кое-что другое. Почему так торопятся отделаться от Омуры.? «Наверняка тут что-то кроется», — думал Куросима. Нет, он так просто не подчинится начальнику. Однажды он дал себе слово когда-нибудь отомстить этому оппортунисту и перестраховщику, привыкшему увиливать от ответственности, и он сдержит это слово.

Тут он услышал за своей спиной тяжёлые шаги и обернулся. Куросима хорошо запомнил мясистое квадратное лицо и гавайскую рубашку американца японского происхождения Дэва Оки. Тот, видно, тоже его узнал и весело крикнул:

— Алло, сержант! Ну как, поймали тогда сбежавшего иностранца?

— Никакого побега не было, — ответил Куросима.

Это были в точности те же фразы, какими они обменялись тогда у переезда за мостом Камосаки.

— Вы славный малый, сержант! — загоготал Дэв Ока, хлопнув Куросиму по плечу, и выскочил из вестибюля под дождь.

На автомобильной стоянке во дворе его ждала мокрая, отливавшая чёрным лаком большая машина иностранной марки. Не успел он вскочить в машину и взяться за руль, как машина рванулась вперёд и, круто повернув, вылетел за ворота. Из этой машины Дэв Ока и окликнул Куросиму, когда он наблюдал издали за Тангэ и Фусако в электричке.

Несомненно, он сегодня опять приезжал к начальнику лагеря. Любопытно, по какому делу он сюда приезжает? Куросима пристально глядел вслед машине, удалявшейся по заводскому шоссе. И вдруг его озарила одна мысль.

В этот день Куросима рано ушёл с работы. Ни у кого из коллег это не вызвало удивления. После ожесточённого спора с начальником, пригрозившим ему увольнением, казалось естественным, что он ушёл рано и засел в своей холостяцкой комнате.

Вернувшись домой, Куросима переоделся в гражданский плащ и сапоги и, несмотря на то, что ветер и дождь становились всё сильнее, отправился в Токио. Он решил встретиться с Тангэ. Вышел он из электрички не на Токийском вокзале, как в прошлый раз, а на станции Канда: отсюда ближе пешком до лаборатории на набережной Камакура. Но пока он добрался до места, он промок до нитки, так что ни плащ, ни зонтик, собственно, уже не были нужны.

К счастью, Тангэ был у себя. Как и следовало ожидать, встретил он Куросиму с удивлённым видом.

— Это опять ты, сержант? Ну что скажешь сегодня?

— Мне очень нужно посоветоваться с вами, господин Тангэ, — стараясь держаться подобострастно, ответил Куросима.

— Посоветоваться? По делу Омуры, что ли?

— Да. Вы, вероятно, знаете, что вчерашняя антропологическая экспертиза провалилась? — Желая потрафить Тангэ, Куросима умышленно употребил слово «провалилась».

— Нет, первый раз слышу, — щуря глаза, ухмыльнулся бывший майор разведки. Он сидел, развалившись в кресле, словно слушая доклад подчинённого, и весь вид его говорил о том, что он очень доволен. — Провалилась, говоришь? Значит, они не сумели определить, китаец он или кто другой? Этого и следовало ожидать. Я ведь говорил, что одно дело — теория, а другое — практика.

— Да, вы оказались правы. С экспертизой мы потерпели неудачу.

— Куросима чувствовал угрызения совести. Он поступал несправедливо по отношению к профессору Сомия, но не покривить душой сейчас не мог. Упёршись руками в захватанное сиденье кожаного дивана, он подался вперёд и продолжал: — В конечном счёте так и не удалось установить, японец Омура или китаец. По данным экспертизы, он в равной мере может принадлежать как к тем, так и к другим… Но сейчас получилась такая история. Международное христианское общество помощи беженцам добилось согласия бразильского правительства на въезд в эту страну известного количества беженцев. И вот срочно принято решение об отправке Омуры как человека, не имеющего подданства, в Бразилию.

— Хо! — удивлённо воскликнул Тангэ и, как бы что-то обдумывая, устремил взгляд на карту Азии, висевшую на стене.

— Но ведь если… — снова заговорил Куросима, — если Фукуо Омура, как вы утверждаете, ваш бывший разведчик подпоручик Угаи, то как это можно допустить!

— Н-да, вопрос, конечно, серьёзный, — довольно равнодушно отозвался Тангэ.

— Я был ответственным за дело Омуры, — горячо продолжал Куросима, — и до сих пор старался делать всё, что мог. Но приостановить его высылку из Японии мне одному не под силу. Тут может помочь лишь влиятельный человек со стороны. Вы утверждаете, что Омура ваш бывший подчинённый. Так поставьте этот вопрос непосредственно перед начальником лагеря. Повлияйте на него и заставьте отменить решение. Только вы один сейчас в силах это сделать.

Скрестив руки, Тангэ молчал. За столом у окна сидела женщина с землистым лицом (второго сотрудника Тангэ на месте не было). Словно статуя или манекен, она уставила неподвижный взгляд на темень и дождь за окном. В комнате слышно было только дыхание сидевших друг против друга Тангэ и Куросимы.

— Господин Тангэ! — горячо воскликнул Куросима. — Список беженцев завтра представят в Красный Крест. Умоляю вас вмешаться.

— Это исключено! — отрезал Тангэ.

— Значит, вы отказываетесь от подпоручика Угаи?

— Твердишь: подпоручик Угаи, подпоручик Угаи… А сам-то ты веришь, что это он?

Куросима промолчал.

— Послушай, сержант, — продолжал Тангэ. — Я ведь понимаю, поверить в это трудно. Я и сам не уверен. Но… — Рот Тангэ скривился в злой ухмылке. — Ты, сержант, кажется, парень честный, открою тебе секрет. Месяца два назад от таиландских студентов, приехавших учиться в Японию из города Нонкая на границе с Лаосом, я получил интересную информацию. Один японец, работающий в американской военной разведке, пропал без вести в Долине кувшинов. Судя по всему, этот японец принадлежал к числу бывших японских военнослужащих, оставшихся там после войны. Куда он исчез, никто не знает. Не то захвачен войсками капитана Конг Ле, не то убит. Прочитав в газете заметку о Фукуо Омуре, я предположил: может он? Не исключено, что этот человек бежал из плена и, не пожелав вернуться на работу в американскую разведку, решил вернуться на родину… Я подумал: если это бывший японский военнослужащий, ставший американским военным шпионом, то, может, заговорив с ним о подпоручике Угаи, я вызову его на откровенность. Но оказалось, что этот Омура вовсе не симулирует сумасшествие, а на самом деле лишился памяти и не в своём уме. Так что теперь не только не установишь, кто он такой, но он и вообще уже ни на что не годен.

— Значит, потому вы и отстранились от него?

— Да.

— Господин Тангэ, мне известно, что вы занимаетесь набором, точнее — вербовкой, шпионов. Если бы он не подходил для ваших целей, вы бы, конечно, сразу это поняли. Боюсь, что дело вовсе не в том, что вы действительно считаете его ненормальным…

По-видимому, рассуждал про себя Куросима, сначала Тангэ опасался, что его гипотеза будет отвергнута антропологической экспертизой. Но сейчас его, очевидно, отпугивает что-то ещё более серьёзное. Иначе он вряд ли так просто отказался бы от своих притязаний. Не такая деликатная это натура. Достаточно вспомнить хотя бы грубый фарс, который он с таким спокойствием разыграл во время свидания с Омурой в лагере.

— Нет ли какой другой причины? — настойчиво спрашивал Куросима.

— Ведь настоящая причина не эта?

— Хм! А ты, сержант, я вижу, малый не промах, — пропыхтел Тангэ.

— Ладно, кое-что я тебе приоткрою. Меня просили оставить в покое этого кандидата в шпионы.

— Кто просил? Ведь вряд ли это начальник нашего лагеря…

— Конечно, нет, — ответил Тангэ. — Речь идёт о секретном органе, с которым я связан.

— Иными словами, об Особом бюро при кабинете министров?

— Что?! — вдруг рассердился Тангэ и злобно сверкнул глазами. — Надеюсь, я не обязан отвечать на подобные вопросы?!

— Разрешите задать вам ещё только один вопрос, — не унимался Куросима. — Вы знаете американского японца по имени Дэв Ока?

— Понятия не имею. Кто это?

— По-моему, он тоже вхож в Особое бюро при кабинете министров.

— Не знаю, — резко повторил Тангэ. — А вот ты, сержант, кажется, слишком много знаешь. А слишком много знать не всегда полезно. Советую обратить на это внимание.

Куросима вышел из лаборатории Тангэ и зашагал по мокрой от дождя набережной Камакура. В ушах ещё звучали последние слова Тангэ. Мысли в голове теснились.

Как он и предполагал, из его намерения прибегнуть к помощи Тангэ, чтобы приостановить высылку Омуры, ничего не вышло. Зато он кое-что сумел узнать. Ясно, что решение о высылке Омуры продиктовано Особым бюро при кабинете министров. Вернее, теми силами, которые вмешивались и дела Особого бюро. Но что это за силы? Кто это? Дэва Оку Тангэ не знал. А ведь самого Оку не допросишь.

В последнее время Дэв Ока дважды запросто приезжал на приём к начальнику лагеря, а попасть к нему не так-то легко. Первый раз он заявился на третий день после заметки об Омуре в газетах. Второй раз — в тот день, когда начальник отделения сообщил о решении отправить Омуру в Бразилию. Каждый раз, когда Ока появлялся в лагере, линия поведения Итинари круто менялась, он вдруг проявлял несвойственную ему решительность. Положим, какая-то сила вмешивается в дела лагеря, но где доказательства, что именно Дэв Ока является этой силой? К тому же нельзя думать, что американские секретные военные органы так же вмешиваются сейчас в работу японских официальных органов, как в период оккупации. Значит, Дэв Ока просто вертелся вокруг лагеря, стараясь разнюхать что-нибудь о деле Омуры.

Ну, а если Фукуо Омура действительно бывший японский военный, ставший американским разведчиком и пропавший без вести в Долине кувшинов? Такая версия тоже не лишена вероятности.

Тогда он знает важные секреты. И вполне естественно, что тамошние американские разведывательные органы, проследив его дальнейший путь, немедленно связались с Токио и постарались принять какие-то меры.

Допустим, всё так. Но как они могли навязать свои меры японским официальным лицам? А если они не смогли заставить японские официальные органы действовать по своей указке, то к какому способу прибегли Дэв Ока и стоящие за ним силы?

«Наверное, существуют какие-то способы…» — думал Куросима, глядя на свои чёрные сапоги и чёрные лужи, по которым он шагал.

Неожиданно для себя Куросима оказался перед входом на перрон станции Канда. Контролёр подозрительно глянул на него. Обычно, когда Куросима ездил по служебным делам, он предъявлял удостоверение личности. Но тут он сказал себе: «Нет, это была частная поездка!» и спохватившись, побежал в кассу за билетом.

Но платформе хлестал косой дождь, и толпа пассажиров держала зонтики внаклон. Куросима промок до костей, он уже больше не обращал внимания на дождь, и потоки воды струились по его щекам.

Он всматривался в улицу затянутую пеленой дождя, пронизанной жёлтыми огоньками автомобильных фар. Потом вдруг в сумеречной дали перед ним замелькали лица вербовщика шпионов, начальника отделения, начальника лагеря… Затем сам лагерь в Камосаки и Особое бюро при кабинете министров, и Христианское общество помощи беженцам, и Международный Красный Крест… Всё перемешалось, слилось в бесформенную массу, и на дне её, словно на дне болота, он вдруг различил Дэва Оку, который, извиваясь, как змея, жевал резинку.

Наконец подошла электричка Токио — Иокогама, и, только когда Куросима сел в вагон, видение исчезло. Любопытно, что увидел Фукуо Омура в последнюю минуту перед тем, как лишился памяти? Только это, наверное, могло бы помочь ответить на вопрос, кто такой на самом деле Омура.

Куросима прикрыл глаза, и в голове его созрело твёрдое решение. Завтра он напишет заявление об отставке и воспользуется своим последним средством.

— Господин начальник! Я всё обдумал и всё-таки не могу согласиться с вашим решением о высылке Омуры как беженца, не имеющего подданства.

Выпалив это единым духом, Куросима положил на стол Итинари заявление об отставке.

— А это что? — вздрогнул Итинари и взял заявление. — Заявление об отставке? Согласен ты или не согласен с решением, а мы через японское отделение Красного Креста послали телеграмму Международному Красном Кресту. Если ты во что бы то ни стало хочешь уйти в отставку, это особый вопрос, но приостановить отправку Омуры уже невозможно.

— Но ведь время ещё терпит, можно и отменить решение, — возразил Куросима.

— Нет, нельзя, так можно подорвать международное доверие к нашей стране, пострадает престиж нашего государства.

— Ну хорошо. Но я всё же постараюсь принять свои меры. Есть у меня одна идея.

— Какие меры? — изменился в лице Итинари. Что за идея? Куросима смотрел на черневшее за спиной начальника окно. В помещениях уже с утра скапливался отвратительный запах сероводорода. Со вчерашнего дня не переставая лил дождь. Если ливень не прекратится, он, чего доброго, смоет всё. И то, что внутри ветхого здания лагеря, и то, что снаружи.

Куросима перевёл спокойный взгляд с окна на возбуждённое лицо начальника.

— Вы, надеюсь, помните, сказал он, что в самом начале мы опубликовали об Омуре заметку и газете. Он тоже стал волноваться. Я обойду все газеты и сообщу им новые факты… Я сообщу, что с человеком утратившим память, поступили, как с лицом, не имеющим подданства, и изгнали из Японии. Это ведь всё равно что похоронить заживо. Это равносильно убийству. Нет, хуже. Завтра же это сообщение украсит газетные полосы.

— Так вот что ты задумал?! — закричал Итинари, кладя трясущиеся руки на стол. — Чёрт знает что! С тех пор как появился этот Омура, все словно с ума посходили. Ефрейтор Соратани, погнавшись за славой, в нарушение всех правил и норм занялся частным сыском. А ты… ты вступил на путь предательства. Но вот что! Если та не откажешься от своего намерения, мы сделаем так, что никто тебя слушать не станет. Мы тебя отстраним от работы в дисциплинарном порядке. Ты станешь ничем, обиженным одиночкой. Какая газета тебе тогда поверит?!

— Ничего, — снова спокойно возразил Куросима, холодно глядя в лицо Итинари, всё более тревожное. — Я предъявлю доказательства. А увольнение послужит лишь подтверждением моей правоты.

— Ладно, — сказал Итинари, видно тоже приняв решение. — Делом Омуры от начала до конца занимался начальник лагеря, и он принимал решение. Поэтому я сначала с ним посоветуюсь… А ты подожди здесь. И немного поостынь. Если понадобишься, вызовем.

Итинари поднялся и, стуча каблуками, вышел.

Куросима стоял с гордо поднятой головой. Сознание победы переполняло его. Начальник отделения, который только что готов был рвать и метать, не выдержал атаки и, поджав хвост, побежал за указаниями к начальнику лагеря. Наконец удалось припереть к стенке труса и перестраховщика!

Сотрудники за столами притихли. Не произнося ни слова, все с нетерпением ждали исхода дела. Итинари всё не было. Куросима вслушивался в шум нестихавшего ливня.

Вдруг в комнату вбежал надзиратель и направился прямо к столу начальника отделения.

— Где начальник? — тревожно спросил он Куросиму.

— Его нет. А что?

— Я услышал странные звуки, — начал рассказывать надзиратель, — потом заглянул, а у Омуры такой чудной вид!.. Начальник приказал, если что случится, сразу доложить…

Это был надзиратель, который следил из коридора за Омурой, находившимся в больничной палате. Куросиму уже полностью освободили от наблюдения за Омурой.

— Куросима-кун… я схожу посмотрю, что там, — поднялся со своего места поручик Такума.

— Нет, разрешите уж мне, — проговорил Куросима и опрометью выбежал из комнаты.

— Похоже на ту историю с кореянкой, которая полгода назад чуть не наложила на себя руки, — сказал сотрудник, сидевший поближе к входу.

— Да, Куросима-сан тогда сразу почувствовал недоброе и вовремя подоспел, — отозвался другой.

У самой палаты Куросима услышал словно слабый стон. Но нет, это был не стон. Куросима резко толкнул дверь. Омура лежал на кровати навзничь, молитвенно сложив ладони на груди, и что-то бормотал. Лицо было облеплено грязью, так что не было видно ни носа, ни глаз, и серая жижа стекала на грудь.

Куросима почти сразу понял, что падаёт размокшая от дождя штукатурка, Омура бормотал, но в голосе чувствовалась удивительная сила и глубина. «А что, если…» — промелькнуло в голове Куросимы.

— Омура! Омура! Что с тобой? — крикнул Куросима, подбегая к кровати. Омура, всё ещё бормоча, приподнялся на постели и снова молитвенно сложил ладони. Голос становился всё звучней и отчётливей. Но говорил он не по-японски. По-видимому, он читал сутры на санскрите. «Наверное, он всё-таки не японец», — подумал Куросима и, схватив Омуру за плечи, стал его трясти, как бы желая привести в чувство.

— Омура! — закричал он. — Фукуо Омура! К тебе вернулась память! Ты вспомнил всё?!

И вдруг Омура замолчал. Он медленно поднял руки к лицу и начал стирать с него грязь. Постепенно очистились глаза, нос, губы — всё лицо. Рассматривая мокрую штукатурку в своих руках, Омура весь дрожал.

Наконец он взял со спинки кровати полотенце и вытер лицо. Взгляд его сейчас был не рассеянным и беспомощным, как обычно, а сосредоточенным, пристальным и вместе с тем удивительно мягким. Он тщательно осмотрел полотенце, каждое пятнышко. И вдруг заговорил на хорошем, правильном японском языке:

— Нет, это не человеческая кровь. На моё лицо вывалились человеческие внутренности, и всё оно было залито тёплой кровью. С той минуты я и забыл своё прошлое…

Тут растерялся Куросима. Что же произошло? Мокрая штукатурка, внезапно обвалившаяся на лицо Омуры, заставила его вспомнить о трагической истории и вернула ему память?.. И он вдруг вспомнил прошлое и забытый родной язык?.. Похоже на чудо!

Не помня себя от радости, Куросима снова схватил Омуру за плечи и закричал:

— Это прекрасно, Омура! Это прекрасно! — Из глаз Куросимы потекли слёзы.

— Я вам очень обязан, Куросима-сан, — с чувством проговорил Омура. — Спасибо вам за всё… Я сознавал всё, что со мной происходило… Но я был в подавленном состоянии, всё застилал туман. Я не говорил по-японски и не был даже уверен в том, что я японец.

— Но на самом деле ведь вы японец?

— Конечно, — ответил Омура. — Я был одет в жёлтую рясу. Я был студентом буддийского духовного училища, и меня послали на практику в Таиланд. Настоящее моё имя Сигэмицу Симоэ.

— Вот как? Значит, вы не Фукуо Омура?

Если это бывший японский военнослужащий, ему, по меньшей мере, должно быть лет под сорок. Но это безвозрастное лицо явно принадлежало человеку молодому, которому никак не больше тридцати. Он вполне мог быть студентом, посланным за границу.

То, что рассказал о себе Сигэмицу Симоэ, было поистине необычайно.

— За год до окончания духовного училища я подал заявление с просьбой послать меня на практику в Таиланд и уехал туда. Срок пребывания за границей кончился, но на родину я не вернулся. Почему? Об этом после… Я решил стать странствующим монахом и обойти всю Юго-Восточную Азию. Начал я с Лаоса. Шли слухи, что там разгорается гражданская война, и поэтому меня особенно туда влекло: я мог молиться за мир. По шоссе номер тринадцать я прошёл от Вьентяна через бывшее королевство Луанг-Прабанг и достиг провинции Хоаконг, граничащей с Бирмой и Китаем. На обратном пути я познакомился с двумя путниками, и мы пошли вместе. Это и определило мою судьбу…

Сигэмицу Симоэ вздохнул и продолжал:

— Один из моих спутников оказался японцем, второй — китайцем. По первому впечатлению оба занимались тайной торговлей опиумом и прибыли из Бангкока. В глубине провинции Хоаконг, на плоскогорье, обитает малочисленное племя мео, занимающееся тайным выращиванием мака… В Таиланде разрешается курить опиум только лицам, зарегистрированным правительственными органами. А вообще производство и продажа опиума запрещены. В Хоаконге подвизаются люди, подобные моим спутникам. Из мака в Бангкоке изготовляют морфин и контрабандой посылают в разные страны… Что касается японца, он был птицей другою полёта. На первых порах он почему-то даже не хотел со мной говорить по-японски. Как выяснилось позднее, это был в прошлом японский военный, оставшийся в Таиланде и работавший в американской разведке. Он рассказал, что поддерживает связь с остатками гоминдановской армии на границе и разведывает позиции объединённых войск Патет-Лао и капитала Конг Ле. Он предупредил меня, чтобы я ничего не говорил китайцу. Я хорошо овладел китайским ещё в духовном училище, потом в Бангкоке с полгода жил в китайской семье и научился говорить по-китайски почти как китаец. Я осуждал этого японца за его работу на войну, и всю дорогу мы с ним ожесточённо спорили…

— Этого-то японца, наверное, и звали Фукуо Омура, — не сдержав любопытства, спросил Куросима.

— Да. Вспомнив всё, я понимаю, что мой китайский попутчик после гибели Фукуо Омуры присвоил мне его имя. Почему — не знаю. Возможно, просто потому, что я тоже японец. А может быть, он предполагал, что, если я вернусь на родину под его именем, его родные догадаются о его судьбе и станут молиться за упокой его души… Впрочем, я не очень уверен в том, что это его настоящее имя. В Таиланде сколько угодно таких японцев, и у всех вымышленные имена. Во всяком случае, на родине их считают погибшими.

— Вам не приходилось как-нибудь слышать фамилию Угаи? — снова задал вопрос Куросима.

— Нет, не слыхал… Из Луанг-Прабанга мы направились в Сарапукун. Когда мы дошли до развилки шоссе номер семь, японец вдруг предложил нам повернуть к Долине кувшинов для разведки. По его сведениям, там находилась опорная база капитана Конг Ле. Мы с китайцем не согласились. Тогда японец направил на нас пистолет и вынудил следовать за ним. Будь я один, я мог бы свободно направиться, ничем не рискуя, в Долину кувшинов. Потому что солдаты Конг Ле буддийским священникам никакого зла не причиняли.

— Однажды но сне вы произнесли по-японски такую фразу: «Виднеется Долина кувшинов», — вставил Куросима.

— В самом деле?.. Японец тот погиб ужасной смертью. Произошло это, когда мы пытались пробраться через линию охранения в холмистой местности перед самой долиной. Мы, разумеется, не знали, где расположены сторожевые посты частей капитана Конг Ле, и, приспосабливаясь к местности, ползком продвигались вперёд… Японец полз впереди. Раздался взрыв. Японец наскочил на мину, и его подбросило вверх. Вне себя от ужаса, я подполз к нему, чтобы оказать помощь. И тут он, едва держась на ногах, поднялся. Весь в кровавых лохмотьях, он походил на страшный призрак. Перевернувшись на спину, я испуганно смотрел на него. А он, крепко сжимая обеими руками живот, стоял над самой моей головой. И вдруг как подкошенный рухнул на меня, и все внутренности, выпавшие из его разорванного живота, — и желудок, и печень, и кишки — всё вместе с кровью залепило мне лицо…

Вспоминая ту страшную минуту, Сигэмицу Симоэ закрыл лицо руками и задрожал всем телом. Достаточно было представить себе разыгравшуюся сцену, чтобы содрогнулся от ужаса, и Куросима, словно онемев, молча смотрел на конвульсии Симоэ.

— …Я потерял сознание, — продолжал Симоэ, — и, очнувшись, не мог вспомнить, кто я такой, и совершенно забыл японский язык. Когда я пришёл в себя, я лежал в телеге, запряжённой волами. Рядом со мной был мой спаситель… Когда вы, кажется, дней пять назад возили меня в больницу «Кэммин» и врач стал меня расспрашивать, я стал кое-что припоминать и разнервничался… Вот я и начал вам рассказывать кое-что о том, что со мной потом приключилось.

Рассказ Симоэ затянулся, между тем нужно было спешить, чтоб всё закончить до прихода Итинари, который мог вернуться с минуты на минуту.

— Симоэ-сан! — обратился к нему Куросима. — Вас хотят отправить в Бразилию как беженца, не имеющего подданства. Тут не просто ошибка, не печальное недоразумение. Боюсь, что за этим скрывается серьёзная интрига. Резидентура американской военной разведки в Японии, связанная с американскими секретными органами в Таиланде, принимает вас за погибшего Фукуо Омуру. Этому человеку известны важные тайны, и они решили, пока к нему не вернулась память, заживо его похоронить, выдворив из Японии. И вы можете стать жертвой этого заговора… Я прилагаю все усилия к тому, чтобы этого не допустить. Но и вы тоже должны немедленно заявить протест.

— Об отправке в Бразилию, — сказал Симоэ, — я узнал от вчерашнего дежурного надзирателя. Скажите, а в Бразилии я получу подданство?

— Разумеется.

— Вот и прекрасно. В таком случае я могу спокойно покинуть Японию как человек без подданства.

Неожиданный ответ Симоэ поразил Куросиму, он растерянно проговорил:

— Но позвольте… как же так?.. Почему?..

— Как только ко мне вернулась память, я подумал об ожидающей меня участи и твёрдо решил уехать.

— Я… я не понимаю! — хриплым от волнения голосом произнёс Куросима.

— Я вам очень обязан, Куросима-сан, и, конечно, виноват перед вами… Но однажды я уже пережил смерть. Это было в Долине кувшинов. Пусть всё так и останется. Мне всё равно. Чтобы вам лучше понять меня, я, пожалуй, расскажу, почему я после практики не вернулся из Таиланда и отправился в странствие… Мои родители погибли во время войны, и я остался круглым сиротой. Один на всём белом свете. Я оказался в сиротском приюте при буддийском храме. Начальником приюта был настоятель храма. Я обнаружил некоторые способности к учению, и он определил меня в духовное училище. Я много занимался и довольно рано наметил себе дорогу в жизни. Рассуждал я так: я не могу разделить судьбу своих родителей, погибших во время войны, и многочисленных японцев, и людей во всём мире, которым война причинила неисчислимые бедствия. Зато я могу стать буддийским священником, чтобы помогать им, врачевать их душевные раны и заботиться о спасении их душ. Вы понимаете?..

— Нет, не понимаю, — снова пробормотал Куросима.

— Как вам известно, все буддийские священники сторонники мира. И единственное моё желание — в меру своих сил служить делу мира. Я не вернулся в Японию и отправился в странствие по Юго-Восточной Азии именно потому, что там в разных местах шла война. Вам может показался смешным моё страстное желание стать нищенствующим монахом, проповедующим мир. Но меня война сделала круглым сиротой, и мне остался этот единственный путь борьбы с войной… И раз мне предлагают ехать в Бразилию, я готов ехать в Бразилию. В Японии меня ничто не удерживает. У меня нет здесь ни одного кровного родственника. В Бразилии сейчас, кажется, нет войны. Но и там есть страдающие люди и есть враги мира. И я буду счастлив, если смогу там распространять буддийское учение…

— Что ж, дело неплохое, — сказал Куросима. Он решил, что не стоит пускаться, в беспредметный спор, и всё же добавил: — Но вам не кажется, что, безропотно приемля муки и страдания, причиняемые людям, вы этим лишь содействуете насилию?

— Нет, не думаю!.. Я ни к кому не питаю ненависти. Фукуо Омура тоже несчастная жертва войны. И если я должен сейчас покинуть родину вместо него, я охотно иду на это. Куросима-сан! Не говорите никому, что у меня восстановилась память, и пусть всё идёт своим чередом. Пожалуйста, пообещайте мне это. Очень прошу.

Молитвенно сложив ладони, Симоэ снова начал читать сутры.

Тут дверь с шумом распахнулась, и в палату влетел Итинари. С минуту он удивлённо смотрел на Куросиму, сидевшего возле кровати Симоэ, затем резко сказал:

— Не забывай, что никакого касательства к Фукуо Омуре ты больше не имеешь. Но прежде всего ответь, отказываешься ты от своего намерения или нет?

Пошатываясь, точно пьяный, Куросима поднялся со стула и ответил:

— Я решительно не согласен с приказом. Но… отправляйте этого человека в Бразилию. Я мешать не стану.