И она улетела в открытое окно со скоростью реактивного истребителя.

Маленькой принцессе дали имя Глориандарина, но все звали ее Крапинкой, так было проще. Она потихонечку росла и совсем не походила на птичку. Она была мила, красива и счастлива, вот только осенью грустила, потому что ее не выпускали на улицу.

— Подожди до первого снега, — говорила королева, — и ты будешь кататься на санках в парке. Еще чуточку терпения… еще чуточку терпения.

Но однажды ветреным осенним днем Крапинка стояла у окна и скучала. Снаружи на газоне танцевали желтые листья. Они медленно опускались на траву, и всякий раз их снова подхватывал сердитый ветер, кружил их в немыслимом вальсе, а потом бросался сдувать с деревьев другие коричневые листья.

— Я тоже хочу поиграть с ветром и листьями, — сказала Крапинка и открыла окно. Она выбралась в сад и стала бегать среди деревьев. И именно в этот момент над парком пролетала большая стая черных птиц, стая дроздов, тянувшихся к югу.

Крапинка раскинула руки — ей так хотелось полететь птицам вслед!

— Возьмите меня с собой! — крикнула она.

В парк выбежала испуганная королева.

— Остановись, Крапинка! — закричала она. — Немедленно домой!

Но Крапинка не слушала ее. Она махала руками, словно крыльями, тянулась на цыпочках вверх, будто вот-вот готова была взлететь. И внезапно королева увидела, что дочь ее покрылась оперением, на лице появился клюв, и вместо рук — два крыла распахнулись навстречу ветру.

— Дитя мое! — зарыдала королева и бросилась к дочери. Но Крапинка уже взмыла ввысь и полетела вслед за стаей. Она больше не была принцессой. Она стала птицей.

Обливаясь слезами, королева вернулась во дворец и поведала мужу, что произошло.

— Быстрее к колдунье! — вскричал король и схватил свою горностаевую шапку.

— Может, ты сходишь один? — спросила королева.

— Да, — ответил король. — Я хочу это сделать сам.

Он направился прямиком в сад к высокой груше и крикнул:

— Аккеба!

Из листвы показалась встрепанная голова колдуньи.

— Кто там? — спросила она.

— Моя дочь улетела! — сообщил король.

— Залезай сюда, я ничего не слышу! — крикнула колдунья.

Пыхтя, король долез до верхней ветки, на которой примостился домик ведьмы.

— Моя дочь улетела, — сказал он.

— Сами виноваты, — ответила колдунья. — Велено же вам было держать ее взаперти.

— Но что же теперь делать? — воскликнул король. — Как вернуть ее назад?

— Придется ждать до весны, — сказала колдунья.

— Слушай, ты, — рассердился король, — приказываю тебе немедленно вернуть мою дочь! И если ты этого не сделаешь, я велю отрубить тебе голову!

— Что? — взвизгнула Аккеба. — Ты приказываешь мне? Мне? Древней колдунье Аккебе? Убирайся прочь с моих глаз, или я превращу тебя в червя!

— Ты, мерзкая старуха… — начал король, трясясь от гнева, но замолчал, будто споткнулся, услышав тихий и полный угрозы шепот колдуньи:

— Я превращу тебя в червя… в червя, который живет в груше… прочь отсюда… иначе я…

Она взглянула на короля злыми красными глазами и плюнула ему в лицо.

Бедный король с испугу почти свалился с дерева и, прихрамывая, заковылял во дворец. Мрачнее тучи явился он к королеве, беспрестанно утиравшей платочком слезы.

— Ну что? — спросила она.

— Придется ждать до весны, — промямлил король.

— Ты наверняка опять все напортил, — сказала королева. — Пойду сама.

Но как только королева приблизилась к груше, Аккеба взмыла на метле в воздух. Со свистом она облетела три раза вокруг парка и сгинула. Только ее и видели.

Никогда еще зима не была такой нестерпимо долгой.

Каждый день король и королева сидели у окна и ждали весну. Наконец-то пришел март, и с юга потянулись перелетные птицы.

— Нам нужно хорошенько подготовиться к встрече с дочкой, — сказал король. — Всех кошек необходимо прогнать вон из страны, а с дроздами пусть все держатся крайне почтительно. Повелеваю везде разбрасывать корм, охоту на дроздов запрещаю под страхом смертной казни, а всем подданным приказываю при встрече с любым дроздом снимать шляпу и кланяться, ведь этим дроздом может оказаться принцесса.

Никогда еще с дроздами не обходились столь предупредительно, как тогда. А они все летели и летели и совсем перестали бояться людей, огромными стаями распевали по всем садам свои песни, а некоторые до того осмелели, что селились на кухнях.

Королева бегала по лесам и паркам, полям и лугам и звала:

— Крапинка!

А у каждого дрозда она спрашивала:

— Ты не моя дочка?

Но дрозды заливались ей в ответ звонкой трелью, и песенка у всех была одна и та же, и никак, ну никак нельзя было узнать среди них принцессу.

В мае на белом иноходце в королевство пожаловал иностранный принц. Он с удивлением смотрел на несметные тучи дроздов. А когда какой-то человек на улице сорвал с головы шляпу и почтительно раскланялся перед птицей, принц громко расхохотался.

— Вот это да! — воскликнул он. — Сумасшедший дом, а не государство!

— Видите ли, — вежливо пояснил встречный, это был портной, — каждый дрозд может оказаться нашей принцессой.

И он поведал принцу историю королевской дочери и колдуньи Аккебы.

— Это такая старуха с красными глазами? — спросил принц.

— Ну да, — ответил портной. — И на голове космы торчат во все стороны.

— И нос крючком? — продолжал расспрашивать принц. — А еще она гоняет, на метле? Тогда я ее видел. Она живет недалеко от границы на яблоне. Я сам к ней схожу.

Когда принц пришел к яблоне, старая колдунья Аккеба сидела под деревом в траве и грызла огромное яблоко.

— Нет, груши вкуснее, — сказала она. — А я тебя давно поджидаю, сынок. Ты хочешь знать, как дрозда обратно превратить в принцессу, так ведь?

— Для начала я хотел бы узнать, какого дрозда, — ответил принц. — Их там целый миллион.

— У тебя случайно же найдется жемчужины, — спросила колдунья.

— Случайно найдется, — сказал принц. — У меня их полный мешок.

— Вот тебе сеть. Поймай ею Крапинку.

— Но какого дрозда мне ловить?

— Сам соображай, — сказала колдунья. — Не могу же я все за тебя сделать.

И принц стал соображать. Он пошел и купил у крестьянина мешочек ячменя и отправился на холм, где по вечерам делалось черно от слетавшихся туда дроздов. Там принц высыпал ячмень из мешочка. А чуть подальше рассыпал по земле жемчужины. Затем сел в траву и принялся ждать. К вечеру слетелись все дрозды и тут же кинулись на ячмень. Они хлопали крыльями, толкались и сердито щебетали. Лишь одна птичка не проявила никакого интереса к ячменю, а полетела прямиком к жемчужинам. Она опустилась рядом с ними и начала в восхищении порхать от одной к другой.

— Вот ты и есть Крапинка, — сказал принц. — Только принцесса может предпочесть жемчуг еде.

И он накинул на дрозда колдуньину сеть. И внезапно перед ним появилась очаровательная девушка.

Он посадил ее перед собой на белого коня, и они вместе поехали во дворец, где король с королевой зарыдали от радости и счастья.

— Как тебе удалось ее найти? — спросила королева.

— Это было очень легко, — ответил принц. — Сущие пустяки.

Немедленно отпраздновали свадьбу, и двенадцать дроздов несли шлейф принцессы. Старая колдунья Аккеба вновь поселилась на груше, и до сих пор в этом королевстве иногда перед дроздами снимают шляпу. Если бы ты разочек туда заехал, то увидел бы все собственными глазами и обязательно понял, почему такое случается.

— Что мне принести из города? — спросил Гейсберт.

— Бутылку молока, — ответила Лизье, не отрываясь от машинки.

В молочном магазине он проделал все, как обычно. Он дождался, пока молочник отвернется, достал коробок, прошептал «скок-поскок в коробок!» — и бутылка исчезла с прилавка. Но молочник, который уже кое-что заподозрил, уж больно часто у него пропадали бутылки, успел все-таки это заметить.

— А ну-ка, сейчас же верни бутылку, — сказал он.

— Нет у меня никакой бутылки, — Гейсберт похлопал себя по карманам. — Куда, по-вашему, я ее дел?

— В спичечный коробок, — рявкнул молочник. — Отдавай бутылку, или я вызову полицию!

Гейсберт понял, что ему не отвертеться. Он открыл свой коробок, сказал «кыш!», — и бутылка с молоком снова оказалась на прилавке.

— Вот так! — сказал молочник. — А теперь расскажи, как действует твой коробок.

Но Гейсберт уже припустил со всех ног из магазина. «Какая ужасная неприятность, — думал он. — Теперь молочник знает мою тайну. И где же теперь я буду брать молоко?» Озабоченно размышляя, он шел домой и вдруг увидел пасущуюся на лугу красивую буренку.

«Эге, целая корова — это решение проблемы», — смекнул он и отправил корову в коробок. Но не успел он это сделать, как рядом с ним, взвизгнув тормозами, остановилась полицейская машина, из нее выскочил полицейский и сурово приказал:

— Вы задержаны! Немедленно в машину!

— Что я сделал? — пролепетал Гейсберт.

— Ты пытался украсть бутылку молока, — прорычал полицейский. — Нам все про тебя известно!

Бедного Гейсберта отвезли в полицию, где за столом сидел сам комиссар в окружении шестерых полицейских.

— Итак, вы пытались украсть бутылку молока в молочном магазине, сознаетесь?

— Сознаюсь, — прошептал Гейсберт.

— До моего сведения довели, будто вы умудрились спрятать вышеназванную бутылку в пустой спичечный коробок. Объясните, как это у вас получилось? — потребовал комиссар.

— Вот так, — ответил Гейсберт. Он вынул из кармана коробок, открыл его и сказал «кыш!» Из коробка выскочила корова. В помещении она смотрелась ужасно большой, она взбрыкнула задними ногами и, сопя от ярости, принялась рогами направо-налево раскидывать полицейских, комиссар грохнулся со стула, а его подчиненные в панике бросились бежать. Гейсберт — не будь дураком — воспользовался суматохой, выпрыгнул из окна и пустился наутек.

«Только бы они не погнались за мной», — задыхаясь, подумал он и, чтобы не бросаться в глаза, смешался с толпой людей, ждавших на остановке трамвай.

Он не заметил, как за его спиной появился молочник. Когда люди, давясь, полезли в подъехавший трамвай, молочник влез Гейсберту в карман и вытащил оттуда пустой спичечный коробок, а на его место подложил другой, как вы понимаете, самый обыкновенный. И был таков, а Гейсберт — ничегошеньки наш Гейсберт не заметил!

— Выйду на следующей остановке, — подумал он. — Там супермаркет, где я возьму пакетик молока.

Посреди супермаркета возвышалась целая башня, составленная из молочных пакетов, но когда Гейсберт достал спичечный коробок и сказал: «Скок-поскок в коробок!» — ничего не произошло. Пакет вовсе не собирался туда прыгать. Гейсберт разволновался и попытался проделать то же самое с суповым пакетом, потом с огурцом, потом с продавщицей, потом со стиральной машиной, и ничего-то у него не получилось. В отчаянье побрел он по улице, то и дело пытаясь заполучить что-нибудь в свой коробок, но туда не хотела залетать даже муха.

Между тем молочнику вот уж счастье привалило — так привалило! И он решил одним махом стать самым богатым из всех богачей. Поэтому прямиком направился к зданию Национального Банка. Там за железными решетками лежали огромные мешки, полные золотых слитков. Молочник это отлично знал, потому что там работал его родственник. Он встал перед решеткой, уперся взглядом в один из этих мешков, открыл коробок и сказал: «Скок-поскок в коробок!» И прямо сквозь прутья решетки мешок прыгнул к нему в коробок.

— Красота! — удовлетворенно прошептал молочник и напевая поспешил домой. На втором этаже над молочным магазином у него была маленькая тихая комнатка, там он и открыл коробок.

— Вылезай! — скомандовал он. Но, как вы догадываетесь, ничего не произошло. Если бы глупый молочник был повнимательней, он бы прислушался к тому, что говорил Гейсберт, возвращая бутылку на прилавок. Но молочник не обратил на это никакого внимания и поэтому теперь упрямо выкрикивал:

— Вылезай! Вылезай!

И когда у него все равно ничего, ну ничегошеньки не получилось, он жутко разозлился и заорал на коробок:

— А ну-ка вылезай, черт тебя подери! Или ты вылезешь, или пеняй на себя!

Но и это не помогло.

— Миленький, родненький, умоляю тебя, вылезай! — взмолился молочник, заливаясь слезами. Но мешок не желал вылезать из коробка.

Гейсберт, который понуро брел куда глаза глядят, проходил в этот момент как раз мимо молочного магазина и, услышав крики, остановился. Сверху доносилось:

— Вылезай, мешок! Вылезай, мерзавец ты этакий!

— Как нехорошо ругается этот молочник, — пробормотал Гейсберт. — Какой все-таки неприятный человек.

И он хотел идти дальше, но тут в голову ему пришла ужасная мысль, и он остановился как вкопанный.

«Может быть, это мой коробок…» — подумал он, и в этот миг раздался пронзительный вопль молочника:

— Вот тебе, проклятая коробка!

С треском распахнулось окно, спичечный коробок описал дугу и шлепнулся Гейсберту прямо под ноги.

— Большое спасибо! — сказал Гейсберт, схватил свой коробок и выбросил фальшивый в сточную канаву. Безмерно счастливый, он поспешил домой и сообщил поджидавшей его в коридоре Лизье:

— Молока я не принес, но приключений у меня было выше крыши!

— Сейчас их будет у тебя еще больше, — сказала Лизье, — там в комнате сидит мой отец.

— Твой отец? — удивился Гейсберт. — Ах да, твой отец, аптекарь. Что он хочет?

— Он хочет тебя убить, — объяснила Лизье. — Он в бешенстве, потому что ты меня украл. Он принес с собой огромную бутылку микстуры от кашля.

— Но я не кашляю, — сказал Гейсберт.

— Просто это самая большая бутылка в нашей аптеке, — пожала плечиком Лизье. — Ему показалось, что она больше всего подходит для того, чтобы стукнуть кого-нибудь по голове.

— Ах, бедный я, несчастный! — воскликнул Гейсберт. — Лучше я пойду еще погуляю.

Но не успел он и шагу ступить, как на пороге комнаты появился аптекарь с огромной зеленой бутылкой в руке. Он схватил Гейсберта за шиворот и прошипел, красный, как рак, от злости:

— Это мы еще посмотрим, куда ты пойдешь!

— Уважаемый, обожаемый господин аптекарь! — взмолился Гейсберт, пытаясь вырваться. Но аптекарь уже замахнулся бутылкой, намереваясь ударить ею Гейсберта по голове. У Гейсберта оставалось ровно столько времени, чтобы выхватить из кармана коробок, открыть его и крикнуть:

— Скок-поскок в коробок!

И сразу же аптекарь исчез в коробке. Но — о ужас! — там уже что-то было! Мешок с золотыми слитками! Две вещи одновременно… этого нельзя было делать. Коробок начал прыгать и крутиться у Гейсберта на ладони. Гейсберт выронил его, и коробок завертелся, как волчок, на полу. В нем раздался ужасный шум, будто два льва вцепились друг в друга, стенки затрещали, крышка прогнулась и — КРАК! — коробок рассыпался. На полу весь в синяках сидел аптекарь, а рядом с ним стоял огромный мешок.

— Что… что со мной случилось, — простонал аптекарь. — У меня такое чувство, будто я попал в бетономешалку. О-о-о! Моя голова!

Гейсберт развязал мешок и увидал золотые слитки.

— Весь мешок ваш, — сказал он аптекарю, — если вы отдадите за меня вашу дочь.

Аптекарь моментально забыл про синяки.

— А он тебе достался честным путем? — спросил он.

— Конечно, честным, — ответил Гейсберт. — Я его не украл.

— Отлично, — сказал аптекарь. — Если моя дочь захочет пойти за тебя, я не возражаю. Ты хочешь пойти за него, Лиз?

— С удовольствием, — кивнула Лиз. — Мне он нравится.

— Даже когда мой коробок сломался? — спросил Гейсберт.

— Подумаешь, — сказала она. — Ты же можешь пойти работать, лентяй ты этакий!

И они втроем отправились в город обедать. Аптекарь расплатился за обед, и на следующий день Гейсберт устроился на работу. Он выбрал самую замечательную профессию — трамвайного кондуктора. А Лизье по сей день подрабатывает, стуча на печатной машинке.

Сидя в своей клетке, Йорис наблюдал за страшным побоищем и думал про себя: вот уж воистину битва великана с драконом!

Дракон пыхал гарью и копотью, из ноздрей у него извергались потоки дыма и огня, срывались язычки красного пламени. Он извивался зеленым чешуйчатым телом, яростно бил мощным хвостом, лязгал страшными драконовыми зубами, а великан бегал вокруг него и пытался поразить копьем.

— Ура! Бей его! Вперед, Голландия! — кричал Йорис в своей клетке. Конечно, подбадривать великана нужно было какими-нибудь другими словами, но Йорис не мог придумать ничего лучшего.

Великану тем временем удалось наконец приблизиться к дракону и всадить ему копье прямо в сердце — кошмарное зрелище, доложу я вам, тело дракона свилось в большие и маленькие кольца, он испустил последние клубы дыма и затих. Ужасная смерть.

— Ну что? — спросил великан, отдуваясь. — Каково?

— Здорово! — воскликнул Йорис, хлопая в ладоши. — Вы настоящий герой. И теперь, когда дракон умер, вы запросто проживете еще месяцев шесть. Запросто. Даже можете все семь.

— Не дольше? — жалобно спросил великан, он уселся на землю, печально опустив голову. — Я хочу прожить еще сто лет.

— Это каждый хочет, — согласился Йорис. — Но пыхательная болезнь смертельна. И никто не может добраться до белой змеиной травки, будь то человек или великан.

— Что-что, белая змеиная травка, что это такое? — заволновался великан.

— Она растет вон там, — сказал Йорис и показал на скалы, отвесно уходящие в море. — Если вы меня отпустите, я помогу вам ее найти.

— Отпустить — держи карман шире! — зарычал в ярости великан. — Я тебя отпущу, ты тут же смоешься, а мне — помирай через семь месяцев! Нет уж, дудки! Я сделаю кое-что получше, я возьму тебя с собой, и ты покажешь мне белую змеиную травку.

Он вынул Йориса из клетки и стал карабкаться на самую высокую из скал.

— Если я свалюсь, ты свалишься со мною вместе, — злобно пообещал он.

— Остановитесь на этом выступе, — скомандовал Йорис, и великан повиновался. — Видите те белые цветочки между двумя камнями? Вот там и травка.

Великан нагнулся, пытаясь дотянуться до травки, но у него ничего не получилось.

— А вы попробуйте другой рукой, — посоветовал Йорис, — в которой вы меня держите. Я и дотянусь до травки.

Великан последовал его совету.

— Отлично! — крикнул Йорис. — Еще чуточку, еще чуть-чуть… Готово!

— Сорвал? — тяжело дыша, спросил великан, совершенно свесившись вниз.

— Сорвал! — крикнул Йорис и укусил его за палец.

— Ай! — завопил великан и от неожиданности выпустил Йориса, который мягко приземлился в кустарник, росший прямо под выступом скалы. Великан же потерял равновесие и, подняв тучу брызг, плюхнулся в море.

— Вот так-то, — сказал Йорис, легко взбираясь на гору. Он отделался парочкой синяков и теперь спокойно направился к башне, где томилась принцесса.

— Ты не принц? — разочарованно протянула она. — И даже не рыцарь?

— Будешь еще болтать, — сказал Йорис, — я оставлю тебя здесь, и сиди себе в ожидании принца.

— Ах, нет-нет, — поспешно ответила принцесса. — Пожалуйста, доставь меня домой.

Йорис посадил ее себе на спину и спустился с горы.

— Кого я вижу?! — сияя, воскликнул король, когда они вошли во дворец. — Наша дорогая дочь! А теперь ты должна выйти за него замуж, ты это понимаешь?

— Понимаю, — кивнула принцесса. — Я согласна.

Прямо в следующую среду отпраздновали свадьбу и отгрохали такой фейерверк, что о нем до сих пор в тех краях вспоминают.

Принцесса терпеливо осталась поджидать принца, она опустила руку в воду, волны мягко покачивали лодку. Принц тем временем толкнул дверь бедной хижины.

Там внутри, на старом колченогом стуле сидела бедно одетая темноглазая девушка. Она чистила картошку и с удивлением взглянула на нарядного принца.

— Привет, — сказал принц, остановившись на пороге.

— Привет, — ответила девушка, продолжая чистить картошку.

— Почему… — начал принц. — Почему цветок красивее, чем корзина с картофельными очистками?

Девушка отложила в сторону нож и задумалась. Потом она сказала:

— А разве цветок красивее корзины с картофельными очистками? Ты в этом уверен?

Принц присмотрелся повнимательней и обнаружил, что корзина с картофельными очистками на ее коленях и впрямь красивее всех цветов вместе взятых. Странно, конечно, но ему действительно так показалось, хотя он и сам не мог взять в толк — почему? Он понял только, что у этой девушки есть мысли. Он нежно взял ее за руку и зелеными лугами повел во дворец. О принцессе в лодке он напрочь забыл и, явившись вместе с бедной девушкой пред светлы очи старого короля, упал на колени перед троном и сказал:

— Отец! Вот моя невеста. Она думает!

— Но мальчик! — испуганно воскликнул король. — У тебя ведь уже есть одна невеста! А это… это какая-то замарашка. Что люди скажут? Фу, какое грязное платье!

— Это ерунда! — сказал принц. — На белом свете полно платьев.

Между тем к девушке приблизился камердинер. Приглядевшись к ней, он громко вскрикнул от ужаса:

— Шмель! Огромный толстый шмель кружит над ее головой! У нее — злая мысль!

— Только одна? — рассмеялся принц. — О чем ты думаешь, любовь моя?

Девушка покраснела и сказала:

— Я подумала, что только глупый король придает значение тому, что скажут люди.

— Вот видите! — крикнул камердинер. — Злая мысль!

— Это лучше, чем вообще никакой! — сказал принц и поцеловал девушку, несмотря на то, что она и в самом деле была сущей замарашкой. Девушку отправили принять ванну и тут же взялись праздновать свадьбу.

Когда свадебная процессия ехала вдоль реки, принц к своему ужасу увидел прекрасную принцессу, которая все еще сидела в лодке.

— Я совершенно забыл про нее! — стукнул он себя по лбу. — Спросите ее, не захочет ли она занять место в последней карете?

Принцесса не возражала, она не задумываясь села в последнюю карету, потому что вообще ни о чем не задумывалась.

Свадебная процессия подъехала к церкви, и все были счастливы, за исключением камердинера. Он бил палкой по воздуху и бормотал:

— В церкви полно насекомых! Жуки и мухи, слепни и ядовитые осы… фу… фу!

Но это никого ни капельки не волновало.

— И посему, — воскликнула королева голосом, прерывающимся от волнения, — посему, дорогая тетушка Уна, сделай моего сыночка добрым человеком. Таким добрым, чтобы он больше думал о других, чем о самом себе. Таким благородным, чтобы он печалился, когда печалится кто-то другой, будь то человек или животное!

Шепот восхищения пробежал по саду. Какое чудесное пожелание!

Тетушка Уна сломала веточку жасмина и взмахнула ею над головой принца.

— Ты будешь зваться принц Рул, — сказала она. — И ты вырастешь таким, каким желает видеть тебя твоя матушка, — Добреньким Рулом.

Потом тетушка Уна отплясывала с королем польку, из фонтанов теперь лилось шампанское, кроме двух фонтанов, из которых лилась «кока-кола». Праздник удался на славу! Затем гости отправились на экскурсию в носорожий парк, где в вольерах за решетками бегали сотни толстых носорогов. На этом торжество и закончилось.

Очень скоро стало заметно, что пожелание тетушки Уны сбывается. Принц Рул рос необыкновенно послушным и добрым ребенком. Он раздавал все свои игрушки, так что у него никогда не оставалось ни одной. Всякий раз, когда он получал в подарок нового коня-качалку, новые коньки или новую железную дорогу, он говорил, даже не успев с ними поиграть:

— Отдайте это Питу, сыну угольщика.

— Но мальчик мой, разве ты сам не хочешь поиграть? — спрашивая король.

— Нет, — отвечал принц, — мне ничего не нужно.

— Я нахожу это странным, — сказал как-то король королеве.

— Ах, это же чудесно! — воскликнула она. — Мой лапочка Добренький Рул!

Вот только жаль было, что Рул столько плакал. Иногда он часами просиживал, заливаясь слезами и икая, а когда придворные дамы спрашивали его: «Что случилось, ваша светлость?» — он отвечал:

— Я плачу от того, что у жены портного радикулит.

Или:

— Я плачу от того, что на белом свете есть бедные дети, которые никогда не ели крабов.

Или:

— Это ужасно, что люди стареют!

Было решено всех бедных, больных и старых людей держать как можно дальше от принца. Собрали их всех и погнали с глаз долой в самый отдаленный угол королевства, где они отныне и стали жить в страшной тесноте и нищете. Принца, понятно, их вид перестал расстраивать, и все вздохнули с облегчением. Однако оставалось еще множество поводов поплакать. Принц плакал, потому что у камердинера завелись глисты. А когда пришел доктор, чтобы лечить камердинера, принц опять плакал, потому жалел бедненьких глистов, которые должны были погибнуть.

В конце концов при дворе строго-настрого запретили жаловаться или иметь грустное выражение лица. Всем было велено быть счастливыми и постоянно приплясывать. Но и тут случались всякие неожиданности. Как-то в одном из коридоров замка Рул повстречал королевского повара.

— Что с тобой? — спросил принц. — У тебя такой грустный вид.

— Со мной все в порядке, — быстро сказал повар и сделал три танцевальных шажка. — Я так счастлив, ха-ха!

— Неправда, — возразил принц. — С тобой не все в порядке. Скажи мне, какая у тебя печаль.

— Ах, — вздохнул повар. — У меня плохое настроение от того, что моя дочь ужасно некрасива.

— Некрасива? Что значит некрасива? — спросил принц.

— У нее курносый нос, — объяснил повар, — рыжие волосы и вот ТАКИЕ ножищи, — он показал, КАКИЕ огромные. — Она никогда не выйдет замуж, потому что кому захочется иметь такую некрасивую жену. Ее зовут Изебель.

— Немедленно приведи ее сюда, — приказал принц, — я женюсь на ней.

Повар не осмелился противоречить и привел свою дочь. Н-да, с курносым носом, рыжими волосами и здоровенными ножищами она и впрямь не блистала красотой, но принц обвенчался с ней на следующий же день. Для старых короля и королевы это был настоящий удар: они так и не смогли оправиться от потрясения, увяли-зачахли и умерли от горя в один день.

И Добренький Рул стал королем. Теперь он восседал на троне, а рядом с ним — королева Изебель. И сказать по правде: уродина она была, конечно, отменная, но сердце у нее было доброе, для всякого находилось ласковое словечко, а уж дурочкой ее бы никто не назвал, так что очень скоро она заприметила, каким странным королем был ее муженек.

Для начала Рул отправился в карете объезжать свои владения, а когда он вернулся, его горностаевая мантия насквозь промокла от слез.

— Что случилось? Почему ты так плачешь? — спросила королева.

— О! — с новой силой зарыдал король. — Какая кругом бедность! Я был в самом дальнем уголке нашей страны, где живут одни старые, больные и бедные люди.

— И что же ты для них сделал? — спросила королева.

— Ничего, — ответил король Рул. — Я так сильно плакал, что ничем не мог им помочь.

— От твоих слез им мало проку, — сказала Изебель. — Неужели ты не придумал, как облегчить им жизнь?

— Да нет же, послушай, я сделал кучу всяких полезных дел. На обратном пути я ехал мимо тюрьмы, где взаперти сидели воры и мошенники. Бедняги! Я их всех выпустил на волю.

— Что? Значит, теперь воры разбежались по всей стране? — в испуге воскликнула Изебель.

— Конечно, они же такие несчастные, — вздохнул король. — А знаешь, что я еще сделал? Выпустил носорогов. Бедные зверюшки томились за решеткой.

— Носорогов?! Но они же опасны! — вскричала королева. — Что ты за король такой? Тряпка ты, а не король!

Рул печально взглянул на нее и снова вздохнул:

— Вот и недолго мне королем оставаться. Король соседней страны стоит у нас на границе с огромной армией. Он хочет нас покорить.

— И что же ты собираешься делать? — спросила королева Изебель.

— Ничего, — ответил король Рул. — Абсолютно ничего.

В этот момент в тронный зал влетел нервный-пренервный первый министр. Он кричал:

— Беда, беда, ваше величество, наше положение ужасно! Ваши подданные целыми семьями забираются на деревья, потому что кругом бегают дикие носороги! А воры грабят Главный Банк! Ваш народ несчастен!

— Правда? — спросил король дрожащим голосом, и слезы снова хлынули у него из глаз. И тут королева потеряла всякое терпение. Она схватила серебряный подсвечник и треснула им своего супруга по голове.

— Ну! — грозно сказала она. — Что ты будешь теперь делать?

Рул поднял на нее глаза, полные скорби, и тяжело вздохнул:

— Ничего, моя дорогая.

Не найдя слов от негодования, королева повернулась и пошла прочь из замка — к тетушке Уне, жилище которой находилось на высокой горе. По пути мимо нее то и дело с ревом проносились носороги, из леса на дорогу выскакивали воровские шайки, но она была слишком сердита, чтобы чего-нибудь бояться. Запыхавшись, она взобралась на гору — к тетушке Уне, которая, увидев ее, приветливо улыбнулась.

— А я тебя поджидаю, милое дитя, — сказала тетушка. — Ты наверняка пришла меня о чем-то просить. Очевидно, ты хочешь, чтобы я сделала тебя красивее?

— С этим можно не торопиться, — ответила королева Изебель. — Есть кое-что поважнее. Я бы хотела, чтобы ты сделала моего мужа чуточку хуже.

— Он, похоже, слишком добр? — спросила тетушка Уна.

— Чересчур добр.

— Ступай домой, — велела тетушка Уна. — Твое желание уже исполнилось.

И королева побежала домой так быстро, как только позволяли ее большие ноги. И когда она влетела во дворец, то увидела посреди тронного зала своего суженого с огромной палкой в руке. Он ругал на чем свет стоит первого министра.

— Это что за бедлам? — кричал он сердито. — Дикие носороги в городе! Какой-то сброд на всех дорогах! Безобразие! Всех немедленно за решетку! И что я слышу — враг на границе?! И нечего мне зубы заговаривать! Болван!

— Ты!.. — крикнул король, побелев от ярости. — Ты ударила меня подсвечником! Как ты посмела!

Он подскочил к ней и дал ей увесистую затрещину.

Глаза королевы Изебель засияли. Она стала прямо красавицей от счастья.

— Ты ударил меня, — прошептала она в восторге.

— И еще схлопочешь! — рявкнул король.

Весь двор сбежался посмотреть на разгневанного короля, и все были на седьмом небе от счастья. И с этого мгновения короля перестали звать Добреньким Рулом. Он стал зваться Справедливый Рул. Доброты в нем еще осталось предостаточно, однако на слезы ему теперь просто не хватало времени. А хуже он стал всего чуть-чуть — ровно настолько, чтобы соображать что к чему. Стоило один раз пальнуть в воздух из пушки — и враг тут же убрался восвояси. Больных принялись лечить, бедных сделали немножко богаче, вот только старикам вернуть молодость король был не в силах. А может, в этом и не было нужды, поскольку старички премило расположились в парке на лавочках и смотрели на носорогов, мирно пасущихся за решетками в своих вольерах.

— Попросить мне тетушку Уну, чтобы она сделала меня чуточку красивее? — спросила как-то королева.

— Глупости, — сказал король. — Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Ей-богу, приятно услышать такие слова. Поэтому и жили король с королевой еще долго и счастливо.

— Давай сюда! — братишка втолкнул Кудряшку в лифт и захлопнул дверь. Лифт пополз вверх, а Кудряшка колотила брата в грудь кулачками и, захлебываясь от слез, кричала:

— Ты! Ты все испортил! Ты со своим идиотским транзистором! Гадкий мальчишка!

— Послушай, послушай, Кудряшка, — успокаивал он ее. — Ты почти превратилась в мурлыкающее существо. Ты бы осталась там навсегда, если бы я тебя не спас. Твои уши уже стали мохнатыми, а волосы — зелеными. Кудряшка, разве ты не хочешь домой? К папе, маме и ко мне? Домой, к себе домой?

Кудряшка молча взглянула на него.

— Хочу, — сказала она. Она вытерла слезы и улыбнулась. Вскоре лифт остановился на последнем этаже многоквартирного дома.

Они открыли дверь и очутились в своей квартире. Мама делала бутерброды к завтраку, и когда Кудряшка посмотрела в зеркало, то увидела, что уши у нее стали как у всех нормальных людей.

Вот только мурлыкающий народец еще на пятьдесят метров погрузился под землю.

Одна из свежемороженых дам была моложе всех. Ее звали Сорбет, и была она так красива, что у парикмахера захватило дух, когда он увидел ее отражение в зеркале. У нее тоже были белые волосы и белое лицо, но глаза напоминали темные, подернутые льдом озерца, в которых отражался игривый лунный свет, а ее голосок струился, как перезвон хрустальных бубенчиков.

— Расскажи мне про страну, откуда ты пришел, — попросила она.

Парикмахер попытался вспомнить, как выглядит его страна, но, к своему удивлению, обнаружил, что начисто все забыл.

— Расскажи, какая она? — снова попросила прекрасная Сорбет.

— Я ничего не помню, — сказал парикмахер. И она ушла, а ее место заняла новая свежемороженая дама.

Парикмахер был доволен. Каждый день он ел свежемороженую рыбу и мороженое, усердно работал и совершенно не вспоминал о своей стране. По вечерам он ходил смотреть на зимние балы на большой ледяной площади. Там, в лунном свете на коньках скользили свежемороженые дамы с необыкновенными прическами. Однажды вечером перед парикмахером остановилась Сорбет и спросила:

— Ты не хочешь со мной потанцевать?

— Я не умею кататься на коньках, — смутился парикмахер. — И у меня нет коньков.

— Тогда пойдем покатаемся на санях, — предложила Сорбет и повела его к своим саням, запряженным восьмеркой здоровенных хорьков.

Но когда парикмахер хотел залезть в сани, он оступился и неловко задел одного из хорьков. Тот злобно тяпнул его за палец, и на снег упала капелька крови.

И когда парикмахер увидел капельку красной крови, он вдруг снова вспомнил, как выглядит его страна. «О да, она была разноцветной, — подумал он. — Там был красный цвет. Красный цвет крови, и красный цвет герани, а также красный свет светофора. Там был зеленый цвет травы, и желтый цвет цыплят, и розовый цвет почтовых марок». И по дороге он рассказал Сорбет, как прекрасен был его разноцветный мир.

— Там все разноцветное, — говорил он. — Множество разных красок.

Но Сорбет никак его не понимала. И он никак не мог ей ничего растолковать, поэтому он стал запинаться, запутавшись в собственных объяснениях, но ее глаза сияли, будто она была пленена его рассказом.

— И там еще есть солнце, — сказал парикмахер.

— Что значит солнце?

— Солнце — желтое, горячее и ласковое, — пояснил он. — О, как бы я хотел вернуться назад! Милая Сорбет, укажи мне дорогу отсюда!

— Я могу указать тебе дорогу, — сказала она. — Но при одном условии.

— Каком же?

— Возьми меня с собой, — прошептала она. — Я хочу быть с тобой. Ты мне нравишься.

— Согласен, — кивнул парикмахер. — Теперь ты будешь моей невестой. Отправляемся немедленно.

Они выехали за черту города и оказались на лысом плоскогорье, где не было ничего, кроме лунного света и льда.

— Твоя тетушка Фригитта собиралась навсегда оставить тебя здесь, — сказала Сорбет. — Она хотела превратить тебя в снеговика с угольками вместо глаз.

Впервые парикмахер по-настоящему испугался и произнес дрожащим голосом:

— Давай поедем быстрее.

И сани помчались вперед, петляя меж снежных кочек, перелетая с одной заснеженной льдины на другую.

— Где-то здесь должен быть вход, — остановила сани Сорбет. — Вход в грот. Это конец нашего мира и начало вашего.

— Тише! — вдруг прошептал парикмахер. — Ты слышишь?..

Они замерли, прислушиваясь.

— Это тетушка Фригитта, — сказала Сорбет. — Она догоняет нас.

— Племянник! — донесся до них голос тетушки Фригитты. — Племянник! Вернись!

— Быстрее! Быстрее! — воскликнула Сорбет. — Где-то здесь между сугробами должен быть вход!

В отчаянье они заметались из стороны в сторону, руками разгребая снег, отламывая и отбрасывая прочь ледяные наросты.

— Поздно! — крикнула Сорбет. — Она уже здесь! Я слышу скрип ее шагов.

— Здесь какое-то отверстие! — задыхаясь, еле выговорил ей в ответ парикмахер.

И они кинулись в непроглядную тьму открывшегося перед ними небольшого грота. За спиной они слышали призывные крики тетушки Фригитты, громкий скрип ее шагов по снегу, но карабкались по уходящему вверх ходу все дальше и дальше, пока наконец не очутились в каком-то темном коридоре.

— Она не погонится за нами? — стуча зубами от страха, спросил парикмахер.

— Нет, — сказала Сорбет. — Она боится вашего мира, она не рискнет пойти нам вслед.

В конце коридора была дверь, открывшаяся на удивление легко.

— Это холодильник, — сказал парикмахер. — Мы в холодильнике, и мне почему-то кажется, что я знаю, как отсюда выбраться. Пойдем.

Он действительно очень быстро нашел выход, и вскоре в глаза им брызнул яркий солнечный свет. О, как же здесь было красиво! Зеленые кроны деревьев, красные пионы, желтые лютики в траве. Красота! Парикмахер рассмеялся от счастья и спросил:

— Ну как тебе это нравится?

— Чудесно, — ответила Сорбет. Ей было ужасно жарко, бедняжке. На лбу у нее блестели капельки пота.

— Дома у меня прохладно, — сказал парикмахер. — Смотри-ка, моя машина до сих пор на стоянке. Пойдем, по дороге я смогу тебе все показать. Видишь все эти краски? — спросил он, когда они поехали. — Ты только взгляни на эти красные крыши и голубую воду!

Он был так взволнован и с таким оживлением оглядывал окрестности, что совсем не смотрел на нее и не замечал, что она не говорит ни слова.

Наконец он остановился на красный свет и лишь тогда взглянул на свою спутницу.

— Боже, ты таешь! — воскликнул он.

Бедная свежемороженая дама на глазах превращалась в лужицу. Парикмахер схватил носовой платок и стал вытирать капли с ее лица, но воды в его машине все прибывало и прибывало. Он откинул верх своего автомобиля, вокруг них заплясал свежий ветер, но ничто, ничто не помогало.

Сзади сердито гудели машины, потому что светофор уже зажег зеленый глаз, но парикмахер так разнервничался, что не мог ехать дальше, он только восклицал в отчаянье:

— Она тает! Она тает!

Из будки высунулся полицейский и спросил строгим голосом:

— Вы почему не едете?

— Моя невеста тает, — сказал парикмахер.

— Ваша невеста, где она? — спросил регулировщик.

— Да вот же, рядом со мной, — ответил тот, но на соседнем сиденье была одна лишь лужица.

— Эта лужа и есть моя невеста, — грустно пояснил парикмахер и тронулся с места.

Регулировщик с сочувствием посмотрел ему вслед. Приехав домой, парикмахер взял половую тряпку и вытер сиденье. «Слава богу, что это искусственная кожа», — подумал он и сам расстроился от своей бессердечности. «Неужели меня так мало огорчило, что прекрасная Сорбет растаяла?» — спросил он себя.

«А, собственно, почему это должно было меня огорчить? — он пожал плечами. — Все-таки она была слишком холодна для меня. Я рад, что сумел вырваться из этой страны свежемороженых дам. А сейчас я с удовольствием выпью чашечку горячего кофейка».

Он поставил на плиту воду и открыл холодильник, чтобы достать оттуда бутылочку рома. Почему-то бутылки не оказалось на положенном месте, и парикмахер нагнулся, стараясь заглянуть в глубь полки. И тут он почувствовал, как две холодные, словно лед, руки обвили его шею.

— А вот и я, — прозвучал у его уха ледяной голос тетушки Фригитты. — Теперь-то я тебя не выпущу. Ты вернешься со мной назад.

Парикмахер стал задыхаться. Он хрипел и кашлял, пытаясь вырваться. Наконец он вцепился обеими руками в дверцу холодильника и дернулся с такой силой, что ледяное объятье разжалось, и он грохнулся затылком на кухонный коврик. Почти теряя сознание, он пнул ногой дверцу, и она захлопнулась.

— Фу, еле вырвался! — сказал парикмахер, ему было ужасно жарко. Потом он выпил кофе без всякого рома, а на следующий день поместил в газете объявление: «Продается холодильник. В полной исправности».

И с этого дня в доме парикмахера не было холодильника. И он терпеть не мог все свежемороженое, даже самые вкусные ягоды.

Взявшись за руки, они вышли на улицу. Луна поблекла, и на востоке небо потихоньку наливалось красным. Взошло солнце, из домов высыпали люди.

— Это же та самая девочка! — восклицали они. — Которая пропала много лет назад. Как тебя зовут, девочка?

— Тинтье, — отвечала она.

Взявшись за руки, они пошли в сторону церкви — вдоль старой высокой стены. Они увидели дверь, а перед ней стоял заяц. Он вынул изо рта сигарету, дружелюбно помахал детям и исчез за дверью. Том хотел пойти за ним, но Тинтье удержала его за рукав:

— Не делай этого, Том, там же нет никакой двери.

И она была совершенно права.

В стене не было никакой двери.

В восемь часов утра на мышеловку пришла взглянуть его дочка Тина.

— Попалась! Попалась! — закричала она. — Ой, какая симпатичная. У нее прямо сердечко колотится от страха!

«Все идет как надо, — подумал бургомистр. — Я показался ей симпатичным».

— Я твой папа! — сообщил он.

— Ой, она пищит, — сказала Тина. — А что мы с ней сделаем?

— Фу, какая гадость! — воскликнула ее мать, остановившись на приличном расстоянии от мышеловки. — Конечно же, мы ее утопим.

Бургомистр похолодел от ужаса.

— Неужели ты утопишь меня, жена? — воскликнул он.

— И пищит она омерзительно, — сказала жена. — Кто возьмется утопить эту гадость в канале?

К счастью, желающих не нашлось. Всем это показалось ужасно неприятным занятием, в том числе бургомистрову сыну Яну.

— Вон идет почтальон, — сказала жена. — Почтальон, послушайте, мы поймали мышь. В мышеловку. А теперь обязательно нужно ее утопить. Вы не окажете нам подобную любезность? Я бы угостила вас одной из лучших сигар бургомистра.

«Вот так, — горько вздохнул бургомистр. — Моими же сигарами расплачивается за то, чтобы меня утопили».

— Я не курю, — ответил почтальон. — Но давайте мне вашу мышеловку.

— Сердечное спасибо, — с облегчением воскликнула жена бургомистра, а он сам в мышеловке перекочевал в темную и глубокую сумку почтальона.

— Утопить, говоришь, — бормотал про себя почтальон. — Нет, я не топлю животных.

— Славный парень, — обрадовался бургомистр.

— Уж пусть лучше моя кошечка пообедает, — продолжал беседовать сам с собой почтальон.

— Пожалуйста… — взмолился бургомистр.

— Но я придумал кое-что получше, — хихикнул почтальон. — Опущу-ка я тебя пастору в почтовый ящик. А то он всегда брюзжит, будто я приношу ему письма с опозданием. Но вот мы и пришли, это дверь пастора.

На пороге почтальон приоткрыл мышеловку и осторожно вытащил оттуда мышь.

— Не вздумай меня укусить, — сказал он.

— Я никогда не кусаю почтальонов, — с достоинством ответил бургомистр и полетел вниз. Поскольку в двери пастора была лишь узкая щель, а самого ящика по ту сторону не было, бургомистр шлепнулся на пол в коридоре. Во всю прыть он бросился бежать вперед в поисках щели, в которую можно было бы скользнуть. Но в коридоре не нашлось ни единой щели, и бургомистр забежал в комнату, служившую пастору кабинетом. Пастор в полном одиночестве сидел над доской и двигал шашки.

«Он ждет меня, — сообразил бургомистр. — Может, подать голос? Да нет, он наверняка меня не узнает. Но какой чудесный книжный шкаф! Здесь можно отлично спрятаться!» Он отыскал замечательное уютное местечко между Библией и поваренной книгой. А поскольку бургомистр вдруг испытал приступ сильнейшего голода, он незамедлительно принялся за поваренную книгу. С наслаждением прожевав рецепт приготовления шампиньонов, он переключился на Священное Писание. Тут-то его и застукал пастор. Пастор даже не вскрикнул — он был очень тихим человеком, он просто позвал в кабинет огромного рыжего кота и, потирая руки, стал наблюдать дальнейшее развитие событий.

— Какие дурацкие мысли тебе порой приходят в голову, приятель, — сказал бургомистр. — И это после того, как мы с тобой по четвергам играли в шашки!

Но пастор ничегошеньки не понял, а его огромный рыжий кот запустил между книг когтистую лапу, и мышь заметалась в поисках выхода. «О, где же мне найти щель… маленькую, ну крошечную щелку!» — лихорадочно думал бургомистр. И в тот момент, когда кот потерял терпение и всем телом протиснулся между книг, бургомистр наконец увидел ее — спасительную щель, куда и нырнул почти в полуобморочном состоянии. Очутившись по ту сторону стены, он провалился куда-то вниз, а потом, привыкнув к темноте, различил два блестящих маленьких глаза, с интересом его изучавшие.

— Ах, кто вы? — пропищал нежный голосок серой мышки, явно женского пола.

— Пардон, — приосанился бургомистр, счастливый тем, что появилась возможность с кем-то поговорить. — Если не ошибаюсь, мефрау Мышь?

— Вдова Мышь, — уточнила она.

— Я спасался от пасторского кота, — пояснил бургомистр.

Черные глазки вдовы наполнились сочувствием.

— Ах, от этого рыжего, — вздохнула она. — Ведь это он в прошлом году… моего мужа…

Она всхлипнула.

— Как я вас понимаю, — закивал головой бургомистр. — Примите мои соболезнования. Вы живете здесь?

— Я живу в соседнем доме, — защебетала Мышь. — У меня прелестная квартирка. Пойдемте со мной, я покажу вам.

Бургомистр последовал за ней по узкому и темному коридорчику, вдова Мышь болтала, не умолкая ни на секунду.

— У вас приятная наружность, — сказала она кокетливо. — Красивые усы, бравый хвост.

— Благодарю вас, — засмущался бургомистр.

— Разве никто не говорил вам, что у вас необыкновенный хвост? — спросила она.

— Э-э… пожалуй, никто не говорил.

— Но это действительно так. Теперь нужно взобраться на эту перекладину, и мы дома. Ну вот, прошу.

Бургомистр огляделся по сторонам. Это была довольно большая нора. Кругом набросаны тряпки, откуда-то сверху падал чахлый свет.

— Мы под полом одного очень приятного господина, — пояснила Мышь. — Он хорошо питается, каждый день хлеб с джемом и сыром. И в полу у него множество замечательных щелок, так что крошки без конца падают мне прямо на стол. Одно лишь печально, что мне приходится наслаждаться всем этим в одиночестве. Быть может, вы разделите мое счастье и женитесь на мне?

— Хм… — сказал вконец смущенный бургомистр. Вдова лукаво хихикнула и томно взглянула на бургомистра, но потом вдруг подняла лапку и прошептала:

— Тс-с, кажется, он пришел. Господин, который здесь живет.

На самом деле послышались тяжелые шаги, половицы прогнулись и заскрипели.

— Теперь смотрите, — тихо сказала вдова. — Время от времени мой приятный господин поднимает одну половицу. Тогда я вижу его руку. Сначала я ужасно пугалась. Но потом перестала. Я знаю, что он делает.

— И что же? — заинтересовался бургомистр.

— Он кладет под пол всякие золотые безделушки. Цепочки разные, колечки. Вот лежит целая куча этого барахла — ни съесть, ни понюхать, — и она показала лапкой в угол.

— Вот это да! — пробормотал бургомистр. Потому что прямо перед ним лежала куча необычайно ценных вещей — там были украшения, цепочки и даже брошки с бриллиантами.

— Да, очень красиво, — равнодушно сказала вдова, — но от всего этого ровным счетом никакой пользы. Ой, слышите, кто-то пришел к моему господину. Если вы встанете здесь, то вам будет слышно каждое слово.

Бургомистр встал туда, куда она указала, и прислушался. И точно — услышал все, что говорил приятный господин.

— Сегодня в час ночи, — произнес мужской голос. — В это время она спит без задних ног. Свои драгоценности она хранит в чулке под матрасом.

— А если она проснется? — спросил другой голос.

— Если она проснется, то ей — крышка. Она не должна и пикнуть, ты же знаешь, что рядом живет нотариус, а у него собака и телефон. Мы проберемся в дом через балкон, понятно? А теперь закусим колбаской и запьем ее пивком!

— Вы слышали? — прошептал бургомистр дрожащим голосом.

— Конечно, — в возбуждении пискнула вдова. — Они пошли за колбасой! Сейчас на нас посыплется колбасный дождь!

— Да я не об этом, — отмахнулся бургомистр, — я про ту кражу, которую они замышляют. Кражу, а может, даже убийство! Постойте, кто же живет рядом с нотариусом?.. Должно быть, мефрау де Брейн. Она очень богата и живет одна, я хорошо ее знаю. Какой ужас! Надо срочно что-то предпринять, этого не должно случиться, мне необходимо это предотвратить…

— Что ты собираешься делать? — испуганно воскликнула вдова. — Ты же не пойдешь к ней?

— Разумеется, пойду, — решительно сказал бургомистр и начал карабкаться наверх через дырку в полу.

— Не делай этого, это смертельно опасно, остановись же… — умоляла вдова, пытаясь схватить его зубами за хвост.

— Оставь меня в покое! — сердито пропищал бургомистр и гневно залепил ей по уху хвостом. Он выбрался из щели и очутился рядом со стулом, на котором сидел вор. В своем возмущении бургомистр напрочь забыл, что он теперь всего лишь маленькая жалкая мышь. Он поднялся на задние лапы и крикнул:

— Как глава полиции, я приказываю вам следовать за мной! Вы арестованы!

— Смотри-ка, мышка, — удивленно сказал один из воров.

— И пищит, как ненормальная, — хмыкнул другой. — Сейчас мы ее…

Он схватил обеими руками стул и запустил им в угол комнаты, где подбоченясь грозно топорщил усы бургомистр.

— Меня нельзя трогать, я при исполнении! — пискнул он, но повторный удар достиг цели, и бедная мышь замертво свалилась на пол.

— Оп-ля! — удовлетворенно сказал мужчина, взял мертвую мышь за хвост и вышвырнул ее в открытое окно. Бургомистр шлепнулся в канаву. И тут оказалось, что он не умер, а только потерял сознание. В ледяной воде сточной канавы он снова пришел в себя.

— Принесите мне чаю в постель, — пробормотал он. — С двумя ломтиками поджаренного хлеба и апельсиновым соком. Ох, почему мои простыни мокрые? Или мокрая моя пижама? Что за гадость путается у меня в ногах?.. Это похоже на хвост… О! Это на самом деле хвост! Я же мышь!

Кряхтя, он поднялся на ноги и огляделся по сторонам. С одной стороны от него шли люди, с другой — ехали машины.

— Люди! Я ваш бургомистр! — возопил он. Но из-за шума машин никто не услышал тоненького писка маленькой мышки. Единственный, кто обратил на него внимание, был большой лохматый пес, который принялся его обнюхивать, с любопытством сопя и виляя хвостом.

— Только этого мне не хватало! — крикнул бургомистр и пустился наутек вдоль канавы.

— Рваф! — радостно сказал пес и бросился вдогонку за мышкой, в отчаянье искавшей куда бы укрыться. Наконец бургомистр увидал вентиляционную решетку и с быстротой молнии юркнул между прутьев. Задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем он рухнул вниз, в какой-то погреб, пес же разочарованно гавкнул над решеткой и потрусил дальше по своим собачьим делам.

— Вот уж не думал, что у мышей такая ужасная жизнь, — сказал бургомистр. — Ужасная и еще более нервная, чем жизнь бургомистра. О, я чую запах шпика! Он идет откуда-то сверху! Как же я голоден! А, будь что будет, я поднимусь по лестнице из погреба, и мне уже совершенно безразлично, куда я попаду.

Он поднялся по лестнице и, шевеля ноздрями, побежал на запах шпика. Запах привел его в маленькую кухоньку, где царил такой жуткий беспорядок, что бургомистр беспрепятственно шмыгнул за корзину с кореньями.

«Вот здесь я и останусь, — подумал бургомистр. — Какой славный беспорядок! Мы, мыши, просто обожаем, когда кругом такой замечательный беспорядок. Какая чудесная кухня! А что это за ноги шаркают туда-сюда? Женские ноги в рваных тапочках». Потом он услышал стук выдвигаемого ящика и звяканье глиняной посуды. А затем ему прямо под нос вдруг подсунули мисочку с двумя кусочками шпика.

«Ну и ну, — подумал, бургомистр, — неужели это мне? А может, в доме есть кошка? Но вроде я не чую ее мерзкого запаха».

Зато запах шпика соблазнительно щекотал ноздри. Ноги не уходили из кухни, однако стояли к нему пятками. «Она смотрит в окно, — догадалась мышь. — Все-таки я рискну». И он с жадностью накинулся на первый кусочек. Тут же кухня начала вертеться, бургомистру сделалось дурно, и он закрыл глаза, а когда их открыл, то обнаружил, что стоит, обеими руками держась за раковину. Да-да, руками. Двумя чудесными, прекрасными, настоящими руками!

— Как мило, бургомистр, что вы зашли навестить меня, — сказала дама, владелица ног.

Бургомистр взглянул на нее и тихо ойкнул. Это была госпожа Бок.

— Ну как вам нравится моя квартирка? — спросила она. — А на какой славной улочке я живу! Взгляните в окно. Это и есть Стоофстраат.

Бургомистр посмотрел в окно. Улица и впрямь показалась ему очень, да-да, очень симпатичной.

— Я… э-э… я был мышью, — сказал он.

— Как это у вас получилось? — удивилась госпожа Бок. — Да нет же, вы — бургомистр и пришли взглянуть на мой домик. Ведь просто грешно сносить такой замечательный домик, не так ли?

Она подняла на него свои проницательные глаза, и бургомистр почувствовал такую радость, что начал смеяться.

— Конечно, госпожа Бок, — кивнул он. — Даже речи не может быть о том, чтобы сносить дома на этой прекрасной улице! Живите себе спокойно.

— Ну тогда, значит, все в порядке, — приветливо улыбнулась госпожа Бок. — Не хотите ли чашечку моего особенного кофе?

— С превеликим удовольствием! — просиял бургомистр. — Я просто обожаю… Ах, стойте!

— Что случилось? — спросила госпожа Бок.

— К сожалению, у меня нет времени, — воскликнул бургомистр. — Мне нужно по срочному делу, я к вам обязательно еще забегу!

— Да-да, понимаю, — сказала госпожа Бок. — Может, я подвезу вас на моей машине… Куда вы торопитесь?

— В полицию! — крикнул бургомистр. — Быстрее!

Часом позже, когда двое воров уже скучали за решеткой, бургомистр, сидя на готическом стуле с высокой спинкой, задымил любимой сигарой.

В который раз за сегодняшний день жена обрушила на него шквал жалоб и упреков:

— Тебя не было целых два дня, а ты так и не желаешь признаться, куда ты исчез! Что мне прикажешь думать? ГДЕ ты был?

— Сначала у пастора, — ответил бургомистр.

— Неправда! — воскликнула она. — Он битых два часа ждал тебя играть в шашки, но ты так и не явился!

— Потом у одной вдовы, — сказал бургомистр.

— Какой такой вдовы?

— Она считала, что у меня очень красивый хвост, — хотел было сказать бургомистр, но вовремя прикусил язык.

— Потом я был в канаве. Но это, конечно, шутка.

— Дурацкая шутка!

— Пойдем-ка лучше обедать, — вздохнул бургомистр. — Больше всего на свете мне хочется жареного шпика.

Под раскидистым деревом он обнаружил мальчика, с самым серьезным видом дувшего в его трубу. Ангелочек пошел на снижение и уселся на ветке.

— Тс-с-с! — тихо сказал он.

Мальчик взглянул наверх.

— Привет!

— Видишь ли, — сказал ангелочек, — дело в том, что труба, в которую ты дуешь, принадлежит мне.

— Вот оно что! — разочарованно протянул мальчик. Естественно, он немножко удивился, увидев прямо над собой ангелочка, самого настоящего ангелочка, с самыми настоящими крылышками из самых настоящих перышек, но, с другой стороны, этот мальчик привык удивляться. Целые дни напролет он только и делал что удивлялся: его удивляло все, что он видел, все, что он нюхал, все, к чему он прикасался, поэтому это удивление было не больше и не меньше, чем все его прочие удивления.

— Значит, это твоя труба, — сказал он. — Я так и знал, что рано или поздно найдется владелец этой трубы и потребует ее назад. Я так и знал.

И с этими словами мальчик взглянул на ангелочка с такой печалью и с таким отчаяньем, что тот даже носом зашмыгал от сочувствия.

— Она мне нужна, ты же понимаешь, — неуверенно сказал ангелочек, но глаза мальчика были полны такого горького разочарования, что он поспешно добавил: — Но если ты хочешь на ней поиграть, то, конечно же, поиграй.

— О, пожалуйста, пожалуйста, — умоляюще протянул к нему руки мальчик. — Скоро придут другие дети, мы собирались поиграть все вместе. Мне она очень нужна. Знаешь что, если ты отдашь мне свою трубу, то я тебе отдам… то я тебе отдам… — Мальчик оглянулся по сторонам, лихорадочно соображая, что бы такое он мог предложить ангелочку взамен: — Мой кораблик!

Ангелочек покачал головой.

— У меня уже есть кораблик, — сказал он.

Мальчик порылся у себя в карманах, потом начал кусать ногти. Наконец его лицо просветлело, и он воскликнул:

— А, я знаю! Взамен трубы я отдам тебе мой транзистор. И у тебя тоже будет музыка!

Он схватил маленький транзистор, стоявший рядом с ним в траве, и отдал его ангелочку.

— Спасибо тебе, — сказал ангелочек. У него еще никогда не было своего транзистора, поэтому он не имел ничего против подобного обмена.

— Нужно нажимать на эту кнопку, — объяснил мальчик.

— Спасибо тебе, — еще раз сказал ангелочек, взял транзистор, расправил крылышки и взмыл вертикально вверх — только его и видели — прямиком к себе на небо.

Мальчик провожал ангелочка взглядом, пока тот не превратился в точку и не исчез среди облаков. Мальчик на прощание дунул в трубу, и вскоре со всех сторон сбежались дети с разнообразными музыкальными инструментами. Они хотели играть.

— Почему ты смотришь вверх? — спросили они мальчика. — Что там такое?

— Да так, ничего, — ответил мальчик. — Давайте приступим.

И они играли в парке целое утро.

Через то же самое отверстие в небесной изгороди ангелочек пробрался назад на небо и со своим транзистором уселся на газоне — немного усталый, с крылышками, слегка потрепанными от ветра и приключений.

Вскоре вокруг него собралась целая толпа ангелов.

— Где ты был? — спрашивали они его. — Почему ты так долго отсутствовал? Что это у тебя такое?

Ничего не отвечая, ангелочек нажал на кнопку. Из радио хлынул поток музыки, и ангелы, замерев от удивления, стояли вокруг и слушали. Потом они сложили на траве собственные музыкальные инструменты — все арфы и тромбоны, позабытые-позаброшенные, валялись в стороне, а двое пожилых ангелов довольно говорили друг другу:

— Вот-вот, это куда легче и практичней. Нам самим больше не нужно играть, теперь музыка играет для нас, пойдемте повяжем под радио.

Однако неподалеку от зеленого небесного газона находился Главный Учебный Кабинет, где в это время сидел и читал сам Господь Бог. Он был столь углублен в чтение, что далеко не сразу услышал, что снаружи происходит нечто странное. Когда до него наконец донеслись непривычные звуки, он отложил в сторону книгу и прислушался. Потом поднялся и выглянул в окно. Там он увидел целую стаю ангелов. Одни сидели, другие лежали на газоне. В центре стояла коробочка, издававшая музыкальные звуки.

Глубокая морщина прорезала лоб Господа Бога. Через широко распахнутые двери Учебного Кабинета он быстрым шагом вышел на небесную улицу. Там сразу сшиблись лбами вихревые потоки, и громовые раскаты кинулись перекрикивать друг друга громкими и сердитыми голосами. Сплошной стеной ухнул о траву золотой дождь, сделалось темно, и ангелы в ужасе кинулись врассыпную. Не испугался один лишь самый младший ангелочек, он молча смотрел, как Господь Бог поднял с газона транзистор и мерной поступью пошел прочь под своды радуги — все дальше, дальше, дальше… И вот звук радио совсем потерялся вдали.

Вот так-то. Ни единое слово не нарушило тишину. И все тут же встало на свои места. Небо прояснилось, от золотого дождя остались лишь небольшие золотые лужицы. Ангелы разобрали арфы и тромбоны, и газон опустел.

Только младший ангелочек неприкаянно бродил по небесным садам и был безутешен. Его труба не вернулась к нему, а теперь еще отобрали и транзистор. В конце концов он набрел на небесный курятник, забрался туда, сел в уголок и заплакал. Там его нашел старый садовник, который спросил:

— Что случилось?

— У меня больше ничего нет, — сказал ангелочек.

— Да ведь на небе полным-полно всяких труб. — Садовник погладил его по голове. — Хочешь, я принесу тебе любую со склада?

— Нет, — продолжал плакать ангелочек, — ни у какой другой трубы нет такого голоса. И я лишился ее навсегда, потому что мальчику на земле она очень нужна.

— Вот в этом я лично сомневаюсь, — сказал ангел-садовник. — Хотел бы я взглянуть, так ли это на самом деле.

Ангелочек ничего не ответил. Он продолжал плакать. И так он плакал каждый день по целому часу, не останавливаясь, долгие-предолгие недели.

Четыре утра подряд играл мальчик в парке с другими детьми. На пятое утро проходивший мимо господин сказал:

— Мальчик, а у тебя талант. Хочешь подзаработать игрой на трубе? Хочешь стать знаменитым трубачом? Тогда пойдем со мной.

Другие дети удивленно и разочарованно смотрели, как мальчик взял свою трубу и пошел вслед за господином.

В тот же вечер мальчик играл перед переполненным залом, в сопровождении целого оркестра. Он чувствовал себя невероятно гордым и очень радовался деньгам, которые заработал. Люди в зале долго и громко аплодировали ему, в газетах появились статьи и заметки о вундеркинде с трубой. Все журналы поместили на обложках его портрет. Мальчик отправился в турне. Это значит, что каждый вечер он должен был выступать в новом городе. Еще он выступал по радио и по телевидению. Города, где он появлялся, пестрели афишами, извещавшими о его концертах. У него был огромный успех, но он должен был завоевать успех еще больший. Он должен был без конца переезжать с места на место, играть-играть-играть, беспрестанно пожимать кому-то руки, раздавать автографы, он должен, и должен, и должен был делать массу всяких обременительных вещей. Вскоре он заскучал от того, что должен был слишком много, а мог — слишком мало. Он начал балбесничать в перерывах, а потом балбесничал уже и тогда, когда играл на трубе. И это было скверно. Он уже не играл столь прекрасно, как раньше. Такое впечатление, что трубе все это тоже надоело. Казалось, она тоже стала балбесничать. Ее голос не был больше таким чистым, не был больше таким сладким.

Однажды вечером мальчик играл в студии телевидения. Он очень устал и был в сварливом настроении.

— Лучше бы я тебя никогда не видел, — сказал он трубе. — Знала бы ты, как ты мне опротивела, да и звучишь ты уже не так красиво.

— Она тебе опротивела? Тогда отдай ее мне, — вдруг предложил ему оператор, который возился неподалеку с двумя толстыми проводами телекамеры. Мальчик недоверчиво взглянул на него. Оператор был пожилым человеком. И это было странно, потому что обычно операторы — молодые. А он был старый да еще какой-то согнутый. Да, у него и в самом деле был горб.

— Отдать мою трубу? — переспросил мальчик. — Как это возможно? Я ведь в турне.

— А ты не хотел бы снова играть с друзьями в парке? — спросил оператор. — Рядом с прудом, где тебе нравилось играть? В своем родном городе?

— Откуда вы это знаете? — прошептал мальчик. — Откуда вы знаете, где я играл раньше? Именно так все и было.

Оператор ничего ему не ответил, он снова принялся возиться с проводами. А мальчик внезапно почувствовал себя невероятно усталым, ему захотелось спать, он отложил в сторону трубу и словно провалился в сон. Проснувшись, он подумал: «Наверное, я очень долго спал. Ночь прошла, уже светло. Я в телевизионной студии, далеко от дома. Стойте-стойте, вовсе нет, я — рядом с домом, я в парке. В моем любимом парке, рядом с моим любимым прудом. А где же моя труба? Разве это моя труба лежит в траве?» Мальчик нагнулся, взял трубу и подул в нее. Нет, это не его труба. Это совсем другая, самая обыкновенная труба. Мальчик рассмеялся, почему-то он не увидел в том никакой беды, он даже решил, что это просто замечательно! Он снова будет играть с друзьями. Он больше не хочет быть знаменитым, он хочет быть обыкновенным мальчиком, которому нравится играть в парке со своими друзьями.

И вскоре они появились — его друзья, они очень удивились, увидев мальчика.

— Ты больше не знаменитый? — спросили они его.

— Нет, — улыбнулся мальчик. — Я больше не знаменитый.

— Значит, ты опять будешь играть с нами?

— Я об этом просто мечтаю, — сказал мальчик и заиграл на трубе. Она больше не пела небесным голосом, да разве это было возможно, ведь это была самая обыкновенная земная труба. Она звучала обычно, совсем по-земному, и даже несколько неуверенно, но зато как же здорово было играть с друзьями, и не приходил больше никакой господин, чтобы увести за собой мальчика.

Тем временем оператор в студии взял небесную трубу. Он скинул с себя куртку, и под ней оказались два больших белых крыла. Через окно он вылез на улицу и взмыл в небо.

Наверху он нашел самого младшего ангелочка, по-прежнему плакавшего в небесном курятнике.

— Вот твоя труба, — сказал ом.

— О! — задохнулся от счастья младший ангелочек. — Моя труба, моя дорогая, любимая труба!

Он тут же бросился в погреб и там играл, и играл, и играл, и труба пела голосом удивительной чистоты и силы — звонким и теплым, хрустальным и сладким — даже не верится, что такой бывает. Каждый раз, как труба замолкала, ангелочку казалось, что он слышит эхо, далекое эхо — откуда-то с далекой земли, где живут обыкновенные мальчики, играющие на обыкновенных трубах. И эхо отзывалось голосом обыкновенной трубы.

Ты спрашиваешь, что же произошло с транзистором?

Он полетел вниз на землю, но упав, не рассыпался на тысячу кусочков, а уцелел. Он упал на один из склонов горы Попокатепетл прямо под нос серьезному маленькому ослику, который понятия не имел, что это такое. На мордочке у ослика появилось задумчивое выражение, будто он решал сложнейшую задачу.

Что бы это все-таки значило?

Что бы это все-таки значило?

Сам же маршал вернулся во дворец, где его в нетерпении поджидал король, стоя на лестнице с золотым канделябром в руке.

— Ну что? — спросил он.

— Порядок, ухо подслушивает. Прямо у нашего голубчика под окошком, — гадко хихикая, сообщил маршал. — А утречком пойду заберу его. И уж тогда нам станут известны все его поганые мыслишки!

— Отлично, — потер руки король. — И если он говорит про меня гадости, то висеть ему в саду на тринадцатой вишне слева!

И хотя король с маршалом шептались тихонечко — как два нашкодивших пакостника, принцесса все слышала, потому что в этот момент пряталась за колонной в своей кружевной ночной рубашечке. Она на цыпочках пробралась назад — к себе в спальню, погладила белого голубя, написала крошечное письмецо и прикрепила его к лапке голубя. Потом выпустила птицу из окна.

Голубь полетел прямиком на постоялый двор. От шуршания его крыльев дрессировщик проснулся, прочитал письмо и даже побледнел от страха: шуточное ли дело — в письме было написано про маршальское ухо, которое знай себе лежит и подслушивает под окошком.

Дрессировщик вскочил на ноги и с медведем на цепи вышел на улицу.

— Дружок мой лохматый! — шепнул он зверю. — Ищи скорей ухо, везде ищи это проклятое ухо!

Медведь сопя обнюхал траву, обежал весь двор вокруг дома и наконец тонкий нюх привел его под окошко конюшни. Здесь он поднялся на задние лапы, взглянул на хозяина и глухо зарычал.

— Нашел? — спросил дрессировщик. — Ах, вот оно, я вижу, огромное красное ухо… Люди, проснитесь, здесь лежит маршальское ухо!

— Все видели? — спросил дрессировщик. — А теперь действуй, мой лохматый друг!

Медведь рыкнул и в один присест проглотил маршальское ухо. Люди закричали от радости и понесли дрессировщика по всему городу на руках. Все больше и больше горожан присоединялось к ликующей процессии, и вскоре огромная толпа с медведем во главе устремилась ко дворцу, где король в утреннем халате сидел у окна и пил чай — с черной икрой, разумеется. Рядом с ним стоял маршал и внимательно слушал его правым ухом — единственным, которое у него осталось.

Внезапно он побелел.

— Вы слышите, что они кричат, ваше величество?

— Нет, — сказал король. — А что особо интересного они могут кричать?

— Они кричат: «Ура-ура, медведь слопал маршальское ухо!»

— Какой кошмар! — воскликнул король. — Сейчас они ворвутся сюда с копьями, пиками, вилами, ножами и еще черт знает с чем… Похоже, это восстание… Дело пахнет керосином… Сматываемся, пока не поздно!

И король с одноухим маршалом бросились прочь из дворца, они рванули через вишневый сад с качающимися на ветру скелетами — только пятки сверкали!

Когда народ под предводительством дрессировщика с медведем проник во дворец, там было пусто, одна лишь принцесса шла им навстречу с лучистой улыбкой.

Дрессировщик с принцессой поженились, и он, стало быть, сделался королем. Вишневый сад срубили, а все скелеты аккуратно похоронили. Медведю поставили собственную кровать в королевской спальне. Он ужасно храпел, но молодой король и его прекрасная супруга лишь улыбались во сне.

— Это сделал Кикворст, это сделал лягушиный король! — крикнул конюх, но никто не слушал его, и он печально побрел в конюшню, в то время как придворные метались из стороны в сторону, а некоторые даже рвали на себе волосы.

Вызвали доктора, придворного адвоката, специалиста по кожным болезням, но все трое развели руками и сказали, что ничем не могут помочь.

— Вам придется с этим смириться, — заявили они королю.

— Мне? Смириться? С лягушачьей головой? Никогда! — разбушевался король.

— Может, попробуем сделать ее чуточку покрасивей, — робко предложила королева. — Парик и пудра порою творят чудеса.

За дело взялись шесть придворных парикмахеров. На зеленую лысую голову принцессы надели парик. Ее зеленое лицо заштукатурили десятью слоями белой пудры и начали красить в красный цвет рот, что оказалось не так-то просто: пришлось извести целый тюбик помады, потому что рот у лягушек, как известно, очень большой. А когда все было закончено, принцессе поднесли зеркало.

Принцесса глянула в него и вскрикнула от отвращения. Стало во много раз противней, чем было. Она сделалась похожей на самого противного клоуна в мире.

— Все же лучше, чем быть зеленой, — успокаивала королева, но принцесса оттолкнула ее и бросилась в свою комнату, где смыла с лица всю краску и сорвала с головы парик. Потом через черный ход она выбежала из дворца.

— С кем ты разговаривал? — спросила она конюха.

— С королем лягушек, — пролепетал конюх. — Его зовут Кикворст. У вас возле пасти еще осталось немного краски.

Принцесса грустно взглянула на него.

— Ой, пардон, возле рта, — покраснел от смущения конюх, но ее уже и след простыл. Принцесса прибежала к пруду, склонилась над водой и позвала:

— Кикворст!

Но никто не отозвался. Лягушки спрятались, а вместе с ними — и их король.

— Верни мне мое лицо, Кикворст, миленький, — молила принцесса, но ответом ей была тишина.

— Преврати уж тогда меня целиком в лягушку, — рыдала принцесса, но ответом ей была тишина.

Долго плакала она на берегу, но пруд молчал, словно заговоренный, и от того, что вода была ровной, как стекло, она могла теперь вволю любоваться своим отражением: огромной, мерзкой, зеленой лягушачьей физиономией.

Обреченно вздохнув, она наконец поднялась с колен и побрела куда глаза глядят. Ей не хотелось возвращаться домой, и поэтому она шла-шла-шла, пока не пришла в какой-то незнакомый город. Там она заглянула в булочную, надеясь попросить кусочек хлеба, но булочник шарахнулся от нее, а его жена схватилась за мухобойку, собираясь прогнать ее прочь от порога.

— Вам случайно не нужна служанка на самую грязную работу? — спросила принцесса.

— Благодарю покорно, — скривилась жена булочника. — Еще мне не хватало лягушек на кухне. Вон пошла отсюда!

Все гнали бедную принцессу-лягушку, да и вид у нее, к слову сказать, стал хуже некуда: ее туфельки сносились, а платье превратилось в грязные лохмотья. В конце концов добрела она до соседнего королевства и у черного входа во дворец спросила, не найдется ли для нее какой-нибудь работы.

— Мне годится любая, — сказала она. — Я могла бы возить навоз или вязать шерстяные чулки в темном закоулке.

— Послушай, девушка-лягушка, — ответил ей придворный, ведавший слугами, — у нас тут нет навоза, и мы не носим шерстяных чулок. Весьма сожалею, до свиданья.

Принцесса печально вздохнула и пошла прочь, но придворный вдруг снова окликнул ее и зашептал на ухо:

— Подожди, кажется, я кое-что для тебя придумал. Наш принц — слепой, и ему целый день нужно читать. У тебя милый голосок, и он тебя не увидит, так что давай — сперва в душ, а потом за чтение.

Так и стала наша принцесса читать книжки принцу. Он коротал время в башне — в комнате, доверху заставленной книжными полками со сказками, и он просил читать их одну за другой.

Принцесса читала так замечательно, а голосок ее был так мил, что вскоре принц решительно не мог без нее обходиться. Она даже ела с ним за одним столом и спала в комнатке, расположенной рядом с его спальней.

— Ты так мила, жаль только, что я тебя не вижу, — все время повторял принц, и тогда замолкала и съеживалась от его слов отвратительная принцесса-лягушка.

Как-то раз, когда они читали очередную книжку, за окном послышался ужасный шум.

— Что там происходит? — спросил принц.

Принцесса выглянула на улицу и со смехом воскликнула:

— Вот это да! Там ссорятся две придворные дамы. Они дерут друг друга за уши и таскают за волосы.

— Как жалко, что я не могу этого видеть, — расстроился принц. Он чуть не плакал от досады, что с ним случалось крайне редко.

Принцессе самой до слез стало жалко бедного принца, но тут ей в голову пришла одна мысль, и она попросила принца отпустить ее на два дня.

— Два дня? — воскликнул принц. — Я должен провести без тебя целых два дня?

— Когда я вернусь, я буду читать тебе еще лучше, чем прежде, — пообещала принцесса.

Она попрощалась с принцем и отправилась в свое королевство, а там в лесу отыскала заросший кувшинками пруд.

— Кикворст! — позвала она.

— К вашим услугам! — откликнулся Кикворст, и вот он собственной персоной покачивался на большом листе.

— Ты, конечно, пришла просить меня, чтобы я снова сделал тебя красивой? — спросил он.

— Нет-нет, — поспешила ответить принцесса. — Я же знаю, что ты этого не сделаешь. Я пришла просить за слепого принца, который живет в соседнем королевстве. Ты можешь сделать так, чтобы он прозрел?

— Ква-ква, — задумался Кикворст. — Сделать это для меня пара пустяков, но ты-то сама понимаешь, чем это для тебя обернется? Он увидит тебя и до смерти испугается. Он прогонит тебя прочь.

— Я уже думала об этом, — вздохнула принцесса. — Будь что будет.

— Как знаешь, — сказал Кикворст. — Возвращайся к своему принцу. Оценишь мои способности.

Вне себя от радости принцесса побежала назад. При входе во дворец стоял лакей, кричавший во все горло:

— Чудо! Случилось чудо! Наш принц прозрел!

— Где он? — спросила принцесса.

— Он гуляет в саду, — ответил лакей. — Он разглядывает всех людей, животных, любуется цветами. А в настоящий момент он наблюдает ссору придворных дам, которые опять дерутся.

— Отлично, — сказала принцесса. По винтовой лесенке она поднялась наверх, в свою круглую комнатку, и стала увязывать немногочисленные пожитки в клетчатый платок. Быстро управившись с этим, она хотела тихонько спуститься вниз и незаметно исчезнуть, но путь ей преградил камердинер.

— Тебя незамедлительно желает видеть принц, — сказал он.

— О! — только и смогла произнести несчастная девушка.

— Он в своей комнате. — Камердинер подозрительно оглядел ее. — Он требует тебя немедленно.

— Хорошо, — покорилась принцесса. Она беспомощно огляделась по сторонам, будто искала лазейку, сквозь которую можно было бы выскользнуть, но тщетно — увы, ничего не поделаешь, и принцесса сняла с окна тюлевую занавеску и накинула ее на лицо. Так и пошла к принцу.

— Вот и ты наконец, — сказал принц. — Почему у тебя на голове занавеска?

— Я всегда так хожу, — сказала принцесса.

— Убери ее, — попросил принц.

— Нет, — ответила она.

— Я так хочу, — повысил голос принц.

И принцесса поняла, что ей не отвертеться. Она взяла кончик занавески и медленно стащила ее со своей головы. Крепко зажмурившись, она затаила дыхание. Целую вечность ничего не происходило. В комнате было тихо-тихо. И вот наконец принц вздохнул и сказал:

— Я и вообразить тебя такой не мог!

— Конечно, я понимаю, — печально ответила принцесса.

— Взгляни же на меня, — велел принц.

Принцесса открыла глаза. Сияющий принц смотрел на нее с глубоким восхищением.

— Ты гораздо красивее, чем я думал, — сказал он.

— Не надо надо мной издеваться, — прошептала принцесса. — У меня лицо лягушки.

— Ты что, в самом деле так считаешь? — рассмеялся принц. — Посмотри тогда в зеркало.

И она взглянула в зеркальце, которое протянул ей принц. К ее великому изумлению, к ней вернулся прежний облик. Она была такой же красивой, только стала, пожалуй, чуточку милей. Принцесса поняла, что все это сделал Кикворст.

На той же неделе она вышла замуж за принца, и они отправились к ее родителям, которые, сами понимаете, рыдали от счастья. В обоих королевствах закатили невероятный праздник и отгрохали такой концерт, что участвовали в нем тысяча трубачей! Но принц с принцессой были далеко и слушали другой — куда более восхитительный концерт. Взявшись за руки, они сидели на берегу пруда и слушали пение лягушек.

— Тут и сказке конец, — сказал Кикворст.