В час, когда взошла луна, риэлторы настигли Бекке.

Лунный свет падал на развалины часовенки, некогда поставленной не монахами, но сентиментальной братвой, отражался от желтых как тыква, с иссиня-черными тенями, стен. В белесом тумане, затопившем даже вершины сопок, возвышались виселицы. Тела висельников, длинные, худые, обглоданные, были фиолетового цвета и слегка покачивались. Ступни их едва касались поверхности тумана. Должники, с горечью подумал Бекке и отвернулся.

Он чувствовал, что тут не место для встречи с теми, кто преследовал его, но иного варианта не видел. Придется драться здесь — в скрипящей тишине виселичных столбов, среди желтых стен и фиолетовых трупов. Бекке с усилием вдохнул. Воздух был сырой и холодновато-упругий, он словно протекал сквозь легкие вниз, почти не насыщая кровь кислородом.

Удушье.

Знакомое ощущение, когда они рядом.

Они выступили из тумана и застыли — все как один высокие, похожие на каменных истуканов, оставленных здесь далекими якутскими предками Бекке. Абаасы, подумал Бекке. Потом подумал другое: сволочи, как вы меня достали.

Прошла минута, пять. Они стояли в тех же самых позах, не шевельнув за все время ни единым мускулом. Люди так стоять не могут, но Бекке и не ожидал от них ничего человеческого. Идеальные хищники. Железные великаны. Твари. Социопаты, охотящиеся стаей — на этот раз. Бекке должно быть лестно.

Но лестно не было.

Было страшно.

— Вот он куда схоронился, — прозвучал грубый насмешливый голос. — Начинайте, братья, ибо наше право насытится горячей кровью, требухой и костным мозгом… Ибо сказано нам: не ешь брата своего, а ешь ближнего своего, ибо он не одна кровь тебе, а душой на тебя не обижен будет. И потому на языке сладок.

— Оставьте меня в покое, — сказал Бекке, обращаясь к неподвижным фигурам. Сердце билось так, словно его уже засунули в стеклянную банку. Бекке почувствовал тошноту и головокружение. — Или… или будет хуже.

Голос потусторонний, слабый. Словно полумертвый кролик, застывший в лучах фар. А ты и есть кролик, подумал Бекке отрешенно, поднял обрез. Он сделал его сам — из двустволки. Отпилил кусок приклада, чтобы осталась короткая рукоять; ножовкой по металлу укоротил стволы; затем вытащил из патронов дробь, сыпанул гвоздей, и — последний штрих — вставил в каждый патрон по серебряной сережке. Из женского уха, мертвого уха…

Из бледного мертвого уха.

За тебя, Маня. Бекке выпрямился. За тебя, Володька. Скрывать оружие бесполезно, они все видят. Он умрет среди этих желтых стен. Впрочем, надежда всегда есть. Это самое мучительное.

Именно благодаря надежде Володька оставался в живых, когда с него пластами срезали мясо — на мать-их-роллы. Роллы! Тоже мне японцы выискались. Бекке против воли вспомнил бар на привокзальной площади. Как он называется? «ВЫ-СУШИ». Популярное в городе местечко.

В тонкие пластинки сырого мяса заворачивают вареный рис, пропитанный яблочным уксусом, в середку втыкают огурец или авокадо. Занят этим повар в заляпанном кровью переднике, пахнущий рыбой, с медицинской книжкой, купленной на рынке. Руки у него грязные, улыбка насмешливая. Бекке почувствовал приступ ненависти.

Сколько им задолжал Володька?

Килограмм? Два? Три?

Или — десять?

Он, видимо, приходил туда каждый день — топал пешком от Птицефабрики до Автовокзала, а это километра три через сосновую рощу и железнодорожные пути. В конце концов, Володька так ослабел, что вынужден был дожидаться «семерки», которая ходила раз в час и всегда опаздывала. Однажды Бекке ехал по делам и увидел старого приятеля, бредущего по улице. Притормозил, открыл дверцу белой «японки». Давай подброшу, — сказал Бекке, — тебе куда? И отшатнулся, когда Володька поднял глаза.

Бекке тогда не спросил, почему друг неловко держит левую руку и не опирается спиной на сиденье. Спасибо, сказал тот. Очень выручил.

Не за что, сказал Бекке. Володя, ты болен? На тебе лица нет.

Володька слабо улыбнулся:

— Пока еще есть.

Тогда Бекке не понял, что означает эта фраза. Позже, когда с Маней случилось несчастье, и онкологи умыли руки, он понял. И пришел к бывшему другу. Володька сидел на продавленном диване и смотрел телевизор. Голубые отсветы экрана ложились на изможденное лицо старика, только отдаленно напоминавшего прежнего Володьку.

Вместо слегка полноватого крепыша на Бекке смотрел скелет.

— Все очень просто, — сказал скелет. — Ты заключаешь договор. Твоя плоть в обмен на их помощь. Цену назначают они. Два килограмма… тридцать килограммов. Всегда по-разному. Понимаешь?

И еще скелет сказал:

— Не связывайся с ними.

Бекке объяснил, что другого выхода не видит. Иначе Маня… а это все, что у меня есть…

Скелет пожал плечами: да, это все что у тебя есть. Поэтому этим так легко с нами.

— Они называют себя «риэлторы», — сказал Володька. — Потому что занимаются недвижимостью. То есть, нами, людьми. Ха-ха. Понимаешь?

— Но… — Бекке помедлил. — Люди же — двигаются?

Скелет вздохнул.

— Это временно.

— А они?

Володька помедлил.

— А они… им что, они вечные.

«Допустим, двести килограммов мяса. Столько у тебя нет, поэтому ты берешь у них кредит — они называют это „ипотекой“. Какая ирония. Они помогут твоей жене, кому угодно, хоть господу богу, если тому понадобится воскресить сына. Для них нет неизлечимых. Расчет простой. Неужели тебе жалко сколько-то своей плоти ради спасения любимого человека? Нет? Вот видишь».

И вот они двинулись к нему. Наконец-то. Теперь боятся некогда. Бекке вскинул обрез, взвел курки. Риэлторы ускорились. Были они в деловых костюмах, словно только что вышли из офиса — прогуляться в развалинах и под луной.

Бекке прицелился в тень, взял упреждение… нажал на спуск. Б-бах!

Вспышка. Руку дернуло. В ушах зазвенело. На несколько мгновений Бекке ослеп и оглох.

Б-бах!

Попал, нет?

Он повернулся и побежал, почти ничего не видя. Желтые стены качались вокруг него, накатывали, норовили свалить — тошнотворные, резкие. Еще немного поживу, думал Бекке… еще чуть-чуть… еще немного…

В следующее мгновение его сбили с ног. Он повалился в белесый мягкий туман, ударился животом о твердую землю. На мгновение потерял сознание.

— Серебром, урод, зарядил, — услышал он голос над головой, когда очнулся. — Смотри, руку задел… во, пальцы посинели.

Чтоб они у тебя совсем отвалились, подумал Бекке со злостью.

Его подняли и поставили на ноги. Проклятье! Он поморгал. На Бекке смотрел бледный, с белесыми ресницами, представитель банка плоти.

— Сергеев Андрей Иванович, известный как Бекке, — зачитал представитель с бумаги. — Рак поджелудочной, опухоль, метастазы в кишечник… ага, ага. Ожидаемый срок жизни пациента — два месяца. Оформлена ипотека на период… Смерть пациента в результате врачебной ошибки… Сергеева Мария, свидетельство о смерти… понятно. Сожалею, но это не наша вина. — Он посмотрел на Бекке. — Это обстоятельства, не зависящие от банка. Возвращаясь к сути… На данный момент просрочены платежи за шесть месяцев. Ваш долг на сегодняшний день составляет четыре килограмма двести граммов. Многовато, не находите? Что будем делать, Бекке Иванович?

Голос его был тихий и негромкий.

— Ничего я вам не должен, твари проклятые! — крикнул Бекке. Но ожидаемой ярости в словах не было, только обреченность.

— Ошибаетесь, — сказал представитель. — Увы, очень сильно ошибаетесь.

Он захлопнул папку, несколько секунд смотрел на Бекке. Тому даже показалось, что в глазах представителя банка мелькнуло сочувствие. Затем представитель кивнул риэлторам.

— Мясники! — хотел крикнуть Бекке, но в горле пересохло.

— Это всего лишь наша работа, — сказал риэлтор.

Доктор Кривоглазов поправил пенсне.

— Мы имеем дело с неизвестной, зловредной мутацией. Что ж, а ведь о чем-то таком предупреждали нас мудрые предки… Фольклор — штука не столь энциклопедичная, как Большой медицинский справочник, но ведь не на пустом же месте родились эти ужасные истории, которыми можно пугать детей, не так ли, коллеги?

Коллеги в ужасе отпрянули. Из-под девственно чистой, белоснежной простыни раздался мощный всхрап, кожаные ремни жалобно скрипнули, с выставочного стола свесилась костлявая, безобразная рука с коряво наколотым восходящим солнцем, и помещение заполнил визг молоденькой ассистентки.

Зло решило выйти на свободу и немного пошалить.

Я вас всех вижу, я знаю, что вы там. Я помню этого противного старикана с ужасной светящейся кожей… Я расскажу обо всем, обо всех, я, последний выживший, я, тот-кто-не-сдался, я последний островок разума и порядка в перевернувшемся мире.

Я хочу только одного: чтобы моя гибель не стала напрасной.

Когда такие, как я, вернутся, я уверен, что они вернутся, они найдут мои записи, построят мне памятники и приведут к нему детей. Пусть даже я и стал проводником Зла в этот не самый худший из миров.

— Дядя Валера, а когда «городские» умирают? То есть, если их не убить, они ведь рано или поздно, должны сдохнуть?

— Гм… хорошие у тебя вопросы, Авка. Но сложные. Этого никто не знает. По виду, они уже мертвы. Но раз бегают, хавают и, скорее всего, думают, они живые. Как люди мертвы, но как зомби еще как живы. Наверное, когда кости изнашиваются, вот тогда и зомбячий капут наступает. Но, мы то не дадим им дойти до такого состояния, а малыш? Пятьсот монет за пару тухлых ушей, плохой фактор для долголетия зомбишвили, кхе-кхе.

— Угу. Но, значит, и самые первые могут сейчас быть живыми?

— Могут, конечно. Хотя, первые были совсем тупыми, так что, это вряд ли. Что за странные вопросы, а, Авксентий-ботур? Нервничаешь что ли? Не держись за прутья, могут царапнуть. А тогда что? Правильно — я тебе башку отстрелю, с них уши отстригу, и в заготконтору сдам.

Эта история произошла со мной больше десяти лет назад, и я осознаю, что только чудом осталась жива. Я не склонна к фатализму, но все же произошедшее со мной настраивает на определенный лад. После того случая я уехала из Якутска, я давно живу в другом городе, но до сих пор хожу с оглядкой: не притаился ли кто за моей спиной. Ложась спать, по всему дому включаю свет и телевизор — его мерный шум успокаивает, и я потихоньку засыпаю. Но иногда просыпаюсь с дикими криками, и еще долго потом не могу успокоиться, лежу до утра с открытыми глазами перед работающим телевизором, но не вижу, что он показывает, и не слышу, о чем он говорит.

Шизофреничка — скажете вы. Наверное — соглашусь с вами я.

Все произошло в тот год, когда я закончила университет. Диплом уже был у меня на руках, работу я нашла — устроилась преподавателем в одну из школ города, дело оставалось за жильем. Этот вопрос был для меня очень болезненным, потому что приходилось ютиться у родственников. Их вечно недовольные косые взгляды, а также откровенные намеки на то, что пора бы уже освободить старенькую раскладушку, занозой сидели у меня в сердце. С финансами же было туго. Собственно говоря, я рассчитывала снять угол за наименьшую плату, за какую только найду в Якутске. Конечно, смешно было надеяться снять на таких условиях дворец, но все же я хотела снять приличное жилье, пусть и неблагоустроенное. Помыкавшись по разным адресам, я поняла, что это будет совсем непросто, поскольку за маленькие деньги и варианты предлагались совершенно неприемлемые. Одна из сдаваемых комнатушек была сверху донизу усеяна капельками засохшей крови. «Здесь драка была, человека убили, а отмывать у меня времени нету» — простодушно пояснила хозяйка. Надо ли говорить, что после ее слов у меня пропала всякая охота даже близко подходить к этому жилью. Хозяйкой другой частично благоустроенной квартиры оказалась истеричная женщина с исключительно противным приторным голоском. Она сдавала свое жилье, жить собиралась по соседству, и при этом держать у меня всех своих питомцев: здоровенную псину, сиамскую кошку, пару попугаев и хомяка впридачу. Зачем ей это было нужно? Одному Господу ведомо. Она вцепилась в меня мертвой хваткой, всячески рекламируя свою квартиру и домашних животных, и спастись мне удалось только после того, как я клятвенно пообещала сегодня же вернуться с авансом и мысленно послала ее к черту.

Конечно, можно было снять жилье вместе с другим человеком, поделив расходы пополам. Но здесь была загвоздка. Дело в том, что я довольно нелюдимая особа, из тех, что называют интровертами, и мне очень непросто находить общий язык с незнакомыми людьми. А уж мысль о том, что нужно будет с кем-то делить личное пространство вне работы, просто-напросто приводила меня в ужас. Так что этот вариант я отмела сразу.

В общем, картина складывалась печальная, и я даже всерьез подумывала о переезде на свою малую родину, но как-то все не решалась пойти и купить билет. С работой там было туго, да и не хотелось уезжать из города в деревню. И вдруг, совершенно неожиданно позвонил какой-то старинный знакомый (не припомню сейчас даже его имени) и сообщил, что его дальний родственник желает за совершенно символическую плату сдать жилье. Квартира в деревянном доме, благоустроенная, район, правда, не ближний свет, но зато транспортная схема неплохая. В общем, идея мне понравилась, мы договорились, что я приеду и посмотрю. В радостном угаре мне даже не показалось странным, что приехать на осмотр квартиры нужно было довольно поздно — не раньше десяти часов вечера. Я беспечно решила, что мало ли как бывает, может, человек работает допоздна.

На следующий день, сев на последнюю «двойку», я поехала осматривать свое будущее жилье. В мечтах я уже туда заселилась и обустроила все по своему вкусу, и, поглощенная приятными мыслями, чуть не проехала свою остановку. Выскочив из тронувшегося автобуса, я побрела в поисках нужного адреса.

Был холодный, тоскливый осенний вечер. Резкий ветер с крупинками снега обещал скорую зиму. Уже стемнело. Я сбилась с пути и в поисках нужного адреса проплутала целый час. И чем дольше я бродила мимо двухэтажных деревяшек, тем сильнее у меня возникало ощущение нереальности происходящего: дома мрачными серыми грудами возвышались по обеим сторонам дороги, оплетенные узловатыми трубами канализации. Улица была пустынна, и мне стало казаться, что я нахожусь в абсолютно безлюдном иррациональном пространстве.

Наконец, найдя нужный дом, я вошла в пахнущий плесенью темный подъезд. Наугад посчитав двери, попыталась нашарить кнопку звонка, но не смогла, и постучалась. Тишина. Мне стало жутковато, и я уже почти решила уйти, но острая нужда в жилье в преддверии приближающейся лютой зимы заставила меня остаться. Вдруг дверь медленно отворилась, приоткрыв разверстую пасть квартиры. Вероятно, внутри горели свечи, их неяркий свет отражался на стенах, отбрасывая причудливые тени. Так-так-так — неестественно громко тикали часы где-то в глубине. Поразительно, но именно этот мерный перестук странным образом меня успокоил, и я решилась войти. С порога я крикнула: «Здравствуйте! Есть тут кто-нибудь? Я по поводу квартиры» и прислушалась.

— Проходите сюда. На темноту не обращайте внимания, свет будет завтра, — мягко и несколько невнятно произнес глуховатый голос.

В небольшой комнате на столе горело сразу несколько свечей, и в их колышущемся неверном свете я попыталась разглядеть хозяина жилища. Игра света и тени резко очертила скулы бледного худощавого лица, глаза казались темными провалами, было что-то в этом лице пугающим и манящим одновременно. В полном молчании мы просидели около минуты. От затянувшейся игры в молчанку мне стало не по себе, и я резко спросила:

— Когда я смогу въехать в квартиру?

Помолчав и пристально вглядевшись мне в лицо, хозяин ответил:

— Да хоть сейчас.

Я немного растерялась, честно говоря, не ожидала такого стремительного развития событий.

— А как же с оплатой?

— Оплата не играет большой роли. Видите ли, я уезжаю далеко и надолго, и мне хотелось бы, чтобы за квартирой как следует присмотрели во время моего отсутствия.

— А когда вы уезжаете? — спросила я, чтобы выиграть время на размышление и поддержать разговор.

— Уже совсем скоро, — ответил мой странный собеседник и добавил: — не хочется выглядеть негостеприимным хозяином, поэтому прошу вас — располагайтесь как дома.

Он говорил тихо, чуть шепелявил и как будто слегка причмокивал. В другой ситуации это показалось бы мне забавным, но не сейчас. От звуков его мягкого глуховатого голоса, его манеры произносить слова, сердце у меня подпрыгивало и проваливалось в живот.

— Д-да нет, спасибо, я, наверно, поеду, — выдавила я, мысленно проклиная себя, на чем свет стоит.

— Я не настаиваю, — собеседник помолчал, потом вкрадчиво добавил: — уже очень поздно, молодой девушке не следует так поздно ходить одной. Район здесь опасный, мало ли что может случиться ночью. Оставайтесь — переночуете, освоитесь, заодно прикинете, захотите ли вы остаться дальше. Тем более что я уже ухожу. А с оплатой мы решим позже.

Я заколебалась. Этот человек определенно внушал мне страх, хотя я не смогла бы в тот момент внятно себе объяснить, чем этот страх вызван. Но уходить из тепла и относительной безопасности обратно в промозглую осеннюю ночь совсем не хотелось: я ужасно устала в тот день. И, поддавшись минутной слабости, я согласилась остаться и переночевать.

После того, как согласие на ночевку было получено, мой странный собеседник встал и пошел к входной двери; при нем не было совсем никакого багажа, ни одной даже малюсенькой сумочки. Возле двери он остановился, повернулся ко мне и улыбнулся, нет — оскалился, вышел и абсолютно неслышно притворил за собой дверь.

— А ключи? Ключи?? — я кинулась следом, запнулась о порожек комнаты, вскочила и рывком распахнула входную дверь. В подъезде было тихо, никто не отозвался на мой отчаянный зов. Вернувшись, я в изнеможении опустилась на диванчик, стоявший в углу комнаты, усталость взяла верх и я, кажется, ненадолго задремала.

«Бом, бом, бом» — гулко пробили часы над головой, я в ужасе подскочила, продирая глаза и оглядываясь по сторонам: где я, где? И в ту же секунду вспомнила — где нахожусь и зачем я здесь; и, раз уж осталась, решила обойти квартиру и осмотреться. Попутно похвалила себя за то, что взяла мощный карманный фонарик, ведь возвращаться думала в кромешной темноте. Из сумки вместе с фонариком выпала свежая «Вечерка». «Здорово — подумалось мне, — будет, с чем время скоротать».

Квартирка оказалась небольшой, если не сказать маленькой: всего-то крошечная прихожая, комнатка, где меня принимал хозяин (ее я оставила на потом), неуютная, грязноватая кухня. По всему было видно, что здесь живет одинокий холостяк. Ванную с туалетом я обследовала в последнюю очередь. Унитаз немного протекал, в тишине квартиры отчетливо слышалось занудное кап-кап-кап, и я решила, что придется за свой счет вызывать сантехника, а то с такой колыбельной засыпать буду долго и мучительно. Дверь в ванную комнату была исполосована длинными и свежими царапинами. Приглядевшись, я решила, что у хозяина был кот: видно, долго просился в туалет, бедняга. Мысленно пожалев животное, я распахнула дверь в ванную комнату, осветила ее фонарем, и крик застрял у меня в горле: посреди ванной на толстой округлой балке болтался обрывок веревки. Мне стало жутковато, и я поспешила вернуться обратно в комнату, где, по крайней мере, уютно горели свечи. И в комнате в первую же секунду мой взгляд натолкнулся на какой-то белый прямоугольник на стене. Подойдя ближе, я поняла, что это занавешенное куском материи зеркало! Свечи на столе перестали казаться мне уютными, и едва придя в себя от увиденного, я схватила сумку: моим побуждением было бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят, пусть в холодную и темную ночь, но к людям, к живым людям! Но не тут-то было — входная дверь не поддавалась моим усилиям открыть ее. Я бешено заколотила в нее руками и ногами, но через некоторое время поняла, что через дверь мне не выбраться. Но кто и когда успел закрыть ее? Это осталось для меня загадкой. В панике проскользнула мысль выбраться через окно — ведь квартира находилась на первом этаже. Я стала истерично открывать рамы, и они поддались на удивление легко. Но каково же было мое разочарование, когда вместо освежающего ночного воздуха руки натолкнулись на холодные, шершавые доски — окно было заколочено с той стороны! В отчаянии я добралась до диванчика, залезла на него с ногами и принялась колотить в стену. Ведь должны же быть здесь хоть какие-то соседи! Тишина была мне ответом.

Устав и охрипнув от крика, я огляделась вокруг: комната за время моих отчаянных и бесплодных попыток выбраться наружу уменьшилась в размерах, потолок надвинулся на меня, воздух стал спертым, и в нем явственно чувствовался тяжелый, сладковатый запах. Свечи на столе теперь не были просто свечами — они скорбно горели, словно крошечные погребальные костерки. Каким-то шестым чувством я поняла, что нахожусь уже не квартире, а в склепе. На полу валялась оброненная мною газета, машинально подняв ее, на раскрытой странице я увидела знакомое лицо. Текст под фотографией гласил:

Я несколько секунд мучительно соображала, где могла видеть это лицо. И когда, наконец, поняла, у меня резко перехватило дыхание, как будто кто-то подошел и играючи дал под дых: это был хозяин квартиры. Сомнений быть не могло, я ясно и четко видела перед собой его лицо. И вдруг — или это показалось моему воспаленному воображению — фотография мне улыбнулась. Совсем чуть-чуть, краешками губ. Я рывком отбросила газету куда-то в угол.

В этот момент донеслось негромкое покашливание — сердце сделало очередной кульбит. Это оказалось всего-навсего радио, стоящее в углу комнаты на тумбочке. Вперемешку с хрипами и вздохами, далекий и слегка надтреснутый голос произнес: Минуточку, минуточку внимания! Всем-всем-всем!

Эти идиотские стишки все повторялись и повторялись, постепенно увеличивая темп, и вот уже голос не произносил, а, задыхаясь и хрипя, надрывно кричал, прорываясь через треск и помехи, затем внезапно оборвался, так же, как и начался. Повисла давящая, могильная тишина. Уже не было слышно ни часов, спасительно тикавших раньше, ни даже протекающего унитаза. Ровным счетом ни-че-го.

Деваться мне было некуда, и я устроилась на единственном относительно безопасном островке — на диванчике. Я долго просидела, стиснув коленями руки и вслушиваясь в оглушительную тишину вокруг. Дышать становилось все труднее. Время тянулось омерзительно долго, я устала ждать самого худшего, что было уготовано мне в этой квартире. Но ничего не происходило. И незаметно для себя я впала в состояние, которое именуют «баттаты» — пограничное состояние между сном и бодрствованием, когда лежишь и не можешь пошевелить ни единой частью тела, как бы дремлешь, но при этом все видишь и слышишь вокруг. Мне привиделся хозяин квартиры. Он подошел ко мне, взял мою безвольную руку в свою ледяную синюшную кисть, и заговорил тем печальным и участливым тоном, каким говорил при первой встрече. Он говорил, будто продолжая давно начатый разговор: «у меня здесь остались дела, их нужно доделать. Понимаешь? А тебе придется туда, раз ты согласилась остаться здесь до рассвета. Это ведь не дом мой, это могила моя. Жди скоро гостей, прими их как следует, они очень голодны…». Последние слова потонули в звуках оглушительного хохота, кто-то прямо-таки надрывал живот, и я увидела лицо хозяина квартиры — оно стало искривляться, расплываться, рот изогнулся, смех гулом отдавался в моей голове, перекатывался диким эхом, распирал череп изнутри… в ужасе я очнулась.

Из стен, из пола, с потолка — отовсюду вылезали слепые белые черви, верные спутники тлена и смерти. Они слепо ползали по полу, по стенам, наползая друг на друга, извивались целыми клубками, кишели повсюду. Кислая рвота подкатила к горлу. А черви неумолимо подбирались к моему диванчику, и я видела, что они жутко голодны. Они рыскали в поисках пищи, и этой пищей должна была стать я. Их становилось все больше и больше, и слышать их тихий шорох было невыносимо. Забавно, как в страшные моменты жизни в голову лезут совершенно посторонние мысли. Так, я, например, вспомнила известную картину о княжне Таракановой: она в заточении в Шлиссельбургской крепости, кругом вода, княжна (а была ли она княжной — вот в чем вопрос!) забралась с ногами на нары, и к ней отовсюду лезут крысы, спасаясь от наводнения.

И тут… нет, мне просто послышалось… нет, в самом деле… в самом деле! Кто-то снаружи пытался оторвать приколоченные доски и открыть окно! Я подскочила и заорала, и зарыдала, и завизжала, в общем, трудно передать словами, что со мной стало. Весь пережитый ужас и напряжение последних часов вырвались наружу.

Снаружи послышались удивленные голоса, и кто-то крикнул:

— Манна ким баарый?

— Я здесь, я, я! Помогите мне, спасите меня! Не уходите! Вытащите меня отсюда! Пожалуйста! Не бросайте меня здесь!

Голоса смолкли, послышался треск отрываемых досок, хлынул холодный живительный воздух улицы, и серые предрассветные сумерки осторожно вползли в комнату. Я бросилась к окну, под ногами послышался отвратительный чавкающий звук. Обдирая руки о шершавые доски, я рвалась наружу. Мне помогли выбраться, и я рассмотрела своих спасителей: двое мужиков с одутловатыми, испитыми лицами, в грязных спецовках, с выраженным запахом перегара. Они явно приметили пустующую квартиру и решили сообразить на двоих, третьего почему-то не прихватили. Но эти подробности мое сознание отметило автоматически, в тот момент они для меня не играли никакой роли. Встреться с ними в другой обстановке, я, возможно, с презрением отвернула бы нос. Но тогда… это были люди, живые люди!

Они с удивлением меня разглядывали:

— Ты как здесь оказалась?

— Я приехала… снять здесь… квартиру, а там, там… — не удержавшись, я заплакала и засмеялась. Вот так, одновременно. Слезы текли по моему лицу, они существовали, жили совершенно своей отдельной от меня жизнью, я не могла их унять. И через эти слезы я смеялась мелким, истерическим смехом, не останавливаясь. Вот так — стояла перед ними, смеялась и плакала. И при этом умудрялась произносить отдельные слова.

— Э-э, да у нее истерика, — заметил один, засуетился, вытащил из-за пазухи початую бутылку водки, вопросительно глянул на товарища. «Можно» — покровительственно кивнул второй, и мне предложили хлебнуть прямо из горлышка. Что я и попыталась сделать, но меня так трясло, что я даже бутылку не смогла ухватить пальцами. Поэтому просто помотала головой, выдавив из себя «С-спасибо».

Второй мужчина, подозрительно меня разглядывая, проговорил:

— Но ведь эта квартира пустует уже несколько дней, как похоронили хозяина. Он один здесь жил с котом со своим. Кот куда-то потом подевался, не знаю куда, а хозяина на кладбище свезли. Говорят, с собой покончил, бедолага.

— Да не было там никакого кота, не было! Понимаете? А хозяин был — я с ним говорила. И радио… и черви… там черви ползают по всей квартире! — взвизгнула я и закрыла лицо руками. Мужики стали с интересом поглядывать в сторону окна.

— Ну че — может, залезем, посмотрим?

— Не ходите туда, — я сорвалась на крик, — там страшно, там что-то плохое, оно ждет того, кто туда войдет. Если пойдете — обратно не вернетесь!!

— Одьэ, эрэйдээх, совсем плохо тебе, — с этими словами первый участливый мужичонка махнул рукой в сторону дороги, — иди, балтым, может, попутка какая остановится, подбросит тебя до дома. Иди, иди, совсем на тебе лица нет.

Я не помню, как добралась тогда до дома. Эти воспоминания как будто кто-то аккуратно вырезал из моей памяти. После того я недолго оставалась в Якутске, уехала к родителям, чтобы прийти в себя и оклематься после той страшной ночи. Ни одной живой душе я не рассказывала, что со мной произошло. Все равно не поверят. Сейчас живу одна, работаю, и вроде бы все благополучно и спокойно в моей жизни, но в снах я снова и снова оказываюсь в том месте, и кошмар вновь и вновь повторяется. Выхода нет. Приглядитесь повнимательнее, и вы поймете, что живых мертвецов вокруг нас куда больше, чем нам кажется…

Шел год 1649, русские промышленники проникли во все явные и потаенные места землицы Якутской.

Кроме Якутского острога, возведены уже остроги-крепости Олекминск, Нижне-Колымск, Охотск, Зашиверск.

Атаман Петр Бекетов в году 1640 году, собрав ясак размером одиннадцать тысяч серебряных рублей, был обласкан царем. После этого, ясак достигал уже трех соболей с человека.

Стремясь найти союзников в длящейся не одно поколение междоусобной войне, якутские князья не только платили ясак, но и сами помогали казакам в походах на своих неясачных противников, зачастую скрывая, что те, на самом деле, платили ясак в русский острожек другого гарнизона.

Этими междоусобицами умело пользовались казаки, помня что, для того, чтобы властвовать, надо уметь разделять.

Всего месяц назад, три десятка казаков вышли из Ленского острога, имея цель взять аманатами детей князя Мадьыгы Теренека, который, уверениям князя Бахсыгыра, не только не платил дань русским, но и впредь не собирался.

Добирались, по льду речушки Молоды.

В дружине были только опытные казаки, ранее не раз бывавшие в битвах еще с татарами.

Когда остались считанные часы пути, Савва остановился на дневку. На недоуменные вопросы, Савва только усмехнулся, — А помнить надо, что знают они, что мы идем. Надобно показать, что намерений плохих нет у нас. Ведь платят они ясак Зашиверску.

Старый Захар подергал себя за ус.

— Знают оне, или не знают, — проворчал Захар. — Лутше бы поднажать, как раз к ночи подошли бы к усадебке. Поглядели, что да как. А ждут или не ждут, все едино всех возьмем!

— Дак, ты и пойдешь, — усмехнулся Савва. — Возьми Петруху и десяток служивых, пройдешь выше усадебки, будто к соседям идешь, к князю Бахсыгыру, а сам затаись. После вертайся обратно к князцу, да стой подолее, чтоб не вспугнуть. Как увидишь, что мы подходим, я на всякий случай сигнал дам, подходи с тылу.

Захар согласно кивнул, повернул коня и поехал к концу отряда, выискивать Петруху.

— Мама, — всполошено крича, летела девчушка сквозь зимний лес. Эхо дробилось, откликаясь на разные лады. Проваливаясь где по голень, где по колено в снег, бежали за ней казаки.

— Врешь! Не уйдешь!

Перед глазами, как наяву, крутилась картина, как коротко взвизгнула нагайка, сбив с ног, оставив кровавую мету на лице метнувшегося к казакам с батыйа наперевес любимого брата Туруйа — Дырана.

Запомнилось еще, как глухо кричала за занавесью — хаппахчы служанка матери Элени, девица по которой сохли все парни селения.

Не в добрый час отлучился отец из дому. Опасна зимняя пора Добдурги — не только пора дружеских встреч, но и пора воинских утех!

— Эге-гей, — неслось со всех сторон.

Не помня себя от страха выбежала, Туруйа из, отчего дома и помчалась в застывший лес.

Быстро темнело. Кликнув односумов, Савва спросил у Ильи, — Захар так и не пришел?

Илья, молча, кивнул.

— Захар с Петрухой поскакали за девчушкой, а казаки отстали, увлеклись…

— Тадыть ждем до утра, выставляй дозоры, заночуем у князца, кажись здесь нам рады, — усмехнулся Савва.

Несмотря на пропажу дочери князя, настроение было хорошее.

Штурм прошел без потерь, со стороны казаков.

Весьма кстати, князь Мадьыгы Теренека, буквально неделю назад ушел к соседскому князю Бахсыгыру, сватать своего сына Туренея за дочь Бахсыгыра — Маллаи.

Ночь в лесу, но все видно, снег светится, звезды мерцают словно живые, только дыхание разгоняет тишину. Сжавшись в комочек, сидит у дерева маленькая девчушка. Холодно!

Пытаясь согреться, Туруйа дышит на ладошки.

Неудержимо тянет в сон, вот только спать нельзя, идут за ней злые носатые люди, которые хотят заточить её в темницу-башню острога на берегу Лены — матушки!

Захар и Петруха, не сговариваясь, остановили коней.

— Кажись, ушла девка, — протянул Петруха.

— Ежели кажется, перекрестись, — подначил Захар.

— Можа, вертаем обратно? Пацаненка хватит, — сказал в спину Петруха.

— Да куды она денется, — уверенно сказал Захар, — чай не лето, все следы как на ладони.

— Дык стемнело!

— Да не уйдет она от нас, — оборачиваясь к Петрухе, кинул Захар. — Вон, гляди, к поляне выходит девка, лес-то редеет, а месяц полный!

— А ведь верно, — подбодрился Петруха. — Просветы видны.

Через четверть часа, казаки выбрались на опушку леса. Неожиданно поднялся ветер.

Луну, как назло закрыли тучи. Разом стемнело.

— %@%&$#@! — зло выругался Петруха.

— Помолчи, — поморщился Захар.

Впереди виднелось строение.

Подъехав к балагану, Захар ударил рукоятью нагайки по косяку.

Петруха спешился, стянул пищаль с седла. Соскочив с седла, Захар бросил повод Петрухе. Положив руку на рукоять сабли, Захар пинком распахнул дверь.

Посреди комнаты у стола стоит спиной женщина с очень длинными волосами и что-то готовила.

— Улыр-улыр улырой, куда путь держишь, дружок? — не поворачивая голову, спросила женщина вместо приветствия.

Захар хмуро оглядел скудное убранство.

— Девчушка-дуреха, медведя-шатуна испугалась, в лес убежала, ищем её, — нехотя ответил Захар.

— Улыр-улыр улырой, заночуйте у меня, муж на охоте, а до алааса не доберетесь, пурга будет, — повернувшись боком и перекладывая снедь на столе, ответила хозяйка.

Захар недоверчиво взглянул на неё, про медведя у него вырвалось случайно, уже успел обругать себя за торопливость, как там Октавий говаривал? — Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрее.

Чуть помедлив, Захар прикрыл дверь.

— Дык, девчушку не видала, говоришь? — переспросил он.

— Улыр-улыр улырой, не приметила.

Мимоходом удивившись несообразному ответу, Захар махнул рукой.

— И то, правда, кудычь на ночь то, глядя, особливо в пургу… Погодь, сейчас односума кликну, — приоткрыл дверь и позвал Петруху.

Кинув поводья на коновязь, Петруха зашел в избу, широко перекрестился на образа.

— Садитесь, ночлежники, разделите еду, — также стоя спиной, пригласила за стол девица.

Подивившись, что сразу образа не приметил, Захар толкнул Петруху к столу.

— Нас, казаков, дважды звать не надо! Один раз позовешь, хучь в раю найдем, — оскалился Петруха.

Захар недовольно нахмурился.

— Вот только, хозяйка, холодновато у тебя, — сделав вид, что не заметил недовольства Захара, сказал Петруха.

— Улыр-улыр улырой, и то правда, жених-хозяин на охоте, огонь растопить некому, — запричитала женщина.

Только сейчас Захар с удивлением заметил, что огонь вроде бы горевший в очаге погас.

— Ну, дак, мы и растопим, — продолжил Петруха, скидывая жупан. — Где дрова-то, говоришь, хозяйка?

Плотно поужинав, казаки начали устраиваться на ночлег. Петруха вышел во двор, распряг лошадей. Захар с Петрухой, бросив тулупы на длинные полати, легли.

Хозяйка задула лучину и легла на печи, Петруха толкнул Захара и шепотом спросил.

— Захарушка, не знал, что русские избы в дремучем лесу стоят. Во дворе даже овин есть.

Захар кивнул сквозь дремоту.

— Твоя, правда, грит муж на охоте…

— Кто о чем, а Захарка о своем! — с досадой кинул Петруха и, повернувшись на другой бок, уснул.

Снилась Захару Украина!

Будто зашел в шинок, кликнул мальчишку-полотера, грозно рыкнул.

— Штоф горилки! Да смотри, сосунок, сальца не забудь!

Кинул на стол шинкарю серебряный рубль, а шинкарь, паскуда, повертел его туда-сюда, да хмыкнул.

— Не знал, что старый рубака, удачу серебряную свою на олово лживое сменил.

И так обидно Захару стало, что терпеть невмогу было поклеп еврейский. Схватился за саблю, потянул, да вытащил рукоять одну!

— А-а-а, — радостно закричали вокруг, — Ещё и убивец!

Вздрогнув, Захар проснулся. Петруха как-то странно булькал во сне, будто горлом перерезанным…

А ведь верно — горлом перерезанным!

Крутанувшись через голову, Захар вытянул сабельку верную, рядом с ним лежащую, не единожды выручавшую.

Мысль первая была, — Муж вернулся, да пластовать без разбору стал гостей полуночных!

Сорвав зубами затычку, бросил на тлеющие угли камелька пороховницу свою у изголовья лежавшую.

Гулко вспыхнул порох, разом осветив скудное убранство балагана.

Не было полатей широких, да и печи русской не было. А был пол земляной, камелек трухлявый, да домовина на столе. Лежал Петруха на голом полу, а на нем сидела кикимора волосатая, c когтями в пядь длиной, рвала тело друга!

Не помня себя от ужаса, взмахнул Захар саблей, и ударил, метя кикиморе в голову, да погас порох.

Взвизгнула тварь. На удачу, авось зацеплю, крутанул саблю вкруг, сгреб в охапку Петруху и выскочил во двор.

Зло выл ветер, вторя визгу в погребальной домовине, только сейчас, холодея от ужаса, вспомнил Захар байки, которые травили казаки из дальнего дозора, дескать, в тайге дремучей встречали они домовины диковинные, где мертвяки лежат, да не простые, дескать, мертвяки, а навье зачарованное! И ни крест, ни слово святое не помогают от них!

А Захар тогда подначивать начинал, ежели так, то почему рассказчик перед ним сидит, да вино смородиновое, наливкой земляничной запивает!

Бросил Петруху поперек холки своего коня, шлепнул по крупу, взлетел на гнедого Петрухи, схватился за гриву коня и рванул прочь.

Снилось Туруйа, будто пришла к ней женщина, красоты неземной, взяла её за руки, поцеловала-понюхала, прижала к себе. Тихо говоря, напевая про себя, начала убаюкивать её, вот только слова не были похожи ни на одну колыбельную, которую пела мама. От слов этих, будто что-то горело, выгорало внутри, наполняя душу пустотой.

Туруйа вздрогнула, вспомнив вдруг страшные истории, рассказываемые у камелька зимними вечерами старухой Эбэрикээн, о мацэне — злых духах, вечно желающих живому смерти, о празднике мертвецов — вестевегабу, о неистовстве буйного празднества Арсан Дуолая — от которого раскрывались, раскалывались небеса, наполняя зимнюю ночь сиянием.

Туруйа открыла глаза. Постель, где она лежала, была из душистых веток елки и можжевельника, у дальней стены, горел огонь. Чуть приподнявшись, Туруйа огляделась. Землянка была тесной, но уютной. Стены были забраны стволиками ели, пол устилала хвоя. Рядом с кроватью стояла плошка с соком брусники, на деревянном блюде ломтями лежало мясо. Правда, ничто из вещей не наталкивало на род занятий жителя, но не трудно было догадаться, что это охотник. Кто же еще будет жить в начале зимы в землянке в глухом лесу?

Внезапно полог землянки отворился, обнажив за собой не ожидаемый зимний пейзаж, а темное пространство. Внутрь просочился черный дым, собираясь в центре землянки Полно — землянки ли? И начал обретать человекообразные черты. Составляя великана, сплошь покрытого волосами, с культяпками вместо ног. Одна рука у него заканчивалась огромным крюком, а на конце другой была человеческая голова с оскаленными зубами.

Кингир-кингир кингирдэнин, прилетел гостинец ко мне!

Гостинец дорогой от невесты-хозяйки, госпожи алааса Дюрюн!

Ух, соскучился я!

Оближу я тебя!

Будешь мостиком ты у меня!

Мостиком ко всей Срединной земле!

Несмотря на ужас, охвативший её, Туруйа с удивлением поняла, что мысли у неё текут так же вяло и неторопливо как и раньше.

— Отвечай, негодница! Какой выбор сделаешь? Все одно умерла ты уже! — загрохотало существо.

— Нет спасения у тебя. Бестолково жила, так умри достойно!

Мысли текут лениво, как облака на небе… Пушистые, белые…

И вспомнила тут Туруйа о былой жизни, которая прервалась из-за злых людей, которые как тучи темные налетели на них…

Выскочив, в чем мать родила, Савва справил малую нужду. Утренний мороз приятно холодил тело. Потянувшись, Савва нырнул в сугроб, с уханьем растер снег и зашел в дом. Служивые только начинали просыпаться — кто-то разжигал огонь в камельке, кто-то месил тесто для лепешек.

— Гей, други, — весело воскликнул Савва.

— Пора собираться до дому, до хаты, сегодня идем обратно в острог!

Хоть и знали казаки, что сегодня должны идти обратно, а все одно — радостно зашумели, предвкушая встречу с близкими.

Натянув рубаху и портки, Савва накинул зипун, схватил шапку и вышел во двор.

Подойдя ко второму дому, Савва стукнул в дверь и зашел внутрь.

— Здоровы будьте, Савва Петрович, — степенно приветствовал командира Илья.

— И ты здравствуй, — ответил Савва.

— Захар не приходил? — спросил он.

— Дык нет, — развел руками Илья.

— А здесь? — почесал затылок Савва.

— Здесь все хорошо, только… — замялся Илья.

— Ну, выкладывай, не томи, — нахмурился Савва.

— Девчушка одна, служанка княгини — начала эмэрячить… — развел руками Илья.

— А, с ума сошла?

— Вроде нет, тока заговаривается, людей пугает, пророчества всякие, опять же, до потолка — прыг, и висит на нем долго.

— Дак успокой её! Не мне тебя учить, — хохотнул Савва.

— Как её успокоить? По потолку ползает, головой аки птица сова-филин вертит. В обчем, боязно командир, — решительно подытожил Илья.

— Где только с утра успел набраться, — недовольно нахмурился он. Только подумалось, что Илья вроде пить не любитель, а в походе, тем более, где достанешь медовухи, разве что кумыса?

Тут подошел Степан, рослый мужчина в добротной кольчуге, правда, местами успевшей покрыться ржавчиной. Услышав последние слова, он гулко рассмеялся, — Айда, поглядим!

— Степан, поглядим мы сами, а ты бери людей и иди по следу Захара и Петрухи, — распорядился Савва.

— Хорошо, командир, — вся веселость сразу же слета, разом посерьезнел Степан.

— Возьми четырех казаков, — добавил Савва.

Кивком, подтвердив слова командира, Степан отправился к урасе, где остановилась на ночь большая часть отряда. Зайдя в продымленное помещение, он прищурился, высматривая казаков.

— Хлопцы, айда по коням, идем на подмогу Захару!

— Ааа, Степан, отчего ж не пойти, — зычно протянул седоусый воин, чинивший у камелька конскую упряжь, — Тока надоть Зорьку мою оставить, захромала она, далеко не пойдет. Можа, возьму Искорку — вьючную лошадь Петрухи, под седло?

— Тебе виднее, Ефим, — кашлянув, ответил Степан, — Кто это так огонь развел? Дыму напустили…

Выехав за околицу, Степан придержал своего коня и поравнялся с Ефимом.

— Как думаешь, Захар с Петрухой на князя натолкнулись, или в лесу заплутали?

— Плохо, ежели на князя. За свою кровинушку — любой взъярится. А места эти, как ни крути, дремучие. Дорога по зимнику одна. Многих можем потерять.

— Толкуешь, что не отобьемся?

— С чего бы это? Отобьемся! И не таких бивали! Но огненного зелья — мало, бронь — не у всех, из засады будут бить — многих потеряем.

— Твоя правда, — вздохнул Степан.

Немногочисленные вооруженные стычки с инородцами не всегда заканчивались бесспорной победой казаков. Несмотря на ружья, железную броню и вострые сабли — потери были ужасающими. Хорошо хоть, нрав у инородцев был не воинственным, куда им до татар и турок!

Остальные казаки, ехали чуть сзади, и оживленно разговаривали друг с другом, споря о многочисленных достоинствах немногих гулящих девок в Ленском остроге.

Когда заехали на опушку леса, Степан придержал своего коня и негромко приказал отряду остановиться.

— Делаем так, други. Митрофан — как лучший охотник, идешь по следу, я и Ефим держимся за ним. Егорка и Дормидонт — идут сбоку.

— Степан, а как же лошади? — недовольно буркнул Дормидонт, — Ноги в кровь о наст сотрут!

— А что лошади? — тут же возразил ему Ефим, — Снега мало, а Захар с Петрухой тоже, чай, не по дороге ехали.

— Дык, это они того… С наскоку! — уперся Дормидонт.

Видя, что препираться друг с другом они будут долго, Степан махнул рукой остальным и выехал вперед. Только поняв, что отстали от остальных, Ефим и Дормидонт — не доспорив друг с другом, поехали за отрядом.

Тропили по следу примерно два часа, зайдя далеко в густой ельник. Идти становилось все труднее, валежник — прикрытый снегом, грозил сломать ноги. Лошади недовольно всхрапывали, косясь на хозяев. Казаки уже давно спешились, ведя коней на поводу.

— Егорка, — задыхаясь от ходьбы в снегу, позвал молодого казака Дормидонт.

— Чего тебе, — остановился тот.

— Погодь, дай отдышаться, — опершись о ствол дерева, Дормидонт снял шапку и вытер пот со лба.

Егор остановился, схватил пригоршню снега и поднес ко рту.

— Кольчужку снять помоги, — продолжил Дормидонт, — Чую, мочи нет таскать её, стар становлюсь.

Егор только хмыкнул, доел снежок и подошел к Дормидонту. Тот уже скинул кафтан из добротного сукна и протянул Егору руки, чтобы тот, помог ему со стягиванием Дормидонтом кольчуги.

— Слышь, Дормидонт, — стянув кольчугу и положив её на седло коня, — Можа, куплю я её у тебя, али сменяю на что, — и выжидательно посмотрел на казака Егор.

— И то, правда, Егорка, — надевая кафтан, ответил казак. — Все, после этого походу, на печь, жене под бок. Стар я стал, по лесам да полям бегать.

— А сколько просишь? — беря коня за повод, спросил Егор.

— Ну, что сказать… Кольчужка добрая, двойного плетения! Её еще Михайло — кузнец сковал, почитай, лутчий кузнец по Москве — граду, — похвалился Дормидонт, складывая кольчугу в седельную сумку.

— Дык, я ж Москву — то и не видал! — воскликнул Егор.

— А ты на слово поверь! — отрезал Дормидонт.

— Да верю, верю, — покладисто ответил Егор.

— Ну, тады слушай! Приехал я как-то в Первопрестольную с самим Петром Ивановичем! Сам царь к себе пригласил! Смотрю на себя, и думу думаю, зброня — труха! Новая кольчужка надобна.

Ну и пошел я к Оружейным рядам, говорю первому купчине, так и так, к самому царю из Сибири приехал, збронь ладная нужна! А тот мне в ответ… — размахивая руками, начал Дормидонт.

— Ежели так пойдет, до вечера не обернемся, — нетерпеливо сказал Степан.

— Да след все идет и идет, — сморкаясь, ответил Митрофан. — Не могли они здесь ночью проехать, даже днем мы спешились, а уж ночью… И снег с ветвей не сбит.

— Толкую я, дело тут не чисто, — озабоченно пробасил Ефим, подойдя поближе. — Помнится мне, дело было в степях татарских, завели татаре отряд стрельцов в засаду. Те тоже по следу шли — како мы сейчас.

— Тут не степь, и нас мало, — подумав, ответствовал Степан. — Хотели бы напасть, напали бы, как только в лес зашли.

— Дык может, Захара с Петрухой леший водил, — сказал подошедший Дормидонт.

— Какой, зимой, леший! — фыркнул Митрофан. — Не знаешь — не говори! Они на Покров день на всю зиму в спячку ложатся!

— Лады, — поднял руку Степан, пресекая начинающийся спор. — Идем по следу ещё час. Потом возвращаемся обратно.

Отряд продолжил идти по следу.

Через час, Митрофан окончательно уверился, что следы подложные, о чем и сообщил Степану.

Степан почесал затылок и решил, — Была, не была, вернемся обратно! Бог не выдаст, свинья не съест, парни уж как-нибудь дадут весточку о себе, ежели еще не сложили головы в глухомани лесной.

И приказал возвращаться обратно.

Идя по поселению, Савва с Ильей тихо обсуждали захваченную добычу, аманатов, предстоящий поход до Ленского острога.

К тому времени, казаки дошли до урасы княгини, Савва поднял руку, останавливая Илью.

— Ты стой у двери, — шепотом отозвался Савва, — а я загляну в то окно, что ближе к нам.

Илья кивнул, перехватил поудобнее шестопер и подошел к двери и оглянулся на атамана.

Тот уже стоял возле окошка и прислушивался к тихим голосам, что шелестели внутри. Разглядеть, что происходит в доме, не представлялось никакой возможности, окно было забрано не слюдой, а бычьим сычугом.

Голос будто был женским, но необычно низким, слова будто выталкивались из нутра тягучей пастой.

Илья оглянулся было на атамана, и, увидев, что тот уже подошел к нему, только крепче сжал пальцы на ухватистой рукояти шестопера.

— Погодь, Илья, — положил на плечо руку Савва.

— Обождем разгонять, — и решительно потянув дверь на себя, вошел внутрь.

В тесном полумраке угадывались очертания людей слушающих бесноватую.

— Горе мне! Страшно мне! — кричала девушка.

— В незапамятно давние времена, покрытых сединой веков, что уходят дымкой вдаль, — прикрыв глаза, бормотала, раскачиваясь вперед-назад одержимая девушка.

— В медных котлах проклятой долины, что единым взглядом не окинуть, спрятался от могучего удальца, пришлого богатыря, спустившегося с грохочущих небес — Ньюргуна удальца, стремительного как молния, тать — ворующий мертвецов, злокозненный Плунтыканэлан — владелец железного крюка!

Пташечка, выпавшая из золотого гнезда, испуганно выпорхнувшая из серебряного чертога, случайно налетела-набрела на выбор роковой, тяжкий жребий достойный не всякого удальца Нижних миров, через одного — удальцам Верхних миров, и никому из Срединного мира!

Люди испуганно перешептывались. Двое казаков стояли у дверей, не зная, что делать.

Вдруг перед Ильей завертелся мир, сделалось душно и гадко, и он медленно повалился на земляной пол.

Очнулся Илья уже на свежем воздухе. Вокруг было много людей, и казаки, и инородцы. Все что-то говорили.

— Ну, Илья, вот и очухался, — заметив, что он открыл глаза, сказал атаман.

Илья непонимающе водил глазами, все еще не отойдя от шока.

— Сомлел ты там, — протягивая руку, объясним атаман.

Схватив руку атамана, Илья поднялся. В груди жгло, будто каленым железом припечатали. Расстегнув кафтан, Илья задрал рубаху, как внезапно, за плечо схватил Октавий — писец приданный отряду, для записи собранного ясака.

— Погодь, служивый. Вестимо, не знаешь ты, что под рубахой твоей крест святой светится.

Савва оглянулся на них.

— И вправду! Крест кажись не простой у Ильи. А ну сказывай, откуда такое чудо у тебя?

— Да бабка перед смертью мне его в руку положила, дескать, крест из дерева, на котором Иуда повесился, от козней нечистой силы оберег…

— Скажешь тоже, — усмехнулся Октавий, — Таких крестов в Москве — на каждом углу за копейку десяток продают.

— Погодь, те кресты из дерева на котором, будто бы, распяли Спасителя, — задумчиво рассматривая грудь Ильи, сказал Савва, — Только многовато их, ковчег впору строить…

Но тут их прервал конский топот. Прямо на них скакал казак, старавшийся удержать изо всех сил взмыленного коня.

— Ба, да это же из дозора! — воскликнул Савва.

— Атаман! Беда! — запрокидывая коню голову и поднимая его на дыбы, закричал казак.

— Что случилось?

— Никак князь возвращается! — слышалось от собравшихся вокруг инородцы.

Казак лихо спрыгнул с седла.

— Захар вернулся, Петруху привез!

Савву охватило дурное предчувствие.

— Видать…

— Атаман, Захар с ума сошел, что-то бормочет, как дите малое, а Петруха уже кончился! — перебил Савву казак.

— Где они?

— В ближнюю избу их отвели.

— Веди нас туда, — выкинув из головы странный случай с крестом, прохрипел Савва.

Маленькое помещение еле вмещало в себя так много народу, кажется, вся дружина собралась здесь. Войдя, Савва шепнул Илье, — Узнай, кто в карауле.

— Хорошо, атаман, — сказал Илья и, потянув за локоть кого-то из казаков, вышел с ним наружу.

Посередине, прямо на полу лежали два тела.

Оказывается, Захар тоже кончился, не дождавшись прихода атамана.

— Слышь, Савва, кажись, хто-то жив, — потянул за рукав седой бородач в мохнатой шапке.

Действительно, Петруха едва заметно шевелил рукой. Кто-то удивленно цокнул.

— Э, однако, — только и промолвил Савва.

Многое видали казаки, но такого — нет.

Шевеления тем временем, становились все настойчивее, теперь к противоестественному движению присоединилось и тело Захара.

Все отшатнулись.

Рядом с телами остался только Савва и Октавий.

— Атаман, он уже был холодным! — сдавленно выкрикнули из толпы.

Октавий обернулся.

В этот момент Савва заметил, что Петруха открыл глаза.

Что-то странное привлекло внимание атамана, что-то неправильное.

С неуловимой глазу быстротой, Петруха сел на корточки, огляделся.

Стоящие вкруг, оцепенело, наблюдали за ним.

Октавий подошел к сидящему Петрухе и наклонился к нему, говоря, — Такое бывает, ещё Агриппа упомянул в своем труде, о странных свойствах холода, а сейчас мы все…

Мгновенно вскинулись руки Петрухи, хватая Октавия за шею.

Рраз! Хрустнули позвонки.

Два! Тело Октавия полетело в толпу.

Три…

Но к этому моменту, опомнившийся атаман, молниеносным движением вытянув из ножен саблю, полоснул по тянущейся к нему руке нежити.

С легкостью, за которой угадываются многочасовые занятия рубкой, лезвие прорубило плоть мертвеца до кости.

Нисколько не смутясь подобным поворотом событий, тело вскинуло вторую руку, и на этот раз схватило Савву за голову.

С утробным воем подскочил к гулю седой бородач в мохнатой шапке, поднимая боевой топор.

Но навстречу ему взлетело тело Захара, с жутким хрипом вцепляясь зубами в горло бородачу.

Отбросив Савву с раздавленной как орех головой, гуль врезался в толпу, калеча и убивая остолбеневших от ужаса казаков.

Выехав из лесу, Степан первым делом обратил внимание на отсутствие конного дозора, который должен был стоять на противоположном, от острожка, берегу речушки.

— Совсем распоясались черти! — досадливо бросил он.

— Ныне молодежь совсем страх потеряла. Небось, сидят сейчас в тепле, девок щупают, да кумыс крепленый пьют, — встрял Дормидонт.

Митрофан вдруг придержал коня.

— Степан, что-то тихо вокруг, — настороженно озираясь, сказал он.

— Да, предчувствие какое-то нехорошее у меня, — поддакнул Ефим.

— Ефим, бери Егорку, и езжай вперед, — отрывисто приказал Степан.

— Домидонт, заряжай мушкет, что-то не нравится мне, что дозора нет, — добавил он.

Скинув кажущуюся расхлябанность, отряд, подобрался, как зверь к прыжку, готовясь к бою.

Причмокивая и хлопая от удовольствия себя по коленям, сидя на покрытых медвежьими шкурами нарах, князь Бахсыгыр вспоминал удивленные лица князя Мадьыгы Теренека и его дружины, когда поев — насытившись у пиршественного стола, они обнаружили, что окружены воинами Бахсыгыра.

И как потом кричал Мадьыны, дескать, подло поступил Бахсыгыр, исподтишка-обманом заманив его в ловушку.

Закончив веселиться, Бахсыгыр подумал, что не пристало соболю жаловаться на судьбу, попав в капкан охотника.

Обрадовавшись удачному сравнению, Бахсыгыр велел позвать сказителя, чтобы тот вплел его в олонхо княжеского рода.

И забыл думать об этом.

Через заснеженный лес, оскальзываясь и спотыкаясь, будто наощупь, брела человеческая фигура, прижимая к груди крест, который, казалось, светится, и тем сильнее был его свет, когда от порыва ветра склонялись ветви деревьев, создавая причудливую игру теней.

Октябрь разлился по Якутску, лужи укрылись льдом, словно одеялом, пешеходы проклинали водителей, водители проклинали осень. А осень смеялась, брызгалась грязью и дышала холодом.

Я шел домой, маленький теплый кусочек мяса, нагой и беззащитный, перепрыгивая через лужи-океаны, сходя с ума от визга автомобилей и отшатываясь от улусных варваров.

Не спавший двое суток, вконец осатаневший, я держался на кофе и хэше.

Невзрачные улусные варвары казались древними воителями во времена мира, пьющими от скуки вина и избивающими чернь вместо того, чтобы убивать воинов других племен и насиловать их женщин. Прирученными степняками они мне казались, воющими от дикой тоски.

Тоски по временам, когда все было просто и хорошо, как жевать кусок мяса и запивать его кумысом возле руин чужого аула, когда мужья убиты, богатства разграблены, а жены и дочери лапаны-перелапаны, насилованы-перенасилованы под грубый хохот, и кого зарезали, а кого увели в рабство. Вот она, жизнь.

«Херня, надо просто вырубить немного хэша», подумал я. Меня жарило, кости словно рассыпались в труху. Простудился, наверное. Я шел домой, парень в черном бодлеровском пальто, проклятый поэт, гашишин, не хватало только пятен от блевотины, запаха перегара и стихов о том, как мне хочется сорвать одежды с прелестных якутских студенток или взорвать Ил Тумен.

«Домой, мчались мысли, в логово, найти записанные на клочке бумаги волшебные цифры, и мои личные Мефистофели в который раз предложат сделку. Нет, не душу в обмен на земные наслаждения, эта тема давно устарела. Демонам больше не нужны души, мы конвертировали их в золото, золотом и расплачиваемся за удовольствия. А души они получают практически бесплатно».

Я вошел в комнату, воображая предстоящий спектакль с хлестким названием «Замутка». Моих реплик совсем немного, можно даже не заучивать — «здарова, как сам, как сала килограмм, ха-ха-ха, ясно, слышь, а есть чо, а то скучно, серые будни размазать охота, можешь намутить чего, лавэ найдется». И дальше, в зависимости от наличия или отсутствия сладких маз… Нет, не будем думать о плохом варианте, мазы есть всегда, ищущий да обрящет… Затянуться ядом, расслабиться, поспать всласть…

— Привет, Гриша! Давно не виделись!

«Ну вот, началось, покойники с того света приходят», подумал я, глядя на развалившегося в кресле мертвеца. Сид покинул Якутск несколько лет назад, выиграв кучу золота в казино. Золото открыло врата гнилого западного рая — то ли Москвы, то ли Питера, не помню. Там он осел, покутил, побуянил, влился в какую-то отмороженную группу, и они поднялись на волне увлечения хипстерством. Ебошили панк дэнс или что-то вроде этого, люди умирали на танцполах от истощения. Называлась группа «Тигр! Тигр!» по одноименному роману фантаста Альфреда Бестера.

Сид забрался на свой личный Олимп, так казалось со стороны — наверняка куча кокаина, девочек, славы, Сид был красивый чувак, сам себя в шутку называл мечтой гомосеков. А потом внезапно щелкнул ластами, причем так шикарно, что я долго отходил от смеха.

Восторгаться было чем. Рассказывали, что он зашел в одно злачное кафе, кумарный от отходняков, и до него докопался какой-то бандит верхом на синей туче. Подкалывал, куражился, поинтересовался, мол, раз ты такой крутой, весь продвинутый и задвинутый, можешь сделать вот так, яиц хватит или они у тебя отвалились от кислоты? И потушил сигарету о ладонь. Сид посмотрел на него мутным взглядом, вытащил нож и полоснул по венам. Так и помер, не откачали.

А теперь покойник сидит в моем кресле, ухмыляясь. Одетый в стиляжное панковское шмотье, волосы торчат во все стороны, нога на ногу, в руке тлеет сигарета. Только все равно выглядел нездоровым, бледный был и худой, и глаза впавшие.

«Интересно, подумал я, у мертвецов продолжают расти волосы? Вот ногти точно растут, я читал в древнескандинавских мифах. В них сказано, что Рагнарек наступит, когда достроят Нагльфар, корабль из ногтей мертвецов. Поэтому скандинавы стригли ногти своим покойникам».

— Сид, — сказал я. — Я, конечно, всегда знал, что ты не от мира сего, и что мозги у тебя набекрень, но из могилы вылезать — это слишком, согласись. Чего тебе в земле не лежится?

Я стал переодеваться, игнорируя присутствие Сида. Не важно, призрак или галлюцинация, пускай посидит, раз ему так хочется, решил я. Мы вроде дружили, значит, нападать ему незачем. Завяжу со злыми зельями, а то мертвые уже визиты наносят, совсем крыша протекла.

— Голодно, да и сваливать надо было из Питера. Накосячил я, они бы не посмотрели, что я в гробу лежу, откопали бы и кончили меня, — хмыкнул мертвец.

— Кто — они?

— Да кровососы питерские, кто еще. «Кровь вампирская на руках, в огонь беспредельную рожу», — передразнил Сид кого-то из своих недругов. — Приговорили, не разобравшись, решили крайним сделать. А он драком барыжил, ссучился, с дампирами тусил…

— Дай угадаю… Ты решил залечь на дно в Якутске, так?

Сид глубоко затянулся, выдохнул дым, потушил сигарету о ладонь, ловко метнул окурок в пепельницу на столе. А затем показал мне руку. Ожога не было. И линий тоже. Сид ухмыльнулся.

— Правильно, Гриша, ты всегда был умный пацан.

— Пошли на кухню, что ли, чай попьем, — предложил я.

— Давай, только холодный.

Бред, который несут шизофреники, вспомнилось мне, часто оказывается логически безупречным. Заговоры, интриги, мировое правительство. Вот и мой бедный мозг придумал подходящее объяснение галлюцинации. Вампир, как же. Но я ведь не конченный наркоман, так, хэш покуриваю, откуда это все? От недосыпа?

— Кстати, раз ты в вурдалаки подался, меня, надеюсь, кусать не станешь?

— Это все байки. Раз в месяц вполне хватает, да и то без смертей обходимся. Выпивать людей досуха по вампирским понятиям западло.

— Это хорошо, что ты меня кусать не станешь. Спасибо тебе за это.

— Не говори это слово, — поморщился Сид. — Западло.

— Что? Какое слово?

— Говори «благодарю». Нас спасать не надо, это дело прошлого. Сейчас в ходу другие темы.

— А-а, понял. Забавно получается. Вы прямо как блатные. Понятия, западло. Чай с сахаром, с молоком?

— Просто чай.

— Вот тут пирожные какие-то, угощайся.

Чай и еда были реальными, и ел Сид тоже вполне реалистично. «Значит, настоящий, подумал я. Что там надо делать при таком раскладе? Молиться? Крестов и икон у меня нет, чеснок в холодильнике, серебряные украшения в родительской комнате. Ох, черт…».

Я побежал в родительскую комнату, — они жили в отдельном коттедже, — вытащил шкатулку с драгоценностями, надел серебряные цепочки, кольца, браслет. Затем бросился обратно на кухню и, косясь на погибавшего от хохота Сида, вытащил из холодильника чеснок.

— Не кипи, Гриша, это тебе не поможет. Да я и не буду тебя трогать, сказал же.

— Окей, Сид, надеюсь на слово честной вампирской братвы, — сказал я, отложил чеснок и снял украшения. Я и вправду не боялся, просто не знал, что делать, и вот вспомнил фильмы и книжки.

— Был честной, да позапрошлой весной, — фыркнул Сид. — Слушай, тут такая тема. Чтобы жажду крови перебить, многие на наркоту подсаживаются. Кумары у нас слабые, ломок не бывает, главное подсесть психологически. Кто дымит, кто нюхает, кто по вене пускает, это свободно. А я тут ничего найти не могу, знакомые кто померли, кто не обрадуется. Потяни мазу за нежить, Гриша, а? Бабло есть, можем и вместе помарафонить.

— Хорошо, попытаюсь. Что изволите вырубить, сударь?

— Кислота есть? Спиды?

— Нету, а если и есть, то для своих. Я не в курсе.

— Жаль, жаль. Кокс?

— Неа, нету.

— С хмурым как?

— Гера тоже для своих, плюс блатные тариф установили — две пятьсот за чек. Это чтобы кололись меньше, как говорят, а мне думается — чтобы барыг хлопать. Кто барыжит дешевле, тот долго не живет, нарколыги быстро сдадут. В контейнер посадят, неделю подержат, пока барыга не расколется, а потом цемент в унты и на дно Лены.

— Ну и порядки у вас тут!

Сид расхохотался. Он вообще любил улыбаться и смеяться, и даже будучи мертвецом делал это искренне. И не чувствовалось ничего холодного и злодейского в его смехе, разве что клыки все портили.

— Про цемент в унты я пошутил. А насчет тарифов — так раньше было, сейчас не знаю. Я тебе с чужих слов расклад рисую, сам не в курсах, если что.

— Да чего ты так кипешишь, я тебя за слова хватать не буду. Расслабься! Хмурого не надо, не увлекаюсь опиатами. Что еще можно?

— Энергопорошки легальные, хит сезона. Кристалиусы там всякие. Я не чекал, но говорят, что от реальных спидов мало чем отличается. План можно, спайс, хэш.

— Не надо мне спайса и энергопорошков… Что за хэш?

— Гашиш.

— А-а, ишь, какой моднявый стал, блатными фразочками кидается!

— «В озере слов я нашел свою душу», — пропел я, делая бутерброды с колбасой. — Люблю словами играть. Сам меня научил. Бутерброды будешь?

— Давай, ага. И хэш вырубай тоже, раскуримся на двоих. А то, чую, скоро кровушки захочется.

Сид подмигнул мне.

— Слышь, ты мне не угрожай, а то у нас тут церквей много, небось и истребители нечисти найдутся!

— Окей, убедил, — Сид снова обнажил клыки в ухмылке.

— Ну что там у тебя, показывай… — Приемщик был недоволен, до конца смены 10 минут, а тут возни с бумагами на полчаса, не меньше.

— Да вот, кажись важный какой, ты на звезды посмотри.

— Таак, эка большая звезда… сейчас гляну…

Приемщик полез в ящик стола и достал толстый засаленный журнал.

— Ой ё! Это ж генеральские! Неужто самого Стахина притащил?

— А награда, награда-то какая?

— Погоди ты! За главного якутского мента мало не отвалят! Надо срочно сообщить наверх, давно такой крупной рыбы не было…

Испорченное было настроение приемщика поднялось, еще бы, ведь за доставку бывших руководящих чинов премия полагалась не только охотнику, но и ему, как важному звену в цепи машины по отлову зомби, официально именуемой «Комиссия по поимке инфицированных из числа руководящих лиц Республики Саха (Якутия)»…

…Никто не знает, как все началось. Кто-то винит во всем привозное мясо, которое таило в себе странную инфекцию, кто-то — проклятие духов, потревоженных на месте одной из многочисленных новостроек. Как бы то ни было, в начале лета Якутск накрыла странная и очень заразная инфекция. Она передавалась любым доступным путем — через кровь, воду, воздух. Бурно распространяясь по всем клеткам зараженного организма, инфекция в считанные часы превращая человека в существо движимое лишь одним — голодом. За какие-то полторы-две недели Якутск превратился в город смерти. По улицам бродили толпы инфицированных, выискивая новые жертвы. «Зомби» как их тут же прозвали в народе, не боялись боли, не знали сна и усталости, они были быстрыми и почти неуязвимыми. Их можно было переехать машиной, расстрелять из автоматов, как пытался местный ОМОН, но они упорно шли дальше. Со свернутыми шеями, с перебитыми ногами, они ковыляли, ползли к своей жертве. У них была одна забота — еда. Еда же пряталась по квартирам и зданиям с крепкими дверьми. Вполне естественно, что со временем голод и жажда вынуждали выживших выходить на улицы, где большинство становилось либо жертвами зараженных, либо пополняли их ряды.

Чрезвычайная заразность стала главной причиной приостановления спасательной операции с Большой земли. Потеряв одну за другой семь спасательных групп, власти заняли выжидательную позицию. Якутск оказался в блокаде. Тут и появились первые «охотники». Как выяснилось, у немногих выживших обнаружился стойкий иммунитет к заразе. Они не боялись даже прямого контакта с инфицированными. Тогда же из добровольцев и создали первый штаб охотников на зомби. Надо было выяснить, что это за инфекция, если ли способ с ней бороться или же придется выжечь весь город.

Первые пара десятков зомби, отловленные на окраинах города, в строжайшей биологической изоляции были направлены в лабораторию, обосновавшуюся недалеко от Покровска. Но даже несмотря на наличие подопытных, ученые долго не могли понять как вирус распространяется так быстро и почему, по сути живой человек не может контролировать свое тело. Оставалось непонятным и то, как зараженный продолжает двигаться к цели с несовместимыми для жизни ранами. Убить зомби можно было двумя радикальными способами — ранением в голову, разрушающим мозг, либо полным уничтожением, например, сожжением.

Вскоре выяснилось, что при соблюдении некоторых условий, зараженных можно вернуть к нормальной жизни. Оказалось, что срок жизни у инфекции короток. При достаточно долгом отсутствии пищи зараза начинала изживать себя вплоть до полного исчезновения. Требовалась примерно неделя «диеты». Исцеленные ничего не помнили о днях, проведенных будучи зараженными. Последнее, что они запомнили — помутнение в глазах. Выяснилась еще одна неприятная деталь. Из первых трех вылеченных выжил лишь один. Первый оказался с травмой внутренних органов, и как только инфекция сошла на нет, пошло внутреннее кровотечение и пациент умер. У второго при жизни был диабет, и, на второй день освобождения от инфекции у него отказало сердце — инсульт. Третий выживший и доказал, что к исцелению надо подходить с осторожностью, полностью исследовав зараженного на возможность осложнений. Радовало одно, исцеленный приобретал иммунитет к инфекции.

Первой мыслью у всех было — дождаться, когда у зомбированных несчастных кончится «пропитание» и они сами начнут отходить от страшной болезни. Если бы не одно веское НО — исцеленный тут же становился жертвой, едой для остальных зараженных. Решение было одно, попытаться спасти как можно больше людей — ловить зомби и дожидаться их исцеления в изолированных помещениях. Конечно, не обошлось без политиков и бюрократов. Только они могли принять решение спасать в первую очередь ведущих политиков, а не, скажем, детей и женщин. Так и возникла организация с неуклюжим названием «Комиссия по поимке инфицированных из числа руководящих лиц Республики Саха (Якутия)».

…По непроверенным данным, Борис Егоров, президент Республики Саха (Якутия)не успел эвакуироваться, и забаррикадировался на последнем этаже здания. Что было дальше никто, естественно, не знает. Может он выжил, может у него оказался иммунитет, может… В общем, он был одним из главных, и одним из самых «дорогих» целей охотников. Две команды уже сгинули в попытке доставить главу Республики. В третьей команде, вместо положенных пяти человек было трое. Потеряв двоих товарищей на предыдущей вылазке, они еще не успели добрать состав. Так и пошли, втроем. Главным по праву был Сергей Бравых, бывший майор-пограничник. Он был одним из первых, кто выбрался из города. Осознав, что его организм не поддается заразе, он тут же предложил себя в качестве спасателя. В его команде был еще один бывший военный. Но увы, прошлое задание по поиску живых, лишило жизни его самого. Двое оставшихся даже не служили, но, тем не менее, были крепкими парнями. Студент-физкультурник Айсен Иванов и продавец овощей, в прошлом борец, Нурдин Жафаров. Вооруженный чем попало в начале своей «карьеры», в этот раз отряд экипировали по полной. Автоматы Калашникова с укороченным стволом, пистолеты и даже гранаты. Но огнестрельное оружие в городе наводненном зомби не могло их спасти. Наоборот, звуки выстрелов только выдали бы местоположение еще живых людей. Что собственно и стало причиной гибели первых спасательных групп. Так что главным оружием охотников стали холодное оружие и тишина…

Бытыкыевы с самого начала показались мне подозрительными. Возможно из-за того, что я оказался единственным свидетелем их прибытия на нашу тихую, но уютную асфальтированную улочку. Ведь дело происходило глубокой осенней ночью. И я очень кстати пришелся со своей бессонницей, для того чтобы быть удостоенным воистину удивительного зрелища. Бытыкыевы же ужасали и восхищали до глубины души. Мало было того, что они своим ходом приехали из какой-то совершенно затерянной на кривых берегах Вилюя деревеньки Сунтарского улуса на раздолбанной до состояния полнейшей рухляди «Ниве». Так ко всему прочему к заднему бамперу чудовищного создания отечественного Автопрома были привязаны корова со свиньей.

Добрые соседи.

Которые, как и впереди шествующая машина, особой красотой не отличались. Даже наоборот. Корова была страшна как смертный грех. Или, по крайней мере, как корова смертного греха. А свинья выглядела так, как будто она этот смертный грех изнасиловала и убила. А потом и вовсе съела.

На усталом неприлично канареечного цвета багажнике несчастной «Нивы» было уложено груза как бы не больше, чем весила сама машина, вместе со всеми своими косорукими сборщиками и кривоглазыми конструкторами, явившими ее миру. Опечатанные сургучом фанерные коробки самого разнообразного калибра, мешки топорщащиеся острыми углами, рулон сена, колченогие табуреты, израненная тумбочка, прожженная насквозь столешница, какие-то перекрученные штуковины непонятного назначения и гроб. Гроб возлежал на вершине барахольного кургана с достоинством шотландского короля, павшего в жестокой сече и успевшего перед своей смертью самолично зарубить четверть вражеского войска, тем самым послужив причиной победы своего народа. И потому впечатление производил немаленькое. Но всякий восторг и ужас от увиденного мерк по сравнению с тем восторгом и ужасом который возникал при виде самих Бытыкыевых.

Из выстрадано застонавшей и ставшей, возможно на веки вечные, машины выбрался хозяин дома и отец семейства. Удивительно азиатского вида мужик. Низкорослый, круглый, с огромной сплющенной головой, с шарообразным животом, короткими ногами и толстыми руками. Просто колобок какой-то, а не человек. С плоским носом, раскосыми глазками и поистине «ханской» бородкой и усиками. При виде которых у любого человека приличного возраста и разумения вспоминался эпизод из фильма об Илье Муромце, где на фоне степи усаженной тысячью шатров Хан оглаживал свою бородку и выспренно произносил «Иду на Киев!» после чего собственно и шел к нему.

За ним из жестяного чрева «Нивы», не смогши открыть заклинившую насмерть дверь со своей стороны, выбралась его лучшая половинка. Дылда. Каланча. Башня. Верзила. Годзилла. Супруга колобка оказалась его абсолютной противоположностью. Тощая и высокая. С тонкими и длинными ногами и руками. С крохотной головкой на лебединой шее. И это было вовсе не приукрашиванием. Шеи у лебедей может и изящные, но изогнутые под углом, несовместимым у людей с таким понятием как красота. А вот личико, практически незаметное на фоне ее вертикально-гигантского тела, было очень даже не дурным. Можно сказать, красивым. Даже на мой взгляд. А ведь я не заглядываюсь на женщин по ряду естественных причин.

После всего увиденного можно было бы ожидать и выхода остального семейства. Но меня ждало разочарование. Больше никто из машины не вылез. Вместо этого госпожа Каланча отворила ворота, а хан Колобок поднатужившись и крякнув, вручную закатил погибшее славной смертью средство передвижения внутрь ограды. Как бы особо и не возмутившись полному салону пассажиров, тонне хлама на крыше и ужасным животным на привязи. И захлопнул за собой ворота.

Кстати о воротах. Ворота эти, изящные и прочные, закрывали и отворяли проход на земельный участок в двадцать пять соток размером. На доброй земле которого стояли непоколебимо трехэтажный каменный особняк со всеми благоустройствами и круглогодичной оранжереей взамен крыши, гараж на пяток дорогих автомобилей и сарай, более смахивающий на бункер, способный уберечь своих хозяев и их добро не только от непогоды, но и от атомной войны. Как минимум. Так что эта семейка хоть и выглядела на редкость убого, быть нищей не могла. Дом с участком стоил дорого. Даже очень дорого. И его бывший хозяин, соответственно являвшийся моим бывшим соседом, явно не спешил расставаться с ним. И был он мужиком деловым и жадным. Но никак не пугливым. И потому решение срочно продать дом мог принять только при виде очень большой кучи денег. И потому я посчитал Бытыкыевых представителями особо редкой, для славного города Якутска, да и для России в целом, породы эксцентричных богачей.

Это будет весело, подумал я тогда. И я не ошибся.

Веселье началось уже на следующее утро. То есть буквально через несколько часов. Не успел электронный петух моего будильника пропеть свою звонкую электронно-петушиную песню как чудовищное рычание возвестило всему нашему уютному пригородному району о том, что начинаются интересные времена. Я вскочил с лежака и выскочил на улицу. Благо мне почти и не надо было одеваться. И опять оказался свидетелем замечательного происшествия. Только на этот раз я был не единственным зрителем. Все соседи выглянули из своих домиков и двориков, не на шутку встревоженные ревом. Который кстати и не думал прекращаться вовсе. А даже усилился и обрел дополнительные нотки. Вроде человеческих взвизгов, крепкого матерка, коровьего мычания и жуткого свиного воя. Проклятая свинья-монстр вместо хрюканья или визга выла так, как не выл израненный в битве и умирающий волк Акелла, передавая власть человеческому лягушонку Маугли. Стало жутковато. Даже мне. Про соседей же и говорить нечего. Любопытные головки высовывавшиеся из-за ограды тут же стремительно исчезли. Наверное вытаскивать из сейфов и из-под диванов ружья, одновременно названивая по телефону всем службам могущим только быть заинтересованными в подобных случаях. Будь то милиция, пожарные или срочная доставка заминированной пиццы.

Я же будучи лишенным всякого оружия способного пулять на расстоянии разноначиненными снарядами, но зато вооруженный поистине кошачьим любопытством, решил разузнать подробнее об источнике рева и суеты во дворе новых соседей. И подкравшись к высоченной железной ограде с удобной смотровой щелью был полностью удовлетворен в исполнении своих низменных замыслов. Увиденное зрелище потрясло меня до глубины души.

По двору, ревя и размахивая конечностями, бестолково носился самый что ни на есть настоящий мертвец. То бишь зомби. В его современном, по-голливудски агрессивном, понимании. И был это не одурманенный при помощи магического супа-гумбо гаитянский негр с разукрашенным мелом и петушиной кровью лицом. Вовсе нет. И не внезапно озверевший от искусственно выведенного британскими учеными-дегенератами «вируса Гнева» брызжущий кровавыми соплями обыватель. Абсолютно нет.

Это был самый настоящий мертвец. Внезапно получивший возможность оказаться среди живых более чем просто неподвижным объектом и доброй памятью. В отличии от большинства киношных трупов, выдающихся от живых героев-людей только более густым гримом и меньшим гонораром, зомби Бытыкыевых выглядел куда реалистичнее. Мертвец с высохшей до барабанной крепости синюшней кожей, в прорехах которой виднелись черные мертвецкие мышцы и пожелтевшие ребра. С уродливо-угловатой башкой, увенчанной пучком совершенно седых легких как пух мертвых волос, с сифилитически провалившимся носом, усохшими до полного исчезновения ушами, с недобрыми красными и голодными огоньками в черных провалах жадных глазниц. Ну и зубами. Кривые и почерневшие обломанные пеньки, крепко-накрепко сидящие в закаменевших деснах, и способные при некотором усилии со спокойствие рвать мягкую человеческую плоть. Даже закованную в прочные джинсовые штаны и бронированную кожаную куртку. Тонкие, с огромными шарнирами суставов, руки-ноги увенчанные кривыми когтями завершали эту прекрасную картину активно-некротического великолепия.

Зомби был просто потрясающ. Настоящий, явственный, можно даже сказать сермяжный, восставший мертвец. Такого не перепутаешь с чересчур бледным, тощим и плохо одетым, пьяным парнем. У такого не спросишь сколько сейчас времени и в какую сторону надо идти, чтобы добраться до улицы Курнатовского. И даже вечером в темной подворотне будучи с компанией не очень трезвых и совсем недобрых друзей-мамбетов не попросишь прикурить или дать позвонить по сотовому телефону. Ибо даже со спины, с расстояния предельного для человеческого зрения, и быть может даже с низкоорбитальных космических станций каждому человеку становились ясны внутренние мотивы обладателя тощей фигуры.

Желание. Невероятное желание. Бесконечно вожделение утолить поистине бездонный голод. Взять и насытиться. Насытиться так, чтобы потом об этом сложили песню, или сняли фильм за шестьдесят миллионов долларов. Насытиться способом неподобающим в цивилизованном мире. А именно впиться шею, вырвать кусок сонной артерии, выхлебать горячую кровь, разорвать кожу на брюхе и набить собственное еще теплыми чужими потрохами, и на десерт, раскусив черепную коробку, жадно зачерпывая грязными ладонями горсти студенистых комков, начать лакомиться мозгами. Зомби был голоден. Голоден со хтоническим размахом. Насколько был крепок сон Ктулху, вот уже пять тысяч лет давящего храпака, настолько же был голоден и зомби. Казалось, дай ему волю, и он сожрет все население земли. И не только людишек, но вообще всю пищевую цепочку, включая и уссурийских тигров, и планктон.

Я восхищенно прищелкнул языком. Какой великолепный экземпляр. А потом пелена восхищения спала с моих глаз, и я увидел то, что категорически противопоставлялось всему вышеизложенному. Вся эпичность и красота некротического зрелища сдулась самым неподобающим образом. За хтоническим зомби гонялся круглый мужичок. Хан Колобок собственной персоной. В одной руке у хана Колобка была плошка с кашей, в другой — садомазохистский ошейник с шипами. Естественно, направленными внутрь. За ханом Колобком неслась какая-то детвора. Скорее всего, его чада рожденные в браке с Каланчой. Удивительно посредственные детишки для настолько непосредственных родителей. Таких в любой начальной школе на дюжину-десяток. Блестящие любопытные глазенки, розовые оттопыренные ушки, не замолкающие ротики, выдающие по сто «Почему?» в минуту, задорно торчащие вихры и тело казалось состоящее из одних только коленок и локтей. Детишки как детишки. Разве что ни чуточки не боящиеся голодного зомби. От одного вида которого обычный человек, вроде тяжеловооруженного спецназовца, впал бы в прострацию и стал бы дожидаться своей неаппетитной кончины. Интересненько, хмыкнул я себе под нос. И стал смотреть, как далее будут разворачиваться события.

А далее события развернулись таким вот образом. Хан Колобок сумел хитрым образом поставить неугомонному зомби подножку. И когда нежить рухнула на землю, тут же застегнул на ее шее суровый садомазохистский прибор. Зомби взвыл напоследок, как ребенок, которому обещали торт и карусели, а вместо этого отвели к зубному врачу, и угомонился. Поднялся с земли, оттряхнул запачканные лохмотья и, прихватив с собой плошку с кашей, ушел в сарай. Орущие детишки последовали за ним. А ихний папочка, ни капельки не побеспокоившись за детей, и тем более за зомби, оставленного детишкам на растерзание, удалился в особняк.

Вот это да, восхитился я увиденному зрелищу. Причем настолько, что даже не заметил, как самозабвенно начал грызть ногти. Интересно, где это я подхватил такую дурную человеческую привычку? И решил дождаться сумерек. Ибо сумерки самое подходящее время для того, чтобы одинокие мужчины могли удовлетворить свое невероятное любопытство. Что бы на этот счет не говорили прыщавые любительницы нежных вампирских юношей и розоватых романтических соплей, им же и сопутствующих.

Мне было до жути интересно. Кто же все-таки эти Бытыкыевы? Откуда у них такие уродливые животные? И почему они сами выглядят так, как будто только-только сошли со странички шаржей сатирического журнала? Зачем и за что на зомби был одет ошейник? Почему детвора совсем его не боится? Что за каша была в плошке? Миллион подобных вопросов и возможных ответов, вперемешку с догадками, подобно скверной браге так и колобродили в моей опухающей голове до самого вечера. И как только солнце стало стыдливо прикрываясь тучами склоняться к закату, и небо обрело достаточную серость, я двинулся в сторону ограды Бытыкыевых. И ничуть не смущаясь высоты железного забора и остроты кольев, в приступе паранойи наваренных на него предыдущим хозяином, оказался внутри двора.

Было тихо. В особняке, лишь в паре окон горел слабый желтоватый свет. Как будто, пренебрегая практически завершенным и частично рухнувшим планом по всеобщей электрификации России, Бытыкыевы затеплили свечки, а то и вовсе лучины. Мне это было только на руку. Скорее в сарай, поспешал я себя, в пару прыжков оказавшись перед стальной дверцей бункера. И начал выдавливать ее, ставшую преградой между мной и интересненьким зомби, питающимся кашей и одетым в наипривлекательнейший садомазохистский наряд. Заскрежетал рвущийся железный лист. Застонала болезненно сталь выворачиваемых петель. А я все давил и давил. И наконец бронированная дверь, смятая как лист бумаги, поддалась и практически беззвучно рухнула внутрь. Следом за рухнувшей дверью в сарай влетел я.

И застал там зомби за интересным занятием. Мертвяк, водрузив на огрызок оставшийся от провалившегося носа толстенные бабушкины очки, читал книжку. Книжка была занятная. На ее обложке мальчик с луковицей вместо головы наддавал славного леща злющему мужику с башкой-помидором. И видать настолько затянула своим несложным, но верным революционным сюжетом странную нежить, что она даже не думала обращать на меня внимания.

— Мертвяк! Теперь ты мой! — взревел я и рванул застежки куртки на груди. Одновременно попытавшись стянуть с себя еще и штаны. Но видать была не судьба. Штаны спасти не удалось. Громоподобно треснув, они расползлись по швам.

Естественно, все это я проделывал вовсе не для того, чтобы тут же, на бетонном покрытии, начать с зомби мерзопакостное соитие самым противоестественным образом. Я, конечно, чудовище, но никак не некрофил. Я люблю в мертвецах нечто иное. А именно, их отменный вкус и питательные свойства. Как они обожают жрать человечину, так и я не упускаю малейшей возможности полакомиться восставшей из небытия плотью.

— Газа-зиги-зиги-за! — расхохотался я, как самый настоящий демон. Что было для меня совершенно нормально. Вместо мягкой розовой кожицы на мне блистала бронзой прочнейшая чешуя. Плечи, грудь и пузо раздались вширь, да настолько, что прими я настоящий облик снаружи сарая, было бы проще пробить в стене дыру, в форме самого себя, чем пытаться пролезть в узкий человеческий проем двери. Башка, огромная, угловатая, отлично чувствующая себя безо всякой шеи, была украшена венцом из коротких, но крепких черных рогов. Тоненькие человеческие ручонки обратились в мощные лапы с кривыми когтями. Хрупкие, тонкие и длинные человеческие ноги, превратились в устойчивые тумбообразные коряги, оснащенные нехилыми шпорами, и при всем своем неуклюжем виде, способные развивать просто запредельную скорость. Картину довершал изящные тонкий хвост, на конце которого сверкал остро отточенной сталью полумесяц ядовитого, даже для нежити, жала. Я был неприлично, демонически красив в тот момент.

В следующий момент, я уже хватал опешившего мертвеца за талию. С намерением скусить его сушеную головку и похрустеть власть. Благо размер моей пасти позволял подобные забавы. Но был прерван самым наигрубейшим образом. Не успел зомби ощутить моего горячего смрадного дыхания на своей макушке, как огненная стрела очень некстати впившаяся в хребет нарушила все планы. Раздался смачный хлюп разорвавшейся демонической плоти. Чешуя не смогла сдержать ярость боевой волшбы. И меня впечатало в стену. Зомби отделался легким испугом и, расхрабрившись, даже начал грызть обхватившие его тушку пальцы.

Но что человечку смерть, то демону забава. В мгновение ока я отлип от стенки и развернулся в сторону метателя огненных стрел. И увидел все семейство в полном сборе. Впереди, на острие атакующего клина Бытыкыевых, в необъятных семейных трусах формой и расцветкой напоминающих безумного бога Нъярлатхотепа, с горящим взором и горящей ладонью, извергающей одну огненную стрелу за другой, несся хан Колобок. Позади мужа распяленной телевышкой возвышалась Каланча в прелестной нежно-сиреневой комбинации. Ее руки-ноги в сумеречном свете казались длиннее раза в два утрешних. И изгибались так, как не каждая змея изгибается. По бокам воинства копошились детишки с деревянными сабельками и рогатками, полыхавшими такой жуткой смертоубийственной аурой, что даже легендарному Дюрандалю, со всем его содержимым, и не снилось. Позади семейства же неторопливо брело нечто настолько древнее и ужасное, что на миг показалось, отворились таки врата в Ад, и явился в Срединный Мир повелитель Тьмы. Я, даром что демон, не на шутку струхнул.

Разъяренный боевой маг, резиновая тварь с бесконечной длины конечностями, коротышки с артефактами, и сам Сатана в придачу. Так весело мне не было уже очень давно. «Гуза-гуза-гуза-га!» — расхохотался я напоследок и, встав в гордую позу, не обращая и капельки внимания на зомбика, успевшего прогрызть палец наполовину, обратился к Бытыкыевым.

— Я демон Каразун-Гуль! Пожиратель ходячих мертвецов! Ночной едок! Столующийся на кладбище! Смерть вампиров! Крадущийся за крадущимся! Тень в тени! А кто ты, смертный, что защищаешь эту нежить?

— Я Лоокут Андреевич Бытыкыев, — чинно представился хан Колобок, и совершенно неожиданно для меня стал знакомить меня со своим семейством.

— А вот моя жена — Лилия Мардуковна Бытыкыева, — резиновая женщина мило улыбнулась и помахала ручкой с высоты где-то второго этажа.

— Мои сыновья. Гильгамеш и Петр. И доченьки. Мария и Нинсун.

— Здравствуйте, дядя Каракуль, — хором пролепетала воинственная, наполовину православная — наполовину шумерская, кучка детишек. Причем было заметно, что они намеренно переврали мое имя. Хитрые бесенята.

— Моя теща. То есть мама. Назхаг Энкидуевна, — невидимое, но явно ощутимое зло приветствовало меня из-за спин своих детей и внуков. Я, несмотря на отсутствие всяких потовых желез, покрылся холодной испариной и судорожно глотнул вставший в горле ком.

— Ну, теперь мы представлены друг другу. Что будем делать дальше? — и Лоокут щелчком пальцев зажег возле моей зубастой морды ревущий плазменный шар.

— Всего один вопрос. Ответьте, зачем вам зомби в сарае? — чуть ли не хныча, потряс я тушкой вяло отбрыкивающегося мертвяка.

Тяжело вздохнув, Лоокут слегка пригасил ярость плазменного шара, и совершенно «ханским» движением огладив бородку, ответил на вопрос. Да так, что у меня, привыкшего ко всякому за прожитые века, по-идиотски отвисла челюсть.

Я не сразу понял, что хан Колобок закончил свое эпическое повествование. Ибо казалось, что будет он петь персональное олонхо еще три дня и три ночи, как и полагается настоящим олонхосутам. Ошарашенный рассказом-песней Лоокута, я сделал единственное, что должен был. Бережно опустил на бетонный пол сарая зомби-брата и зааплодировал. Мои огромные когтистые лапы, созданные для того чтобы рвать и метать, оказались так же замечательны и для рукоплесканий. Гром, а точнее грохот моих оваций и неподдельный восторг самым положительным образом сказались на сложившейся ситуации. Шар плазмы, уже начавший подпаливать бронированную чешую моей морды, бесследно исчез. Хан Колобок погасил свою горящую ладонь. Его шумерская резиновая жена стала более походить на человека. Детишки попрятали свои артефакты по карманцам и перестали отсвечивать убийственной аурой. И даже чудовищная невидимая тень тещи расцвела улыбкой и слабо запахла фиалками. А зомби же, увидев как славно все закончилось, подобрал книжку о приключения Чиполлино и убравшись в свой угол и продолжил чтение.

— Это было великолепно! Хора-хора-хора-хора! — выразил я свое восхищение веселым демоническим смехом.

— Спасибо! Я рад что тебе понравилось! — Лоокут благодарственно кивнул. И весело, но в то же время опасно, прищурившись добавил.

— Значит, передумал есть моего брата?

— Конечно! Как можно? Я хоть и демон, но Девиз свой соблюдаю. «Злокозненной Нежитью Ублажить свое Брюхо!» У меня в подвале дома даже древний дедовский щит с этой цитатой валяется. Если не веришь — могу показать.

— Ладно. Верю. Верю, что ты не будешь есть моего брата. Но ты все равно демон. И ты открылся обыкновенному человеку. Что будешь делать?

— Ну не такой уж ты и обыкновенный человек. Почти такой же обыкновенный, как и я. Так что ударяться в бега не буду. Тем более я жуть какой любопытный. Пока любопытство не удовлетворю в полной мере, меня будет проще убить, чем прогнать угрозой раскрытия моей истинной сущности.

— Хм… Значит остаешься. А я не против. Мне с демонами даже легче общаться, чем с людьми, — Бытыкыев с улыбкой взглянул на свою резиновую жену, и повернувшись обратно ко мне, спросил.

— Будем соседями?

— Будем. И не просто соседями. А добрыми соседями.

И мы протянули друг другу руки. Лоокут Бытыкыев, прозванный мной ханом Колобком, и Григорий Ксенофонтов, более известный, в демонической среде, как Каразун-Гуль. Широкий и низкорослый, ну прямо натуральный азиатский гном, человек и огромный трехметровый монстр в чешуе и с хвостом, осторожно, чтобы не разрушить зачаток дружеского сосуществования пожали руки. И начались интересные времена.

По чему я всегда скучаю в Л.А.?

По бабушкиным пирожкам. По тому, как она наивно полагает, что они самые вкусные и излечат от любых болезней.

По узким улицам, по низенькому небу, по небольшим скоплениям больших разноцветных огней. По Лешке, который любит обзывать меня фрицем, по Бекке, который со своей компанией изводит меня каждые утро и вечер, когда я иду по улице один.

В конце концов, по страшным лицемерам одноклассникам, по Лене, издевающейся надо мной не первый год, и, конечно же, своей семье — людям, которые по всем параметрам подходят под определение «чужаки». Но… это мои близкие и родные.

Я смотрю в зеркало, и вижу в себе половину своей мамы, половину своего папы, частицу сестры, частицу брата. Через половину от внешности папы вижу связь с бывшими одноклассниками, Ленкой, Бекке.

Я такой. Эрик. Говорю по-русски, по-якутски и по-немецки с детства. Недавно вот углубился в изучение английского, чтобы нормально жить и не тужить в Л.А. Но все равно чувствую там себя не в своей тарелке и страшно скучаю.

Поэтому еду сейчас через Москву в город, где я родился. В Якутск.

У меня всю жизнь была одна главная проблема: мое происхождение и мое местонахождение. Это довольно сложно. Я толком не знаю, кто же я на самом деле. Балансируя масками, нужно понимать, что рано или поздно их должно стать меньше. И та из них, которая останется последней и единственной, может прирасти к твоей ничего не подозревающей мордашке… Раз — и нет Эрика. Два — встречайте невесть кого.

Я сделал шаг по трапу самолета и увидел словно нарисованное мелом солнце. «Неплохо», — подумал я и сошел вниз. Особый состав из ароматов в якутском воздухе пробудил во мне кучу воспоминаний. Вот он я, малыш Эрээк, бегу с распростертыми объятиями навстречу дедушке. Он протягивает мне подстреленную на охоте утку. Я хватаю птицу с красивыми разрисованными перьями на среднего размера крыльях, поднимаю ее голову за клювик и вижу пятна запекшейся крови. «Она мертвая», — хныкаю я. Вместо того, чтобы пожалеть меня, дед разражается хохотом и приговаривает: «Эрээк, Эрээк, сордох». Я замечаю, как он сильно отличается от меня: смуглый, морщинистый, как кора сосны, с узкими мутноватыми глазами. Я бросаю утку на траву и в страхе убегаю.

А вот я иду в первый раз в двадцать седьмую школу и замечаю среди всей толпы девчонок в темных платьях, с бантами на голове и букетами в руках одну только Лену. Мне явно не нравится город с его пустотой, мертвостью, обилием вонючих машин и отсутствием деда, но нравится именно эта девочка, и улыбка ее лучистых смородиновых глаз оправдывает, пожалуй, переезд нашей семьи.

Это потом я понял, что всю жизнь был рабом положения. Судьба нагло распоряжалась мной, и стоило проглотить наживку, как на горизонте появлялась новая. Я шел, как второсортный актер в погоне за призрачной славой, посреди всего этого карнавала с переодеванием масок и костюмов, и играл роли то якутского внучека, то школьника-русского, то немца из респектабельного района Кельна и, немного позже, американца демократичного района Лос-Анджелеса. Конечно, это были не все роли, о чем я и подумал, когда оказался перед дверью квартиры своих родителей. Покрытая кожезаменителем, с позолоченными циферками «63» наверху. Я вздохнул от такого фарса. Позвонил.

— Эрик! — взвизгнули за дверью.

Мама бросилась мне на шею, едва я успел поприветствовать ее, принялась целовать меня, щупать за щеки, укоризненно хлопать по плоскому животу и измерять ладонью мой рост. Отец вежливо дождался, пока она освободит ему место, и бросился с ничуть не меньшим азартом. Его объятия заметно ослабли за прошедшие годы, но по-прежнему были куда крепче всего, что я испытал в жизни. Затем прибежала сестра, болтушка Элиза. Она порхнула ко мне, я стиснул ее как можно нежнее, и замер в ожидании брата, доброго непосредственного мальчика, чьи веселые вопли обычно всегда наполняли дом каждый мой приезд. Вместо него прибежала собака. Черт, всякий раз новая. В этот был той-терьер.

— Решили завести породистую? — удивился я.

— Да, папа сдался, — мгновенно отреагировала мама. — Уж сколько я убеждала Васю, чтобы он купил нам нормальное животное…

— Пап? — вопросительно кивнул я отцу. Тот поморщился, незаметно указывая на маму, и я улыбнулся.

Той-терьер тявкнул на меня, трусливо поджал обрубок хвоста и спрятался за мамины ноги.

«Убожество», — подумал я.

— Мы все шутим и спрашиваем у мамы: «Когда мы заведем собаку?» — добавила Элиза.

Тут из комнаты, в которой я раньше обитал один, вышло нечто и вытаращило на меня бездумные глаза. Я стушевался, но потом разглядел за свисающими космами, чернью вокруг глаз и ужасными шмотками своего брата Алекса.

— И тебя постигла эта адская эпидемия, — печально констатировал я.

Нечто рыгнуло и отозвалось:

— И ты туда же.

— Алекс у нас ходит на плавание, — принялась зачем-то выгораживать брата мама и любовно обхватила его за плечи. — Весной занял первое место на городском соревновании.

— Угум, только тогда чуть ли не каждый второй болел гриппом, — иронично заметила сестра.

— Да пошли вы, — сказал Алекс и развернулся.

— Стой, — приказал я ему. — Вернись. В эмо-культуре что, предполагается отказываться от общения с родственниками? Или я чего-то не понял и ты в сатанисты пошел? Ма, куда ты смотришь?

— В его возрасте это нормально, — пожала плечами мама. Отец закатил глаза. — Вот ты, к примеру, увлекался машинками. Тебе даже тринадцать было, а ты до сих пор собирал и собирал эти жужжащие и мигающие механизмы…

— Мам, но это ведь не то же самое. Теперь вся моя карьера связана с разного рода машинами. А что какая-то странная субкультура, в которой почитают за крутость умение плакать даст Алексу в будущем, я не знаю.

— Я не эмо, я просто играю на досуге рок!

Брат взвыл, ушел в мою, теперь уже его, комнату и хлопнул дверью. Я с досадой мотнул головой и принялся снимать кроссовки. Чуть не забыл, мог бы и так пройти на кухню.

Мы сели за стол. Пока мама наливала чай, я спросил ее, где бабушка. Мама ответила, что эбэсик отдыхает в деревне. Потом мы попили чай и я рассказал о жизни. Семья явно не понимала львиной доли моих проблем, но зато я понимал их. Это нас сближало.

Каникулы потекли мучительно медленно. Жаркий июльский воздух не давал свободно дышать. Мне было тесно в крошечной квартирке моих родителей, многие предметы в ней казались лишними. В очередной раз с удивлением я обнаруживал, что придавал значение самым обычным вещам, таким, как барочные пуговицы на сиреневом халате моей бабушки в шкафу. Целыми днями я только и занимался тем, что мерял шагами все пространство жилплощади, а на уговоры домашних сходить куда-нибудь или съездить на природу у меня всегда находились отмазки. Наступил день, когда бабушка возвращалась из деревни со знакомыми на автобусе, и я был единственным незанятым человеком в доме, который мог ее встретить. Делать нечего. Оделся в свои привычные светлые брюки, хлопковую белую футболку, завязал арафатку. Нацепил солнечные очки и неторопливо вышел из квартиры. Запер ее, и тут же чуть не сбил с ног какую-то девушку.

— Ой…

Я произнес слова извинений и хотел было спросить, все ли в порядке, как взгляд мой нашел в пострадавшей нечто очень важное для меня. Короткие черные волосы, постриженные «слоями», как это модно везде. Смеющиеся глаза. Пухлые бледные губы. Приземистая фигура в цветастом топике, шортиках и сандалиях. Лена?

— Эрик? — удивленно вопросила девушка.

Я скорбно оглядел некогда такую привлекательную для меня особу и неуверенно сказал:

— Х… хай.

— Не думаю, — по слогам ответила бывшая одноклассница. — Хотя выглядишь цугойно.

— Извини? — не понял я.

Лена зло хихикнула и посмотрела на ведущую вниз серую лестницу. По-видимому, я подзабыл русский язык. Она это предполагала и потому говорила по слогам.

— Все такой же высокий и такой же рыжий. Олох красавчик.

— А ты… похоже тоже не имзенилась. Я имею в виду рост.

— На каникулы приехал, чего не заходил?

— Ну, я, — носки моих летних туфель вдруг показались мне очень интересными. — Я был страшно занят и вообще… ты меня не звала и я…

— Эсь, брось ты, — засмеялась Лена непонятно над чем.

— Эсь, сама брось, — тут я рассердился. — Ты никогда не выходила гулять, когда я за тобой заходил, так что претензии обнуляются.

— Да ну тебя, скучный ты, — скорчила кислую мину Лена и посмотрела на проход. Лицо ее оживилось. — Куда направляемся?

— Эбэ, — сообщил я.

— Э-э-э, правда? — весело улыбнулась она. — Вместе пойдем?

— Тебе по пути? — неуверенно спросил ее я.

— Ага, ага. Подруга дальше остановки живет.

Я вышел под палящее солнце и оказался среди несущихся в разные стороны ребятишек. Двор был уютным, маленьким, будто кукольным. Мы отходили все дальше от нашей пятиэтажки. Тонкие деревья впереди с трудом выдерживали атаки воюющих за Родину мальчиков.

— А теперь поджарим Барака Обаму как индюшку на День Благодарения! — проорал один из них, и все гурьбой ринулись на самого смуглого пацанчика. Я подумал было, что ребенку потребуется помощь, но потом увидел, что тот смеется. Вполне возможно, ему и нанесли увечья, но мы к тому времени явно были далеко от дома.

Я шел по улицам, которые помнил гораздо хуже собственного двора, и старался не обращать сильно внимания на людей, которые их украшали. Честное слово, такие колоритные лица нельзя встретить где попало. Может, местные и считали, что находятся «где попало», но, мой Бог, как они не правы!

Кстати, в Бога я не верю. Просто выражение приелось. В Л.А. все его только и говорят на каждом шагу.

Вот женщины с тяжелыми пакетами, при виде них мне стало как-то радостнее: напоминают бабулю лет десять назад. Вот юноши, просматривающие на мобильном одного из друзей порнушку. Дед просто идет и улыбается птичкам в небе. Девушки, невероятно красивые девушки, количество которых в республике все не убывает, а растет в геометрической прогрессии, кокетливо на меня поглядывают. Лена умудрялась выразить свое отношение к каждой из них, обрывая временами длиннющий рассказ о нелегкой жизни девушек за 20 в современном Якутске.

— Дура, корни закрась, — прошипела она последней, очень хорошенькой, между прочим, чике.

На остановке было всего три человека. Я встал, ожидая, что сейчас распрощаюсь со своей спутницей, но она заняла позицию рядом со мной и тоже принялась сосредоточенно вглядываться в один конец пыльной дороги. Я повернулся к ней с дурацкой улыбочкой.

— Ну, спасибо, — бодренько выдохнул я и пожал даме руку. — Было очень приятно видеть тебя снова.

— Я могу продлить тебе удовольствие, — не растерялась Лена и выпустила мою руку. — Я тебе просто обязана рассказать, как меня однажды подруги замуж чуть не выдали. Это было что-то с чем-то, ой, я тебе сейчас расскажу…

Прошло минут двадцать, а автобус все не подходил. Я подумал, что никакой Лены вовсе и не было в прохладном подъезде, и все, что я вижу — это мираж, видение плавящегося мозга. Тем не менее я не посмел «мираж» попросить замолчать. Потеряв всякое терпение, набрал номер мамы.

— Ну где там бабушка? — спросил я, нисколько не сомневающийся в том, что у них с ней постоянная связь.

— Она еще не приехала? Ничего, автобус наверно сломался. Подожди!

— Но, ма, я жду уже очень долго!

— Жди, жди, забыл, как автобусы ходят?

— Да, забыл, — помрачнел я и сунул телефон обратно в карман. Посмотрел на Лену.

— Может, сделаешь доброе дело и купишь в магазине воды? — буркнул я, не пытаясь скрывать эмоции. — Мне надо быть здесь.

— Сеп, — откликнулась та.

Я вспомнил, что у меня нет с собой рублей, и мы договорились, что потом я ей заплачу, а пока возьму в долг. Лена перебежала дорогу и скрылась в маленьком строении с бордовой обшивкой. Я видел сквозь мутные стекла магазина кучку людей. Потом внимание мое переключилось снова на левый конец дороги. Черт подери, где же этот автобус?

И, черт подери, почему же я такой скотина?

Где-то в дальнем уголке сознания воспоминания пищали, требуя им дать право на жизнь. Но я отметал их, не хотел даже знать, что они были моими. Моя первая любовь… первый объект желания… первая женщина, о которой мечтал, рисовал перед сном картинки, будто мы построим семью.

Я даже не ревновал ее к другим мальчикам, коих вилось вокруг нее всегда достаточно. Подвижная, непосредственная, она была как вкус жизни, который мне жутко хотелось ощущать всегда. Нет. Мне была нужна только она одна. Я хотел именно ее, а не уважение класса.

Но что-то теперь совсем не так. Я знал, что могу заполучить ее легко, и знал, что буду делать, когда заполучу. Я нахмурил брови, хотел пнуть песок, но вдруг услышал предупреждающие возгласы:

— Эй!

— Осторожно!

— Эй, парень!

Всего за какие-то считанные доли секунды я успел отшатнуться, прежде чем бежевый автомобиль «Жигули» врезался в телеграфный столб. Люди засуетились, одна женщина подбежала ко мне, двое мужчин пошли посмотреть, в чем дело, к машине.

— Ой, Господи спасибо Боже, ой-ой, — повторяла она, трогая зачем-то мое лицо. — Что ж это творится-то с людьми, а? Ты как, нормально, дорогой?

Она смотрела на меня расширенными от волнения глазами, а пот на ее лбу лишь подчеркивал всю опасность ситуации, в которой я только что очутился. Ясен пень, пот у нее выступил давно и от жары, но, мне прямо-таки стало не по себе, когдя я осознал это. Блондинка лет сорока с большими синими глазами; красивая женщина. Я наблюдал за тем, как один из прохожих открывает дверь «шестерки», а женщина все пыталась у меня выпытать, как я себя чувствую и надо ли вызывать скорую.

— Все хорошо, пройдет пара минут, и я встану, — успокаивал ее я.

— Ты что, милок, а вдруг с сердцем неладно или нога? — ее фамильярный тон от того, что я едва не попал в беду, а она была очевидицей, меня рассмешил, и смех слился с дикими воплями поодаль. Наверно, водителю очень плохо. — Ой, Господи, Господи, Господи…

В следующее мгновение я понял, что шока для меня на сегодня достаточно. И все. А спустя секунды три я, забрызганный чужой кровью, уставившийся на снесенные полголовы блондинки и мужика с пустым взглядом, держащего топор в руке, вскочил и бросился что есть мочи через дорогу.

Люди прятались в машины и уезжали, пешеходы бежали наутек. Какие-то бравые мужики принялись усмирять водителя, с которым, как я понял, все было в порядке или не совсем, но три трупа на остановке он оставить сумел…

— Лена!

— Эрик!

Мы остановились друг перед другом, пытаясь хоть что-либо сообразить, но тут сзади подруги из магазина выбежала какая-то безумная девочка. Лена завизжала и ринулась вперед, схватив меня за руку.

Мы бежали вдоль дороги, и мне все время казалось, что вот-вот из-за кустов кто-то выпрыгнет. Или сейчас выбежит толпа. Или нас будет преследовать виляющая машина. Или как это там бывает в фильмах.

— Дерьмо! — чуть ли не с наслаждением заорал я.

Представляю, до чего мы комично смотрелись с Леночкой. Жаль, никто этого заценить не мог.

Мы бежали, пока дыхание у подруги не сперло, и только потом остановились. Разумеется, погони за нами и быть не могло, тут бы и кенийский бегун ничего поделать не мог. Но и ждать, пока откуда-нибудь не выпрыгнет еще один сумасшедший, совершенно не хотелось.

— Лена? — обратился я к девушке. — Что там случилось в магазине?

Ответ последовал незамедлительно, хотя Лене было явно очень и очень тяжело:

— Я стояла в очереди. Смотрю себе на соки, и одновременно слышу: «Настя, чычах, тебе плохо?». А потом! Потом!

Я сочувственно взглянул на нее.

— Кошмар вообще был! — смачно выдавила Лена и продолжила корчиться.

Машин было мало. Мы находились на окраине города, не знаю, насколько печальный факт.

— Сейчас попутку поймаю, — сказал я тоном заботливого отца. — Поедешь домой.

И тут мне позвонил неизвестный номер.

— Эрик Филиппов.

— Алле… это… это… я Алекс, узнаешь, да?

— Алекс? — занервничал я. Заметно изменившийся всего за какие-то жалкие три года брат не мог просто так звонить мне на мобильный телефон. Особенно в свете последних событий.

— Да, я, — брезгливо ответили из динамиков. — Ты где там с бабушкой шляешься?

— Вот и я хотел б знать, — очень твердо сказал я, — где бабушка ш… ходит.

— До сих пор не приехала? — ошарашенно переспросил Алекс и выругался. — Ты где там блин?

— На оста… то есть, метрах в пятидесяти от остановки, наверно.

— Уходишь что ли?

— Поверьте, я не по своей воле…

— Так, слушай сюда. В городе по ходу очень нехорошие вещи творятся. Поэтому сейчас садись в какое-нибудь такси и вали, вали, быстро вали туда, где есть пушки.

Я так и выпал. В голове появились вопросы, но я решил задать самый на мой взгляд важный.

— Ты не знаешь, что вообще происходит?

Алекс шумно вздохнул. Я услышал, как там, откуда он звонит, стреляют.

— А это еще что такое?!

— Это не я, мы тут в компьютерном клубе с друзьями, — сказал брат. — Правда, играют немногие. Только самые оптимистичные.

— А что делают пессимистичные? — спросил я, теряя всякое терпение.

— Не, мы тут все оптимистичные. Просто некоторые из нас самые-самые…

— Алекс! — рявкнул я.

— Ну хорошо, мы смотрим на ненормальных челов, которые пытаются пробить стекло и войти внутрь, чтобы нас растерзать. Вот и думаем, чем будем бить их.

— Ненормальные? Бить? Вы что? Объясни мне!

— Да я-то откуда знаю, чего эти ненормальные сдались? Пока что мы их прозвали «зомби».

После его слов услышал еще голос какого-то паренька:

— Да е-мое, это и есть зомби, Алекс, ты че глючишь…

— Может, психи из дурдома сбежали, — задумчиво предположил брат, а я уже представил, как он открывает с друзьями дверь клуба, и у меня мурашки по коже побежали. — Эй, ребят, дурдом далеко? Кто знает?

— Так, слушать сюда, — брызгая слюной, скомандовал ему я. — Никуда не выходить и всякому кто полезет к двери по рукам бить, а если будут упрямиться — то и по морде. Ясно?!

— Э-э… так точно, — согласился Алекс.

— Где клуб находится? — спросил я.

Парень объяснил.

— Еду. И, кстати, а где мать, отец, Элиза?!

Алекс вздохнул еще тяжелее, и у меня сердце екнуло.

— Мама последний раз звонила где-то полчаса назад, спрашивала, где я. И дала твой номер на всякий случай. Сказала, что у нее батарейка на нуле. Они с отцом где-то там непонятно шляются, но ты не парься, как с родителями может что-то случиться? А Элиза она тут, со мной. Все ведь было как. Я пошел ей навстречу, потому что она с парнем поругалась, а он к ней приставал. А тут вдруг толпа несется. Я подумал: нафиг, нафиг. Хвать Элизу и обратно в клуб. А они вон… ломятся. Выглядят неважно… один старик… три телки… еще восемь мужиков. Лешка, так, да?

— Да, — глухо отозвались Алексу.

— И восемь мужиков, — констатировал брат.

— Ждите, — пробормотал я и завершил звонок.

Лена так и продолжала крючиться от заработавшихся легких.

— Ты бы хоть машину ловила, — взвыл я и сам вскинул руку. Кажется, никто и не думал останавливаться. Уж больно скорость у многих была бешеная.

Я выключил телефон. Друзья все хохмились над ломившимися к нам «зомбаками» и не думали даже, что же там происходит с их близкими. Я обнял сидевшую рядом со мной на полу Элизу и сказал ей, что все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — простонала сестра.

В чем-то она права. Родители неизвестно где, у мамы телефон отключен. Хотя, стоп, наш тормознутый отец ведь тоже обладатель сотового телефона…

Мне позвонили.

— О! — радостно воскликнул я. — Впервые я настолько рад нубу в команде. Ты где, па?

Отец неуверенно сообщил:

— Я тут с твоей мамой и бабушкой у бабы Гали, чай пьем сидим.

— Вот это круто, — протянул я. — У вас все нормально?

— Все просто замечательно, сына.

— Точно?

— Ну, у бабушки плохое настроение сегодня.

— Как она оказалась у бабы Гали?

— Ох, ты же знаешь эбэсика, — проворчал отец. — Ее баба Галя заманила тем, что саженцы даст, и она приехала раньше времени. Мама тут, значит, всех обзвонилась знакомых, а бабушка чай пьет. Сейчас домой пойдем.

— Вызовите такси, хорошо? — посоветовал я, в душе хихикая над бабушкиными вывертонами.

— А с чего это вдруг? У бабули и так плохое настроение, опять будет ворчать, что деньги тратим. Или, чего доброго, заподозрит, что мы считаем ее старой, — добавил отец.

— В городе небезопасно, — сказал я. — Потом объясню. Вы сейчас езжайте в милицию.

— Почему?

— А к нам тут в клуб банда ломится! Мы милицию вызвали, а она все не едет.

— Порешили всех, — промычал рядом Лешка.

— Чего? — не понял отец.

— Не едет милиция, говорю. Вы бы съездили туда.

— А-а, сейчас, сейчас, сынок. Вы там запритесь посильнее, я перезвоню.

Элиза сразу же принялась меня расспрашивать. Но я предпочел оповестить пацанов.

— Предок звонил, — сказал я. — Поедут мои в милицию.

Восемнадцать парней, все знакомые с компьютерного клуба, с некоторыми состою в тиме по одному очень известному шутеру. Персонала клуба на месте не было. Мы толком не поняли, куда делся администратор вообще. Каждый из нас перепробовал зомби-стрелялки и зомби-слэшеры, так что каких-то там одиннадцать, да еще и в родном городе Якутске нас не особо встревожили. Наоборот, мы были счастливы. Лешка даже почему-то был уверен, что дяди милиционеры возьмут его к себе и дадут «пестик».

— А на ДПС у ребят «калаши», — мечтательно произнес Славик минут десять назад. — Если тех замочат, мы заберем у них все «аки».

Я увидел своих друзей в ином свете. Вовсе нет, они нисколько не изменились. Просто разговоры о «мочилове» и мечты о том, как мы всех перебьем, перенесенные в реальность, стали восприниматься по-другому. Это-то и пугало меня больше всего.

Папа позвонил опять.

— Сынок, мы едем в милицию. Как у вас там? Мама волнуется.

— Ждем, папа, ждем. Смотрим пока на них через окошко.

— Бабушка, представляешь, оказывается тоже сегодня пережила нападение грабителей. Говорит, проучила их как следует, и они отстали. Поэтому у нее было плохое настроение.

Поневоле я рассмеялся.

— Ну, главное, что те уроды с ней ничего не сделали, — сказал я.

— Ой, и не говори, — прошептал отец, и мы закончили разговор.

Элиза стала ходить в поисках всего, что могло бы стать средством обороны, некоторые убивали время на компьютерах, Лешка восторженно лаял от каждого поступка зомби.

— Эй, пацанчик, — сказал он одному через стекло с насмешливой ухмылочкой. — Пацанчик, я к тебе обращаюсь!

И хотя мужчина на той стороне вряд ли его слышал, он начал биться головой об стену. Лешка прям так и взвыл.

— Ахах, вы только посмотрите на него!

Прошло семь минут. Я положил телефон на пол, Элиза нашла топор, огнетушитель, метлу. Лешке надоело издеваться над желавшими сожрать его тварями.

— Ну када там? — стал похныкивать Лешка.

Я и сам хотел бы знать.

Прошло десять минут. Следующий звонок от отца, как я и предчувствовал, не был таким уж спокойным.

— Сына, — очень твердо проговорил отец, и я слышал, что он задыхается. — Ты там как? Их много?

Мне стало ясно, что «их много» для него значит уже не просто какую-то там банду.

— Одиннадцать, — сказал я. — Вся улица пуста.

— Хорошо, — слегка расслабился отец. — Никуда не выходи. Мы тут… застряли.

— Где? — мгновенно отреагировал я.

— Кварталах в двух. Да вот, буквально за домом. Ты там не переживай.

Я услышал мамин крик.

— Скоро будем! — отрезал отец и отключился.

Секунды мне хватило, чтобы сообразить, что родители могут скоро и не «быть». А то и вообще никогда.

— Предки попали в заварушку, — громко сказал я, и Элиза почему-то закричала. — Надо по-быстрому переть да вызволять.

— Милиция с ними? — спросил Лешка.

— Думаю, что да, — ответил я. — Да, точно да.

— Идем! — оживились все и стали хватать и ломать разные предметы, чтобы не остаться совсем уж безоружными.

— Ли, запрешься изнутри, — скомандовал я сестре.

— Еще чего! — завизжала та. — Я пойду с вами!

— Тогда бери топор, — времени спорить у меня и родителей не было, а сестре надо было дать лучшее, что имелось в наличии.

— Раз, два! — зарычал я и мы открыли дверь.

Эллэй, Денис и Саша рванули впереди всех, потому что весу в них было больше. Они буквально растолкали руками толпу, не давая никому вцепиться, а потом большинство принялось избивать тех самых великолепных «друзей Оушена».

Я, Славик, Лешка, Элиза, Толик и Колян побежали к предполагаемому месту нахождения моих родителей. Мы не ошиблись, только, пожалуй, силы свои как-то… не рассчитали. Милицейский автомобиль был атакован такой кучей зомби, которую я в жизни не видывал, но Лехе удалось разглядеть, что все целы, правда, налепившиеся как мухи зомбаки не давали хранителям порядка даже выстрелить, а пробивать окно опасно.

— Остальных подождем? — спросил я, указывая головой назад.

— Не, эти дураки не смогут, — проанализировал Леха и почесал свой коротко стриженый русый затылок. — Дай подумать.

Мы стояли и смотрели, как озверевшая горстка жителей Якутска раскачивает машину, и не решались подойти. Элиза всхлипывала. Я дал ей затрещину, чтоб не пускала нюни раньше времени, но она еще хлеще стала плакать.

Тут Колян заметил осторожно крадущуюся по крыше магазина женщину в белом халате. Она глянула на нас и скрылась, а вскоре появилась в двух шагах от нас с чемоданчиком в руках.

— Ща попу колоть будут, — пошутил Леха, и я еще глубже задумался над тем, с кем это я дружу — с нормальными пацанами или откровенными дебилами. Вопрос встал риторический!

— Ребята, — шепотом позвала нас женщина. — Ребята. — Она подошла ближе. Ничего так себе: стройная, с волосами, стянутыми в конский хвост, в очках, с симпатичным лицом. Только старая, лет 24–25. — Что вы тут стоите, прячьтесь поскорее!

— Не, мы должны этих спасти, — отозвался Лешка и показал пальцем на зомби.

— Я тоже, — сказала женщина. — Только как вы спасать будете, у вас же вакцины нет… Ой. — Она закрыла рот рукой, будто сказала что-то неприличное и постеснялась. — Вы имеете в виду тех, кто в машине?

— Да, — подтвердил я. — Там мои отец и мать, и бабушка, и еще милиционеры с оружием. А там где-то сзади еще несчастные юноши, которые героически отбиваются от одиннадцати зомби.

Женщина посмотрела внимательно на нас, на машину, а потом произнесла:

— Подождите.

И вернулась в магазин.

Через минуту оттуда вышел — я глазам своим не поверил — Петя, то есть Бекке, со своей компашкой. Пацанчики были укомплектованы по полной: «профессионального» вида дубины, цепи, кастеты. Все одеты в черные куртки и спортивные штаны.

— О-па, — возбужденно проронил Бекке при виде меня. — Это ж наш вылизанный Сашка-Алексашка-Санек.

Друзья поддакивали ему.

— Привет, — скромно ответил ему я.

Потом Бекке увидел Элизу и растерял все свои понты.

— Вот этих надо, да? — спросил он со своим обычным жутким акцентом.

— Да, — с надеждой сказал я.

— Ладно. Доктор Лазарева, в магазин обратно бар да.

Женщина кивнула и вернулась в магазин, наблюдая через стеклянную дверь за происходящим.

— Чэ! — крикнул Бекке и вся братва с громогласными воплями побежала на зомби. Те услышали их и, я уверен, некоторые хотели спрятаться.

Зомби было не меньше сотни, а Бекке с друзьями всего-то двадцать. Но они всех сделали. Всех. Я разглядел в толпе, как моя родная бабушка разбрасывала зомби как настоящая Лейла Али.

Я протер глаза, но понял, что мне не померещилось.

— Эбэсик! — заорал я и побежал к ней на помощь. Элиза и все остальные — за мной. Докторша ринулась с криками, чтобы мы бежали обратно.

Здесь, вблизи, я слышал, как Бекке ругается с зомби. Один из сошедших с ума цапнул его за рукав, и Бекке ошалел от подобного «неуважения».

— Туох дирий? Э? Э? Миэхэ пушка баар, э, понял, да?

Зомби с равнодушным видом снова бросился на него, и тут же получил от Бекке «фаталити». Я такого в жизни ни разу не видал!

Но круче всех была моя бабушка. Она двигалась медленно, неуклюже, вес ей не позволял бороться так же, как Бекке. Но у нее были мощные удары, от которых зомби отлетали, и она всегда успевала взять хотя бы одного за шкирку и надавать ему по голове. Некоторые попросту отключались. Я остановился в растерянности, и решил, что к бабушке не смогу подойти даже при всем желании.

Спустя какое-то время мы победили, и родители вместе с милиционерами смогли выйти из машины и присоединиться к нам. Остатки были добиты. Славик напомнил про ребят, которых мы оставили возле компьютерного клуба. Докторша побежала за нами.

Естественно, больше и речи быть не могло об одиннадцати жалких зомби. Их стало намного больше, и несомненную долю популяции прибавили наши друзья.

Даже Бекке стушевался. Мы спрятались за стеной, выискивая глазами кого-то из живых. И нашли их. Дима, Эдик, Рустам были в компьютерном клубе и, как мне показалось, ревели как маленькие. Еще бы, я бы и сам поревел, если б дали!

Тогда я решил, что лучше всего поддержать друзей и двигаться напролом.

— Пустим бабушку как танк, — невозмутимо предложил я.

Никто не посмотрел на меня как на ненормального.

— Мы следом, — на всякий случай вставил я, но даже папу это нисколько не озаботило. А что сказать, он видел, бабушка ведь сама вырвалась из милиционерской машины.

Только глупая Элиза, насмотревшаяся ужастиков, опять стала ныть:

— Но это же наша бабушка!

— Да, — сказал Лешка, — а это зомби, которые чуть по десять раз каждого из нас не убили, а бабушки вашей даже не дотронулись!

Бабушка наша плохо слышит, поэтому даже не разобралась, о чем мы говорили. Я вручил бабуле метлу и сказал как можно громче на ухо:

— Эбэ, там плохие люди нас обидели. Вон они, там.

И указал на толпу у компьютерного клуба.

— Ханна баарыый? — возмущенно прокричала бабушка, и мы съежились, поскольку толпа нас услышала.

— Тама, там, — я снова показал, где предстояло устроить зачистку.

Бабушка понеслась с проклятиями незамедлительно. Мы — следом, как и рассчитывали.

— Представляю, как сейчас безопасно было бы в афроамериканском гетто, — успел только пошутить Лешка, и это придало нам всем духу.

О плане думать было еще рано. Сперва бы разобраться, с чего вдруг Якутск атаковали зомби, а там и погадаем.

Я кричал проезжающим мимо, пытался хоть как-нибудь их остановить, правда, выбегать навстречу не решался — небось задавят и глазом мне моргнут. Каждый спасал свою шкуру. Через несколько минут я снова услышал в окрестностях крики, перекрываемые шумом движения.

— Черт! — сквозь зубы прошипел я и пнул камешек. — Как вообще такое возможно?

Лена села на обочине и опустила голову. Этот ее поступок меня взбесил, поэтому я попробовал успокоиться методом дыхания.

Кто я?

Я Эрик Филиппов. Я нахожусь в родном городе, и у меня есть семья. Кроме того, у меня есть работа, друзья, ну и… девушка, которую я любил. Когда-то. Первого числа у меня билет в Москву, а потом обратно, в Штаты, и я снова смогу погрузиться в свой скромный, но ладный быт. С любовью я разобрался. Впереди меня ждет множество свободных и чудесных девушек. Ничто не мешает. Я могу получать удовольствие на полную катушку.

— Лена, — мягко проговорил я. — Не сиди, пожалуйста, здесь очень опасно. Надо быть готовыми бежать в любую секунду. Знаешь, что со мной случилось, пока ты была в магазине? Какой-то человек не справился с управлением и попал в аварию. Потом он вышел и стал всех убивать.

Лена не реагировала. Я слегка напрягся, но продолжил ее уговаривать и звать:

— Лена… Лена-а… Встань, не сиди.

Лена мотнула головой, заставив меня вздрогнуть.

— Это все не правда! — неожиданно зарыдала она. — Я не хотела ничего подобного!

— Лена?

— Я должна тебе кое-что сказать, Эрик, — всхлипнула Лена. — Я знаю, что произошло. Это я во всем виновата.

О-ля-ля. Впрочем, сегодня я готов поверить и в инопланетян.

— На днях, — начала Лена, — я заходила к своей подруге Ольге, ну, той самой, о которой я рассказывала… и вот, она назвала меня нюней, необразованной и дала мне одну книгу. Она сказала, что все читают сейчас психологические книги, и это модно… посоветовала разобраться в себе и стать позитивной… Открыла я эту книгу, а там: «Визуализируйте свое счастье, визуализируйте…». И так на каждой странице. «Мысли материализуются», и так далее. — Лена обиженно поджала губы. — И вот я увлеклась, представляла и представляла себе свое счастье, и однажды, представь себе, мне позвонил Вова, как я и хотела! Я обрадовалась, а потом смотрела себе фильмы про зомби… очень много фильмов… Ты же знаешь, я люблю… И вот — Лена трагично обвела рукой пространство. — Все сбылось!

От «умиления» у меня аж ноги подкосились.

— Лена, ты молодец, что пытаешься разобраться в себе и все такое, но пойми, что мир не вертится вокруг тебя одной. Если Вова позвонил, значит, он просто позвонил, может, он планировал это и до того, как подруга дала тебе книгу. Ты ни в чем не виновата. А теперь, пожалуйста, встань, потому что я слышал крики.

Словно бы подтверждая мои слова, вопли повторились метрах в пятидесяти от нас, только видно ничего не было.

— Это было в той стороне, — сказала Лена и показала туда, откуда мы прибежали.

Затем она вскочила и мигом остановила старую белую «тойоту», в которой сидел явно ничего не подозревающий водитель. Мы запрыгнули в автомобиль и велели ему мчаться по-направлению к городу так быстро, насколько может его тарахтелка. Я хотел добавить: «И сбивайте всех, кто мешается перед колесами», но передумал.

Чем дальше мы ехали, тем сильнее я напрягался. Но пока мы проезжали мимо автобусной остановки, сумасшедшего мужика и, что самое ужасное, трупов и след простыл. Какие-то идиоты опять ждали автобус.

«Тойота» спокойно лавировала по улицам, и лишь четко ощущаемая атмосфера напряженности говорила о том, что происходили странные события. Люди шли себе по своим делам, правда, очень часто озирались по сторонам и смотрели друг на друга с большим недоверием. Я понимал, что сейчас вот в эту минуту в том магазине может быть опасно, и вон в том переулке, кстати тоже. В кинотеатр я бы тоже не ходил, да и вообще, умно брат сказал, что надо туда, где оружие.

Водитель повернул машину на другую улицу, но вовремя остановился. Мы с Леной сглотнули и посмотрели назад. Нет, никто не замечал того, что происходило у них прямо за поворотом. Прохожие шли мимо, общались по телефону, выходили из машин, совершали покупки, подростки катались на велосипедах. А тем временем прямо на соседней улице была самая настоящая кровавая бойня, и участвовало в ней по меньшей мере десять ненормальных.

— Объедем? — предложил я нетерпеливо.

Водитель разинул рот, как рыба, намереваясь что-то сказать, но замолчал и послушно развернул машину. В следующий момент мы почувствовали толчок сзади и обнаружили, что какой-то перец ну просто глаз не спускает с Леночки.

«Зомби с соседней улицы» заметили нас. Тогда я гаркнул ехать назад. Не послушаться меня было не возможно!

Машина смогла проехать ровно две трети пути, дальше дело обстояло хуже. Около площади была сплошная кутерьма, и водителя выхватили и съели. По крайней мере, было очень похоже на то. Лихорадочным взглядом я поискал то, чем можно было тяжело ударить, и спросил у Лены, что у нее в сумке.

— Моя сумка? Нет, ты что, она дорогая!

Я набросился на нее, отобрал сумку и открыл ее одним движением. Увидел баллончик лака для волос, с торжествующим «Йа!» достал и нашел в кармане зажигалку.

— Смотри, детка, — произнес я как натуральный фильмоидный маньяк. — Это, — я показал баллон и зажигалку запуганной Лене, — чудо повседневной жизни.

Потом, когда один из зомби перестал интересоваться водителем и сунул голову к нам в разбитое окно, я использовал зажигалку, нажал на баллон и хорошенько опалил тому рожу. Я уже заранее ненавидел этих тварей, не знаю почему, но ненавидел всей душой. Мысленно я прозвал их «недочеловеки», забыв, откуда знаю это слово. Причинять боль этим людям для меня было настоящее удовольствие. Город в огне автомобильных аварий, город, полный трупов, крови, несчастных, испуганных, спасающихся людей — я не понимал, почему раньше недооценивал красоту данных явлений.

Я выскочил из машины, взял за руку Лену и поволок по маршруту, который вел к брату. Все было сказочно: несколько раз к нам приставали десятки сумасшедших, и ко всем я применил тот же трюк. У меня было самое действенное средство. Не думаю, что палка имела бы тот же эффект.

Лена перестала для меня быть лебедем, который внезапно превратился в гадкого утенка. Нет. Теперь я видел ее такой же, как раньше. Она была моей спутницей, моей Бонни, моей подругой Бонда. Я восхищался тем, с какими глазами она наблюдала за моими действиями, как тряслась от страха, когда мы прятались за стеной и я дышал ей в шею, не в силах устоять против такой соблазнительной дамы рядом.

Наконец мы вышли, я увидел тот самый клуб, увидел толпу, в которой было явно больше одиннадцати ненормальных. Я оставил Лену, и с гортанным криком бросился вызволять брата.

Толпа обернулась на меня и приняла вызов от живого. Я пинался, кусался, ударял, хватал за волосы и впечатывал головы врагов в стены. Я ощущал на себе их склизкие руки, их крепкие зубы, их цепкие пальцы, я уже весь был в крови. Более того, я истратил весь огонь, отшвырнул баллончик и все равно продолжил бороться. В конце концов у меня помутнело в глазах; я чувствовал, что сейчас, может быть, умру, но зато как умру! У меня было абсолютное знание того, что я герой, я был словно на вершине мира.

Господь Бог.

Больше толпы вокруг клуба не было. Я устало взглянул в окно и увидел в нем ошарашенное выражение лица брата. Потом увидел Элизу, мать, отца.

Лешку из нашего подъезда.

Бекке с одного района. Узнал среди друзей Федю, Тайсона, Баhылая.

Бабушку.

Внезапно Алекс заплакал, и губы его зашевелились в отчаянных: «Нет, нет, нет!». Что ж, мой мальчик, подумал я, герои умирают первыми. Зато ты будешь гордиться своим старшим братом, и не будешь больше исповедовать эту нетрадиционную культуру… как ее… эмо. Алекс бросился на стекло и принялся яростно бить по нему. На миг я засомневался, что он мной гордится, но потом его заслонила какая-то приятная девушка в очках. Я подумал, что зря тут стою, пока могу двигаться, надо ведь прятаться в укрытие, поближе к родным.

Я побежал назад за Леной, но ее нигде не было. Растерянный и опустошенный, я вернулся к стенам клуба, и мне открыли дверь. Та самая девушка.

Она прошла ко мне в своем белом халате и лучезарно улыбнулась. Потом она посадила меня на непонятно откуда взявшуюся скамейку и спросила:

— Эрик Филиппов?

— Да.

— 25 лет. Гражданство — Россия и Германия.

— Но живу я вообще-то в Штатах. Понимаете, дали работу, о которой я всегда мечтал…

— Холост. Детей нет. Здоровье до сего дня было отменное. Правда, наблюдались легкие расстройства в психике. Что ж, это сыграло вам на руку.

Я удивленно посмотрел в ее теплые карие глаза.

— …Все началось с того момента, как на станции обнаружили тот самый вирус. До того планета словно виделы сны о хранящейся в Арктике угрозе, — спокойным голосом поведала девушка. — Кино, сюжеты игр… Я тоже понимала все каким-то шестым чувством. Потому и пошла работать сюда. Хоть биология — и не мое призвание. Мне просто хотелось узнать все первой, если так случится.

— Так вот оно что… Интересно, — почтительно прокомментировал я.

— Весной этого года планету одолевала очередная пандемия гриппа. Была изобретена вакцина. Но не все прошли процедуру.

— И в итоге все гриппозники заразились вирусом с полярной станции? — сделал предположение я.

— Можно было бы подумать, что именно так, но на самом деле, переболевшие тогда гриппом в любых формах приобрели антидот в крови.

— Повезло им.

— Я тоже так думала, пока не увидела обезображенные трупы…

— Значит, я был в зоне риска?

— Сейчас я сделаю вам укол. Будет не больно… так… потерпите.

В глазах побелело. Я увидел белые стены, кушетку, на которой сидел, девушка сидела передо мной и щелкала пальцами.

— Эрик? Вы меня слышите?

Ничего еще не соображая, я оглянулся и обнаружил себя в больничной рубашке. Я пощупал кушетку, погладил свои обнаженные колени. Девушка улыбнулась мне и осведомилась:

— Все в порядке? Вы меня видите? Я доктор.

— Д… да, — выдавил я и понял, что тело ломит.

— Вы помните, как вы здесь оказались? — тон девушки стал более бесцветным.

Я подумал немного, вспомнил прошлые события, затем нахмурился и очень осторожно спросил:

— Я… я все выдумал, да?

Доктор вздохнула, посмотрела на пол и промолвила:

— Боюсь, что не совсем, Эрик.

Я уставился на нее с вопросительным видом.

Она попросила меня рассказать, что я помню, и я послушался. Слова, которые последовали в ответ, я воспринял как во сне.

— Вы были зараженным, Эрик. Точно не знаю, где эпидемия застигла вас врасплох, но передавалась она воздушно-капельным путем и процессы могли начаться в любом месте. С тех пор, как поступила информация о первых случаях в Якутске, прошла половина недели. Больных было не так много, и власти сумели установить порядок довольно скоро. Пока что благодаря очевидцам удалось узнать, что жертвами вашего… э-э… больного состояния стали гражданка Елена Алексеева, 1985 года рождения, Егор Семенов 1976 года рождения, Валерия Доронина 1993 года рождения…

Имена посыпались на меня как погребальные цветы на могилу.

— Ладно, полный список можно узнать в другом месте, — встревожилась моя «ангел» в медицинском халате. — Наказания за вами не будет, не переживайте… Вы ни в чем не виноваты… Это сделали не вы, а вирус…

В горле стоял комок. Что тот день оставил после себя в наследство? Знание того, что я трус, плюс всего-то десяток жертв в придачу.

— Вы до смерти напугали свою семью, когда они заметили вас среди толпы атаковавших больных возле компьютерного клуба. К счастью, я находилась рядом с ними, и им не пришлось искать родственника по всему городу и его окрестностям. Вас оперативно дезолировали и вот, вы снова с нами.

— Я был среди толпы атаковавших заведение зомби? — проговорил я не своим голосом.

Доктор замялась на секунду и ответила:

— Ой, извините, я ошиблась. Я просто была обязана вам сказать, что вы вели себя крайне мужественно и как бы… пытались бороться с болезнью. Сейчас вы мало что помните и мозг в целях самозащиты слегка изменил вам память, но то, что вы рассказали, шокирует. Вы нападали на других больных, по всей видимости пытаясь защитить свою семью, находившуюся в здании.

— А что с теми больными? — сипло спросил я.

— Они… мертвы, — тихо подтвердила мои опасения девушка. — Ожоги оставили всякую надежду на реабилитацию.

Неожиданно из меня градом выкатились слезы. Не скупо, а градом.

Доктор оставила меня одного.

Из поликлиники меня выписали в тот же день, но я не захотел даже встречаться с родными, разбираться, как так получилось, и поэтому я тайно снял номер в гостинице. Вид у меня был бледный, что ввергло меня в панику.

Ничего больше не хочу слышать о смерти.

Я спустился, вышел на улицу, отправился в Парк Культуры и Отдыха. Сел прямо на траву и, жмурясь от яркого света, очутился…

Я бегу вниз с холма, к открытому и такому привлекательному для меня аласу. Размазывая слезы по щекам, я спотыкаюсь, останавливаюсь, чтобы отдышаться, но замечаю, что дед уже близко, с той самой противной уткой в руке.

— Бар! — кричу я и бегу дальше, но дед подхватывает меня на руки и со скрипучим хохотом подбрасывает меня своими сильными руками в воздух.

Я сопротивляюсь, ору, а дед все смеется и смеется.

— Эрээк, — приговаривает он. — Кып кыра.

И тут у меня вдруг разливается тепло по телу, и мне кажется, что с каждым подбрасыванием вверх я смогу дотянуться до яркого, будто мелом нарисованного солнышка. У дедушки слишком заразительный хохот! Я протягиваю ладошки к небу и уже начинаю смеяться вместе с ним, а то и пуще, чем он.

Потом мы обнимаемся, и меня согревает: с одной стороны — дед, с другой — живительные лучи жаркого летнего солнца.

По чему я буду скучать в Л.А.? По своим близким, конечно же. По маме, которая с годами становится все только красивее, по отцу, который так смешно обращается с мобильными телефонами.

По милой, чистой и ласковой Элизе, по растяпе брату, который, я знаю, обязательно станет еще даже лучшим добытчиком для семьи, чем я. Теперь я это знаю. Однажды вкусивший вкус победы, пусть даже и на соревновании по плаванию, не может больше ее забыть.

По моей наивной бабушке… Но я рассказывал про нее? Да, уже рассказывал.

По убитой мною Лене, по Лехе, по Бекке — по всем-всем-всем.

Но я больше не вернусь к ним. Я умер.

Поэтому сейчас я еду через Москву в Лос-Анджелес, туда, где я смогу родиться заново.

— Описать хоть сможешь?

— Да вот… не запомнился он мне как-то. Обычный такой парень, худощавый, волосы короткие, куртка черная, джинсы темные, на лице шарф, бежевый. Ну и он ведь сразу побежал, как меня увидел.

— А чего тебя так это зацепило? Ну, впаривал мужик девке наркоту, ну ты его за этим попалил, он и побежал, все естественно, откуда он знает, может ты мент?

— Ох, Коля, Коля, «мент», не «мент»…

Алексей затянулся и поежился — хотя октябрь в этом году и выдался довольно теплым, порывы осеннего ветра пронизывали насквозь.

— Понимаешь, во-первых, предчувствие у меня, что не такой простой этот парнишка, каким кажется на первый взгляд, а во-вторых, девка та, это не абы кто, а Настена.

Друг закатил глаза.

— Лешка блин. Каждый раз, когда у тебя проблемы, я это имя и слышу. Нафига она тебе сдалась? Ты же женатый мужик, взрослый, серьезный. Не связывайся ты с ней, — от увещеваний, друг перешел к уговорам, — конченый она человек. Знаешь же, назад ей уже ходу нет, кто с иглой подружился, тот по своей воле не слезет.

Алексей молчал, сосредоточенно изучая облезлую стену дома, явно не желая продолжать разговор, и собеседник покачал головой, а затем, пожав на прощание руку, открыл дверцу служебного УАЗа.

— Бывай. Только дел не натвори.

— Постараюсь. А ты посмотри, что я просил, только не забудь!

Машина тронулась с места, разбрызгивая из-под колес грязно бурую мешанину грязи и снега, а затем скрылась за поворотом. Выбросил окурок через плечо и, накинув капюшон, Алексей прошел под аркой, выйдя на проспект Ленина. Серое небо, серые дома, вдобавок слякоть напополам с гололедом — какое тут могло быть настроение? Думая о своем, он сделал пару шагов, к дорожному переходу с непременной лужей, по-хозяйски разлегшейся вдоль обочины. Вдруг с диким ревом и громыхающей из приоткрытых окон музыкой, мимо пронеслась белая «карина», обдав его фонтаном воды из-под колес. Водитель даже не взглянул на не вовремя подвернувшегося пешехода, а спокойно проскочив на красный, уже продолжал свой стремительный полет по полукольцу площади. Впрочем, даже если бы он и оглянулся, вряд ли успел бы разглядеть за столь краткий миг, как в глазах парня мгновенно загорелся недобрый огонек.

Внезапно задние колеса «карины» повело, раздался душераздирающий скрип тормозов, и машина, выскочив на тротуар, где по счастью не оказалось пешеходов, с размаху влетела в чугунную ограду здания ЛОРПа.

Сразу набежали зеваки, случайные прохожие заворачивали головы, силясь уловить и свой жирный кусок «вкусненького» в серой толчее дня, откуда-то издалека завыли сирены. И только один человек так и стоял у самой кромки проезжей части, совершенно, с виду, безучастный к случившемуся. Загорелся зеленый, и, пробормотав под нос строчки из старой песенки «не воюй со мной, не воюй», Алексей, в два прыжка преодолев лужу, добрался до сухого асфальта и пошел своей дорогой.

Якутск.

Глубокая ночь.

Старенький уазик, громко тарахтя, направлялся по дороге в сторону города. За рулем сидел молодой парень. Ему не хотелось останавливаться, не доехав до города, но стрелка индикатора топлива практически показывала ноль. Он начал замедлять ход. Зачем он каждый раз прижимает машину к обочине, когда нужно заправиться? Боится, что будет мешать проезжающим автомобилям? Навряд ли из-за этого.

Сколько он ехал, так и не встретил ни одной машины. Это скорее привычка. Такая же, как и привычка лезть в карман за мобильником, что бы узнать, сколько времени, хотя ты пару дней как носишь наручные часы. О, боже как же он устал. Устал все время оглядываться назад. Устал, от того, что словно как какой-то напуганный зверь, с опаской проезжает мимо домов. А тут нужно сделать вынужденную остановку. Здесь было открытое место, так что не будет никаких неожиданных встреч.

Аркадий, так зовут этого парня, вышел из машины и достал с багажника канистру. Хорошо, что он заранее запасся бензином, иначе ему пришлось бы добираться до Якутска пешком, чего он хотел бы в последнюю очередь. В уазике он чувствовал себя более-менее в безопасности. Безопасность он чувствовал, так же и от того, что на соседнем сидении легковушки лежало заряженное двуствольное ружье. Это было ружье двенадцатого калибра с хромированным дулом и с чокбором, подаренное отцом на его совершеннолетие. «Каждый мужчина должен хотя бы раз в жизни побывать на охоте» — сказал ему отец. Аркадию эта мысль сначала не очень понравилась. «Как можно получать удовольствие, убивая животных?» — спрашивал он себя тогда. Но его мнение на этот счет, резко изменилось, когда он в первый раз ходил на уток. Его охватил такой азарт, что он даже не хотел возвращаться домой. Всю зиму он мечтал, о том, чтобы выбраться из города и вдоволь поохотиться. И вот, две недели назад, под конец лета, он радостный выехал из города в соседний улус к родственникам. Там у него жил двоюродный брат Вася, который позвал его с собой на охоту. Несколько дней они пробыли в тайге. Жили в охотничьем домике, который находился в двух часах езды от села. И в конце, этого похода они, загрузив старенький уазик дичью, довольные возвращались обратно в деревню. Они предвкушали увидеть реакцию родственников, удивленных результатом этого похода. Но подъехав к деревне, они увидели совсем другое…

Мороз ласкает мою кожу. Неспешными движениями я стряхиваю со своих рук иней. Любуюсь самым ярким солнцем, наслаждаюсь самым свежим воздухом за три месяца.

Я свободен.

Меня зовут Артем. Точнее, меня звали Артемом. Сейчас у таких, как я, нет имен. Да мы на них и не отзываемся. Я — отморозок. Так нас сейчас называют — кажется, вполне официально.

«Отморозкам по трое не собираться!», «К сведению отморозков: во вторник и в среду в связи с проведением праздничных мероприятий территория, ограниченная улицами Курашова, Орджоникидзе, Ярославского, Октябрьской считается полностью свободной от вашего присутствия».

Началось все в первые дни нового года. Мне вдруг стало плохо. Если вы подумали, что я перебрал, то это не так. Я пил немного и, в силу возраста, недолго — в те дни, правда, поднял и за успехи, и за здоровье, и за все хорошее, но иные осиливают в разы большие дозы.

В самом деле, недомогание возникло на ровном месте. Вскоре я уже лежал в постели с сильнейшим жаром, но лежать не моглось и не хотелось — зато почему-то очень сильно хотелось на свежий воздух. Я встал, оделся и вышел на улицу. Обратно я уже не зашел.

Показалось, что на улице я был не один такой. Народу было немного, и тех, кто передвигался очень медленно, ссутулившись и шатаясь, было заметно издалека.

Этой своей нетрезво-стариковской походкой я привлек внимание ментов. Они стали задавать какие-то вопросы; я им отвечал невпопад — и тогда они решили отвезти меня в отделение. До того мне вроде бы полегчало, однако в «воронке» вновь стало плохо.

Привезли, однако, меня быстро. Когда я выгрузился из машины, один из задержавших меня ментов спросил: «Че с твоей рожей?» И тут же — своего напарника: «Ты его отоварил, что ли?» Тот ответил: «На фиг мне это надо? Сам, поди, мордой постучался».

С этими словами мы подошли к двери отделения. Но только один из них протянул к ней руку, как она слетела с петель. Всех нас откинуло прочь: из здания с криком, с воем вынеслась толпа. Я лишь успел заметить, что стена напротив были залита кровью — так, будто по ней плеснули из ведра. Затем дверь захлопнулась, и я обнаружил, что нахожусь во дворе один. Ментов толпа унесла с собой, оставив кровавый след на снегу.

Постояв немного, я направился к воротам. Один из ментов сидел прямо за ними на дороге: он хрипел, судорожно хватая воздух. Поодаль бродили те, кто выбежал из отделения. Мент похрипел еще немного, хрип перешел в сипение, затем он вообще затих, и пар, до того шедший клубами из его рта, перестал выходить. Он встал и пошел.

И я тоже пошел — не зная, куда и зачем.

В городе было шумно. Слышались крики, бились окна, где-то стреляли. Через стеклянную стену одного торгового центра мне предстала такая сцена: из-под кассового аппарата показалась голова — это прятавшаяся кассирша решила оценить обстановку. Результат проверки оказался неутешительным для нее: какой-то парень, прыгнув метров на пять, выбил ее наружу, врезался вместе с ней в стену и впился зубами в горло — кровь брызнула к потолку.

А я шел по улице, и мне было все равно.

Когда Нэд родился, он не заплакал. Его мама лежащая на родильной кушетке тут же сжала губы. Сознание ее балансировало на хрупком промежутке между ясностью и провалом в беспамятство. «У меня мертвый сын» — мысль обожгла как кипяток. Палату разрезали два шлепка, после которых, мальчик которого в скором времени назовут странным именем Нэд, заплакал громким и чистым голосом, обрадовавшим слух матери и позволивший ей наконец с откинуться на подушку.

В Якутске начиналась зима. 19 октября, в день когда родился Нэд, выпал первый снег. Лежа в пластиковом контейнере, Нэд смотрел за окно и пока, конечно не понимал, что означают белые хлопья, падающие с низкого, облепленного тучами неба. Не понимал он и что век тому назад, в далеком начале двухтысячных, 19 октября Якутск уже покрывал уверенный слой снега, люди торопились одеться в пуховики и толстые шапки, а лед на озерах был таким толстым, что сотни детишек обувались в коньки и резвились на нем, выписывая невиданные круги.

Нэд был в семье первенцем. Мама и папа его, уже немолодые люди были так рады долгожданному сыну, что уже до рождения не чаяли в нем души.

Свою маму он увидел в тот же вечер. Малыша Нэда принесла робкая медсестра, и уложила в уютные мамины руки. Он смотрел на нее, ощущая на себе любящий взгляд, и впервые улыбнулся. Мама в ответ ему улыбнулась то же, и провела пальцем по крохотному носику. Прикосновение было таким приятным, что малыш заулыбался еще больше.

Имени сына она пока не знала и звала его про себя «мой ребеночек». Поев, ее ребеночек Нэд, закрыл глаза и засопел, боясь разбудить, мама сидела с ним на руках до тех пор, пока та же самая робкая медсестра на забрала его в комнату для младенцев.

После того как сына забрали, она долго лежала без сна, глядя как за темным окном в свете фонаря танцуют снежинки. Время от времени она улыбалась, чувствуя безмерную любовь к сыну. Вдруг, в ее голове ясно прозвучало имя «Нэд». Боясь поверить, она сильнее зарылась в одеяло, но голос продолжал: «Нэд, Нэд, моего сына зовут „Нэд“. Она провела ладонью по животу, в котором еще недавно жил ее сын и уверенно произнесла — Нэд.

Когда на следующий день радостный папа услышал имя сына, он опешил.

— Нэд? — повторил он вслед за женой, уверенный, что услышит нечто другое, ведь со слухом у него давно черти что творилось. Но жена кивнула, и подтвердила:

— Нэд.

Он сделал большие глаза и начал доказывать что имя неправильное. „Как это так Нэд?“ — спрашивал он, то и дело касаясь лба и взъерошивая волосы на макушке — Пусть будет Колей, или Митькой. Мииитя, слышишь как хорошо? Митя Савельев»

Но жена улыбалась одной из загадочных улыбок, за которую он ее любил и повторяла странное имя «Нэд».

Спорить он с ней любил, они даже поженились, поспорив еще в студенчестве. Правда сегодня, глядя на жену в больничной кушетке, ему совсем не хотелось ей перечить. Сославшись на врачебное предупреждение о возможных странностях в поведении жены, после родов, он поспешил перевести разговор на другую тему.

Позже, выйдя из палаты жены, он направился к стеклу, за которым в стерильной палате лежал его Нэд. Упрекнув себя за ошибку, он поправился на нейтральное: «мой сын», но стоило ему взглянуть на ребенка завернутого в одеяльце, как лицо его расплылось в улыбке, и он довольно-предательски произнес: «Нэээд».

Вот так случилось, что Нэд, все-таки стал Нэдом.

Мальчик рос крепким, несмотря на уверения врачей о слабости его здоровья из-за позднего рождения. Поначалу родители и вправду ждали долгих дней в больнице и лекарств вместо конфет, но Нэд с каждым днем крепчал. Ровно в полгода он сел, и довольный этим весело разбрасывал игрушки по комнате, лопоча на известном только ему языке. В девять месяцев он не пошел, а побежал, да так быстро, что отвлекшаяся на рекламу в телевизоре мама, не успела понять, куда это подевался ее Нэд, а после, запечатлевая на миниатюрную камеру его уверенные шажочки, все никак не могла простить себе что пропустила такой важный и счастливый момент в жизни сына.

В год с небольшим Нэд заговорил. Вновь приближалась зима, снег в этом году выпал немного раньше, чем в тот, когда родился Нэд, так что Якутск за окном его спальни напоминал кекс, неровно посыпанный сахарной пудрой.

Мир его заключался в родительской квартире, углы которой он успел разведать, и понять что в кладовой темно, а от этого страшно. Вообще вся квартира пугала его необъятно широким пространством, в котором находились очень странные вещи. Его пугали высокие стеллажи в библиотеке, которые сколько Нэд не запрокидывал голову, не кончались, упираясь в белый потолок. Глядя на них, Нэд думал, что и на этом они не заканчиваются, а протыкают потолок и устремляются «на улицу», куда мама водила его по утрам и вечерам.

Еще Нэда пугала ванная, с кажущейся огромной черной стиральной машиной. Со страхом, он подходил к двери и видел в щель, блестящий бок машинки притаившейся в темноте ванной. Как-то раз, няня сидящая с ним по пятницам, пригрозила что когда-нибудь засунет его туда и зловещая стиральная машина проглотит его с потрохами. Так и сказала: «с потрохами». Нэд запомнил это слово, потому что никогда раньше его не слышал, и очень испугался его хрипящего звучания. Для убедительности няня Нэда взяла плюшевого кенгуренка, и кинула его в распахнутый рот стиральной машины, которая незамедлительно загудела, пожирая несчастную игрушку.

Но больше всего Нэд боялся шкафа стоящего в гостиной. Исполинских размеров, он разевал огромные створки, обнажая висящие в нем пальто и куртки, за которыми крылась тьма. Когда храбрая мама, усадив его в коляску бесстрашно раскрывала шкаф, чтобы достать пальто, он видел как тьма позади вещей отвратительно шевелится, приходя в бешенство от потревожившего его света. Чудища живущие в нем бесшумно отступали, уходя в черную непроглядную бесконечность. Это радовало и успокаивало Нэда днем, но стоило в квартире заиграть сумеркам, а в прихожей потухнуть одинокой лампочке, как малышу тут же представлялись кошмарные монстры выползающие из шкафа, и жмясь к стенам пробирающиеся к нему в спальню. Дело спасал маленький ночник в виде гнома, синим светом колпака разгоняющий темноту. Чудовища дышали за дверью, подглядывали в скважину, но не смели войти, боясь уничтожающего их света.

Так вот Нэд заговорил именно у шкафа. Он сидел в коляске, мама одела ему шапку и хотела было достать пальто, и потянулась к дверце, как оно отворилось само.

Нэд в коляске икнул, ему представились все ужасы готовые хлынуть черной волной на его маму, и он громко, испугавшись звука собственного голоса крикнул:

— Мамоська!

Мама остановилась, и со смехом посмотрела на него.

— Повтори сладенький, ну? Нэдик?

Но Нэд молчал, от удивления позабыв о грозном шкафе, прокручивая в голове момент, когда ему удалось выговорить слово.

Когда это случилось, Нэду было десять. Из пугливого малыша он вырос в озорного мальчика, который интересовался всем. Позабыв о детских страхах, он врывался в этот мир беспокойно, грозясь перевернуть его с ног на голову. То он мчался по улицам, приводя в неистовство бабушек злобно пыхтящих ему вслед, то рассекал по школе в компании друзей — забияк, неизменно вызывая в их глазах восхищение собственной храбростью и изобретательностью. Как от него уставала мама не передать. Жалобы от бабушек и учителей, все чаще приводили ее к мысли, что она упускает в воспитании сына такую важную вещь, как дисциплина.

Якутск 2153 года, несильно отличался от Якутска в начале нового тысячелетия. Конечно, он совершил большой скачок, после обнаружения на территории Якутии новых видов полезных ископаемых. Улицы его теперь, сплошь каменные, рассекали новейшие автомобили, по вечерам он горел огнями не хуже городов центральных, да и заметно потеплевший климат сказался во благо, сократив зиму и все чаще даря якутянам, редкое в былое время тепло. Город разросся, включив в свою территорию несколько наслегов, ставших теперь деловыми центрами Дальнего Востока. Но по большей части Якутск остался все тем же городком с островным менталитетом, закрытым для новых явлений, и делением на привычное, и все что за ним.

Так случилось, что Нэд родился в самом центре этого культурного и технологического коллапса. Отец и мать его, были одними из тех, кто двигал Якутию вперед, в лоно всепоглощающей глобализации. Их обвиняли в убийстве традиций и поклонении новым центрам мира, ненавидели и одновременно любили за возможность нового этапа, и перешептывались в газетах, строчивших все новые и новые слухи о последующих шагах интеллектуального центра Якутска, и куда это может привести Якутию в целом.

Впрочем, Нэду было десять лет и его мало интересовали занятия родителей, и уж тем более он не читал изданий, разжигавших распри между последователями основного курса и теми, кто всеми силами держался за привычность. Он был ребенком, его интересовали новые игрушки и он был рад дружить со всеми, кто проявлял хоть мало-мальски, интерес к его личности.

Таким образом, у Нэда было множество друзей, с которыми он искал приключений в свободное от занятий время.

— Эй, Нэд! — обращались к нему приятели, и в их игривых прищурах он видел новую потрясающую задумку — айда на старую птицефабрику?

Его глаза загорались в ответ. Старая птицефабрика считалась в Якутске злачным местом. Снести ее не могли по неизвестным никому причинам, и этим причинам Нэд с друзьями был благодарен. Заброшенных зданий в Якутске было мало, старая птицефабрика давала единственную возможность детворе, испытать зуд под ложечкой, исследуя заброшенные коридоры, в которых, как им казалось, таилась опасность.

Ускользнуть из дома не составляло труда, так как после школы за ним присматривала все та же няня, пугавшая его стиральной машинкой. За десять лет они узнали друг друга с лихвой, и Нэд прекрасно знал, что если успеет вернуться к семи, то о его походе никто не узнает, ведь его няне хотелось и отдохнуть от него, и получать зарплату. Такой договор, на грани света и тьмы его устраивал, хотя он иногда ужасался того, что еле успевает к назначенному времени.

В заброшенном здании было страшно. Так страшно, что даже самый рослый из друзей Нэда, Димка вздрагивал от каждого шороха. Но никто не смел над ним смеяться, потому что Димка мог вмазать, да так, что даже «Аспергель» — лучшее средство от синяков и ссадин, не помогало в течении многих и многих недель. Пробираясь по хрустящим под ногами осколкам и цементу, они с пересохшим дыханием оглядывались вокруг, в надежде увидеть призрака.

Призраков, если верить слухам, на Птицефабрике было множество: и старый охранник, скончавшийся прямо на рабочем месте, да так и не успевший понять этого, и проворовавшаяся директриса, беспокойный дух которой не мог оставить в покое кабинет бухгалтерии, и маленькие, безобидные призраки несушек, кудахтанье которых отчетливо слышали пара ребят постарше.

По мнению Нэда, самым жутким из этого множества, являлось привидение работницы насмерть заклеванной обозленными курами в бройлерной. История эта пугала его своей невероятностью, и документальной достоверностью, в которой он убедился лично.

Как-то раз, он потратил целый день в архиве, пытаясь найти в подшивках подробности о смерти несчастной женщины. Архив был старого типа, и он чуть не исчерпал весь запас подходящих слов, ища нужный заголовок. И вот наконец, всплыла заметка тридцатилетней давности: «Ужасающий случай на Птицефабрике!» — к заметке прилагалась фотография. Молодая женщина смотрела на него, а в глазах у нее было удивление. Нэд тогда над этим хихикнул, а потом долго жалел, дрожа при мысли, что призрак мог услышать этот его смешок.

И вот он на птицефабрике, втайне жаждущий найти место скандального происшествия, но сколько бы он не высматривал, время нещадно уничтожило ориентиры. Краска со стен сошла, верхние этажи были недоступны, а дверей и вовсе не было, в их проемах теперь гулял ветер, несущий за собой смрад и призрачные шорохи.

В тот самый день, все начиналось как и двести раз до этого. Они вошли через окно на первом этаже, прошли по узкому коридору к лестнице, осторожно поднялись по ней на второй этаж, и чуть не упали в обморок от шума взлетевшей птицы.

Придя на место, Димка деловито сплюнул, желая показать бесстрашие, и громко сказал:

— На месте?

…Месте?… Месте?… ответило эхо, и только когда оно вконец утихло, друзья решились перевести дыхание.

— А мы ниче да? — улыбнулся Саша продолжая оглядываться. — Как взаправдышные сталкеры!

Нэд посмотрел на него.

— … то есть не, не как взаправдышные… то есть… — затараторил Саша.

Не слушая его, Нэд начал выписывать круги по новому месту разведки, время от времени прикладываясь рукой к кобуре сигнального пистолета.

— Отчет? — обратился он к секретарю, роль которой исполняла Яна, самая смелая девочка из знакомых ему.

Красиво, так что все залюбовались, Яна вытащила из кармана схему здания, и тыкнула пальцем сбоку.

— Мы здесь.

— Бокс А — прочитал Дима и посмотрел на Нэда.

— Черт… — буркнул тот, как можно более сиплым голосом. — Проверьте еще раз, наши здесь пропали?

Под «нашими» значилась группа разведчиков канувших в неизвестность, пять лет тому назад. Яна вытащив тетрадь, хмуро пробежала глазами по исписанным страницам. Тетрадь они заполняли по очереди, еще до похода на Птицефабрику, в прошлом году.

— Нет командир, — обратилась она к Нэду — они исчезли в боксе В.

Саша хлопнул себя по колену.

— Вот дерьмо! — выкрикнул он. — Вот дерьмо! Кто наметил этот хренов план?

Дима толкнул его в плечо.

— Успокойся мальчик, на операциях разное бывает…

— Но у нас ничего не осталось — чуть не плача сообщил Саша — полегли все! И все из-за этого хренова плана!

— Прекратить истерику.

Дима и Саша тут же прервали диалог, а Яна встревожено посмотрела на Нэда.

— Что-то есть?

Он приложил палец к уху, в котором торчал наушник.

— Помехи… чщщщ… бежим!!!

Ребята ринулись за ним, включаясь в неожиданный поворот игры. На лицах каждого суровая ухмылка сталкера напавшего на след. Командир Нэд мчится впереди, выкрикивая приказы подчиненным. Игра в разгаре. Они сейчас в самом деле не дети, а команда сталкеров пробирающихся через зараженную зону, в поисках пропавших друзей. Их ждет слава и доблесть, ведь они обязательно…!

И тут Нэд пропал. Так резко, что Саша, Дима и Яна остановились как вкопанные, приняв наступивший факт, за уловку бравого командира.

Первым опомнился Саша, с криком:

— Невозможно!

Он ринулся к месту, на котором Нэд исчез, за ним кинулся Дима, затем и Яна. Увидев в полу провал, она засмеялась, а потом закричала. Нэд лежал внизу.

А ему казалось, что все будет по-другому, он ожидал туннелей, и голосов зовущих в даль. Он ожидал увидеть кого-то великого, кому его мама молилась по вечерам, а папа глядя на нее критично вздергивал бровь. Он думал, что опустится на зеленый луг, вдохнет запах невиданных цветов, а солнце будет ласково касаться его кожи. Он думал. В эти неизмеримые минуты, а быть может часы или секунды, ему вспомнились все легенды, которые он когда-либо слышал. Ада он не боялся, так как знал, что души детей туда не попадают. Откуда-то взялось слово «лимб». Паря в невесомости, он попытался понять, что оно значит. «Лимб — слово, сказанное ему в раннем детстве мамой — там оказываются неверующие».

Стоило ему вспомнить, как он оказался на чем-то твердом. Боясь открыть глаза, он прошелся ладонью по поверхности под собой, шершавая. Воздух был горячим, Нэд вспотел, и хотел открыть глаза.

— Тыц! — помешал ему голос сверху — не здесь ты еще, не гляди.

От страха Нэд весь сжался, и зажмурил глаза так, что в них тут же заплясали разноцветные огоньки.

— А мальчик хорош! Как звать то?

Нэд молчал.

— Ну да — вздохнул голос — не отвечай, ты все равно не здесь.

«Здесь» — начинало казаться Нэду нехорошим местом. Он испугался что все же попал в ад, и думая обо всех своих прегрешениях, а особенно о побегах на птицефабрику, заплакал.

— Абээ, что такое да?

Кто-то утер ему слезы. Прикосновение оказалось тошнотворно холодным.

— Такой мальчик, а плачешь.

От этих слов Нэд зарыдал сильнее.

— Пахай да пахай! Чэ, марылыы марылыы сыт!

Голос затих, Нэд почувствовал что остался в одиночестве. Приоткрыв левый глаз, он увидел над собой землю, с копошащимися в ней опарышами.

— Фу… — вырвалось у него.

Тут же Нэда дернуло назад. Словно гигантским пылесосом его засосало в шланг и влекло в неизвестность. Выдирая внутренности до последней капли крови, он вернулся на Землю. Какими чувствами он это понял, Нэд объяснить не мог, потому что чувств не было вовсе.

«Может я в памятнике застрял?» — подумалось ему, до того ощущения были непривычны.

Он пробовал пошевелить рукой, ногой или хотя бы мизинцем, но тщетно. Каменноподобное тело чувствовалось чужим и не похожим на его собственное.

Больше происходящего, Нэда расстраивало что он на Земле один. Ни голосов, ни других, даже еле слышимых звуков, и уж тем более никаких прикосновений. Вскоре Нэд перестал понимать как долго он заточен в камне. Вместе с тем уходили воспоминания, прошедшая жизнь виделась сквозь грязное стекло. Душа покидала его, а он этого даже не замечал. С каждым новым «сейчас» все больше и больше Нэд не мог удивляться, бояться или сожалеть о чем бы то ни было. Краски уходили оставляя за собой черно-белый ряд бессмысленных картинок. Вереница ощущений пропала, приложи к нему лед или огонь, он бы не смог отличить одно от другого. Нэд застыл, уставившись в непроглядную тьму, превращаясь в нечто неживое. «Сейчас, — билась в нем последняя мысль — сейчас».

Однажды он перестал воспринимать себя, растекшись в пространстве, он остался никем, повторяющим лишь одну единицу времени. Сейчас. Сейчас. Сейчас. И не было больше картинок, не было лиц друзей, звона их смеха в ушах, не было теплоты маминых рук и блага отцовского уважения, не стало чувства теплого ветра и дыхания, с шумом врывающегося из легких. Все ушло. Все умерло. И если бы он хоть на капельку было прежним Нэдом, он мог бы пожалеть, о маленькой, нелепо потерянной жизни…

В 11:30 по Нью-Йорскому времени Яна Смит проснулась от телефонного звонка. Раздававшаяся в огороженной от солнечного света комнате песня древних «Битлов», заставила ее сесть в кровати, она вспомнила на кого поставлена эта мелодия.

В 21:00 в Кабульском кинотеатре у Димы, больше известного здесь как Русский, завибрировал телефон. Высветившееся на дисплее имя, заставило его выбежать из зала, и севшим голосом произнести в трубку: «Алло?»

В 16:30 в Якутске, Саша Алексеев нажал на кнопку «Конец связи». Лоб его покрылся испариной. Смотря на старомодный аппарат, он не мог поверить, что час на стал. Он знал о нем с самого начала, но за десять лет это начало казаться несбыточно далеким. Но время пришло.

В ночь на 24 июля Савельевы не спали. Сидя в комнате отдыха «Центра Научных Технологий», они по очереди смотрели друг на друга. За прошедшие десять лет они стали другими: больше морщин на лице, больше седых волос. Десять лет назад будущее рисовалось им другим, полным приятных тревог и ожиданий, а оно оказалось отравлено ядом ожидания. Ожиданием этого дня.

Все началось с больницы куда привезли их истекающего кровью сына. С глазами полными отчаяния, они смотрели как его тело покидает жизнь. Один раз он пришел в себя, но лишь для того, что бы в последний раз взглянуть на них удивленным взглядом. Когда врачи накрыли его простыней, сердце матери Нэда остановилась вместе с ним, рука мужа лежащая на плече отяжелела. Он то же смотрел на сына, и то же умирал, хороня надежды и мечты, не понимая, как он мог его потерять. А затем в их жизни появилась Виктория. Красивая и уверенная в себе, в те дни она виделась им ангелом сошедшим с небес. Она рассказывала о невероятных вещах, показывала множество схем, а самое главное, счастливых фотографий. Она обещала вернуть им его, вернуть их Нэда.

Этот день настал. Правда теперь все виделось иначе, горе не забылось, но стало не таким ежеминутным. Их жизни обросли множеством нитей заполнивших возникшую пустоту. Главным из них была девочка Катя, которая день за днем проживала жизнь их мертвого сына. Они жили в другой квартире, на другой улице, с другой мебелью, и просыпаясь по утрам не встречались с горечью потери и многочисленными «если бы». Только одностраничный контракт в папке с важными документами напоминал о том, что их Нэд не просто был, а наверно еще будет.

Как легко их оказалось выдернуть из наладившейся гармонии жизни, один звонок, и вернулась боль, вернулись «если бы». Пытаясь заглушить вопросы бушующие в головах, они тут же ринулись в Центр. Напрочь позабыв о Кате, новой квартире и появившихся обязательствах. Они сели ждать, не веря, и ужасаясь мысли что их мертвый сын в одной из соседних комнат.

— А что…

— А?…

— Если…

Молчание. Повисший в тишине страх. И вот за дверью шаги, входит Виктория в белом халате. Рыжие волосы сколоты на затылке, безупречный макияж, если она и волновалась, то умело это скрывала.

— Как самочувствие?

Савельев ответил: «хорошо».

— Где он? — спросила жена.

Виктория замедлила, советы психолога как всегда вылетели из головы. Сама она уже видела мальчика и не раз. Родителям восстанавливаемое тело видеть запрещалось, у компании «NewP» были свои понятия морали и нравственности.

— Вы готовы?

Савельевы закивали и взялись за руки.

Дрожа всем телом, Виктория вновь покинула комнату, за дверью ее ждал мальчик.

— Эй, — она опустилась на корточки — скажешь «мама» и «папа» ладно?

Мальчик кивнул. «Мама и папа» — повторил он про себя.

Виктория взяла его за руку и набрав в легкие воздуха толкнула дверь.

Мальчик увидел мужчину и женщину сидящих на зеленом диване. Они смотрели на него во все глаза. Застывшая в комнате тишина не показалась ему странной, он к ней привык.

— Мама и папа — произнес он.

Слова вывалились изо рта и рухнули на сердца родителей. С плачем, они бросились к нему и начали прижиматься. От неожиданности он не отпускал руку Виктории, «Спаси меня» — хотел сказать он, но тут сознание прорезали расплывчатые образы: женщина и мужчина с ним в парке, он улыбается во всю ширь; женщина и мужчина приносят ему торт с цифрой один, он младенец.

— Мама и папа.

Дотронувшись до сына, мать ощутила чувство обретения, почти как в тот день, когда услышала его плач в первый раз. «Нэд» — прошептала она ему в ухо, не веря в реальность происходящего. Сомнения о правильности их поступка стерлись при виде живого сына. Словно никогда не было в их жизни момента когда он закрыл глаза в последний раз. Теперь он ими вновь смотрел на них, и пусть в них не было полноты жизни, одного лишь присутствия его здесь хватило с полна.

Виктория старалась не смотреть на них. За пятнадцать лет работы в компании, она так и не смогла привыкнуть к моментам встреч. Она и компания упрямо называли возвращение мертвецов «встречами», хотя противопложники их деятельности всегда верно указывали на неуместность этого слова.

Мальчик не отпускал руку, и умоляюще смотрел на нее. Она не должна испытывать к нему чувств, для нее он «Проект Нэд» и завтра, ее ждет завтра прес-конференция на которой, она объявит о первом успешном эксперименте на территории Якутии.

Регион был для компании особо значим из-за климата, благодаря подземным льдам, здесь можно было хранить множество тел, без риска лишних затрат и неустоек. «Неустойки» — Викторию чуть не стошнило при одном только воспоминании, в теплых странах их было несколько, и «NewP» на протяжении трех лет не могла отмыться от скандала. Но Якутск, будет непременно успешным местом деятельности, в этом Виктория не сомневалась, так же как и в себе.

Проводив Савельевых, она в одиночестве прибралась в комнате отдыха, затем встав у окна, сделала то, чего не делала уже много лет — закурила, завтра предстоит тяжелый день.

Они отгородили его от всех источников информации, но Нэд все равно чувствовал себя непривычно. Образы появлялись все чаще, он знал как они называются эти штуки — воспоминания, на них он видел себя со стороны, и мог узнавать, что с ним происходило до «отключения». Уютно ему было только в одиночестве, сидя на одном месте, глядя в одну точку, тогда мир уравнивался.

В лаборатории, психолог много часов рассказывала об эмоциях. Он знал, что когда вокруг улыбаются, надо улыбнуться в ответ, а когда люди расстроены, надо хмурить лицо. Он так же долго занимался с группой, и хотя они говорили что у него все отлично получается, но он все никак не мог понять «контраста» и «образности»

Мир же сводимый в одной точке обретал покой и ясность. Но мама и папа не желали оставлять его в покое, Нэду даже начало казаться, что им не нравится когда он сидит спокойно, и поэтому все время заставляли что-то вытворять. В такие моменты картинки особенно помогали. Например, давали ему машинку, в голове тут же проскакивал он, носящийся по комнате с громким: «джжжж уооооооууууу джжжж». Он начинал делать подобное, родители умилялись, девочка Катя, которой в воспоминаниях не было, саркастически улыбалась, а он чувствовал себя полудурком.

Прошла неделя, на улицу он выходил лишь раз. Мама вела его за руку, а прохожие вокруг них оборачивались, и даже снимали на камеры. Нэду это показалась не совсем естественной реакцией, и придя домой, он смотрелся в зеркало, желая найти причину пристального внимания к себе. Выглядел он как все люди, разве что бледнее. Он считал, что в нем многое даже лучше, например, его лицо не искажали проявления чувств, так уродливо деформирующие человеческое лицо. И лишь одно внушало страх, Нэд дотронулся до шрама на затылке, хирург смеясь говорил, что здесь вся его жизнь. Что он имел в ввиду? Ночами, не нуждаясь во сне Нэд думал об этом, он подозревал, что в него что-то вшито. Однажды он спросил у Виктории: «Я киборг?» — было это после того как они вместе посмотрели фильм о подобном существе. Виктория провела рукой по его волосам и объяснила, что бы он не в коем случае не думал так. «Ты человек» — говоря это она не смотрела ему глаза.

Я человек? Вопрос для Нэда был привычен как солнце по утрам. Да человек, уверяли его в Центре. Говорят он находился там долго, но помнил он только последние три года. Самым дорогим существом за это время стала Виктория, просто, в отличии от психолога, отвечавшая на его вопросы, а самое главное он ей верил. Правда в ее убежденности, что он человек Нэд сомневался. Иногда, особенно если часами смотреть в одну точку, в его памяти всплывали неясные воспоминания, в подлинности которых он сомневался. Они были другими, превращающими его в другое существо, ему хотелось от них смеяться, или наоборот плакать. Одним из страшнейших была картина провала в полу, и чувство столкновения с твердым. «Так не бывает — думал Нэд пытаясь уйти от непрошенных картин — на воспоминаниях все видно со стороны». Но тем не менее они были, нарушая «душевный баланс» они врывались в действительность грозясь разрушить его спокойствие. Тогда Нэд ложился под кровать и закрывал глаза. Темнота вновь все упорядочивала, ему бы хотелось провести так вечность, но мама начинала звать его, а не дождавшись принималась искать.

Задавать ей вопросы он боялся. Его вырастили с понятием бережного отношения к маме и папе, перед ними запрещалось демонстрировать непонимание, а уж тем более не подчинятся. «Это может привести к непредсказуемым последствиям» — грозилась психолог. Странностей в жизни хватало, так что Нэд послушно продолжал терпеть неудобства.

Виктория больше не появлялась, сидя за столом, перед не нужной тарелкой с едой, он думал, что она смогла бы все объяснить. Сказать: «Нэд, главное не волнуйся» — он бы ей как всегда поверил. Как-то раз он увидел ее по телевизору, с улыбкой на лице она рассказывала сидящим перед ней людям о каком-то проекте: «Возможно именно сейчас, мы достигли новой вехи в истории человечества — вещала она — компания „NewP“ дает шанс жить вечно. Конечно инструменты еще несовершенны и реконструкция длится достаточно долгое время, но пройдет пара лет практики, и я уверяю, мы сможем возвращать их за месяцы!

— А бог? — спросил кто-то из зала.

Виктория издала смешок.

— Боюсь вы застряли в средневековье…»

Нэд отключил телевизор, если верить психологу то он по ней «скучал».

Дни длились за днями, вскоре подсчет пошел на месяцы. Прохожие все так же тыкали Нэду в лицо, и он почти к этому привык. Мама с папой делали вид что все в порядке. Ему принесли множество старых игрушек, в которые ему было наказано играть. Он играл, механически перебирая машинки и лошадки, не понимая в чем их прелесть. Конечно он несколько раз видел, как дети во дворе возились с подобными вещами, он пробовал к ним подойти, они пробовали с ним играть, но вскоре им надоедало отвлекаться на объяснения и они убегали. «На птицефабрику!» — шептались они. Нэд оставался в одиночестве, и сидел на месте до тех пор, пока спохватившаяся мама не прибегала за ним.

— Наигрался? — радовалась она.

— Да — отвечал он и шел за ней домой.

А затем появились они. Их было трое. Папа представил их как Яну, Диму и Сашу. Люди двадцати лет смотрели на него с трудом сдерживая слезы, Яна, которая сообщила что она теперь Смит и живет в Америке, волновалась особенно.

Нэда усадили перед ними и оставили наедине. Кто вы? Хотел спросить он, но помня напутствия психолога не стал. Трое принялись вытаскивать подарки, растянув на лице улыбку он принял их по всем правилам.

После этого начался кошмар. Картинки стали четче. Дети на них были похожи на сидящих перед Нэдом людей. Их лица смеялись, он сидел напротив двоих и смеялся вместе с ними: «Нэд! — зазвучало в голове — ты хрюкнул!» — новые раскаты смеха.

От обилия образов он упал, трое вскочили с дивана, он отшатнулся от них и неровным шагом направился к двери. Они? А как же он? Зеркало в гостиной усугубило ситуацию. Он снова увидел себя, таким же, как и в воспоминаниях, и увидел их, таких не похожих на себя, но все же их! Нэд с трудом справился с замком и выбежал на площадку, затем по лестнице на улицу. Сзади раздавались крики, он бежал, ноги с неимоверной скоростью мчали его вперед, трое остались далеко позади в голове мелькали картинки, в них он тоже бежал.

Дорога привела его к зданию. Заброшенное оно стояло на отшибе, жизни в нем не было и этого оно виделось Нэду прекрасным. Проникнув во внутрь, он добрался до самого верхнего этажа. Далось ему это с трудом, на лестницах зияли дыры, некоторые из них со скрипом качались на остатках арматуры, одна, даже успела рухнуть после того как Нэд сошел с нее. Но он не обернулся, слово «опасность» внушаемое психологом забылось. В нем осталось только желание найти темноту. Он нашел его в одной из комнат с сохранившейся надписью «Бройлерная», шкаф находившийся там надежно захлопнулся защищая Нэда от света. Прижавшись к стенке, он закрыл глаза, обретая долгожданное успокоение.

Понедельник, 9:33

Дорогой Дневник! Сегодня я, придя на работу, как обычно, залез вконтакты. Но, вместо бесцельного разглядывания новых прикольных аватарок друзей (которых, кстати уже 2486))), я получил мощной вспышкой в глаза. Было очень неприятно, я уж думал, что ослеп.

Не понял, откуда вспышка, из самого компа или из вконтактов. Заорал, прижал руки к глазам, а потом вдруг понял, что жутко проголодался, и хочется мне не абы чего, а человечины…

Поблизости были только: Альбина, тупая пиарщица, считающая себя гламурной красавицей, и недоумок Константин, начинающий курьер на полставки. Мой рев боли и обиды постепенно переходил в рев озлобленного голода — стервятины или гомосятины не хотелось, вдруг заразно. А жрать охота.

С новоприобретенным рефлексом — ходить, вытянув руки, я, почему-то приволакивая ноги, вышел прочь из кабинета «рекламщиков» (мы так себя гордо называли). Вслед мне неслись визгливые вопросы, как я себя чувствую и что со мной случилось. Я не понял, кто из двух коллег заботливо визжал. Мне хотелось или утолить голод, или дружеского совета, как и с кем это сделать. Я мог думать только об этом.

Непонятно — что за суета происходит в немецких окопах: все надели на головы какие-то маски с огромными глазницами и с хоботами, и стали похожи на бесов из преисподней. Что — хотят напугать? Не похоже на то, что готовятся к атаке, опять каверзу удумали.

К прапорщику подошёл ротмистр Корнилов:

— Гриша, похоже, газ пускать собрались. Смотри — баллоны выкатывают.

— Что за газ?

— Хлор.

Вот оно что! В войсках было известно, что этой весной немцы атаковали союзников газом, случилось невероятно огромное количество жертв.

— Фёдор Васильевич, нас же обещали снабдить противогазами и каким-то раствором…

— Обещанного, как говорится, три года ждут, Гриша!

В то же время приказ командующего фронтом о немедленном штурме позиций неприятеля не опоздал. Или опоздал… буквально на несколько часов.

— Началось, Гриша!

— Вижу… — со стороны неприятельских окопов поплыли облака жёлто-зелёного дыма, — это же верная смерть, ваше благородие!

Но приказы не обсуждаются, вполне возможно, что эта заведомо провальная операция была частью важного стратегического плана.

— Мы давали присягу, прапорщик, — капитан, кажется, с видимым интересом рассматривал в бинокль за происходящим, — надеюсь, Гриша, ты об этом не забыл?

Григорий промолчал.

Солдаты как в гипнотическом трансе угрюмо наблюдали из-за брустверов, как к ним неумолимо приближается сама Смерть. Кто-то не выдержал:

— Бегём, хлопци!

Корнилов развернулся, выстрелил из револьвера в воздух:

— Застрелю любого, кто побежит! — это возымело действие, паника была подавлена в зародыше. Ротмистр во весь рост встал на бруствер, и так, с поднятым вверх пистолетом, скомандовал: — в ата-аку-у! За-а мно-ой! — и, уже не оглядываясь, уверенный в том, что рота пойдёт, размашисто зашагал.

Григорий, по привычке крутанув барабан нагана об предплечье, повторил команду ротного:

— В атаку, братцы! — и так же, не пригибаясь, пошёл в полный рост: нельзя подчинённым показывать пример трусости.

Поначалу неуверенно, затем смелей, солдаты стали выходить из окопов, пошли с винтовками наперевес. Отставшие ускорили шаг, цепь выровнялась. Шли молча, в полной тишине, только слышно как чёрная после дождей грязь чавкает под сапогами.

— Почему не стреляют, Фёдор Васильевич?

— На газ свой надеются, Гриша! — весело ответил ротмистр, — а мы их на штык!.. Веселей, братцы! На штык возьмём немчуру!

— На штыки, братцы!.. — раздалось и у солдат.

Странная атака: ни выстрела, ни крика, — тишина. Только клубы страшного тумана приближаются. Фронт тумана шёл по косой: облака уже приближались к левому флангу, до правого еще было далеко.

Туман достиг левого фланга, солдаты начали спотыкаться и падать. Ротмистр выстрелил в сторону немецких траншей и закричал:

— Беглы-ым, аго-онь! — команду продублировали взводные с отделёнными.

Началась беспорядочная стрельба. Стреляли больше для поднятия духа, чем на поражение: уверенные в том, что русские до них не дойдут, неприятель из окопов не высовывался. Практика показала что газ — ещё и мощное психологическое оружие: часто войска, только завидев выпускающиеся из баллонов струи жёлто-зелёного дыма, в панике обращались в бегство.

По мере вхождения атакующих в желтовато-зелёный туман, цепь редела. Григорий посмотрел на правый фланг, там наблюдалось волнение: командиры уже угрожали пистолетами и гнали в атаку упирающихся солдат, которые поняли, что их ждёт: жажда жизни оказалась сильнее позора отступления. Двоих, кажется, застрелили.

— Агонь, агонь! — щёлкая курком револьвера с уже опустошённым барабаном, продолжает кричать прапорщик, — агонь, братцы!

— Молодец, Гриша! — весело крикнул ему ротмистр, — советую зарядить револьвер, прапорщик! Всякое бывает!..

Туман неумолимо приближался к Григорию. «Раствор… раствор…». Корчась в страшных муках упал третий от него, схватившись обеими руками за горло споткнулся второй, ближний… «Как странно, воздух будто посвежел…». Григорий вынул из кармана платок, сунул в жидкую грязь под ногами, быстро прижал к лицу, и тут же все нутро пронзило нестерпимо жаркое пламя. Подкосились вмиг ослабевшие ноги, упал…

Пожалуй, Глеб нервничал. Хотя нет… определенно Глеб нервничал, еще как. Его раздражал этот беспечный девичий хохот, глухой стук ног об стену и вообще, его определенно раздражала эта атмосфера всеобщего праздника. На столе стояла пустая бутылка, в руке был зажат холодный, граненый стакан. В черном окне отражался небритый субъект в драной бесцветной футболке. Субъект сидел за столом, в руках он держал стакан и смотрел в окно.

— «Совсем как бич» — подумал Глеб, глядя в свое отражение в стекле. Черное как космос вечернее окно, не показывало то, что творилось снаружи, зато отлично отражало то, что творилось внутри. А внутри творился уже недельный запой, одного маленького человека с непростой судьбой.

Не так давно, если не брать по меркам судьбы одного отдельно взятого человека, когда вся страна праздновала Новый год, Глеб и его боевые товарищи выживали в полуразрушенном войной городе. Там среди серых улиц Грозного, Глеб и его взвод двое суток удерживал многоэтажный дом. Сорок восемь часов сплелись в один короткий миг, доверху наполненный страданием, порохом и смертью. Тогда умер тот Глеб, бесцельный, непонятый никем и ничего сам не понявший, и появился новый, хладнокровный механизм войны. Что-то тогда в нем умерло, он сам чувствовал, что то не так. Куда делся страх? Куда исчезло то обилие мыслей: а вдруг меня убьют, а вдруг я не смогу? Все в один миг испарилось и на смену этому пришли холодный расчет и железная логика. Как же после этого ему стало легко, Глеб превратился в какой-то стреляющий и раздающий приказы механизм. Раньше боялся он, теперь бояться они. Он отрезал их уши и носил как сувениры на веревочке… Не просил пощады, но и не давал ее.

Но война закончилась, и он вернулся. Растянулись серые будни мирной жизни, дни наполненные непониманием вперемешку со злобой и ночи рождающие давно забытые кошмары с отблесками былой человечности. Два года Глеб ждал изменений в себе, верил, что тот потерянный в Грозном Глеб вернется. Пока однажды не сорвался. Сосед квартирой сверху, один из тех людей для которых конфликты с окружающими как способ самовыражения, стал устраивать каждодневные попойки, с дикими танцами и драками до рассвета, как раз над квартирой Глеба. Внизу тихий алкаш с поломанной судьбой, наверху эгоист плюющий на всех и вся. Первое предупреждение, так же как и второе и третье не вразумили юнца. Тогда, прямо в разгар очередного застолья, Глеб поднялся к соседу. Последовала короткая схватка и сосед полетел вниз со второго этажа. В итоге шесть лет спец поселения для одного и инвалидное кресло на всю жизнь для другого. Когда Глеб рубил лес в тайге, в Чечне опять шла война. Все нутро, вся сущность Глеба рвалась туда в его стихию, которая стала для него родной и единственно понятной. — «Если бы не тот случай»… — думал Глеб, не испытывая, впрочем, сожаления или угрызений совести, потому что война научила его делить мир только на черное и белое. Своих и врагов, которых надо убивать и ничего более. Освободившись, Глеб опять взялся за бутылку, плавно стекая на дно жизни.

В подъезде снова раздался взрыв девичьего хохота. Рука Глеба нервно сжала стакан.

— «Надо выгонять их» — думал Глеб — «Не выгонишь сейчас, потом придут снова, да не одни, а с компанией таких же малолетних дур». Поднявшись из-за стола, Глеб накинул поверх футболки мастерку и пошел к входной двери.

— Ты не думай, все ж там получилось быстро, как тут среагируешь? Разумом думаю: да, надо было именно так, но вышло, видишь, по-другому.

Макар наклонил ветку тальника, достал из ножен старый, точенный-переточенный нож, задумчиво срезал палку, подцепил отошедший краешек коры и одним движением снял ее, как пленку с сосиски.

Жить ему оставалось секунд триста, не считая времени на ужин.

— Если бы дал Тангара мне еще шанс — возьми, сделай все умнее, на хрена тебе эта боль головная.

Заточив один конец палки, Макар помешал тушняк в котелке. Этой же палкой подгреб стынущие угли ближе к котелку.

Вечер отступал, начиналась ночь. Луна так и не явилась, затянуло небесную канцелярию так, что тучи казались неподвижными мазками на низком, свинцовом небе. Нужно торопиться. Наше время уходит.

Молча сняли котелок, все съели махом, в две ложки. Тарелками не заморачивались.

Макар задумчиво ковырял землю палкой с таким убитым видом, что мне стало противно.

А то я не понимаю, к чему ты клонишь.

Я встал, с трудом разогнувшись. Спина не хотела идти, хотела остаться здесь.

Но наш груз ждать не мог.

Накинул ремень рюкзака, погасил остатки углей старым туристским методом, проверил скотч на грузе. Пока держал.

— Хорош болтать уже, двинули.

Невысокий, темноволосый юноша лет двадцати пяти медленно работал веслами, неся свою двухместную надувную лодку в сторону города, когда тишину раннего утра разрезало шипение рации на его поясе.

— Эй, Медведь, на связь, прием.

Парня явно выдернули из своих мыслей чем он и был недоволен.

— Медведь на связи, чего надо!?

— Да тут …в общем… эээ… любимая твоя запросила… Ты только не злись — почитать чего-нибудь…

Гребец после этих слов гребец снова как будто ушёл в себя почти на минуту… взор его голубых глаз затуманился под гнётом тяжёлых мыслей.

— Ну раз это Юля просит… я принесу ей почитать…

Теперь уже с той стороны повисло недолгое молчание.

— Мишаня…

Голос мужчины звучал задумчиво и озадачено:

— ГДЕ Ты будешь брать книги???

В то же время голос собеседника был абсолютно спокоен и холоден:

— Ну подумай сам. На дамбе нет книжных магазинов. В центр идти — полнейшее самоубийство. Что остаётся?

— Квартиры? Только не говори что ты снова пойдёшь по хатам на 202-ом?

В голосе появились нотки встревоженности.

— Медведь. Ты же помнишь, чем это закончилось в прошлый раз! Даже и не думай снова идти по квартирам. Если мы потеряем ещё и тебя — нашей маленькой колонии конец!

— Спокойней Сергей. Ведь если не дай бог со мной что и случится, останетесь ещё вы, всё таки вас там три мужика. Защитить и прокормить свою семью вы сможете.

Юноша усмехнулся:

— Да и что может со мной произойти! Сколько раз я в одиночку шерстил там эти дома? И со мной практически никогда ничего не происходило, а постоять я за себя смогу!

— Подумай о сыне! О Юле!

— Короче хватить меня парить! — злость начала просыпаться в Медведе — я сказал что я принесу почитать вашей дочери чего-нибудь и точка! Отбой.

Отключив звук и отбросив рацию себе за спину, перевёл взгляд на пса. Среднего размера, чёрно-белая дворняга мирно спала на другом краю лодки.

— Ладно Улька, прорвёмся, нам то с тобой уж точнее не в первый раз. Да и хочется порадовать Юльчика.

— О! Ну ка просыпайся, верный пёс! Мы уже на месте почти.

Вдалеке показалась дамба и сгоревшая лодочная станция.

— Всем бы вам башки порасшибать! (пер. с якутского)

— Чего надо?! Чего уставился, скотина?! (пер. с якутского)

— А, да ты маргинал! Маргинал, ставший зомби! Сказать? Ты и раньше был зомби! На, б…ь! (пер. с якутского)

— Ой, он такой ужасный! (пер. с якутского) — (деревенские девушки частенько так говорят)

— А-а, да брось ты это — садись, поехали, быстро! (пер. с якутского)

— Брось, я сказал! (пер. с якутского)

— Ну пусть берет, раз так хочет — что тут поделаешь… (пер. с якутского)

— Ну же красавицы не бойтесь.(пер. с якутского)

— Бей. (пер. с якутского)

НВК — Национальная вещательная компания

Сайга — самозарядное гладкоствольное ружье или карабин

КПВТ — Крупнокалиберный пулемет Владимирова