Правда, полуправда, ложь… Как отличить ложь от правды? По оттенкам голоса? Потупленному взгляду? Дрожащим рукам? За рубежом следователи призывают на помощь детектор лжи. Мы же больше полагаемся на самих себя.

В кабинете следователя сидят двое: следователь и допрашиваемый. И нередко допрашиваемый совсем не заинтересован в том, чтобы сказать правду. В то же время задача следователя состоит в том, чтобы в любом случае установить истину. И порой он вступает в единоборство. С допрашиваемым. С самим собой. Со своими сомнениями…

…Жителей хутора Ренцены обокрали, когда их не было дома. Воры влезли в окно, набили вещами хозяйские сумки и чемоданы, забрали деньги и ценности. Служебная собака только жалобно скулила: сильный дождь смыл все следы. Оставалось искать какие-то другие зацепки, искать и возможных свидетелей.

Воры, как и все преступники вообще, стараются обойтись без свидетелей. Ну а если все же?.. Следственная практика показывает, что именно очевидцы способны лучше всего подтвердить или, наоборот, опровергнуть любые предположения и сомнения. Конечно, не меньшее значение имеют и вещественные доказательства — ведь не зря их называют безмолвными свидетелями. Они были в самом центре событии, «видели» и «слышали» все. Надо только уметь расшифровать их язык.

Так было и на этот раз. Мы опросили жителей окрестных хуторов, людей, работавших неподалеку от Ренценов. Но безуспешно, никто никого не видел и ничего не слышал. Соседка, живущая на ближайшем хуторе Зиемели, вечером проходила мимо Ренценов в магазин, но ничего конкретного не могла сказать.

Однако всего через день эта женщина сидела в милиции и писала заявление о краже из ее дома точно таким же способом.

Мы поспешили на место происшествия. Молчаливым упреком глянуло на нас окно с вынутым стеклом. Конечно, после Ренценов нам следовало более внимательно прочесать окрестности и подольше держать их под наблюдением. Судя по всему, преступники тогда затаились и пережидали где-то поблизости.

Теперь мы тщательно осмотрели второй хутор. Отпечатков пальцев или следов обуви воры опять не оставили. Значит, они не были новичками. Пока мы уверены лишь в одном: обе кражи совершены одними и теми же людьми.

Старший нашей оперативной группы распределил обязанности, мы усилили наблюдение за окрестностями. Как знать, может быть, воры, ободренные безнаказанностью, запланировали еще и другие кражи? Снова переговорили с людьми, но с тем же самым результатом: никто ничего не видел и не знает. Просто удивительно: невидимками сделались преступники, что ли?

Однако во время очередного такого разговора нам показалось, что потерпевшая вроде бы хочет сообщить что-то еще. Хочет, но не решается, начинает — и умолкает на полуслове. Заметив это, мы не успокоились до тех пор, пока она наконец не призналась, что в день, когда обокрали Ренцены, видела двух человек с чемоданами и сумкой в руках. Встретились они ей на лесной дороге. Завидев женщину, незнакомцы тут же свернули в чащу. Нет, не здешние, здешних она бы узнала… Почему не сказала раньше? Не хотела оказаться в роли свидетельницы, побоялась мести преступников.

Так и получается. Если бы не обокрали ее дом, она никогда и не рассказала бы правды. И жила бы себе со спокойной совестью: она сама ведь никого не трогает, а до других ей дела нет… Мы пытались втолковать потерпевшей, что если бы она рассказала все в самом начале расследования, то вторая кража и не произошла бы.

Теперь нам стали известны приметы разыскиваемых. Один из них лет сорока, высокий, худощавый, с рыжеватыми волосами. Второй помоложе, лет тридцати, среднего роста, широкоплечий, загорелый. Для уголовного розыска такие приметы — целое богатство!

В милиции созвали оперативное совещание, обсудили возможные «кандидатуры». Наиболее правдоподобной показалась версия, по которой обе кражи были делом рук нашего «знакомого», ранее уже судимого. Приметы старшего из незнакомцев весьма напоминали его облик. К тому же и в прошлый раз его судили именно за квартирные кражи. Мы быстро выяснили, что месяц назад он освободился из колонии и поселился в соседнем районе. Что касается его компаньона, то о нем, кроме внешних примет, у нас пока еще не было никаких сведений.

Мы созвонились с коллегами, и они пообещали помочь нам людьми: было решено ночью нанести визит «старому знакомому».

Вечером опергруппа прибыла в соседний район, где нас уже ждали товарищи. В полночь, выключив огни, мы углубились в лес. Оставили машины на полянке, недалеко от хутора Силмалы, который и был целью нашей поездки, и неслышно подошли к темной массе строений. Вел нас местный участковый инспектор, хорошо знавший расположение зданий, дверей, окон — всех возможных путей бегства. Сначала все было спокойно. И вдруг внезапно залилась лаем собака. В ночной тишине ее голос так ударил по нервам, что я мысленно чертыхнулся. Однако поднятая псом тревога запоздала — наши люди уже перекрыли пути отступления, а мы с участковым громко стучали в дверь. Никто не откликался. Зато мы услышали, как тихо отворилось окно со стороны сада и из дома выскочили люди. Вспыхнули фонарики, прозвучал окрик: «Стой! Не двигаться!»

Оба беглеца пришли в себя далеко не сразу. В доме мы нашли почти все похищенные вещи. Закончилась еще одна розыскная операция. Но не оставляла мысль о том, что она могла бы закончиться куда быстрее, если бы соседи — та же соседка — с самого начала поняли, что борьба с преступниками — это не только наше дело…

Кто из нас не попадал в детстве в волшебный мир сказок? Кто не путешествовал в своем воображении по далеким чудесным странам, не мечтал о прекрасных принцессах, не представлял себя могучим смельчаком? Кто не сочувствовал несправедливо обиженным? Но для каждого наставало однажды время проститься со сказками, потому что начиналась Большая жизнь, наполненная реальными делами. И тем не менее все мы, без исключения, вошли в эту Большую жизнь через чудесную страну детства.

Вряд ли кто-нибудь станет оспаривать, что первейшая обязанность родителей — заботиться о том, чтобы дети научились светлому восприятию мира и людей, чтобы такой взгляд стал для них естественным и необходимым. Чтобы ребенок с первых лет не мог мириться со злом и несправедливостью, с духовной бедностью и душевной инертностью. Не является ли это азбучной истиной для отцов и матерей? Молодой человек, усвоивший такие взгляды, войдет в жизнь, обладая активной жизненной позицией и прочными нравственными критериями. Напротив, люди без светлого мироощущения часто попадают в такие сложные переплеты, что порой оказываются не в состоянии найти единственно правильный путь и, однажды заблудившись, так и блуждают всю жизнь, не нужные ни себе, ни другим.

Детство… Никогда не забыть мне впечатления, возникшего в Саласпилсском мемориале, созданном на месте бывшего лагеря смерти, когда я стоял там, где находился некогда детский барак. На гранитной плите лежали конфеты, яблоки, цветы, положенные незнакомыми людьми в память погибших детей. В тот миг я снова ощутил, что нет в мире большего зла, чем то, что причинено детям.

Конечно, у каждого из нас бывали в детстве свои горести. Потерял варежку, получил в школе двойку… Почти каждому довелось «переболеть» первой безответной любовью, слышать несправедливые упреки, а то и сталкиваться с куда более серьезным злом. Может быть, даже и неплохо, что первые «экзамены на выносливость» мы сдали, еще не успев переступить порог Большой жизни. Однако это не может оправдать ситуаций, когда дети страдают из-за сознательного невнимания или легкомыслия родителей. В нашей стране над детством не нависает угроза неизбежных трагедий. Недаром Конституция вменяет родителям в обязанность заботиться о воспитании детей, добиваться, чтобы они уже с малолетства научились уважать труд и общество, формировались активными строителями новой жизни.

В том, что молодежь порой попадает в спецшколу или колонию для несовершеннолетних, больше всего бывают виноваты родители, не сумевшие подготовить своих детей к настоящей, полезной жизни. Однако значительная доля вины ложится и на учителей, не заметивших отклонений в поведении учеников и не исправивших ошибки родителей. И конечно же, не меньшую ответственность несут и те окружающие, кто с безразличием наблюдает за «жестокими играми» подростков, уповая на то, что и без них найдется кому вмешаться. Какое громадное зло может быть вызвано равнодушием!

Школа… В моем представлении она — словно мост из страны детства в Большую жизнь. И конечно же, по идее, мост этот должен быть очень прочным, ибо строится он на протяжении десяти или одиннадцати лет[1]. Именно поэтому я в своих раздумьях уделяю школе столько внимания. На ней лежит огромная ответственность: подготовить человека к труду, помочь отыскать свое призвание и осуществить пусть даже самые дерзновенные мечты, помочь вырасти Человеком с большой буквы и остаться им всю жизнь.

Сказанное отнюдь не означает, что родители могут переложить все неурядицы, возникающие с детьми, на плечи школы. Давно уже доказано, что основы мировоззрения любого человека закладываются в семье еще задолго до школы. Прежде чем переступать ее порог, каждый уже сотни раз слышал слова «хорошо» и «плохо», «можно» и «нельзя». Но все же практика показывает, что порой и в школе надо начинать с тех же самых азбучных истин. Почему? Наверное, потому, что не во всех семьях понятия эти закладываются достаточно глубоко. И еще, может быть, потому, что в школьные годы каждый человек проходит через свой критический возраст, когда энергия кипит и рвется наружу, и нужно суметь очень конкретно направить эту силу в полезное и интересное русло. А также и потому, что именно в школьные годы приходит миг, когда сказка кончается… Всегда ли школа оказывается на высоте положения? Теперь, когда такую популярность в учебных заведениях получило правовое воспитание, мы, юристы, принимаем активное участие в сложном воспитательном процессе. Поэтому хочу остановиться на некоторых сторонах правового воспитания.

Начну с примеров. Как-то прочел статью о «культурной панораме» одной школы. В заголовке слова эти были взяты в кавычки, хотя употреблялись в прямом значении. Статья рассказывала об увлекательных, но вовсе не обязательных мероприятиях по воспитанию ребят в рижской 28-й средней школе. Автор писал о художниках, писателях, журналистах, юристах, приходивших в гости к ребятам, и добавлял, что каждая встреча выливалась в разговор о жизни — независимо от того, представитель какой профессии выступал в школе. Обычно приходится слышать жалобы — с обязательных мероприятий школьники убегают. А в 28-й школе такие встречи ни для кого не являются обязательными. На них идут те, кто действительно хочет узнать что-то новое и интересное. Кто-то уходит. Зато между оставшимися нет никого, кто зевал бы от скуки. Без сомнения, это удача, что школе удалось создать заинтересованную аудиторию: у гостей такие встречи не вызывают ощущения горечи. Но жаль, что какая-то часть все-таки уходит. Куда? На поиски более интересных занятий? Для невинных прогулок? Покататься на мопеде? А может быть, и угнать чужой мотоцикл, кто знает…

Конечно, «обязательные» мероприятия наименее ценны в воспитательном отношении. Иногда во время ежегодных дней поэзии в Риге мне приходилось видеть зубоскалящих подростков, совершенно безразличных к поэзии. Порой и автору этих строк приходилось выступать в аудиториях, где на скамьях сидели ученики с третьих по одиннадцатые классы, — уровни знаний и интересов у них были, конечно, настолько различными, что даже при всем желании увлечь их было невозможно.

Вспоминаю встречу в 35-й рижской школе. Один из преподавателей позвонил мне и попросил побеседовать с учениками старших классов о семейном праве. Устроительница мероприятия торжественно подвела меня к залу, где находилось около пятидесяти слушателей. На ее лице было написано удовлетворение: пришли, не подвели! Но уже в следующий миг удовольствие исчезло, потому что не успели мы еще войти в зал, как раздались крики «ура!», свист и аплодисменты, словно бы в зале собирались встретиться по меньшей мере с ансамблем АББА. Когда шум улегся, мы начали разговор. И вовсе не о семейном праве. А о том, что с такой вот демонстрации неуважения и начинается у молодежи скольжение вниз, нередко заканчивающееся преступлением. Говорили мы об ответственности несовершеннолетних, и прежде всего о моральной ответственности, сопутствующей всем нам на каждом шагу.

Продолжение разговора состоялось в кабинете директора школы. Я искренне посоветовал учителям прежде всего научить школьников элементарным нормам поведения, а уж потом приглашать к ним гостей. Может быть, с моей стороны это было и не очень вежливо, но встречаться с подобной аудиторией еще раз у меня не было ни малейшего желания. Должен, правда, оговориться: это единственный случай за уже достаточно долгие годы моей юридической работы.

Я глубоко убежден, что задача правового воспитания заключается в том, чтобы дать молодым людям самые элементарные знания прав и обязанностей граждан, а не стремиться к тому, чтобы каждый выпускник средней школы становился чуть ли не профессиональным юристом. Жизнь доказала, что порой даже глубокое знание правовых норм не гарантирует их обязательного соблюдения. Куда более важно не преподавать статьи и параграфы, а научить юношу или девушку уважению. Уважению к обществу, к принятым нормам общежития, к человеку.

Можно и нельзя… В школе эти противоположные понятия сталкиваются от первого до последнего звонка. Нельзя подсказывать, нельзя списывать, нельзя шуметь на уроках. Но не получается ли так, что это назойливое «нельзя» вызывает противоположные желания, протест против запрета как такового? Потому что каждый запрет является определенным нарушением свободы. Нельзя употреблять алкогольные напитки… А взрослым можно?! Несправедливо? Несправедливо! И начинается стихийная борьба с несправедливостью, потому что вечное «нельзя» начинает уже мерещиться на каждом шагу.

Приведу выдержки из школьных писем, опубликованных в республиканской газете «Падомью Яунатне».

«…В нашей школе часть ребят ждет на вечерах только одного — танцев. И не потому, что неинтересно. Но когда в голове хмель и выкурена пачка сигарет, куда легче передвигать ногами в монотонном ритме, воображая себя в полутемном зале какой-нибудь всемирной знаменитостью, чем петь, плясать или отвечать на вопросы викторин!»

«Ха! Вчера мы с ребятами поддали как следует, надо бы сегодня повторить!»

К сожалению, такие или подобные разговоры между школьниками приходилось слышать не однажды… Не тот ли это случай, когда комитет комсомола должен наконец сыграть свою роль в жизни школы?..

Первое письмо пришло из города Лимбажи, второе — из одной рижском школы. И наверное, мало найдется таких школ, в которых не существовало бы этой проблемы.

Именно так начался закончившийся убийством вечер, на котором праздновали восемнадцатилетие некоего Александра. К виновнику торжества пришли в гости ребята, бывшие одноклассники. Пустые водочные бутылки то и дело заменялись полными. Александр чувствовал себя прекрасно: гостей много, и каждый пришел с «посудой». Уважают, значит!

Но вот наступил момент, когда все оказалось выпитым. Магазины уже закрылись, а на ресторан не хватало денег — в карманах, словно в насмешку, бренчали одни медяки.

Тогда из-за стола поднялся друг юбиляра Андрей и вместе с другим гостем, Сергеем, направился к выходу.

— Мы ненадолго. У меня дома найдется рубль-другой, а там что-нибудь придумаем.

Андрей только что возвратился из колонии. В таких ли компаниях приходилось ему бывать?! Тут — что, тут пустяки!

В подъезде он предупредил Сергея:

— Слушай и мотай на ус! Деньги мы сейчас сделаем, ты только не выкидывай фокусов. Если потом проболтаешься, пеняй на себя. Остановим первого же прохожего. Ты заходи со спины, и если понадобится — бей. Хотя, думаю, что бить не придется: мне всегда отдают сразу, без разговоров.

Они выглянули на улицу. Вдалеке шагал одинокий прохожий.

— Пошли, — скомандовал Андрей.

Приятели вышли на улицу. Как и было условлено, Сергей зашел прохожему за спину, Андрей же преградил путь.

Прохожий оказался глубоким стариком.

— Деньги! Быстро! — прошипел Андрей ему в лицо.

Мгновение царила тишина. Затем до старика дошел смысл сказанного, и он попятился было, но натолкнулся на Сергея.

— Нет у меня никаких денег… Пустите, мне восемьдесят лет… — едва слышно пробормотал он.

— Деньги давай, старый хрыч! — в неудержимой злобе повторил Андрей. Оглядевшись, он увидел валявшийся поблизости кирпич, одним прыжком подскочил к нему и уже в следующее мгновение старик упал. Андрей ударил его кирпичом по голове еще и еще раз.

Вокруг стояла тишина. Лежавший не подавал признаков жизни. За углом дома в темноте угадывались очертания гаражей.

— Бери за руку, да поживей! — выдавил Андрей и сам ухватил старика за рукав.

Они быстро затащили жертву за гараж. Оба уже поняли, что убили человека. Это, однако, не помешало им обшарить карманы старика и найти кошелек. В нем оказалось три рубля…

Я читал протоколы допросов этих ребят. Свое первое показание Андрей написал собственноручно. В нем есть такие слова: «Если бы старик не валял дурака и отдал деньги сразу, ничего бы не случилось». Никакого сожаления, лишь невиданное безразличие и цинизм. Лишил человека жизни — и вовсе не чувствует себя убийцей. Считает себя вправе и дальше жить среди людей, ходить по той же земле…

Когда я читал протоколы, мне и на этот раз не давало покоя вечное «почему?». Почему началось падение этих юношей? Неужели зло действительно было заложено в них с колыбели? Да нет, ведь рождаемся мы все одинаковыми. Но все-таки где и когда все началось? С выпивок еще в школьные годы? С бродяжничества после брошенного восьмого класса? С копеек, отобранных у малышей в сумерках? Найти ответ, мне кажется, нетрудно. Он — в духовной бедности Андрея и Сергея. Никто из них ни разу не побывал хоть в одном рижском театре, хотя оба жили в этом городе уже лет десять. Зато в доме всегда царил хмельной угар. Книг не было, зато поллитровок хватало с избытком. Они и определили путь парней.

Однажды мы с сослуживцем пришли в школу. Повод для визита был неприятным: здесь стали исчезать деньги, собранные ребятами на завтраки, на театр и кино, для подписки на газеты. Шли мы с тяжелым сердцем. Что заставило какого-то, пока еще неведомого нам человека позариться на чужое?

В кабинете директора обстановка прояснилась: кражи происходили в двух классах — седьмом и восьмом. Мы побеседовали с классными руководительницами. У них уже возникли свои подозрения. Слишком странно вели себя два мальчика. Не так, как все. Да к тому же и необщительны были, сторонились всех.

Может статься, конечно, что эти подростки и окажутся виновными. Но, беседуя с учителями, я думал совсем о другом: разве трудно, обладая профессиональными знаниями, подобрать ключ к мальчишескому «загадочному» миру? Им только по четырнадцать, и если уже сейчас обособить этих ребят в коллективе, то их замкнутость может стать действительно опасным явлением. Разумеется, нельзя формировать весь класс по одному стандарту. Есть люди, которым часто хочется быть подальше от суеты, побыть одним, пожить в мире книг и мыслей. Заставлять таких подростков находиться всегда в коллективе было бы и бестактно, и педагогически неправильно. Поэтому и работать учителем может далеко не всякий человек, а только такой, для которого эта работа — продиктованная сердцем необходимость.

Меня стали одолевать сомнения: а постарались ли педагоги этой школы по-настоящему найти общий язык с «подозрительными» мальчиками? В этом возрасте вряд ли было необходимым вмешательство следователя. Да я вовсе и не следователь, скорее уж исследователь. Но разве и каждый учитель не должен быть им? Каждый день, каждый миг? Не должен ли в своей сущности быть исследователем каждый человек?

Так или иначе, мы оказались здесь, и учителя рассчитывали на нашу помощь. Что ж, в их положении оно и понятно…

Сперва мы поговорили с другими ребятами. Обо всем на свете. И только между прочим — о кражах. О кражах они знали. Негодовали и старались выяснить: неужели нам ничего не известно об имеющихся в школе подозрениях?

Потом настал черед и тех двоих. Разговор предстоял серьезный. В результате его должен был произойти перелом в жизни самих ребят. Вести его надо было спокойно, не спеша. Важно было, чтобы «странные» мальчики задумались о том, что дальше так жить нельзя. Придут ли они к такому заключению?

Я говорю с одним из них, его зовут Айгаром.

— Наверное, ребята уже рассказали, чем мы здесь интересуемся?

— Говорят, какими-то деньгами…

— Верно. Но если неохота тебе начинать с денежных дел, давай поговорим о других вещай. У тебя есть друзья в классе?

— Разве это важно?

— Важно.

— Такого, чтобы был настоящим другом, нет.

— Ты давно учишься в этой школе?

— С первого класса.

— И ни с кем не подружился?

— Подружился. Только не в нашем классе. Я остался на второй год.

— Почему? Много прогуливал?

— Болел…

В таком духе мы говорили долго. И я вовсе не жалел, что начали не с пропавших денег. Я узнал о пареньке многое. Все более понятной становилась обстановка, в которой он жил. Родители Айгара — инвалиды, они просто физически не смогли проследить за всеми делами сына. В школе они не были ни разу. А новая классная руководительница тоже еще не успела зайти к нему домой, хотя минула уже половина учебного года.

Потом мы познакомились с Илгонисом. Одет он был в модный джинсовый костюм, волосы носил до плеч и во время беседы демонстративно жевал резинку: мол, из милиции вы там или нет, а я что захочу, то и буду делать!

Я сперва убедил его, что жевать во время разговора не следует: речь пойдет о делах серьезных. Медленно, шаг за шагом продвигались мы к истине. Отвечал он уклончиво, неохотно, но вопросы наши становились все конкретнее, уходить от них делалось все труднее. И наступил момент, когда один из ребят сел за стол и написал, как с начала учебного года они обкрадывали своих одноклассников… Илгонис еще пытался упираться. Продолжал надеяться. И мы его понимали — ведь признаться было стыдно, унизительно. Он еще не верил, что правда всегда выходит наружу. Хотел продолжать игру. Но мы уже все знали. И я рассказал ему, как это происходило. Эпизод за эпизодом. Тут и он понял, что игра проиграна. Нервы сдали, Илгонис начал истерически смеяться, а в глазах появился страх: что теперь будет? Испуг его был понятен. А вдруг милиционеры арестуют его тут же, в школе, и увезут прямо в колонию? На долгие годы. В далекие, чужие края, где рядом не будет ни одного близкого человека. Как тут не испугаться!

Вместе с классной руководительницей мы поехали к родителям Айгара. Мальчишке больше всего хотелось, чтобы все происходящее оказалось дурным сном, который вот-вот кончится. Самым тяжким из всех наказаний казался ему разговор с родителями. Хоть бы обошлось без этого… Но нельзя было. Нас подбадривала мысль: если уж Айгар так переживает случившееся, то вряд ли захочет еще раз попасть в подобное положение. В школе мы уже договорились, что ограничимся обсуждением случившегося на классном собрании.

Из огромной комнаты, в которой жили родители Айгара, мы отправились к Илгонису. И попали в квартиру, напоминавшую салон современной мебели. На полках роскошной импортной секции здесь не стояло ни одной книги — все было заполнено дорогими сервизами. Хозяйка показалась нам встревоженной: ее явно беспокоила наша обувь, может статься, недостаточно чистая, а на полу лежал громадный ковер. Однако постепенно она успокоилась (ковер мы обошли стороной) и знаком отослала сына в другую комнату.

Сын крал деньги? Грязная клевета! Чего-чего, а уж денег у него всегда хватает. Она будет жаловаться прокурору на оговор! Они ни в чем, абсолютно ни в чем не нуждаются. И сами зарабатывают, и родственники не забывают…

Лишь после того, как мы дали ей прочитать объяснение сына, у матери пропала охота грозить нам прокурором, руки задрожали, и она недоуменно пробормотала:

— Зачем?..

А я думал: было бы в этой квартире побольше человеческого тепла, стояла бы на полке хоть одна прочитанная книга, одна-единственная — во мне нашлось бы больше сочувствия к этой недоумевающей матери. И я невольно вспомнил одну из миниатюр нашего поэта Иманта Зиедониса, в которой он призывает ребенка не быть духовно глухим и незрячим. Пожалуй, эти слова надо бы заучить наизусть многим матерям и отцам. Тогда они поняли бы, почему стали для своих детей чужими. Не знаю, что сказала бы мать Илгониса, если бы я достал из сумки не Уголовный кодекс, а томик «Эпифаний» и прочитал:

Нам, взрослым, тоже приходилось сотни раз останавливаться на перекрестках жизни, чтобы выбрать правильный путь. Мне не в один день стало ясно, что жизнь свою я посвящу охране советской законности, — мечтал я и о далеких морях и небывалых перелетах… Но самой романтичной для меня всегда казалась профессия следователя. Работника милиции я не представлял себе иначе как человека, атлетически сложенного, постоянно готового к схватке. Оказалось, что я сильно преувеличивал. За минувшие годы мне пришлось поработать с десятками следователей, и добрая половина из них были женщины. Мог ли я представить в юности, что, кроме отменного физического развития, бесстрашия и заряженного пистолета, существует целый арсенал других, намного более действенных средств? И прежде всего — человечность, умение понять, ощутить, почувствовать. Еще юристы Древнего Рима учили, что юстиция — это искусство добра и справедливости. Искусство это немыслимо без наличия у милицейских работников высоких этических принципов.

Этика являлась одним из древнейших направлений философии. Объектом ее изучения была мораль. Словом «этика» мы обозначаем сегодня систему нравственных норм, регламентирующих поступки людей. Нормы эти обязательны для каждого человека, независимо от его должности, профессии, образования и заслуг. Такое же свойство присуще и нормам закона — ему тоже подчинены все люди в равной степени.

Мы знаем, что уже длительное время разрабатываются проблемы профессиональной этики. О включении такого курса в подготовку юристов ратовал еще в свое время известный правовед А. Ф. Кони. Он утверждал, что любому служителю правосудия в момент сомнений могло бы оказать немалую помощь знание судебной этики. А сомнения, как известно, сопровождают на каждом шагу и розыскного работника, и следователя, и судью, поскольку именно сомнения лучше всего помогают выяснению истины.

Может возникнуть вопрос: в чем же суть профессиональной этики, если существуют общечеловеческие этические нормы, обязательные для всех нас? Суть в том, что наряду с этим у отдельных профессий есть свои специфические особенности, выходящие за рамки общих норм. Так, например, мы знаем, что лгать нельзя. Что ложь должна быть осуждена. И в то же время нам известно немало исключений, когда ложь оправдана. Можно привести пример хотя бы из врачебной практики. Больной, чье выздоровление уже невозможно, спрашивает врача о своем состоянии. Истина в этом случае была бы слишком жестокой: положение безнадежно… Нетрудно понять, что врачебная этика не позволяет такого ответа. Утешительные слова врача обладают целительной силой, и медицина знает сотни примеров, когда благодаря им выздоравливали и безнадежно больные.

Разумеется, это не исключает и других возможностей. Например, некоторые родители не скрывают, что своего ребенка они усыновили или удочерили. Если тот видит в новых родителях действительно добрых, хороших людей, он будет любить и уважать их, как если бы они были настоящими.

Работникам милиции тоже приходится на каждом шагу встречаться с обстоятельствами, которые необходимо тщательно взвешивать на весах Фемиды. Возьмем такой пример. В ходе следствия возникает необходимость контролировать переписку подследственного. В практике это бывает нередко: письма сообщников преступника могут помочь напасть на их след или отыскать похищенные и спрятанные ценности, и так далее. Чтобы не позволить самовольного вторжения в личную жизнь, такая проверка переписки может производиться только с санкции прокурора или по судебному решению. Так что юридически тут вроде бы все ясно. А этически? Допустим, в письме содержатся сведения, которые не относятся к следствию — хотя бы сведения глубоко интимного характера. Здесь закон полагается на порядочность следователя, и мне не приходилось слышать, чтобы на этой почве возникали какие-либо недоразумения и конфликты. Но могут возникнуть ситуации и посложнее. Например, обвиняемому пишут, что умер его брат. По обычным нормам, тут сомнения быть не может: следователь должен сообщить печальную весть своему «подопечному». Ну а если никакого брата у подследственного на самом деле нет, и известие это является лишь зашифрованным предупреждением о том, что попался еще кто-то из соучастников, и теперь надо быть особенно осторожным? Исключить такую возможность нельзя, и следователю приходится не сразу поступить в соответствии с этическим принципом, а сперва удостовериться в том, соответствует ли известие истине.

Каждый допрос — потерпевшего, свидетеля, обвиняемого — является своеобразным диалогом. И вовсе не одни только показания обвиняемого требуют особого внимания: вызвать сомнения могут и показания потерпевшего и свидетеля. Обвиняемый может давать ложные показания сознательно. Но так же могут поступать по самым разным мотивам и свидетели и потерпевшие. Хотя бы по ошибке. И в таких диалогах следователь сам должен почувствовать, насколько искренен допрашиваемый и какая степень откровенности допустима со стороны самого следователя, чтобы не пострадало установление объективной истины.

Произошла кража… На улице пристали хулиганы… На скамейке спит пьяный, бросив рядом пустую бутылку… В каждом таком случае люди обращаются к милиционеру или звонят по телефону 02. Что ожидает работника милиции на месте вызова, предсказать нельзя. Может быть, прозвучит предательский выстрел, может быть, в руке «мирного» пьяницы сверкнет нож. Поэтому работник этот должен обладать и физической силой, и юридической и этической зрелостью. От наличия этих качеств зависит очень многое: безошибочность решений и действий в сложных ситуациях и одновременно способность по-человечески подойти к любому происшествию. В принципе это можно сказать о представителях любой профессии, однако при охране незримой границы непредвиденные и острые коллизии возникают намного чаще.

Любая книга — это диалог писателя и читателя. Если книга вызывает волнение и интерес, приносит читателю что-то для него новое, то можно считать, что разговор был полезным. Конечно, так бывает не всегда. Случаются и встречи с книгами, без которых вполне можно было обойтись, — слишком уж незначительным оказывается результат. Но нам в Латвии трудно пожаловаться: у нас немало писателей, чьи произведения неизменно вызывают острый интерес. Среди них и книги бывшего работника фронтовой разведки, ныне доктора филологических наук Ингриды Соколовой.

Мне довелось беседовать с Ингридой Николаевной на близкие нам обоим темы, которые она постоянно затрагивает в своей прозе и публицистике. Мне кажется, что разговор наш заинтересует и читателя, поэтому хочу вернуться к этому диалогу. Вот его запись — несколько, правда, сокращенная.

И. Ластовский. Разговор хочется начать с такого вопроса: каким вам представлялось наше поколение в те суровые годы войны, когда вам самой и многим вашим боевым товарищам не было и двадцати? Не возникает ли у вас иногда мысли, что сегодня не все молодые люди оправдывают громадные жертвы минувшей войны, что какая-то, пусть малая часть молодого поколения забыла о погибших героях? Чтобы мой вопрос не показался несколько странным, скажу, что инспекция по делам несовершеннолетних, в которой я работаю, занимается именно такой категорией несовершеннолетних, то есть подростками, склонными к нарушению нравственных и правовых норм.

И. Соколова. В годы войны меня особенно поражало одно: суровая действительность фронтовых будней и… возвышенная мечтательность наших бойцов. Фронтовики представляли себе мирное будущее только в самых радужных красках. Молодежь послевоенного периода виделась нам иной, во всех отношениях лучшей, чем мы сами. Наша мечта осуществилась, но, к сожалению, не полностью. В этом вина и моего поколения. Оно было лишено многого. Вот почему мы сегодня стараемся, чтобы наши дети не терпели нужды ни в чем, и даем им материальные блага без чувства меры, стремимся предельно облегчить их жизнь и зачастую считаем их детьми и в тридцать лет. Иные из них легко привыкают ко всему готовому, привыкают только брать, становятся ярко выраженными потребителями. Мне кажется, что часть молодежи утратила романтичное отношение к жизни, не знает, что такое — удовлетворение от достигнутого собственными силами, она стала слишком… рациональной, что ли. Из такого теста, вероятно, и ваши подопечные.

Конечно, есть и другая молодежь. Она строит БАМ, честно трудится на производстве, заботится о природе, воспитывает детей… Ради них, этих веселых, трудолюбивых девчат и ребят, мы и шли на смерть.

И. Ластовский. Очень приятно, что в вашей оценке подавляющей части современной молодежи преобладают добрые слова. Ведь не так уж редко люди старшего возраста бывают убеждены, что вся наша молодежь хуже, чем были в свое время они, что тогда пороков у молодых людей было гораздо меньше…

Конечно, нельзя сказать, что сегодня все проблемы воспитания уже решены, что в наши дни больше не встречаются правонарушения несовершеннолетних. Безусловно, встречаются. Но заглянем в официальную статистику буржуазной Латвии — и увидим, что почти каждый шестой осужденный по уголовным делам являлся несовершеннолетним, и общее число осужденных несовершеннолетних в 1937 году достигало более чем двух тысяч. Сегодня число правонарушений, совершенных несовершеннолетними, резко снизилось. И в этом заслуга не только работников органов внутренних дел. С каждым годом возрастает роль и авторитет общественных организаций, занимающихся профилактической работой среди ребят, не достигших совершеннолетия.

Теперь в наших школах много говорят о правовом воспитании учащихся. Не считаете ли вы, что правовые знания в принципе поднимают лишь уровень общего развития, культуры подростка, но уважение к человеку, к обществу, а следовательно, и к закону может дать только глубокое нравственное воспитание?

И. Соколова. Несомненно. Я глубоко убеждена, что в процессе воспитания молодых людей мы в первую очередь должны обратить внимание на морально-этические вопросы. Хотя бы потому, что они неотделимы от социальных.

Сейчас в восьмых классах введен новый предмет — основы Советского государства и права. В Риге состоялась конференция по правовому просвещению и воспитанию трудящихся. Все это радует. Только, по-моему, недостаточно теоретически определить, что такое преступление и какое наказание грозит по такой-то статье. Нужно исследовать истоки зла, проанализировать весь путь, приведший человека к нарушению закона, понять, наконец, как предотвратить преступление. Поможет ли в этом изучение нового предмета, не знаю. Мне кажется, важнее, чтобы процесс воспитания — единый в школе и дома — был направлен на то, чтобы смолоду будить в человеке добрые чувства: правдивость, честность, мужество, неприятие зла и несправедливости.

И. Ластовский. Мне по роду моей деятельности часто приходилось встречаться с такими случаями, когда уже неизбежно вмешательство милиции, а за ним порой лишение родительских прав и даже привлечение к уголовной ответственности. Такие вещи происходят по большей части в семьях, в которых отсутствуют элементарные условия для развития детей. Такие семьи мы называем неблагополучными. Один из родителей, а то и оба пьянствуют и дебоширят или находятся в местах, лишения свободы.

Наверное, я долго не забуду разговора с Вячеславом из воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних.

В комнату ввели черненького щупленького паренька в потертой куртке. Было ему шестнадцать лет, и в колонии предстояло провести два года. Спрашиваю: за что? Он удивительно спокойно рассказывает о страшных вещах. 9 марта 1977 года на хуторе пили с братом матери, в прошлом пять раз судимым. Как всегда в таких случаях, водки не хватило, пошли искать еще денег. Навстречу им попался сосед. Попросили у него денег, но сосед не дал. Дядя обиделся, ударил соседа ножом, и он тут же умер. После этого Вячеслав помог убийце положить труп на сайки, довезти до дома убитого, втащить через окно в комнату и положить на кровать. Затем они облили все бензином и подожгли.

— А деньги взяли? — спрашиваю.

— А как же. Рублей десять нашли. На выпивку хватило…

Отец Вячеслава умер. Мать пьет, старший брат отбывает наказание…

И. Соколова. Но не менее тревожны и семьи, только с виду благополучные. В них порой кроются притворство, ложь, эгоизм. Из таких внешне благополучных семей тоже нередко выходят несовершеннолетние преступники. Однажды я прочла очерк. В нем говорилось о сыне заместителя директора одного из ведущих институтов республики, которому любящие родители позволяли буквально все на свете. Чувствуя такую вседозволенность и поддержку, парень совершил несколько преступлений и сел на скамью подсудимых. Но и тогда родители, чтобы помочь сыну, выгородить его, поместили молодца в психиатрическую лечебницу, стремясь доказать его невменяемость. Однако он оказался вполне нормальным. Тогда мать, невзирая на данную сыном подписку о невыезде, попыталась увезти его в Симферополь. Поездка не состоялась: за новое преступление он был арестован и предан суду, который приговорил его к длительному сроку лишения свободы.

И. Ластовский. Проблемы воспитания в семье бывают и другого рода. В беседах с несовершеннолетними правонарушителями часто выясняется, что нарушения они совершали в пьяном состоянии. Увлечение подростков выпивкой становится острой проблемой. Особенно волнует то, что зачастую ребята пьют не на улице, а дома, в кругу своих же родителей.

И. Соколова. Верно. Не так уж редко увлечение алкоголем начинается в семье. Взять хотя бы дни рождения детей. Как часто они служат лишь поводом для того, чтобы родители устроили вечеринку, на которую собираются вовсе не дети, а взрослые дяди и тети, и пьют они отнюдь не соки и лимонад. Да и детям наливают не безалкогольные напитки: от капельки вина ничего, мол, не станется. Или такой пример. Реклама алкоголя у нас запрещена законом. Но можно ли найти художественный фильм без сцены выпивки? Причем сцены эти смакуются, даются с излишними подробностями. И еще. Укоренилась дурная привычка ходить в гости обязательно с бутылкой. Кто придумал подобное? А ведь так заведено и среди студентов, и даже среди школьников. Антиалкогольная пропаганда должна быть умной, убедительной и своевременной.

И. Ластовский. А как вы считаете, кому все-таки принадлежит главное слово в воспитательном деле — родителям или школе? Ведь задача школы не только в том, чтобы дать молодежи образование.

И. Соколова. Разумеется. Нередко за воспитательные промахи родители винят школу, а школа — родителей. Я, однако, склонна думать, что в учебные заведения поступает все более трудный «материал».

Может, я буду выглядеть старомодной, но считаю, что основы основ морали закладываются в семье, и именно поэтому мать должна больше заниматься детьми. Правильно воспитанный гражданин — самый большой вклад женщин в укрепление общества.

А сегодня детям не хватает родительского тепла. Общение «отцов и детей» происходит в считанные часы, вечером. Не часы даже, а минуты. Мать, наработавшаяся за день, спешит приготовить ужин, прибраться, постирать. Отец, увлекшись хоккеем, ничего не слышит и не видит. Где же мальчику обрести такие свойства, как твердость духа, стойкость, рыцарство, а девочке — мягкость, нежность, талант хранительницы домашнего очага?

И. Ластовский. А как вы оцениваете вклад наших писателей в формирование личности и патриотических чувств молодежи?

И. Соколова. От книг, адресованных молодежи, я жду многого: раскрытия психологических процессов, показа характеров во всей их сложности. Легче всего изобразить плохое — оно ведь броско. Но положительный пример отнюдь не отошел в прошлое. Разве мало у нас людей с золотыми руками и золотым сердцем? Пусть и на страницах книг их будет побольше. Тогда и у вас станет меньше забот…

Когда мне доводится беседовать с подростками на правовые темы, я всегда стараюсь в первую очередь разобрать именно нравственные аспекты тех проблем, о которых идет речь. Некоторые из этих бесед я приведу здесь, потому что встречи с молодежной аудиторией являются неотъемлемой частью моей работы в милиции.

…Женщине было за шестьдесят. В милицию ее привела беда. Она рассказывала, с трудом подбирая слова: «Вчера вечером возвращалась домой. Улица тихая, безлюдная… И там они напали. Сбили с ног. Отобрали сумочку, сорвали часы. В сумочке паспорт, пенсионная книжка и пенсия, шестьдесят два рубля. Часы, правда, старые. Я просила — оставьте хоть документы. Забрали все. Как же мне теперь получить свою пенсию?»

В уголовном розыске ко многому привыкли. И все же, слушая пожилую женщину, хмурились — у кого поднялась рука? Случай из редких.

Женщина как могла обрисовала нападавших. Их было четверо. Молодые. Длинноволосые. В куртках, расклешенных брюках. На руках какие-то широкие кожаные ремешки.

Этого хватило специалистам, чтобы оперативная группа в районе ограбления могла начать розыск не установленных пока грабителей. И потребовалось совсем немного времени, чтобы вся четверка оказалась в милиции.

Даже не спрашивая, можно было с уверенностью сказать, что возраст их колеблется между шестнадцатью и девятнадцатью годами: еще не успели доучиться и устроиться на работу. Самое подходящее время, чтобы шататься по улицам в поисках доступных и в то же время подлых и низких приключений.

В кабинете один из них, шестнадцатилетний Айвар. На столе изъятые у него часы разных марок, деньги, удостоверения… Айвар отводит глаза: вину отрицать трудно.

— Как вы решились пойти на преступление?

— Я не думал, что это преступление. Просто так…

— За это можно получить до шести лет.

— Я не знал.

— Не знал, что причинять зло — преступно? Преступно нападать на человека, бить его, присваивать его вещи? Если бы такое случилось с твоей матерью, разве ты не подумал, что преступника надо во что бы то ни стало разыскать и судить?

— Подумал бы, только…

— Только ограбили ведь не твою мать — это ты хочешь сказать?

— Да… Нет…

— Вы думали, что все обойдется. Куда, мол, ей жаловаться, да и не написано же на вас, что вы грабители. Так рассчитывали и дальше нападать на прохожих.

Вячеславу уже девятнадцать. Но объяснения его очень похожи на первые: не знали, не думали, больше не будем…

Стоит задуматься над ответами задержанных: я, мол, не знал законов, не знал, что это преступление. Конечно, можно поверить, что люди, ранее не встречавшиеся с законом, его не знают. Те, кто уже побывал на скамье подсудимых, отвечают цинично, но, по крайней море, откровенно: не рассчитывали так скоро попасться…

Что же, значит, виновато недостаточное правовое воспитание граждан? Да так ли? Здесь ли берут начало конфликты некоторых граждан с законом? Здесь ли причина даже простого неумения вести себя в обществе? Думается, дело не в правовой осведомленности.

Речь ведь идет в первую очередь о морали, о человеческой нравственности. Человек должен жить, видя перед глазами не закон, а прекрасное. Такой человек не столкнется с законом, не вступит в противоречия с ним. И ему все равно, какая статья как и за что карает. Если подобные сведения понадобятся писателю для детективного сюжета, он заглянет в Уголовный кодекс, а так — на что они ему?

Кстати, мне довелось убедиться: знание закона не дает гарантии его соблюдения. Во время обыска мы нашли тетрадь, в которую неровным почерком были выписаны статьи Уголовного кодекса. Владелец тетради, в прошлом судимый, совершил новое преступление, прекрасно зная закон.

Мне думается, что в будущем — может быть, достаточно отдаленном — закон непременно перерастет в нормы этики. И именно поэтому мы должны повседневно заботиться об этическом и эстетическом воспитании человека, особенно молодого. Человек, который ценит свой труд, уважает общество, принимает активное участие в сложнейших процессах его развития, не предстанет перед следователем как нарушитель закона.

В уголовном розыске день порой начинается с тревожного звонка, а порой — с присланного по почте заявления на клочке бумаги. Одно из таких заявлений стоит того, чтобы о нем поговорить здесь.

Гражданка заявила о пропаже из квартиры денег и других ценностей. Никаких следов постороннего человека она дома не обнаружила. Двери, замки — все было в полном порядке. Пригласив потерпевшую в отдел, мы узнали, что в ночь перед пропажей у нее гостил родственник. Разумеется, мы не могли исключить его из числа проверяемых. Женщина задумалась: ей не хотелось причинять лишние волнения близкому человеку.

Беседа с родственником не внесла никакой ясности. Он утверждал, что о пропаже денег и вещей ровно ничего не знает. Не стану скрывать: я сомневался в искренности собеседника. Ведь никаких других версий не было. Так и хотелось сказать: «Сознаться все-таки придется». Но я сдержался.

А дело оставалось нераскрытым. И может быть, нам пришлось бы долго заниматься этой историей, если бы не письмо, полученное из следственного изолятора соседней республики: коллеги переслали нам протокол явки с повинной одного гражданина, который заявил, что, находясь в Риге, совершил квартирную кражу, чье описание отвечало данным нашей истории. Выехав туда, следователь уточнил подробности, так что сомнений не осталось: кражу совершил именно этот гражданин.

Тут можно было бы сказать о том, как важно пойти по дороге сомнений и поисков истины, удерживаясь от искушения встать на самый вроде бы легкий путь к завершению дела. Трудно было бы искупить ошибку, если бы мы стали с подозреваемым родственником потерпевшей обращаться как с виновным.

Но я хочу обратить внимание на другое: как это проезжий гастролер нашел себе приют в Риге? Объяснив случайным спутникам, что находится в командировке, он попросил разрешения пожить у них. Ему оказали гостеприимство. Это, конечно, делает честь хозяевам, но жаль, что они не сочли нужным поинтересоваться документами «инженера», техническая эрудиция которого не шла дальше отмычек. Ну как тут не сказать, что порой наша доверчивость переходит опасные границы!

Еще подобный пример. На Рижском вокзале к гражданке подошел коротко остриженный молодой человек и без долгих церемоний начал изъясняться в любви. Не стану спорить: любовь с первого взгляда бывает. Тем не менее подобные знакомства иногда кончаются печально. Так случилось и на этот раз. Молодой человек, только что освободившийся из мест лишения свободы, решил поправить свои денежные дела. Вскоре после скоропалительного знакомства он совершил кражу из квартиры родственников «невесты» — похитил полторы тысячи рублей и скрылся. И пришлось девушке спешить не в загс, а в милицию. Правда, работники уголовного розыска быстро настигли незадачливого кавалера и изолировали его от общества. Как ни отрицал он свою вину, но пришлось ему отвечать перед судом. А в суде было сказано и о том, что одним из условий, способствовавших краже, явилось легкомыслие потерпевшей.

Хочется сказать еще и вот о чем. Кто же эти люди, с которыми приходится иметь дело органам общественного порядка? На каком этапе формирования личности проявились у них тенденции, чуждые нашему обществу? Не случайно почти каждый из них еще до совершеннолетия вступал в конфликт с нормами поведения в обществе. И приходится возвратиться к разговору о том трудном возрасте, когда контакты подростка с окружающим миром из-за стремления поскорее проникнуть во все «тайны» жизни становятся неразборчивыми и не находится никого, кто мог бы остановить его умным и чутким словом. Не надо забывать к тому же, что на учете в инспекциях по делам несовершеннолетних состоит относительно небольшое количество ребят, совершивших какие-то правонарушения. Большая же часть «неблагополучных» подростков находится под контролем коллективов учебных заведений и мест работы, и их товарищи могут гораздо оперативнее милиции заметить тревожные признаки в поведении подростка и пресечь их. Не пытаясь уменьшить долю ответственности милиции, хочу напомнить, что именно воспитатели учебных заведений, руководители рабочих коллективов и представители общественности должны проявлять неослабное внимание к несовершеннолетним подросткам и особенно к неблагополучным семьям. Это будет самой лучшей гарантией эффективного снижения числа правонарушений.

Дверь кабинета приоткрыла пожилая женщина и взволнованно попросила разрешения войти. Она оказалась дворником в одном из новых жилых массивов Риги. А в уголовный розыск ее привела история, на первый взгляд не имевшая к милиции никакого отношения: подростки с ее двора убили кошку.

Нас этот визит, однако, не удивил. Доводы женщины были совершенно верны: ведь нельзя оставлять безнаказанным столь жестокий поступок. Мы не считаем, что все принимавшие участие в этой истории со временем станут преступниками. Но доказано, что почти все осужденные за тяжкие преступления против личности в детстве отличались жестоким отношением к животным.

Материал этот нами был направлен в комиссию по делам несовершеннолетних при Московском райисполкоме Риги. Хочется думать, что урок, полученный подростками на комиссии, запомнится им надолго.

Не секрет, что в инспекциях по делам несовершеннолетних или в кабинетах следователей нам приходится время от времени встречаться с несовершеннолетними правонарушителями. И я думаю, что в таких случаях самое важное — моральный аспект проблемы: снова и снова исследовать, откуда берутся эти молодые люди, как вырабатывается их отношение к окружающей жизни. Почему некоторым родителям как будто все равно, по какому пути пойдут их дети? Ведь когда несовершеннолетние оказываются на скамье подсудимых, немало укоров приходится адресовать родителям.

В одном из микрорайонов Московского района Риги работники милиции обратили внимание на подростков, допоздна шатавшихся по улицам и даже совершавших мелкие кражи. Их задержали, изъяли краденые вещи. Выяснилось, что ребята эти были из двух семей. Когда решили поговорить с их родителями, то старшие упорно защищали своих детей, отрицали их вину, вообще не видели в происходящем ничего серьезного. Ощущая такую поддержку родителей, сыновья не только не взялись за ум, но, наоборот, стали совершать новые кражи. Снова беседовали с родителями. И снова обида: слишком, мол, много внимания уделяют их детям, они ничем не хуже других… И вот пришлось привлечь обоих дружков к уголовной ответственности. Так они очутились в воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних. Нетрудно понять: в этом случае огромная воспитательная роль семьи была сведена на нет, и в том, что подростки были лишены свободы, — главная вина их родителей.

В Риге однажды была задержана группа несовершеннолетних, совершившая несколько краж в школах. В процессе следствия выяснилось, что родители позволяли детям приходить домой поздно ночью. Появлявшиеся дома чужие вещи не вызывали у старших ни вопросов, ни беспокойства. Увы, такая же картина наблюдается в большинстве случаев, когда преступления совершены молодежью: родители лишь разводят руками — а что мы можем, они же нас не слушают?! Поразительная беспомощность, право же.

Дети не слушаются. Но только ли их вина в этом? Не расплата ли это за родительское нежелание и неумение принимать более непосредственное и глубокое участие в формировании личности своих детей, а то и просто за лень? Предоставленные самим себе, дети в переходном возрасте истолковывают самостоятельность каждый по-своему, и одни будут заниматься каким-то интересующим их делом, а другие окажутся на улице.

Встречаются порой и такие семьи, где в воспитании нуждаются сами родители. Эффективное влияние на таких людей могут оказать коллективы, администрация, общественные организации по месту их работы.

В одном из районов нашей республики проживают супруги Юрий и Евгения. Живут преспокойно. А их сын Анатолий уже в четырнадцать лет сменил адрес — оказался в специальном профтехучилище. Родители за два года даже не навестили сына.

В чем же провинился их сын? Стал употреблять спиртное, грубить учителям, а потом и вообще перестал посещать школу. Откуда такие наклонности? Ответить нетрудно: родители сами показывали не лучший пример. Достаточно сказать, что их не раз увольняли с работы за прогулы.

Бывают и более печальные случаи. В Талсинском районе, например. Пока увлеченная устройством собственной личной жизни мать меняла «женихов» и праздновала «свадьбы», двое ее сыновей с компанией дружков устраивали гулянки, завершавшиеся грабежами. Чем это кончилось, догадаться нетрудно: коллегией по уголовным делам Верховного суда республики братья Зигмарс и Эдмунд были осуждены на длительные сроки лишения свободы, понесли ответ по делу и другие соучастники. И, честное слово, жаль было, что на скамье подсудимых не сидели и родители молодых преступников.

Да разве только родители виноваты? Все окружающие проявили равнодушие. Нет, я, конечно, не за то, чтобы, заметив какое-то неблагополучие, все стали активно вмешиваться в жизнь молодежи. Дело это сложное, и вместо пользы может принести немало вреда. Но должно быть главное, основное, без чего все педагогические и воспитательные приемы не окажут никакого воздействия: теплое и доверительное человеческое участие, желание и умение проявить его.

Ведь есть люди и организации, которым под силу не только проявить такое участие, но и заметить неблагополучие еще в самом начале и сделать все нужное, чтобы не дать ему развиться. Это и комиссии по делам несовершеннолетних при горрайисполкомах, и комиссии по работе с подростками и неблагополучными семьями при сельских и поселковых исполнительных комитетах, и работники органов народного образования, комитетов комсомола, профтехучилищ, средних специальных учебных заведений, отделов внутренних дел, культуры, представители женских советов, добровольных народных дружин, оперативных комсомольских отрядов…

Хочется, чтобы такое внимание и участие стало повседневным. Чтобы вовремя замечали приближение несчастья и помогали тому, кому оно грозит исковеркать жизнь, помогали вернуться на прямую дорогу.

Дело это у нас проходило над названием «Дело Графа». С того времени минуло несколько лет. Возвращаться к нему хотя бы в мыслях не было ни времени, ни повода, так что этот случай и участвовавших в нем людей я как бы предал забвению. Это неизбежный процесс: память предназначена хранить лишь самые яркие события, а все прочее попадает в ее архивы. Правда, в случае надобности мы можем туда обратиться, и воспоминания оживут.

Думаю, что я никогда не стал бы рыться в этом архиве ради «Дела Графа», однако порой наши действия определяются неожиданными обстоятельствами. Так случилось и на этот раз. Однажды в мой кабинет вошли два молодых человека, и я сразу же узнал их: это были Лига и Харис.

Посещению я искренне обрадовался. Когда Харис был осужден, я остался в твердой уверенности, что на скамье подсудимых он находится в последний раз в своей жизни. Нет, он вовсе fie давал подобных обещаний, однако, чувствуя его отношение ко всему происшедшему, я верил, что в его жизни это была последняя ошибка. Потерянные годы — слишком дорогая плата за сомнительные удовольствия, в которых нет ни смысла, ни надобности.

Вместе мы рассматривали и свадебные фотографии Лиги и Хариса. Счастливые лица, наряды, цветы, фата… Разговаривали о том, что они сейчас делают, где живут, какие планы строят на будущее. А после их ухода «Дело Графа» воскресло в моей памяти, из прошлого возникли знакомые лица из маленького районного городка, где я начинал работать инспектором уголовного розыска…

Легкий ветерок раскачал вершины берез, спустился по сучьям и ускользнул за озеро. Харис и Лига сидели на берегу, а мысли их были далеко — путешествовали по дороге фантазии. В мыслях оба они находились в окружении родных и друзей, Лига была в длинном свадебном платье, на которое ниспадали складки фаты. И казалось — сегодня им принесли все цветы мира, и только им двоим предназначены все наилучшие слова…

— Лига, ты о чем думаешь?

— О том же… Так будет, так обязательно будет!

В глазах влюбленных светилась радость. Волосы Лиги переплелись с мягкой летней травой. Ветерок все еще нашептывал что-то березам, а Харис с Лигой ничего не видели, не слышали…

Перед отходом поезда на Ригу в зал ожидания вошел инспектор уголовного розыска Целмс. Он был в штатском, и у занятых своими делами людей не вызвал ни малейшего интереса. Усевшись неподалеку от кассы, он углубился в какой-то журнал. Никому и в голову не пришло бы, что сейчас журнал занимал Целмса меньше всего. С места, где он устроился, помещение хорошо просматривалось, и инспектор мог незаметно оглядывать каждого входящего. Милиции еще не были известны точные приметы разыскиваемого преступника, однако опыт свидетельствовал: что-то — интуиция, быть может? — порой даже в таком случае помогает узнать преступника по каким-то, вроде бы и совершенно не бросающимся в глаза особенностям его поведения. Преступника постоянно преследует страх. Недаром говорят: от самого себя не убежишь. Каждый встречный кажется переодетым сыщиком, который может остановить, задержать, увести… Так что в любой миг надо быть готовым бежать. Бежать, бежать, бежать — чтобы в конце концов все же попасться. Потому что далеко ли можно убежать?..

Целмс терпеливо дождался ухода поезда. До следующего оставалось несколько часов, на станции никого не было, сидеть сейчас здесь значило терять зря время, а в отделе милиции его ждали и другие дела. Инспектор закрыл журнал и поднялся.

Прежде чем уйти, он все же предупредил дежурного по станции, что милиция разыскивает преступника. И на всякий случай оставил телефон, по которому можно было позвонить.

Дежурный выслушал инспектора с большим вниманием. Поинтересовался приметами и разочаровался, узнав, что приметы пока еще неизвестны. Целмс даже забеспокоился, не перестарался ли он, информируя дежурного: похоже, железнодорожник только и ждал удобного случая, чтобы пустить в дело свой никому пока не ведомый сыскной талант. Если он начнет теперь подозревать каждого пассажира, худа будет больше, чем добра.

Предчувствия не обманули Целмса. Вскоре после того, как он пришел в отдел милиции, станционный Мегрэ позвонил и взволнованно сообщил, что на вокзале только что появился подозрительный человек с объемистым чемоданом. Человек поинтересовался, когда отправляется ближайший поезд. На вопрос дежурного — в каком направлении поезд нужен, странный пассажир ответил, что это безразлично. Тогда дежурный потребовал предъявить документы. Незнакомец бросил чемодан и пустился наутек. Настичь его дежурный не сумел — тот как сквозь землю провалился.

Это были уже не шутки.

Целмс вместе с сослуживцами сел в машину и поспешил на станцию. Дежурный поджидал их с нетерпением. Вместе они обошли окрестности, проехали по улицам. Но исчезнувшего так и не нашли.

Пришлось обратиться к чемодану. В нем обнаружили новый костюм, меховой воротник от пальто, несколько платьев, парик, пару туфель и документы — прописанный в Вильнюсе паспорт и военный билет. Документы оказались подделанными.

Но самым важным были приметы преступника, сообщенные дежурным по станции. Преступника — потому что честный человек в такой обстановке вряд ли бросил бы свои вещи и кинулся бежать.

Оперативное совещание в уголовном розыске районного отдела милиции началось с обсуждения действий по раскрытию краж в магазинах. Все кражи были совершены с небольшими промежутками времени между ними и в малом радиусе. Это заставляло предположить, что кражи — дело рук одного или нескольких прибывших «гастролеров»: до начала этих событий подобных преступлений в городе не совершалось. Не исключалось, однако, что к кражам причастны и местные жители, так как чувствовалось, что воры неплохо ориентируются в районе. Предстояло проверить всех ранее судившихся за подобные дела.

Но самым интересным оказался брошенный на вокзале чемодан. Найденные в нем вещи оказались похищенными из комиссионного магазина. Не хватало только хрустальных ваз, тоже украденных. По словам дежурного, другого багажа, кроме чемодана, у незнакомца с собой не было. Значит, в городе у него действительно были свои люди.

Что можно было сделать сейчас? Усилить контроль за транспортом, систематически наблюдать за рынком, не выпускать из поля зрения гостиницу, ресторан, буфет, связаться с товарищами из соседнего района — на случай, если бы разыскиваемый человек появился у них. Послать срочный запрос в Вильнюс. Хотя документы были фальшивыми, но вильнюсская прописка могла оказаться и не случайной.

Оставшись после совещания один, начальник уголовного розыска капитан милиции Ругайс снова принялся продумывать ход расследования. Что-то они не заметили, не предусмотрели; где-то совершили ошибку. Иначе «гастролер» уже сидел бы здесь, в кабинете, и давал показания. Конечно, на след они нападут, да, собственно, уже и напали: чемодан с вещами — реальная улика… Остался, можно сказать, пустячок: найти хозяина этого чемодана. Что же, приметы его есть, сегодня же их разошлют по всем районам…

В следственной и розыскной работе немало парадоксов. И один из них заключается в том, что нельзя чрезмерно спешить! Иначе обвинишь невиновного. Но нельзя и медлить. Найти и предать суду преступника нужно как можно скорее. Медлительность тут могут воспринять как неспособность государства оградить людей от преступлений.

Капитан Ругайс понимал, что магазинных воров надо найти побыстрее. Потому что вряд ли они остановятся на уже содеянном. От них можно ожидать еще не одной неприятности…

Харис и Лига готовились к свадьбе, до которой оставалось уже всего две недели. Дни пролетали словно на невидимых крыльях, потому что вдруг оказалось, что надо сделать еще невероятно много — достать, заказать, договориться, пригласить… Мать Лиги просила дочь еще подумать и, может быть, отложить свадьбу на какое-то время: ее беспокоили разговоры о том, что Харис стал слишком часто наведываться в ресторан. В маленьком городке ничто не остается не замеченным, поэтому матери Лиги было известно и то, что и дочь ее в последнее время все чаще видели в той же компании. Лигу, до сих пор испытывавшую к ресторанам лишь отвращение! Но уговоры не подействовали. Надо полагать, мать приложила бы куда больше усилий, знай она, что до приезда в этот город Харис успел провести два года в местах лишения свободы. Однако Лига об этом решила промолчать. Девушка была уверена, что в той беде роль сыграло скорее стечение обстоятельств: Харису тогда не исполнилось еще и восемнадцати, и киоск он взломал скорее из любопытства: хватит ли смелости? Смелости хватило; однако вскоре после того пришла повестка с вызовом к следователю. Затем последовал суд и те два года, о которых Харису хотелось бы не вспоминать больше никогда.

Родители его жили в Риге. Отец был известным в республике художником, мать работала модельером в ателье. Намерению сына обзавестись семьей они противиться не стали, скорее наоборот: Лига сразу понравилась им, она выглядела спокойной и рассудительной и, как они полагали, могла в лучшую сторону повлиять на Хариса, ни спокойствием, ни рассудительностью не отличавшегося. По секрету мать сообщила сыну, что свадебным подарком с их стороны будет цветной телевизор. Обняв ее, он сказал в ответ:

— Не слишком ли дорого, мам? Телевизор мы уж как-нибудь купим и сами. Я бы лучше хотел что-нибудь из отцовских полотен…

При следующей встрече мать шепнула, что телевизор они все-таки подарят, но и картину тоже. Мама, милая мама…

Шли последние дни июля.

Кражи в магазинах все еще оставались нераскрытыми, хотя со времени последней из них прошло уже две недели. После того как незнакомец со станции скрылся, прекратились и кражи, и это заставляло предполагать, что он-то и был главным действующим лицом во всех этих преступлениях. Главным — или единственным? Ответить на это было трудно, пока личность исчезнувшего оставалась неустановленной.

Магазинное дело Ругайс держал в центре внимания. Обдумав все возможности розыска, он решил испробовать еще одно направление: проверить почтовые операции, особо интересуясь перепиской с Вильнюсом. Не могло ли случиться, что если у вора есть сообщники в городе, то краденое они пересылают ему по почте? Выглядела такая версия не очень убедительно, но все-таки имела право на существование. А уж если возникает версия, то она в любом случае должна быть проверена — таков неписаный закон работников следствия и розыска.

Такая проверка потребует много времени и труда, гарантировать успех она не могла.

Однако результаты уже первых дней проверки заставили задуматься: за два последних месяца в Вильнюс было отправлено целых семь посылок — много для маленького города. Все они были на имя некоего Праниса Ланкутиса. Адресовались они на Вильнюсский главпочтамт до востребования, что свидетельствовало о стремлении адресата принимать некоторые меры предосторожности. А отправителем посылок оказалась проживавшая на Парковой улице женщина по имени Хелга Раме. Участковый инспектор быстро собрал все необходимые сведения о ней: тридцати лет, незамужняя, работает официанткой в ресторане, любит хорошо одеться, дома у нее часто собираются веселые компании. Однако до сих пор Раме не была замечена ни в каких нарушениях закона.

Но это было еще не все. При проверке операций по денежным переводам удалось установить, что из Вильнюса, от того же самого Ланкутиса, Раме получила несколько денежных переводов общей суммой на полторы тысячи рублей. Переводы тоже высылались до востребования. Если предположить, что таким способом проводились расчеты за краденое, то выходило, что загадочный Пранис Ланкутис недурно зарабатывал, рассчитываясь с сообщниками: общая стоимость украденного значительно превышала полторы тысячи.

Было решено незамедлительно допросить Раме о ее связях с Вильнюсом. Однако оказалось, что официантка, взяв отпуск, уехала в Ригу — погостить у друзей.

К счастью, ее местопребывание в Риге удалось установить быстро.

Харис проснулся поздно. Вчера они с Лигой приехали к его родителям, проводившим лето на даче в Вецаки. Ужин затянулся, разговоры о предстоящей свадьбе (столько проблем!) перемежались осмотром картин. Дача показалась Лиге похожей на настоящий музей. Винтовая лестница вела на второй этаж, где помещалась мастерская художника. Все стены мастерской от пола до потолка были увешаны полотнами, среди которых Лиге больше всего пришлись по сердцу пейзажи и марины. На одном из полотен бескрайняя ледяная, заснеженная равнина сливалась вдалеке с мглистым небом, и казалось, что вот-вот на горизонте возникнет собачья упряжка и фигурки путешественников — настолько ярким было впечатление. На другой стене внимание девушки привлек портрет Рериха. Великий мастер задумчиво глядел с полотна, а позади, словно в почетном карауле, застыли окутанные фиолетовой дымкой горы. Но больше всего было все же своих, здешних пейзажей: мост через Гаую, красные черепичные крыши города Талей, подножие горы Гайзиньш в пору, когда цветет черемуха…

Харис вспомнил, что на пляже их ждут Хелга с Эдвином. Идти очень не хотелось, однако ничего другого придумать было нельзя: Граф обещал исчезнуть сразу после того, как будет выполнено его последнее поручение, исчезнуть — и больше не напоминать о себе. А это было очень важно: буквально через день-другой, уже в субботу, они с Лигой станут мужем и женой. А Харис не желал допускать и мысли, что у Лиги по его вине смогут возникнуть какие-то неприятности. Ах, если бы все это оказалось лишь кошмарным бредом, если бы не существовало никакого Графа!..

Но это, к сожалению, не было бредом.

…Когда из воспитательно-трудовой колонии для несовершеннолетних Хариса перевели в исправительное учреждение для взрослых, вечером к нему подошли несколько местных «аристократов». Один сразу же потребовал поменяться с ним одеждой — отдать что получше и получить взамен похуже, другой заявил, что новичок вместо него с утра будет убирать помещение. Оказалось, что и койка его была уже занята, так что спать ему придется у двери, поближе к параше. Когда Харис попытался возразить, он получил такой удар под ложечку, что потемнело в глазах. Однако, падая, он успел заметить, как и его обидчик отлетел в угол: кто-то нанес ему неожиданный удар. Этот «кто-то» и был Граф.

Вскоре Харис убедился, что Граф пользовался авторитетом. Он имел уже третью судимость за кражи. Был из Вильнюса, но перед последним арестом жил в Риге и довольно бойко изъяснялся по-латышски. То, что он заступился за Хариса, сыграло свою роль; юношу оставили в покое. Однако чем дальше, тем лучше понимал он, что Граф поступил так не просто из сочувствия, но с намерением впоследствии, после освобождения, использовать Хариса на воле.

Поэтому, отбыв наказание, Харис уехал из Риги и поселился в отдаленном уголке Латвии. Тут он устроился на работу, решив забыть прошлое; здесь встретился с Лигой. Жизнь потекла спокойно.

Но однажды на улице его остановил Эдвин — парень, отбывавший срок вместе с Харисом. Эдвин передал привет от Графа и напомнил, что шеф не любит, когда начинают валять дурака. По словам Эдвина, Граф советовал Харису почитать на досуге кое-какие книжки, хотя бы «Записки Серого Волка» Ахто Леви и «Калину красную» Шукшина, для того, чтобы понять, какая судьба может постигнуть и его самого, и Лигу. Записки Ахто Леви Харис читал, и расправа бандитов с Сирьи не исчезала из его памяти; «Калина красная» ему не попадалась, но достаточно было и фильма: картину он видел.

Почему он не пошел тогда в милицию и не рассказал обо всем сам? Боялся? Другого объяснения Харис найти не мог.

Они с Эдвином стали работать на одном комбинате, где тот был шофером грузовика, так что никого не удивляло, если их часто видели вместе. Эдвин заблаговременно подыскал объекты для взлома — остальное было, как говорится, делом техники. Некоторое время работа шла как по маслу, однако две недели назад приехал сам Граф, чтобы лично участвовать в ограблении комиссионного магазина: там были товары, представлявшие для него особый интерес, — он коллекционировал хрусталь. Взлом прошел гладко, но, когда Граф уже собрался в обратный путь, к нему неожиданно привязался дежурный по станции. Потребовал документы. Пришлось бросить чемодан с вещами и дать тягу. Харис был свидетелем происшедшего: в тот момент он стоял снаружи, и уложенные в сумку хрустальные вазы еще находились у него в руках. Лишившись чемодана, вазы Граф потом все-таки увез с собой. Из города ему удалось выбраться незамеченным.

Но Хариса чем дальше, тем больше беспокоила мысль о том, что брошенный чемодан наведет милицию на след, а документы Графа, хотя и липовые, все же смогут указать правильный путь…

В Вильнюс направили инспекторов Целмса и Эглитиса. На месте им дали в помощь участкового инспектора. Пранис Ланкутис, по кличке Граф, был, как оказалось, хорошо знаком литовской милиции.

Все трое стали поджидать Ланкутиса в засаде. Прошел день, минула ночь — Граф не появлялся. Почуял опасность? Правда, соседи утверждали, что он часто и надолго исчезает из дома: по его словам, на его беспокойной работе приходилось то и дело выезжать в командировки. Решили ждать дальше.

На следующий день Ланкутис тоже не показался. Но когда наступила полночь, в двери осторожно повернулся ключ. В комнате стояла темнота. Вошедший включил свет — и тут же услышал приказание: «Не двигаться!» Инстинкт самосохранения сработал, рука сама собой скользнула в карман, однако в следующее мгновение оказавшийся на полу Граф понял, что сопротивление бесполезно. Из его кармана Целмс извлек заряженный пистолет. Для верности на Графа надели наручники. Тогда он решил изобразить возмущение:

— На каком основании врываетесь в чужую квартиру? Без прокурора я с вами и разговаривать не стану, не теряйте времени понапрасну.

— Об этом мы позаботились. Ознакомьтесь с санкцией прокурора на ваш арест и с постановлением об обыске квартиры.

При обыске обнаружили украденные из комиссионного магазина хрустальные вазы. Собственно, их даже не пришлось искать: они красовались на полках секции, словно в витрине. Хотя с точки зрения реализации хрусталь был не самым удобным товаром, страсть коллекционера на этот раз одержала верх над деловыми соображениями.

Тем не менее Ланкутис решил не сдаваться так просто. На допросе он отрицал все. О кражах ему ничего не известно, выдвинутые против него обвинения просто смехотворны, а следователю лучше было бы заняться писанием фантастических рассказиков. Вещи? Ну и что же? Просто-напросто его знакомая Раме попросила его продать кое-что из ее имущества; в этом нет ничего преступного. Почему убежал от дежурного по станции? Тот выглядел немного не в себе, а от таких лучше держаться подальше. Документы. Нашел на улице и не успел сдать в стол находок. Пистолет? Он и сам удивлен, потому что купил его за пол-литра у какого-то забулдыги, полагая, что это импортная зажигалка…

Вечером, когда пляж опустел, компания отправилась в Ригу. Обосновались в кафе «Кристина». Магнитофон проигрывал «Странный вечер» Раймонда Паулса. Харис с Лигой танцевали. Эдвин такого времяпрепровождения не признавал, и они с Хелгой пили кофе с бальзамом. Эдвин, ухмыльнувшись, громко сказал Хелге:

— А здорово эти втюрились друг в друга! Прямо Ромео и Офелия!

Хелга промолчала. Объяснять Эдвину, что у Ромео с Офелией нет ничего общего, кроме разве их автора, вряд ли стоило: до утра он все равно забыл бы. Не хотелось Хелге продолжать этот разговор еще и потому, что Харис и Лига выглядели счастливыми и было завидно и грустно. Скоро их свадьба. И для них начнется другая жизнь…

После кафе все четверо направились на улицу Аусекля, где жили родители Хариса. Сейчас они продолжали отдыхать на даче, так что квартира была пуста. Можно было продолжить вечеринку.

Но продолжить ее так, как им хотелось бы, не удалось. Не успели они войти, как в дверь позвонили, и работники милиции пригласили всех следовать за ними.

Так внезапно закончилось лето.

Следствие приближалось к концу. Ланкутис все еще запирался.

Для следователя признание — не главное доказательство вины, зато для виновного оно всегда является смягчающим вину обстоятельством.

Ругайс по-прежнему интересовался ходом следствия, хотя уголовный розыск свою работу уже выполнил: нашел виновных и передал их следственному отделу. Эдвин свою вину признал и глубоко раскаивался. Правда, раскаивался он и тогда, когда попал на скамью подсудимых впервые. Причиной всех несчастий, происходивших с ним, он считал постоянное отсутствие денег. Денег ему было нужно столько, чтобы всегда можно было себе позволить все, чего душа пожелает. А душа его желала, например, каждый вечер проводить в ресторане. Тут и зарплаты министра не хватило бы.

Хелга тяжело переживала отсутствие удобств, к которым она привыкла дома. Но все же ухитрялась прихорашиваться перед каждым допросом: как знать, может быть, и пригодится… Однако косметика не помогала, и каждая беседа со следователем кончалась слезами, так что по щекам Хелги стекали черные струйки.

Харис замкнулся в себе. И причиной тому было крушение столь уже, казалось, близкой другой жизни. Чувствовалось, что он все понял и продумал. Он не отрицал всего, как Ланкутис, не давал, подобно Эдвину, обещаний стать в дальнейшем образцом поведения. И Хариса и самого Ругайса волновал вопрос: простит ли Лига? Она простила ему былую ошибку, но нельзя же отпускать грехи до бесконечности. И сколько можно ошибаться? Похоже было, что без Лиги Харис пропадет. И Ругайс решил поговорить с нею. Не уговаривать, а просто поговорить о том, что на этот раз послужило причиной падения Хариса.

Разговор этот все изменил. В день свидания Лига пришла к Харису и сказала ему то, что в тот миг было для него нужнее всего:

— Все будет хорошо, слышишь? Я буду тебя ждать. Приезжать в гости. Я все знаю. Я обязательно дождусь тебя, слышишь?

Когда начался суд, в зале были и Целмс с Ругайсом. Как ни странно, в зале суда изменилось и их отношение к Графу: он тоже отказался от позы человека, которому все позволено. Граф говорил о своем детстве, прошедшем без матери, о послевоенном голоде и бродяжничестве, от которого он не смог отвыкнуть и впоследствии. Может быть, конечно, это была всего лишь новая поза, поза страдальца, обиженного жизнью, и таким способом Граф хотел пробудить сочувствие в судьях?

Не без того, наверное. Однако была в его словах и правда…

Вряд ли найдется другая профессия, столь богатая неожиданностями, как уголовный розыск. Собственно, неожиданным является любое преступление. Иначе мы ведь его и не допустили бы. Опередили. Но предвидеть преступный замысел, зреющий в тайниках чужой души, можно далеко не всегда. А подчас и вообще обходится без замысла. Возникает непредвиденная конфликтная ситуация, человек не справляется с нею, и преступление становится ее печальным итогом. Чаще так случается с молодыми людьми, о которых в этих очерках сказано уже немало. И не только с ними.

Но неожиданными бывают не только преступления, а порой и ключи к их раскрытию. И, однако, даже самые, казалось бы, непонятные преступления не остаются нераскрытыми и безнаказанными. Молодежь не всегда понимает это. Человек, колеблющийся у незримой границы, успокаивает себя: это других ловят, а не меня, меня не поймают, не догадаются. Потом, если раскрытие не приходит сразу, он смелеет. Но ведь не зря говорят, что сколько веревочке ни виться, а кончику быть… И какие бы хитроумные ходы ни применял преступник, конец будет один.

Чтобы проиллюстрировать это, хочу рассказать здесь об одном деле; хотя оно и не связано с молодежью, являющейся, так сказать, главным героем этих очерков, но на его примере можно, мне кажется, достаточно хорошо убедиться в изначальной безнадежности пути, на который вступает преступник независимо от его возраста и всех прочих обстоятельств.

Пусть простят меня участники следственно-розыскной группы за некоторые отступления от действительности, вызванные этическими соображениями. Документальный рассказ об этих событиях можно найти в судебных архивах и в комнате-музее службы криминалистики Министерства внутренних дел Латвийской ССР.

Милицейская повседневность заполнена вовсе не одними только уголовными происшествиями. Куда больше конфликтных ситуаций. Тут и несчастные случаи, и горькие разочарования, и многое другое. Все это, казалось бы, не входит в компетенцию милиции. Однако со своими бедами люди чаще всего обращаются именно к нам. И только в редких случаях работники милиции отклоняют такие обращения. Но и тогда человеку объясняют, почему милиция не вправе вмешаться в его дело, и советуют говорить с теми, кто действительно может в этом случае помочь.

За время службы мне пришлось выслушивать сотни посетителей, выезжать на места бесчисленных происшествий. Из этого множества три случая сохранились в памяти ярче всех остальных.

Ночное дежурство проходило сравнительно спокойно. Вызовы кончились, часы показывали уже за полночь. Можно было и отдохнуть. Я стал читать книгу, но тут дверь открылась и в комнату вошла пожилая женщина. По облику посетительницы сразу можно было сказать, что пришла она не с добрыми вестями.

Назвав себя, женщина принялась рыться в сумочке в поисках документа. Однако я сказал ей, что предъявлять паспорт нет необходимости: я знал ее по афишам камерных концертов. Женщина была бледна, и руки ее дрожали так, что поданную мною воду она почти всю расплескала. Немного придя в себя, она заговорила; при этом меня не оставляло впечатление, что меня она вовсе и не замечает и говорит сама с собой:

— Он убит, несомненно, убит… Бандиты убили, а милиция сидит и почитывает книжки. Негодяи…

После этого ей стало настолько плохо, что пришлось вызвать «Скорую помощь». Лишь когда посетительница заговорила снова, я смог наконец понять, что исчез ее сын. Ночь, а его все нет, хотя всегда он приходит домой вовремя. Значит, случилась беда. Никакой другой причины она не могла найти.

У женщины оказалась с собой фотография сына, парня лет двадцати, кудрявого, с бородой. Борода, по словам матери, была рыжеватой; при ходьбе юноша заметно прихрамывал.

Женщину отвезли домой, объявили розыск пропавшего. Я сел в патрульную машину; объездили все закоулки, но безрезультатно. А утром женщина позвонила, чтобы отозвать свое заявление: сын только что вернулся домой. Наверное, ей было неудобно за напрасное, как она сказала, беспокойство, и положила трубку не сразу. Я не удержался, и то, что она рассказывала, записал для памяти.

В латышских средних школах обучение длится 11 лет.