Полицейский Джон Спаркслин по кличке «Разрушитель» ловит гениального по размаху преступника Саймона Филлипса, но в отместку тот подставляет Джона, свидетельствуя против него. В результате они подвергаются наказанию – их замораживают на несколько десятилетий…
Волею судьбы Филлипс раньше положенного времени вырывается на свободу. Для его поимки городские власти размораживают Джона, так как с маньяком может справится только другой маньяк…
(Фильм с одноименным названием вышел в США в 1993 году. Режиссер Марко Брамбилла. В ролях Сильвестр Сталлоне, Весли Снайпс, Сандра Буллок).
Эта книга продолжает популярную серию «БЕСТСЕЛЛЕРЫ ГОЛЛИВУДА», в которую вошли получившие мировую известность лучшие произведения в жанрах детектив, фантастика, мистика, приключения, авантюрный и любовный роман, одновременно ставшие литературной основой либо созданные по мотивам самых популярных кино- и видеофильмов.
David Johnson «DEMOLITION MAN»
Перевод с английского.
Девид Джонсон «РАЗРУШИТЕЛЬ»
Сознание возвращалось с трудом. Мозг, на миг вырвавшись из небытия, с удивлением обнаружил полное отсутствие тела. Существовать помимо привычной оболочки было странно и интересно. Мозг прислушался к ощущениям. Похоже на то, что вокруг – вселенская пустота. Чуть позднее пришло чувство скованности и неудобного положения. Мозг заворочался, как зверь в чужой и тесной берлоге, и человек окончательно проснулся.
Вначале не было ничего. Потом – так чувствует себя человек, ненароком провалившийся в полынью.
…Женщина у окна, перебирающая нотные листы. Ветер треплет гардины. А персиковая ветвь стучит по подоконнику. Мохнатые бело-розовые гроздья цветов одуряюще пахнут. Солнце отражается в черном лаке поднятой крышки рояля…
Воспоминание было реалистичным, но чужим…Мужчина средних лет в длиннополом плаще и шляпе с обвислыми полями крадется вдоль решетчатой ограды. В коттедже лишь на втором этаже угадывается синева включенного видео. Дождь глушит скрежет подбираемого ключа из тяжелой связки. И внезапно из темного сада бросается великолепная тварь. Тигровый бульдог в броске впивается пришельцу в горло. И оба катятся по дорожке, а гравий брызжет частым стуком.
Видение понравилось больше.
Потом что-то сломалось, как в детском кинопроекторе. Пришло ощущение холода. Тело стало ломким и хрупким, как корочка льда на осенней лужице. Вспышка молнии обожгла. Ударила снова…
В глубоком и туманном прошлом, наверняка, существовал мир, совсем не похожий на тот, в котором мозг ощущал себя теперь.
Здесь не было ничего, кроме ватной тишины и напряженного покоя. Здесь не было ни культуры, ни промышленности, ничего, что придавало бы смысл понятию «цивилизация». Однако, хоть смутные и скудные, зачатки знаний о «государстве», «нации» и прочем мешали признать нынешнее состояние нормальным. Мозг запутался в неразрешимой дилемме и впал в смутное беспамятство.
Но тревожные тени и во сне блуждали по лицу человека. Лицо то искажала гримаса гнева, то недоумение и обида прорисовывались в опущенных уголках рта. Лоб напряженно морщился. Из полусомкнутых уст время от времени прорывался крик боли.
И так на протяжении сорока минувших лет. До конца срока оставалось еще шестьдесят с лишним.
Обнаженное тело сквозь стекло криогенной установки казалось нелепым гипсовым макетом с нелепо разбросанными в стороны руками и неестественно вывернутой шеей.
По идее создателей установки, мозг, заключенный в замороженный кусок плоти, тоже должен был быть куском бесформенного льда.
Но, как часто бывает с неумной энергией биоинженеров, их подопечные, заключенные в прозрачные сферы, лишь извне выглядели плавающими булыжниками.
Приборы отмечали отсутствие сердечного ритма, сжатые легкие не функционировали. Человека можно было колоть и резать. Можно было бы даже прооперировать без наркоза. Но мозг человека, опровергая все познания человечества, умудрился уцелеть.
Знай об этом общество и государство – сколько было бы истеричных звонков, какой шквал возмущенных писем обрушился бы на ученых.
– Криогенные установки – акт милосердия! – твердили пресса, радио и телевидение.
Каким кошмаром оказалось существование мозга, лишенного насильственным путем привычной оболочки.
Общество, лозунгом и догмой которого стало милосердие, пусть невольно, придумало человеку пытку, до которой не додуматься и всем дьяволам Вселенной.
Нет ничего страшнее этого черно-белого «кино»: твою жизнь, расчленяя и произвольно тасуя события и факты, раз за разом прокручивают перед тобой. А ты бессилен, даже умереть бессилен.
Мозг попытался приспособиться к новым условиям. Поэтам, художникам, музыкантам это удавалось. И в реальности они жили в отвлеченном мире, самим человеком придуманном. Странные фантазии и невероятные видения уже при жизни отрезали талант от обычной жизни.
Но человек, беспомощно скрючившийся в ледяной купели, был связан с реальностью каждой клеточкой, каждым нервом.
Он не был поэтом. Он был авантюристом, преступником и любящим семьянином в одном лице.
Словом, тело, замурованное в криогенной установке, принадлежало Джону Спаркслину. А патрульный Спарк терпеть не мог кому-либо принадлежать.
И его мозг бесился от сознания, что ничего нельзя изменить. Хотелось действовать. Хотелось вздохнуть полной грудью. Услышать шум вертолетных винтов. Хлопнуть напарника по спине. Любить Диану. Баловать дочку.
А вместо этого Спарк плавал в ванной и от нечего делать возвращал события вспять. Это было десять? двадцать? наконец, это было сорок лет назад? Все не имело значения. Мозг в бездне безвременья нащупал своего владельца и клещом вцепился в былое «Я», по всем приметам являвшееся Джоном Спаркслином.
Острой иглой укололо предчувствие опасности. Даже во сне Спарка насторожило чужое присутствие. Трещали выбиваемые зубы и хрустели черепа. Сознание отчаянно сопротивлялось рамкам, в которые паршивое общество пыталось впихнуть твои эмоции, чувства и жажду крушить.
Краши и бедмены плевать хотели на каноны социума. А Спарк лишь во сне имел право раскрепоститься.
– Имей в виду, – в последний раз тыча толстенькой сарделькой пальца в купола криогенных установок говорил шеф полицейского Управления, – если тебя выпустили под залог, не жди, что отвертишься в следующий раз!
Спарк и сам догадывался: расстреливать с вертолета ползающие по полю роботокомбайны – затея не больно умная. Зато – веселая! Ветер норовит вырвать тебя из кабины, тугими струями хлеща в лицо. Пальцы в секунды превращаются в ледышки. А ты метишь по божьим коровкам и желтой стерне. Попал – коровка еще машинально двигается и падает кверху гусеницами.
Да и напились они в тот день с Заклином не слабо. Ди, узрев батарею пустых бутылок, не поверила, что за ночь можно выхлестать такое количество пойла и не лопнуть.
Детские забавы у тридцатилетних придавали жизни остроту. А вы пробовали есть пресное блюдо, когда в жилах бурлят страсти, а озорные мыслишки копошатся в мозгу и рвутся наружу? Спарк пробовал – не понравилось!
А чего стоил пластиковый пакет в форме четвертованного крокодила! Спарк нарочно объездил всех электронщиков города и, явившись в один прекрасный день, с ясными глазами втащил мешок в кабинет шефа. Прислонил к стене. И сурово процедил:
– Будет просить есть – кормить!
Скорбное покачивание буйной головушки избавило Спарка от комментариев.
После чего он, Диана и Элли счастливо купались и бегали по обжигающему мелкому песочку. Месяц бегали.
Когда Спаркслин вернулся из отпуска, на шефа было жалко смотреть: в течение тридцати одного дня начальник полицейского Управления, забросив совещания, заседания и отрекшись от семейной жизни, питал пластиковый пакет гамбургерами и пепси-колой.
За трусливым подергиванием рукой, в которой был зажат бублик, и застал шефа Спаркслин. Напарники толпились за его спиной.
– Спасибо, что не выбросили, шеф, – Спарк старательно поджимал губы, чтобы не расхохотаться.
Малыш Тонни, как самый невыдержанный, прыснул, прикрываясь ладонью.
Ребята помогли затянуть веревку на горловине морским узлом. Спарк открыл мусоросжигатель. Раскачав ношу, помощнички швырнули мешок в его огненную пасть.
Позади раздался сдавленный писк шефа.
– Да, теперь мне утилизатор до следующего лета ни к чему, – пожал плечами Спаркслин.
А жалобные просьбы голодной кошки – магнитофон-имитатор.
Дразнить начальство для Спарка – так, легкая разминка. Настоящая работа начиналась тогда, когда на пульте загорался огонек вызова и, слетая вниз по гладкому шесту, команда патрульных ныряла в вертолетный ангар.
Смолкали шуточки. Легкие костюмы сменялись на универсальные комбинезоны. Снаряжение, готовое к использованию хоть на Марсе. Не различимые в толпе, на заданиях патрульные преображались. Становились точными, расчетливыми и стремительными, как пантеры в прыжке. Это были профессионалы. И своей работой в дряблом, ленивом социуме они создали опасность.
Команда Спаркслина спелась еще добрый десяток лет назад. Черная громадина Заклин – ироничный умница и незаменимый тяжелоатлет компании, малыш Тонни – по-девичьи розовощекий, смущавшийся по молодости лет от неуклюжих шуток шефа, и, наконец, сам Спарки – мозговой центр компании авантюристов на государственной службе.
Внизу, под тобой, с утра до вечера, все двадцать четыре часа в сутки – город. Чувствуешь себя, как на съемках детективного фильма.
Заклин любил подсмеиваться над пристрастием шефа к наивным фантазиям.
Когда Спарк пикировал на крышу летней веранды или сажал вертолет на автомагистраль, как черт из табакерки выскакивая из кабины, Заклин неторопливым увальнем вываливался следом, ворча:
– Ковбой-самоучка
Телки временами отстреливались, прячась за пустыми мусорными баками. И норовили ударить по глазам металлической цепью. И отчаянно лезли в облако измороси пистолета-анестезатора. От этого не умирали, но потерпевшим иногда довольно долго приходилось торчать в биоколонне, дожидаясь замены легочной ткани. Спаркслин как раз разделывался с дикарем в вонючей шкуре, когда перелив будильника вернул Джо на бренную землю.
Диана на кухне жарила бекон. Спаркслин всегда перед патрулированием норовил хоть на час-два нырнуть в постель. Тем более Ди не всегда отказывалась составить ему компанию.
– Папа, на работу? – по пластику пола прошлепали босые ножки и пухленький колобок – Элли вскарабкалась на простыни, помогая себе царапучими лапками.
– Ди, Элли нужно подстричь ногти! – крикнул Спарк в полуотворенную дверь.
В спальне царил полумрак зашторенных окон и мерное гудение нагоняющих прохладу кондиционеров.
Ди вкатила столик с кофе. Тосты, как всегда, обильно истекали малиновым вареньем. Бекон Спарки сжевал напоследок под неодобрительные взгляды Ди.
Элли проползла под локтем Джо и сунула розовый пальчик в сливки.
– Мое ты солнышко! – подхватил дочь на руки Джон.
Парочка покатилась по кровати, визжа от удовольствия. Диана крепилась, но вскоре и сама присоединилась к веселой возне.
А часы требовательно ворчали, подгоняя патрульного Джона Спаркслина на очередное дежурство.
Город задыхался от летней жары. Асфальт плавился раскаленной сковородкой, на которой медленно и лениво двигались горожане.
Воздух, пропитанный зноем, размягчал мозги, зарождая у обывателей игривые мысли и заставляя людей более здравомыслящих сбежать к прохладе побережий.
Лос-Анджелес в ярком сиянии обезумевшего от июля светила казался вырезанным в мраморе паноптикумом. Даже автомобили, пугливыми черепахами ползущие по улицам и проспектам, норовили забиться под прохладные тенты гаражей. Лишь самоубийца мог выдержать жар нагретых сидений и раскаленный металл корпуса.
Джо самоубийцей не был. Напротив, Джон Спаркслин слыл на диво жизнелюбивым и очень везучим человеком. В то время, как город изнемогал в адовом пекле, лейтенант умудрился выглядеть свеженьким и самодовольным.
Добивался этого Джон простым, хотя и не совсем праведным, способом. Стоило в метро или разбуянившемся танцзале поставить пару синяков мелкому пакостнику, прокурор тут же засаживал Спарки под домашний арест. До выяснения того, что он не сильно провинился перед Фемидой. Хулиган, опасаясь, как бы его не упекли надолго наблюдать за роботами-скотниками, всегда, хоть был десяток очевидцев, клялся под присягой в невиновности, а избитый всегда уверял комиссию по нарушениям, что ему попался неудобный фонарь или слишком скользкая банановая корка.
Правда, робокопы сторожили входы и окна, но Джо лишь кивал электронным болванчикам, шествуя мимо и посасывая апельсиновую дольку.
– Смотри! Доиграешься! – Диана всегда всего боялась и сначала планировала несчастья, а уж потом удивлялась, когда ее предсказания не сбывались.
– Поможешь? – Джо любовался женой, смешивающей себе мартини.
Ди к вечеру часто выглядела усталой, а капелька спиртного зажигала искорки в зрачках, трогала легким румянцем щеки. Губы жены набухали двумя пухлыми дольками, рождая ассоциации.
Нет, Джон Спаркслин готов был сам позаботиться, чтобы хулиганы-мальчики в городе не перевелись, ради этих нескольких свободных дней в месяц.
В иное время город, поделенный, скорее произвольно, на сектора и жестко разграниченный на уровни, представлял для Джо Спарки и его команды нарисованную цветными мелками карту, то и дело меняющую наклон. Все зависело, какой пируэт в воздухе отрабатывал сержант Заклин. Хотя патрульный вертолет умеет водить любой полицейский, у Заклина была счастливая возможность совершенствовать хобби, не слезая с рабочего кресла.
Город за годы существования, как и любое существо, живущее долго, приобрел свой неповторимый облик. Свои привычки и причуды. Районы, где белые виллы прорисовывались сквозь ажурную листву, Спарк называл «спальными». Среди липовых аллей и гладко выбритых газонов патрульным развернуться было негде. Разве что вскроют завещание богатенького старикашки, а любимый племянник пустит себе пулю в лоб. Но Спаркслин с ребятами любили говорливые районы деловой части города. Любо-дорого полюбоваться на мышиную возню суетящихся далеко внизу человечков.
А ты их опекаешь, охраняешь и следишь, чтобы из кармана не вывалился носовой платок. Чувствуешь себя если не богом, то, по крайней мере, его архангелом.
К перестрелкам на улицах и молодежным демонстрациям Спарки относился со снисходительностью: у города, как и у самих обитателей, был неуравновешенный характер. А вечерами и вообще было опасно высовывать нос за порог. Именно поэтому жители Лос-Анджелеса с неистощимым упрямством устремлялись в бары, стриптиз-клубы и ночные бильярдные. Лишь с рассветом пустели улицы и пустели лица помятые и бездумные, словно их владельцы за ночь исчерпывали себя. И через пару часов сна все были готовы двинуться на трудовые подвиги.
Самые чудовищные преступления тоже совершались под утро: вся пакость и мерзость города стремилась уползти в норы квартир до рассвета.
У города существовала и теневая, вернее, подземная сторона. На многие квадратные километры раскинулась жизнь нижних уровней.
Люди, со свойственным человечеству самолюбием, никак не хотели мириться, что прислуживающие роботы-механизмы умнее, работоспособнее и энергичнее хозяев.
Люди благосклонно принимали их заботы, но предпочитали думать, что еда, кров, одежда, развлечения и удовольствия приходят сами по себе.
Подземные уровни Лос-Анджелеса жили своей таинственной и размеренной жизнью. Там и тут в дорожных покрытиях сияли апельсиновые люки, ведущие вниз. Но люди старались не замечать мрачных колодцев. Иногда, вспышкой рудного газа или ополоумевшим придурком, подземелья давали о себе знать.
Но горожане невозмутимо предоставляли грязную работу тем, кому по должности положено разгребать дерьмо. А патрульные полицейские и не возникали. Спаркслина тянуло все неизвестное, все, что таило опасность. Нигде во всем городе нельзя было и представить тех приключений, о которых в гостиных принято говорить пугливым шепотком.
Диана всякий раз бледнела, по запаху одежды определяя место очередной вылазки Спаркслина. Но Элли, кроха-дочурка, пищала от восторга при виде пушистого крофта с зеленой шерсткой.
И Спаркслину жизнь не казалась такой пресной. Не он один шастал по подземным переходам. Временами вдали мелькала чья-то фигура. Эхо разносило близкие голоса.
Но государственные преступники старались избегать нечаянных знакомств. А именно преступлением против государства классифицировался спуск без разрешения на подземные уровни.
Тьфу, тьфу, тьфу, Спарки пока везло, хотя раз его наполовину уличили. Но, поскольку его застали запирающим люк, он отделался потерей спецдопуска.
А на наличие бумажки Спарки уж точно было чихать.
Джон Спаркслин с ненавистью ткнул пальцем в огонек вызова. Заклин гоготнул и погрузил пальцы в курчавые волосы:
– Что, трусим, лейтенант?
Спаркслин вывел на лобовом стекле непристойную комбинацию. Заклин,блестя зубами, расхохотался.
Вертолет нырнул в воздушную яму, и сбоку раздался сдавленный крик. Девушка-журналистка прижала обе ладони ко рту, сдерживая подступившую тошноту.
– Блевать – на пол! – сурово отрезал Спарк, видя, как пассажирка норовит открыть окно.
Девушка испуганно оглянулась. Спаркслин сжалился:
– Вы мне обзор перекроете! Поэтому нагните голову – и валяйте!
Вертолет полицейских был битком набит оборудованием: видеокамеры, блок питания к ним, магнитофоны, аккумуляторные батареи.
У Джона руки чесались при виде этого барахла – телевизионная техника казалась хрупкой и красиво бы брызнула осколками.
Пилот вертолета, малыш Тонни, старательно делал вид, что до смерти увлечен полетом.
Спаркслин припомнил некстати Диану. Он зашел полюбоваться на двухлетнюю кроху Элли. А Диана, собирая для стирки детские вещи, помалкивала, но Джо даже в сиянии золотистых волос видел неодобрение.
– Ну, скажи-ка на милость, – взорвалась Диана, – что за дурацкие телешоу в воздухе! Кто это придумал, что преступники с их грабежами и поджогами – тема для развлекательной передачи.
Спарк обнял жену за плечи, заглянул в глаза:
– Ди, я полицейский! И хоть время от времени должен делать, что прикажут! – вразумлял Джон.
– Не должен! – отрезала Диана с обычным женским упрямством.
– И, может, – размечтался Джо, – ее другой команде подсунут!
Спаркслин и сам был в ярости. Журналистка заявилась около восьми, задержав ночное патрулирование ровно на сорок пять минут.
Выглядела Лона Уильсон, несмотря на скандинавские скулы, преславно. Длинные волосы, вихрившиеся замысловатой спиралью, неслись за девушкой огненным пламенем. Черное платье, на мужской взгляд, слишком похожее на кусок мешка, удивительно шло к тонкой фигуре. Разрезы до бедер и грозящие вывалиться груди – в дежурке у офицеров от такого пересохло в горле.
– Миленькая комната! – открыло чудесное видение рот, нарушая очарование.
А когда следом вполз миляга Кроул, заместитель начальника полицейского управления, офицеры брызнули, кто куда.
– Э, лейтенант Спаркслин, – приклеил Джона к полу голос уже на пороге.
Джон обернулся.
– Вот мисс Уильсон будет сопровождать вашу команду на сегодняшнем дежурстве, – заместитель Спарка светился троекратной улыбкой.
– Зачем? – засунул Джо руки в карман, пряча сжатые кулаки.
– Ну, как-никак, в Лос-Анджелесе не так часто случаются преступления, – неуклюже пошутил Кроул, – вдруг это произойдет именно сегодня?
Спаркслин кивнул, не заботясь, пробирается за ним следом Уильсон или затерялась в коридорах Управления.
Мисс Уильсон была на привязи. А остатки телевизионной дребедени Заклин загружал в кабину вертолета.
Спаркслин попытался себя уговорить, что сейчас – время работы. Не помогло.
Солнце доползло до громад мегаполиса.
Спарк полюбовался зубчатой короной мегаполиса. Он любил Лос-Анджелес с его утренней суетой торопящихся на работу служащих, полуденный зной со студенточками в мини-юбках, щебечущими в летних кафе. Любил даже жужжание мух и легкий привкус гари и машинных выхлопов, примешивающихся к вечернему бокалу пива в баре с игральными автоматами.
Это был его дом: не всегда опрятный и уж вовсе не организованный.
– Мы входим в грозу! – предупредил Заклин, напрягая спину и разминая плечи.
Но эйфорическое настроение, при помощи которого Спарки боролся с желанием выбросить журналистку за борт, причем без парашюта, еще не перешло в глухую ненависть.
Спаркслин легкомысленно чмокнул губами воздух:
– Люблю грозу, а на облет грозовой зоны все равно не хватит горючего!
…Вспышки молний прорезали черноту за бортом. Хлещущие струи воды вперемежку с градинами били по корпусу, грохотом отдаваясь в мозгу. Город, лежавший далеко внизу, распластался темным зверем со светящейся шкурой.
Вертолет бросало из стороны в сторону. Заклин держал аппарат параллельно воздушному потоку, но ветер то и дело менял направление. Навстречу несся шквал воды. Пилот с изяществом смертника бросил вертолет вверх, выходя из зоны грозы. Машина судорожно дернулась. Мотор чихнул. Экипаж приостановил треп, не стягивая с лиц масок бравады. Мотор отозвался подозрительным постукиванием, подумал и заработал ровно и мощно, наполняя кабину умиротворяющим спокойствием.
– Задница! – высказал общую мысль лейтенант Спаркслин.
Впрочем, о чем думала позеленевшая мисс Уильсон, патрульные судить не брались. Журналистка лишь до боли в пальцах вцепилась в ремни безопасности и судорожно сглатывала слюну. Выпученные от ужаса глаза и разинутый рот дополняли сходство с выброшенной на берег моря рыбиной.
Заклин выровнял машину и передал управление напарнику. Сигарета казалась хрупкой нелепостью в черных коротких пальцах. Спаркслин хмуро протянул зажигалку: сержант содержал бесчисленную семью и отчаянно экономил на куреве.
– Эй, ребята! – ткнул в индикаторную шкалу пилот. – Похоже мы увлеклись американскими горками!
Лампочка, порозовев, наливалась красным: горючее было почти на нуле. И, будто нарочно подобрав момент, хрипло задребезжал динамик:
– Всем патрульным! Всем патрульным! Пожар в аэропорту Хэлси, Северо-Западный сектор!
Заклин затушил недокуренную сигарету и разогнал ладонью сизый туман, чтобы лучше видеть шефа.
Спаркслин еще до того, как прикинуть курс и поколебаться, а стоит ли, уже принял решение.
Под ними темнеющим озером разливался Лос-Анджелес.
– Но мы можем упасть! – слабо пискнула журналистка.
– Зато сколько реалистичных подробностей и какая потрясная информация для передачи, – отозвался Спаркслин, не скрывая ехидства.
Город внизу уносился прочь. Показалась темнеющая полоса предместий. Индикатор горючего нахально пылал пламенеющим оком дьявола.
Джо за себя и ребят не беспокоился. В конце концов, именно ради щекочущей нервы службы они работали в полиции.
Ни с чем не сравнить азарт смертельного риска, когда старушка-смерть на ощупь тянет к тебе костлявые клешни. И в который раз промахивается.
Патрульные долго не живут – или выбирают местечко поуютнее. Спарк хмыкнул, на секунду вообразив верзилу Заклина, разводящего гортензии в пластиковых горшочках. А малыш Тонни развозит по утрам почту, звякая звонком велосипеда перед сонными чистенькими оградами и снайперски швыряя журналы на пороги коттеджей в сени розовых кустов. С журналом картинка рисовалась повеселее.
Вот Тонни влетает на тротуар, увернувшись от столкновения с грузовиком молочника. Выхватывает пачку тяжеленных ежегодников и швыряет бумажный кирпич в чистенькое оконце. Стекло брызжет радостными осколками, сверкая в утреннем солнце. А из дома с криком и воем выскакивает добропорядочный обыватель в подштанниках и с заряженным дробовиком. Тонни бросается на землю, прилипая к асфальту. А вокруг строчат автоматные очереди, кроша асфальт колючей крошкой.
Додумать, откуда в тихом предместье взялись автоматчики, Спарк не успел. Заклин неприметно стянул из кармана лейтенанта зажигалку и теперь беспрестанно щелкал, высекая пламя.
– Шеф, не мечтай о девочках – Диана тебя оскопит! – Тонни сверкнул глазами в сторону мисс Уильсон.
Та не отреагировала, таращась в темноту. Сумерки, казавшиеся после грозы ясным днем, тут, за городом сгустились. Но над самой землей синела полоска света шириной в ладонь. Полоса ширилась, росла. И вдруг вспыхнула желтым шаром, бросая вверх языки пламени. Экипаж на мгновение ослепило. Но молодчага-вертолет, спикировав, сам скользнул вниз и сам задержался в горизонтальной плоскости.
– Сколько еще минут? – пожар из мелкого происшествия на глазах перерастал в огненный шквал, вставая стеной пламени впереди.
– Через четыре-семь минут можем обжаривать на шей стрекозе крылышки! – откликнулся Тонни.
– Через четыре! – процедил Спаркслин, вглядываясь во всполохи.
Стена дрогнула. В пламени появились черные трещины, которые постепенно ширились. Пламя распадалось на отдельные очаги. Видимо, на земле шуровали ребята пожарные, сбивая огонь. Хотя и с высоты было видно, что их труды пропадают впустую.
– Идиоты! – выругался Заклин. – Кто же тушит этот ад с земли?!
– А если там люди?… – осторожно посыпала словами мисс Уильсон.
Экипаж переглянулся: мысль была бредовой, но что не померещится в темноте?
Цивилизация давно достигла того уровня, когда человеческие жертвы случались лишь в двух ситуациях: самоубийство и убийство. Но вся техника была безопасна, как младенец. Правда, как младенец и неразумна. Достаточно было короткого замыкания в энергоцепи или информации с ошибкой, как эти чертовы механизмы взрывались, горели. Компьютеры зацикливало и они могли оставить полквартала без воды или визоров. Могли спутать горнорудные разработки с землетрясением и эвакуировать буровиков, не обращая внимания на их отчаянную ругань. Но допустить гибели людей механизмы не могли даже умышленно. Первый принцип робототехники довел ситуацию до абсурда: даже казнить преступников было больше невозможно. Электрический стул обесточивался. Автоматы-пистолеты превращались в бездумные железки, тщась выполнить невыполнимый приказ.
И лишь человеческие существа стремились оторвать ближнему конечности, включая голову, с завидным упорством выясняя, какого цвета кровь у обидчиков, мошенников и любовников неверных жен.
– Шеф, и что дальше? – Тонни с виртуозностью каскадера завис над местом катастрофы.
Затрещала рация радиосигнала, но Спарк от вызова отмахнулся. Нечего было и думать посадить машину в этот кошмар. Спарк кивнул Заклину. Огромный негр заворочался в тесной кабине, добывая запрятанный от Службы техники безопасности трос.
Команда лейтенанта единодушно не доверяла автоматам, больше полагаясь на инстинкт, знания и крепкие мускулы.
Мисс Уильсон ожила, без умолку треща в диктофон, а видеокамера фиксировала всполохи догоравших строений.
Заклин прикрепил к поясу Спарка конец троса и провернул механизм отпирания дверей. Спаркслин уважительно покосился на покореженный металл – отчаянное сопротивление бортового компьютера не выдержало упорства стальных рук.
– Я б не сумел, – скупо похвалил Спарк, выглядывая в ночь. В лицо хлестнуло порывом ветра. Спарк уцепился за створки дверей, раскачался и прыгнул. Земля стремительно приближалась. Но вот свободный конец троса провис, раскачивая человека – теперь, когда трос раскручивался, движение замедлилось. Было время осмотреться. При прыжке с тросом главное – не раскроить себе череп о борт вертолета в первую секунду, но Служба техники безопасности готова из шкуры выскочить, лишь бы найти в Положении о патрулировании города любую зацепку и еще больше ограничить полицейские команды в свободе выбора средств.
Ноги Спаркслина ударились об асфальт, и Джон едва удержался, уже падая, умудрившись вывернуться. Вокруг пылающих остатков того, что было аэропортом Хэлси, суетились пожарные команды. Наземные патрульные сжимали территорию порта плотным кольцом техники и людей. Установленные на подоспевших броневиках мощные лампы слепили. В их свете лица казались призрачными. Таким же призраком Джону показался страшный обугленный предмет на носилках. У предмета было подобное с человеческим тело, но еще более диким показался вдруг открывшийся провал рта и хриплый стон, вырвавшийся из несуществующей глотки.
– Объясните, что здесь произошло? – дернул Джо пробегавшего мимо солдата. – Полиция, армия, жертва…
Тот выдернул рукав.
– Жертвы, сэр! В здании было более тридцати человек, а этот, видимо, служащий порта. Он единственный догадался нырнуть на подземный уровень, но, кажется, поздновато!
Солдат козырнул и заспешил прочь. Разбирая дымящиеся завалы, вокруг суетились фигуры в пятнисто-зеленых комбинезонах.
– Подумать только! – ветер донес Джо обрывок разговора. – Один маньяк зажарил кучу народа. А его даже не поймали!
– Да и поймают, – подхватил тот, что повыше, – отделается мягкой ледяной постелькой!
Спаркслин вытащил антенну переносной рации и, прикрывая динамик рукой, вызвал Заклина.
Тот откликнулся громоподобным ревом, словно стоял за спиной.
– Тише, – зашипел Спарк. – Слушай, и не перебивай! Я иду вниз!
– Но, шеф, вас ведь четвертуют! – запротестовал, не принижая голоса, Заклин.
Спаркслин закурил. Жадно затянулся горьковатым зельем и проговорил весь набор ругательств. Правда, экономя время, список пришлось сократить.
– Все понял, лейтенант! – отрапортовал Заклин.
Спарк огляделся. Люди в дымной мгле шевелились тенями в разброде. Механизмы и роботы суетливо наводили порядок. Никто друг к другу не присматривался и, тем более, никто не следил за лейтенантом полиции.
Ближайший люк был в двух шагах. Спарк перевязал шнурок, затянув узлом. Теперь можно было нырять в люк – оранжевый свет выдавал преступника с головой.
Спаркслин ничуть ни удивился, что поиски нарушителей ограничились лишь заслоном, через который не проползти и гусенице, лишь по поверхности. На подземных уровнях лежало вето всеобщего пренебрежения. Там, под землей, царили механизмы. Многокилометровые сети коммуникаций, туннели канализации, промышленные предприятия с ядовитыми технологическими процессами – люди давно отказались признавать все то, что мешало свободе выбора.
Техники время от времени спускались вниз. Раз в год для отправки туда Правительственной комиссией избирались добровольцы в ремонтные бригады.
Но ни один обитатель континента в здравом уме в подземелье не сунется. Как-то на подземном уровне в карстовой пещере от неизвестной инфекции погибла целая группа слушателей курсов по электронике. Их нашли через несколько часов, как только спохватились – группа прогуливала лекцию по информатике. Когда студентов подняли на поверхность, обезображенные желто-зелеными язвами тела расползлись под солнечными лучами. С тех пор на подземных уровнях для всех, у кого не было спецдопуска, лежал запрет.
Спарк свой допуск утратил после прошлогодней вылазки под землю. Но от этого план уровней из головы не выветривается.
Это была дерьмовая с самого начала затея. Саймон на скорости сплюнул в придорожную канаву и крепче вцепился в руль мотоцикла. Вдоль автострады, несущейся навстречу, мирно зеленела трава, усеянная желтыми цыплятами беспризорных цветов. Саймон Филлипс тоже рос, как дикая трава. Но был так цепок и живуч, репейником впиваясь во все и всех, что вылез наверх.
И прозвище «Феникс» Саймон впервые услышал в провинциальной больнице, еще запеленатый в бинты и с розовой пленкой вместо кожи на месте ожогов. Кое-как научившись ковылять, отправился в муниципальную библиотеку и признал, что сердобольная старушка-монахиня была права.
И уже Фениксом рванулся к побережью. В центральных тюрьмах и без мистера Саймона было не продохнуть. А связать взрыв бензоколонки с неподвижным телом обожженного негра сельской полиции в голову не пришло.
Забава Филлипса кое-чему научила: закадычные дружки, ногами и руками голосовавшие за любое проказливое приключение, с той же беспечностью бросили Саймона подыхать среди горящих луж бензина. И хотя прошло полтора месяца, злость все еще была вчерашней. А тут еще неудавшееся ограбление сельской почты!
Филлипс сравнил расстояние между ним и полицией и добавил скорость. Мотоцикл врезался между двумя встречными автомобилями и счастливо проскочил под зубовный скрежет шин по гудрону: начинались городские предместья.
– Остановитесь! Остановитесь! Остановитесь! – заезженной пластинкой ревел в сопровождении полицейских мигалок громкоговоритель!
– Фиг вам! – парировал Феникс. Полицейские сбавили темп, опасаясь врезаться в чью-нибудь кошку, благоденствующую посреди дороги.
Магистраль, раздвоившись, одним рукавом вела к городу, где Саймона поджидали, наверняка, не с рождественскими подарками, а вторым, повиляв по пустырю, упиралась в массивы аэропорта.
Филлипс свернул к стеклянному куполу аэровокзала. В голове, сбиваемые на лету толчками и подпрыгиваниями мотоцикла, дергались шальные мыслишки.
Не то, чтобы Саймон рассчитывал избавиться от погони. Но любая автогонка заключается вовсе не в том, чтобы уцелеть: после финиша – хоть потоп, хоть пожар!
– А славно бы это горело! – полюбовался Саймон на разноцветный пластик, диссонансом вкрапленный среди деревянных панелей.
Их шайка «Бедмен-2» – пятерка мальчиков на металлических мустангах, в отличие от других мелких пакостников города, специализировались на поджогах. Вначале их было всего двое: Саймон и его старший брат Филл – два плохих мальчика, не слушавших тетиных советов.
Вернее, по утрам, когда утка Сара, поднималась к ним, тяжело ухая по ступенькам слоноподобными тумбами ног с узлами подагрических вен, Саймон и Филл послушно выпивали по стакану молока и с понуро опущенными головами виновато жевали гренки с томат-пастой. И весь день «пай-мальчики» охотно исполняли мелкие поручения тетушки.
Ведь впереди был вечер.
Саймон дрожал от нетерпения, когда медлительная стрелка часов телепалась ко времени открытия кафе для тинэйджеров.
А дальше – по полной программе. Через полтора года со дня основания «Бедмена-2» в шайке было около двух десятков ребят. И стоило вечеру сунуть в город грязные лапы, «бедмены», одинаково лихие и неразличимые в полумасках, шарфах до колен и куртках с железными шипами, выгоняли из стойла мирно дремавших коней. Ночные улицы Лос-Анджелеса взрывал рев и рокот мотоциклов с нарочно снятыми глушителями. Мелкие лавочки, торгующие сигаретами и безделицами для туристов, служили им для разминки.
Дух захватывало, когда ты, заржав не хуже влюбленного мула, на полном ходу врезаешься в стеклянную витрину. А хозяева лавчонки, трясясь и охая, улепетывают через задний ход, даже не сообразив набрать вызов копов.
А ты в лихом кураже сметаешь с полок банки, пакеты, коробки. Каблуком крошишь сигаретные блоки, не забыв сунуть за пазуху пару блоков «Честера». Баночки с пивом и кокой лопаются с тошнотворным хряком, фарфоровые негритята, грубо размалеванные масляной краской, хрустят под сапогами, как человеческие зубы. В воздухе клубится облако – это кто-то вытащил со склада и вспорол мешок с мукой. Ты чихаешь и гогочешь, чувствуя себя властелином в паршивой лавке и подлом мире, который и не собирается тебя признавать.
Саймон, зазевавшись, не заметил, как какой-то отважный тип перевернул урну и спихнул железную бочку прямо под переднее колесо. Мотоцикл вздыбился мустангом. Саймон заорал и, перевернувшись в воздухе, громыхнулся спиной. Асфальтированная площадка перед входом в аэропорт оказалась чертовски жесткой. Позвоночник пронзила боль, отозвавшись в глазах светящимися золотыми мушками. Понадобилось не менее трех секунд, чтобы вскочить на ноги. Еще две Саймон, скрежеща зубами от ярости, потратил, чтобы переломать доброхоту парочку ребер.
Его верный конь с погнутым рулем и весь перекошенный валялся бесполезной железякой. Но притороченная к багажнику сумка ой как пригодится.
В воздухе душновато давило близкой грозой. Филлипс смерил взглядом расстояние от черных ползущих по полю броневиков до чистенького, словно слепленного из воздушного крема, здания вокзала. Небо четко делилось на грозу и розово-голубые разводы.
Позади подстегивал, нагоняя, вой сирены.
Отлетающие и провожающая их публика столпились поодаль от занятого приготовлениями Саймона и постанывающего супермена, очумело уставившегося на свои окровавленные пальцы. Но брезгливо не вмешивались: ведь в этом мире каждый должен заниматься собственным делом. Никакого порядка не будет, если врач начнет печь пирожки, а служащий банка – охотиться за преступником.
Саймрн Филлипс ничем не рисковал – за время ночных прогулок бедмены неплохо усвоили курс социальной психологии. Не больно поторапливаясь, Саймон открутил колпачок. Встряхнул флягу – в ней на две трети плескался высокосортный бензин. Смастерить фитиль из шнурка – и вовсе плевое дело.
Супермен с урной даже не пошевелился и лишь прикрыл глаза, когда Саймон сдернул его ботинок. Шнурок, что было редкостью в последние годы, был из настоящего хлопка. Саймон подождал, пока, зашипев фитилек займется, как следует. И швырнул флягу в вертушку дверей. Горячие брызги бензина жаркими ежиками влепились в краску и лак. Толпа отшатнулась внутрь здания. Огонь, осмелев, лизнул пластик. Дружно и с треском занялось дерево.
А система пожаротушения бездействовала. Компьютер лихорадочно сжигал блок за блоком свои электронные мозги: огонь развел человек, а компьютер не имеет права без дополнительного распоряжения вмешиваться в дела людей.
Человеческое стадо в зале заорало, заметалось пестрой толпой. Голоса слились с треском пожираемого огнем дерева и шипением пластика. Люди, еще несколько минут разделенные собственным высокомерием, отхлынули от стены огня, вставшей перед выходом. Среди мечущейся толпы бестолково торчал сухой жердью администратор и хлопал ресницами.
Саймон Филлипс с улицы еще немного насладился зрелищем, оскалив зубы. Огонь всегда очаровывал его, еще с давних вечеров детства, когда была жива мать. Она сидела в своем любимом кресле с продавленным сидением, а Саймон и Филл прижимались к теплому маминому боку и смотрели, как в очаге вспыхивают и стреляют звездочками сосновые поленья.
От жара жабьими глазами лопались стекла. Огонь пробежался по стенам. Разлился по крыше. Крики внутри здания утонули в реке разбушевавшегося огня. Пламя пробежалось по карнизу, поколебалось и шагнуло на соседнюю крышу.
Занялись ангары. Легкие покрытия сжимались, морщились воздушными шарами. Огонь в секунду заглатывал трепещущий брезент, оставляя обугленные стальные каркасы, словно скелеты доисторических животных.
Самолеты внутри ангаров сопротивлялись огню дольше. Но цивилизация, в собственном самоупоении отказалась от тяжелых и громоздких летающих аппаратов – легкие материалы плавились воском и растекались пылающей лужей полимеров.
Океан огня разрастался. С грохотом, клубясь то ли гарью, то ли крошащейся арматурой, рушатся строения. Взрывная волна от взорвавшихся где-то баллонов с газом отшвырнула Феникса, ударив о чей-то припаркованный к тротуару автомобиль.
Впрочем, не тротуара: разлитое горючее изменило ландшафт. Огненные реки текут, собираясь в моря. Ручейки пламени проедают асфальт до песка.
Внезапно в звуке упавшей опоры Саймону почудился звук лопнувшего воздушного шара.
С таким же всхлипом опрокинулся навзничь Филл. Саймон скрежетал зубами, бездумно щурясь на огненные потоки.
Тот вечер не предвещал ничего необычного. Небольшой погром, гонка с рокотом и другими шумовыми эффектами по предместью, девочки. Можно и одну на двоих-троих.
Кто мог подумать, что тот ханурик, тот болотный сухарь в допотопных очках станет стрелять?!
Бедмены только-только разложили небольшой костер на ковре гостиной, как трясущийся очкарик возник на пороге. Обеими руками он сжимал дробовик.
Бедмены расхохотались: забавно любоваться, как кому-то в этом мире есть дело до собственного имущества.
Филл опередил остальных, протягивая мужичонке с ружьем указательный палец:
– У, ты, грозный наш!
И звук-то выстрела был негромким. Так, хлопок детской игрушки. Филл остановился. Удивленно оглянулся. И рухнул на треклятый ковер, давясь розовыми пузырями.
А Саймон только и мог, что стоять на коленях и, придерживая голову брата, тихонько скулить. Мир, размытый слезами, туманился и качался.
В день гибели Филла Саймон плакал первый и последний раз в жизни. Он даже особо не страдал, быстро заменив Филла в отчаянных проказах бедменов.
Но постоянно мешало чувство, что чего-то не хватает. Вот, словно тебе отрезали руку, а она все болит.
И Саймон со все растущей жестокостью, громил этот дерьмовый мир, жалея, что нет про запас атомной бомбы.
Бездумная скорость шоссе, жалобные вскрики подвернувшихся под горячую руку обывателей, развевающиеся одежды на манекенах в магазинах готового платья – Саймон с изощренным расчетом изыскивал все новые развлечения для своей компании. Отрезанная рука на время забывалась.
Но больше всего Феникс любил огонь: уничтожающий все и очищающий. Саймон не верил ни в бога, ни в дьявола. Но яркое пламя, веселящее, как добрая выпивка, рождала смутные воспоминания и суеверные мыслишки о Страшном суде, где высочайшая ревизия скрупулезно что-то проверит и вынесет вердикт.
С воем сирен к аэропорту неслись полиция, пожарные, скорая помощь. Саймон хмыкнул: для тех, запертых пламенем, Судный день уже наступил.
Когда ангары, склады, дремавшие на взлетной полосе самолеты, синтетическая трава и настоящие деревья превратились в море огня, Саймон, прикрывая лицо от пышущего жара и отступая, пробормотал:
– А вот теперь самое время рвать когти!
Люк, ведущий на нижние уровни, поддался неожиданно легко. Крышка выскользнула из пазов и с легким стуком откинулась. Саймон едва успел отскочить, спасая ступни.
Вниз вели шаткие алюминиевые ступеньки. Феникс ступил на первую. Тотчас шахта осветилась мягким оранжевым светом и включился кондиционер.
Но задвинуть крышку, пока человеческое существо находилось на подземном уровне, было невозможно.
Филлипс нырнул в апельсиновый сироп и замер, скрючившись. Судя по всему, нашелся-таки нормальный, вызвавший команду пожарных. Сирены, перекликаясь, пронзали воздух воющим свистом. Шипели, распрямляясь сжатой пружиной, шланги для воды. На откинутую крышку в этом аду никто не обратил внимания. Саймон облизал губы. Страх, как и жажда испытать страх, одинаково противны по вкусу. Губы и десны обметала липкая корочка слизи. Саймон чертыхнулся и двинулся по бесконечному туннелю с врезанными в стены раздвигающимися дверьми.
Город, вольготно раскинувшийся на поверхности на подземных уровнях теснился уходящими вниз этажами.
В байки о спятивших роботах и чудовищах Филлипс не верил. Скорее угнетала толща земли над головой. Но Саймон упорно спускался по плавно уходящему вглубь тоннелю, зарываясь, как крот, в полумрак пыльных помещений.
Судя по звукам и запахам, невдалеке проходила линия кондитерских изделий.
Саймон сглотнул и двинулся на запах ванили и жареных орехов. После ночных приключений, Саймону жадно хотелось есть. Сейчас мучительные голодные спазмы буквально выворачивали желудок и подгоняли в пути. Филлипс ускорил шаги. Гулкое эхо зачастило следом. Феникс побежал. Эхо, не совпадая в ритме, настигало. Он затаился, оглядываясь, в поисках укрытия. Длинный коридор, смутно освещенный и густо припудренный пылью, бесконечно тянулся вперед.
Позади, осторожничая, догоняли чьи-то торопливые шаги. Еще поворот туннеля – преследователь нос к носу столкнется с Саймоном. В привидения Саймон не верил. Из ботинка он извлек длинный стальной кинжал, попробовал пальцем острие и приготовился.
Не все животные так разборчивы, как сказочные драконы. Зверей колошматили почем зря. На них охотились ради еды, шкур, удовольствия. Животных, если в них человеку не было крайней, сиюминутной нужды, травили химикалиями и пестицидами. Города и фермы, промышленность и сельское хозяйство клоаками потеснили леса до размеров маленьких пятачков национальных парков.
Но животные, вступив с человеком в борьбу за сферы обитания, не проиграли, лишь отступив и видоизменившись.
Былые травоядные отрастили клыки и когти. Хищники щеголяли в колючих шкурах: в минуту опасности ворсинки превращались в ядовитые пики и дротики. Янтарной слезинки на конце иглы было достаточно для долгой и мучительной агонии.
Однако подземные уровни представляли собой угрозу не из-за переселившихся вниз зверей. Куда опаснее то незримое, с чем столкнешься. Даже буйное воображение не могло нарисовать всех тех тварей, бактерий, биосимбионтов, с которыми сталкивался Спаркслин в свои прошлые вылазки.
Джо, спустившись, снял автоматическое освещение, переключив тумблер на щите на ручное управление. Крышка люка, скрежеща, как старая жестяная миска, въехала в пазы.
Теперь при всем желании никто, кроме его команды, не додумается, где шляется лейтенант Спарки.
Джо совсем не улыбалась перспектива мягкого общественного порицания плюс ледяное купание для мерзавца. Он твердо знал: на этот раз мальчик не отделается вывихом или, на худой конец, заменой пары ребер.
Спаркслину было плевать на треп, есть ли у отдельной личности право карать другую личность. Спарки скрипел зубами, представляя предсмертные крики жертв, молоденьких матерей, в панике прижимающих к себе детей. И глупо радостные глаза младенцев, с любопытством тянущих лапки к веселому пламени. А огонь охотно вступает в игру, тянется лисьими языками и уже лижет хрупкие тела. Кожа горит, распространяя смрад. В секунду скручиваются волосы, лопаются от жары глазные яблоки. Тошнотворный запах печеного мяса смешивается с гарью и дымом.
А двуногая сволочь, защищенная безопасностью и безнаказанностью, смеется, разевая огромную пасть так, что чернеют гнилые дупла в коренных зубах.
Ярость не мешала Джону Спаркслину вслушиваться в далекие звуки. Вот ухо насторожилось, как у цепного пса – Джо в равномерном гуле автоматов и писке снующих по туннелю крысиных полчищ различил присутствие чужака. Неуверенные шаги, тычущиеся в круговой линии переходников, выдавали новичка; среди подземелий ты быстро учишься разбираться в лабиринте – либо погибаешь без особых затей.
В туннеле было тепло от работающих моторов и сухо. Джон пробирался вдоль канала, который в былые времена служил для слива сточных вод. Теперь бетонный желоб, усеянный мусором и дохлыми крысами, распространял еле уловимое зловоние. Джо примерился: не проскочить. Значит, преступник двинулся по правому ответвлению туннеля.
Джо натянул перчатки. Попытался выйти на связь с Заклином, но, чертыхнувшись, отключил рацию.
Можно было понадеяться на удачу: вдруг техник службы сменился, или именно в эту минуту захочет в туалет. Но посторонний вызов с нижних уровней, как пить дать, запеленгует заботливый компьютер.
Впереди показался треугольник переходника.
Тускло блестящий металл, украшенный литыми завитушками и виноградными гроздьями, отливал в сумеречном свете синевой.
– Открыть переходник! – приказал Спаркслин.
Дверь даже не шелохнулась. Джо подергал засов: дверь открывалась допотопным способом. Нужно было поднатужиться, чтобы выдвинуть плотно вжатый в зажимы засов. Спарк из спортивного интереса навалился на многотонную сталь – дверь поддалась.
Спаркслин протиснулся в щель, бившую в лицо ярко-оранжевым светом, и на мгновение забылся.
Перед ним, сколько хватало глаз, простирался персиковый сад. Искусственное солнце, грубо намалеванное на небосводе, не разрушало иллюзию весеннего утра.
– За каким чертом?! – присвистнул Джо, ступая на упругий ковер травы под ногами.
И трава, и деревья и хрупкая прозрачность опадающих лепестков – большей нелепицы, чем райские сады под землей, невозможно себе представить!
В ветвях мелькнула радугой длиннохвостая птица. Уселась, косясь на Джо карим глазом. Деловито расчесала клювом перышки.
Джо закрыл дверь, плотно вдавил засов: видение вызвало у лейтенанта смутную тоску. Так бывает: читаешь в детстве взятую на одну ночь книгу, прячешься под простыней, глотая страницы. И долгие годы тоскуешь о встрече. И вот ты уже солидный, преуспевающий, многоуважаемый, а в лавке букиниста пестрой пичугой мелькнула книжка из детства. Трясущейся рукой хватаешь тоненький корешок, листаешь, едва успев уплатить. И обиженно оглядываешься на тихую старушку-продавщицу: оказывается, всю жизнь ты тосковал о наивной безделице.
Джон Спаркслин стряхнул наваждение: не его дело, кому и зачем пришло в голову устроить мистерию в катокомбах.
Легкость, похожая на опьянение, ушла. Спаркслин собрался в комок, превратившись в охотника. Дичь была уже совсем рядом.
Гигантская улла потянула ноздрями воздух: пахло съедобным. Улла напружинилась, двинув на метр червеобразное тело. Больше всего улла походила на старый водопроводный шланг для поливки газонов, если бы не зубастая пасть, усеянная мириадами острых иголок. Обычно уллы довольствовались мелкими грызунами, которыми кишмя кишели продовольственные склады города. Но однообразие утомляло. Улла свернулась пружиной и выстрелила сама собой, придвинувшись к съедобному еще на несколько метров.
На бурый резиновый шланг, покрытый грязными разводами, затаившийся Саймон Феникс внимания не обратил.
Преследователь, на минуту помедлив, вернулся на след Саймона, с безукоризненной точностью повторяя повороты и зигзаги преследуемого.
Феникс поежился: об обитателях подземелий немало трепались пьяными вечерами. Рассказывали, что в подземелье обитали мнимоны – материальные галлюцинации. Ткнешь рукой – и ладонь минует пустое пространство, а лишь повернешься, мнимой хватает тебя за волосы и, тихонько скуля, просит какой-то философский камень. Отделить правду от басен было не просто, да Саймон никогда всерьез и не воспринимал опасностей, к которым нечего совать лапы, если боишься, что откусят.
Холодноватый сквознячок, однако, морозил кожу. Саймон огляделся в поисках оружия. Вырвал рычаг странного устройства, тот поддался неожиданно легко. Саймон взвесил в руке металлическую дубину: человек или мнимон – черепушка расколется, как гнилой орешек.
И в этот момент улла прыгнула.
Саймон сдавленно крикнул. Что-то холодное и скользкое обвилось вокруг шеи. Филлипс попытался оторвать тварь, но тиски стали крепче. Тварь, вцепившись зубами в кожу, виток за витком обматывала жертву, словно резиновым жгутом. Через мгновение лишь черный хвост, усеянный шипами, свисал на грудь Саймона. Парень попытался сорвать жуткий шарф. В глазах темнело и уже плясали ярко желтые круги. Легкие разрывались, стремясь ухватить хоть глоток воздуха. Саймон уцепился за хвост твари и потянул изо всех сил, чуть не придушив сам себя.
Улла не чувствовала ни боли, ни жалости к жертве – животное хотело есть, но съедобный оказался слишком силен и огромен. Улла отпустила завтрак и тихо соскользнула на пол. Черная змейка тут же исчезла.
Саймон, жадно хватая воздух, отдышался. На шее вспухал волдырь, величиной с голубиное яйцо. Филлипс нажал – брызнула зеленоватая жидкость. Только теперь по-настоящему стало страшно.
Яд уллы медленно впитывался, заражая кровь. Перед глазами зашевелился, распыляясь туманом, тропический лес. Странные извивающиеся растения изгибались в таинственном танце, нашептывая слова на чужом языке. Призыв там-тама из глубины леса призвал Саймона Непобежденного на варварский пир. Саймон двинул вперед. Там, за шевелящейся стеной, его соплеменники у костра плясали ритуальный танец. А в центр круга был вбит кол, к которому привязан тот, кому даровано быть принесенным в жертву богу охоты. Саймон Непобедимый тихо раздвинул ветви. Голые черные тела блестели при свете луны. Гортанными голосами разносились людские выкрики. Костер лизнул древесину кола. Юркий огонек скользнул вверх, подбираясь к босым пяткам. Пленник закричал, в последний раз вскинув голову. Саймон Непобедимый отшатнулся – на него глядело собственное лицо, искаженное болью и предсмертным ужасом.
Саймон заорал так, что мышастый народец подземелья ринулся прочь. А лезвие кинжала раз за разом вонзалось в уже загнивающую плоть.
Саймон Филлипс пришел в себя от того, что что-то жаркое и липкое стекало с шеи и струились по телу. Саймон тронул рану и застонал. Даже в беспамятстве инстинкт выживания заставил Филлипса спасать свою жизнь, вырезав поврежденную ядом плоть. Бог миловал, – укус твари не задел артерий, но от потери крови немного шатало.
Саймон снял майку и импровизированным бинтом замотал рану.
Улла из ущелья зорко следила за съедобным: яд делал жертву безвольной и тихой. Летучие мыши, дикие коты, крысы сами шли на неслышную песню уллы. Так было всегда. Но в этот раз вкусный попался какой-то дефективный. Вначале, как ему и положено, он пошел к улле, протягивая руки, а потом начал пожирать сам себя блестящим зубом, растущим из туловища. Улла недовольно заурчала и уползла в гнездо.
Спаркслин замер на полушаге. Судя по бычьему реву, придурок сунулся к одному из обитателей. Местная фауна не была драчлива и редко жаждала крови. У Джо был даже знакомый дракоша, который приползал на свист и на задних лапах выпрашивал кусочек сахара. А за шоколадку готов был ползти за Спарком, круша стены и продавливая потолочные перекрытия. Дракошку всегда и везде сопровождали два робота, послушно ремонтируя последствия погрома, который учинял их подчиненный.
Но встречались на подземных уровнях субъекты с отвратительным характером. Спаркслин был уверен, что одно чудище выбралось прямиком из ада. Существо, которое лишь с натяжкой можно было принять за выдумку природы, состояло из клыков, зубов, когтей и шипов, а основной чертой характера его была неукротимая ярость. Когда поблизости не было ничего, во что можно впиться и рвать на куски, тварь грызла и кусала сама себя, рыча то ли от боли, то ли от злости. Вряд ли земные биологи как-нибудь видали это чудище – ни в одном справочнике уцелевшей земной фауны не было и упоминания о черте, рядом с которым настоящий дьявол выглядел бы херувимчиком с рождественской открытки. Единственным спасением от этого кошмара был промах создателя – у твари было три змееподобных башки с крохотными и хитрыми подслеповатыми глазками.
Спаркслин спасся только потому, что дернул за одну из бородавок, усеивающих морды твари. Головы тут же перессорились между собой, вопя и клацая зубами. Когда выяснилось, что соседка ни при чем, обидчик уже успел улетучиться.
Повторять эксперимент Спарки не рисковал, обходя стороной район обитания страхолюдины. И даже сейчас при воспоминании о чудище Спарк передернулся брезгливой дрожью.
Туннель вел в цех кондитерских изделий: Спаркслин, как ни упрашивала малышка Элли, никогда не покупал ей на улице леденцы и трубочки с воздушным кремом.
И детские кафе приказал Диане обходить стороной, умалчивая, правда, о причине такой явной нелюбви к сладостям, изготовленным на автоматических подземных линиях. Лишь заглянув к кондитеру на кухню и не обнаружив черного зева подъемника лифта, Спарки угощал семью мороженым и пирогом с малиной.
Кондитерские-автоматы были любимым местом огромных красных муравьев. Спаркслина чуть не вырвало, когда он узрел юбилейный торт, облепленный кроваво-бурой копошащейся массой. Перед подачей на поверхность роботы бездумно сдували насекомых и плескали кремом на поврежденные места. Это вам даже не муха в супе!
Спарки едва успел подпрыгнуть и ухватиться за выступ в стене. Мимо него серым клыкастым потоком неслась стая крыс.
Парализатор превратил шевелящуюся реку в замерзший ручей, и Джо, оскальзываясь на шелковистых спинках животных, двинулся туда, где, теперь уже, вне сомнений, валялись обглоданные косточки преступника.
Из-за поворота шибануло ядовитым запахом: поблизости проползала улла. Змейка была тварью безвредной, но шкура, покрытая желеобразной слизью, вызывала тошноту.
Спарки выглянул за поворот туннеля, зажимая нос. И инстинктивно отпрянул. Кажется, негр в униформе бедменов заметил движение. Рядом со Спарки ткнулся в стену и упал клинок кинжала.
– А нервишки у парня ни к черту! – процедил Джо, взяв скорчившуюся на полу фигуру в прицел парализатора.
Помедлил, выбирая уязвимую точку. Парализаторы патрульных были рассчитаны на временное воздействие на нервные узлы. Спарки был полон решимости превратить мерзавца в пожизненного инвалида, если тому удастся выжить или, что было равнозначно, его найдут в переплетениях туннелей. На уровнях царила полнейшая тишина, но не ласковая, как бывает в детской, а тишина жесткая, насторожившаяся, готовая взорваться криками ужаса или боли.
Прислонившись к холодной стене, Спарки пытался влезть в шкуру этого подонка, из прихоти или забавы отнявшего жизни людей.
Это было непостижимо до дурноты. Спарки боролся с желанием голыми руками задушить эту мразь. На секунду прикрыл веки. Чужая кровь лейтенанта не пугала – не верилось, что у этого человека она может быть такой же, как у прочих людей. Невозможно вообразить, что у него были мать и отец, и девочка, которая нравилась, тоже была.
Совесть – понятие, которое придумали люди или совесть – это и есть то, что отличает человека от зверя.
Спарки решился. И в ту же секунду покатился по наклонному пластику, ведущему вниз. Спарки лишь сделал первый шаг к битве, а его враг, улучив момент, без сомнений и колебаний набросился на Джо из-за угла.
Одним яростным клубком, избивая и пиная друг друга, они быстро падали на нижние уровни.
Джо попытался оторвать черные пальцы, вцепившиеся в отворот его куртки. Вывернулся. Ударил в челюсть, но, из-за неудобного положения, размах не удался, и стальной кулак Спарка лишь мазнул противника по подбородку. Мерзавец, надо признать, умел драться и даже, пожалуй, превосходил Спарки по части некоторых приемов. Вот он, отпустив лейтенанта, кувырком перекатился через противника и вскочил на ноги.
Спарки едва успел уклониться от летящего в висок тяжелого ботинка. Противник оказался сзади, перелетев в двойном кульбите.
– Ах ты, эквилибрист чертов! – разозлился Спарки по-настоящему.
Негр попытался повторить прием. Но Джо был готов. Он перехватил ноги противника в воздухе и выворачивал ступню до тех пор, пока легкий хруст кости не слился с воплем противника.
Бросить на землю, перевернуть и скрутить руки за спиной ремнем – на это потребовалось время, достаточное для одной затяжки.
Спарки выдохнул воздух: в стремительности поединка, оказывается, он все время сдерживал дыхание.
Но тут Джона Спаркслина поразила другая мысль: перед ним валялся стонущий сверток со сломанной лодыжкой. Лоб пострадавшего усеивали мелкие капельки пота. А прокушенная губа доказывала, что негр, хотя явно страдал, пощады не запросит.
В воображении Спарки ясно рисовал себе, как будет убивать недочеловека, как будет уничтожать эту мразь, которой следовало подохнуть в материнском чреве.
А вы пробовали поднести дуло парализатора к беспомощному телу и нажать курок? То-то же!
Спарки зло пнул негра носком ботинка:
– Ну, ты, задница! Вставай!
Тот готов был подчиниться. Попытался привстать. Нечаянно ступил на покалеченную ногу и с глухим стоном рухнул на бок, поджимая к животу колени.
Спаркслин поскреб затылок, сплюнул на пыльный пол и перекинул тело врага через плечо.
– Хороша лошадка?! – зло хлопнул тощие ягодицы и приказал:
– Хватайся за шею, мерзавец!
Вершителя судеб из Спаркслина не вышло. Была мысль шваркнуть обмякшее тело – негр потерял сознание – о бетонную стену, но как он сможет этими же руками взять и подбросить, и поймать, и расцеловать розовенькую Элли. Как он сумеет прикоснуться к Диане, чувствуя на пальцах комочки человеческого мозга и кровь?
– Нет уж, – бормотал Спарки, таща неудобный груз: негр, то и дело, сползал, – пусть каждый занимается своим делом! А то, если врач начнет печь лепешки…
Ирония судьбы: Спарки почти точь-в-точь был гражданином города и послушным учеником средств массовой информации.
Как часто бывает, что мы, горящие праведным гневом, нетерпимые ко злу и насилию, становимся жертвами собственных фантазий. И эта подлая мысль: славу Богу, никто не знает, какой я в мечтаниях супермен.
Чем запутанней становился лабиринт, тем все больше Джо злился на самого себя и на свое неуемное удальство. Ведь мог, мог он просто сообщить о районе, куда примерно может попасть новичок, оказавшийся на подземных уровнях. Нет, Спарки не ждал, что его за ухарство погладят по голове. Вернее, он действовал под взрывом эмоций, подогретых жаром пожарища и запахом горелого человеческого мяса.
Но всегда, как ни крути, во все времена были и будут маньяки, то сносящие до основания города, то обливающие себя бензином на городской площади. Те, что потрусливей, будут угонять самолеты или красть девятилетних девочек.
Дело Спарки – спокойствие горожан, а на всех маньяков патрульных не хватит!
Когда перед Спаркслином появилась табличка восьмого уровня, он опустил негра на землю и утер лоб. Становилось жарко. Шансов, что он отсюда выберется, становилось все меньше и меньше. Спарки отвинтил колпачок фляги с водой и влил пару капель жидкости в плотно сжатые губы все еще находящегося в беспамятстве негра. Тот зашевелился, попробовал поднять тяжелые веки.
– Кажется, – подытожил прогулку по окрестностям Спарки, – нам обоим будет и узилище, и, заодно, гробница!
Сомнений не оставалось: Спарки заблудился.
– Валяйся, валяйся! – Спарк махнул парню, пытавшемуся приподняться, левой рукой.
Правой он пытался ухватить юркую рыбешку с вуалеобразным хвостом. Водоем пресной воды, образовавшийся в каменной миске, желтел мелким песком дна. Стайки пронырливых рыб, беспорядочно мелькавшие в прозрачной воде, были бестолковы, но стремительны.
Чахлая растительность, неведомо как проклюнувшая в искусственном освещении, окружала озерцо редкой блекло-зеленой каймой.
Спаркслин в очередной раз промазал, лишь скользнув пальцами по чешуйчатому телу рыбешки. Сколько времени прошло, как он свалился со своей ношей, еле втиснувшись в расселину. Плато с озерцом и узким входом приглянулось внешней безопасностью. И опять-таки Спарки, перед тем, как провалиться в сон, успел удивиться: на кой черт эта театральная площадка с натуральными декорациями?
– На случай ядерной войны? – пробормотал Спарки, засыпая.
Спал Спарки чутко, как рысь. И тут же вскочил, как только шевельнулись звуки далекого эха. Видимо, кое-кто из подземных обитателей был приглашен к соседу на обед.
Нога негра вспухла, покрываясь мелкой сыпью. Сыпь уже ползла по голени, растекаясь разводами. Кожа под пальцами продавливалась вмятинами. Из стволов кустарника Джо смастерил неуклюжую шину, вместо гипса, покрыв лодыжку листьями и замазав глиной.
Теперь нога распухла еще больше, мучила болью. Спарки скормил парню весь запас антибиотиков из аптечки патрульных. Но нигде и слыхом не слышно было роботов-санитаров, способных не только поднять на ноги труп, но и собрать человека по кусочкам. Спарки припомнил все, что знал о гангрене. Рисунок из школьной анатомии представлял багрово-красное месиво с отваливающимися пальцами.
Кажется, бедмену заражение крови пока не грозило.
Машинально Спарки проглотил витаминную таблетку – теперь энергии должно было хватить на сутки-трое. Заставил съесть голубенькую капсулу негра. Тот посматривал на Спарки с опаской, но помалкивал.
– Слушай, – от безделья хотелось хоть с кем-нибудь поговорить, – зачем тебе и твоим, ну, я имею ввиду всех этих плохих ребят, это нужно?
– А ты ведь сам знаешь, – помедлив, парировал тот. – Вся ваша дребедень с вертушками, правопорядком и прочая чушь – тот же кайф, когда хочешь разрядиться!
– Ты соображаешь, что несешь?! – возмутился Спарки.
– Я-то соображаю! Я видел твои глаза, когда ты дорвался до моей ноги. Белые-белые, со зрачками уставившимися в пустоту! Скажи, что ты там видел?
Спаркслин промолчал.
– Вот видишь, – уличил парень, пытаясь устроить поудобнее неподвижную ногу, – ты тоже хочешь быть самим собой!
– У меня дочь, жена, работа, наконец! – взорвался Спарк.
– Не плети! Вся жизнь – кусок дерьма. И все различие, что часть людей это знает, часть – догадывается. А остальные добровольно дают запудривать себе мозги!
– И ты, конечно, из тех, кто знает? – Джон кипел, но сдерживался: не хватало еще сорваться перед этим ублюдком.
– Нет, – парень задумчиво качнул головой, дотянулся до близкой травинки и прикусил стебель. Сок оказался горький, парень поморщился и сплюнул. – Я – из тех, кто догадывается! – и глянул в упор на лейтенанта. – Нет, ты скажи: почему они, ну все, кому наши ребята делали бум – не сопротивлялись?… А овечьи стада издревле кормили волчьи стаи…
– Но волков очень часто загоняли в флажки, – перешел на аналогии и Джон, – об этом ты помнишь?
– Я-то все помню, – протянул ни к месту парень и отвернулся.
То ли не хотел говорить, то ли уснул.
И вдруг приподнял всклокоченную голову:
– Но учти: я бы тебя не тащил! – и умолк окончательно.
Спаркслин, опустив руку в воду, загребал холодные струи. Пальцы непроизвольно ухватились за венчик кувшинки, покачивающейся на зеленом глянцевом сердечке. Джон дернул. Озерцо пошло волнами. В центре забурлил водоворот. Воронка, все разрастаясь, захватывала все новые и новые стайки взбесившихся рыбешек. Спарки, открыв рот, смотрел, как на месте водоема образовалась гладкая поверхность, окрашенная под морское дно. В проеме откинувшегося люка показалась чья-то голова, потом плечи. Когда пришелец высунулся по пояс, Спаркслин услышал:
– Вы арестованы, лейтенант Спаркслин! И предстанете перед Комиссией по наказаниям!
– Черт, – не выдержал Спарки и резко обернулся: лежа на траве синтета, беспомощный и неподвижный, хохотал негр.
И только, когда тот же тип в форме государственной службы продекламировал:
– Вы также арестованы, мистер Филлипс. И предстанете перед Комиссией по наказаниям, – только тут до Спарки дошел весь черный юмор.
На их убежище госслужбу вывело то безумное включение рации, а прочесать пеленг-локатором подземные уровни – дело времени, и только. – Ну, что, лейтенант, – хмыкнул Филлипс, когда его на носилках проносили мимо закованного в наручники Спаркслина. – Теперь вы знаете тех, кто все знает!
Спарку дискуссию закончить не дали, подтолкнув к выходу на поверхность дулом автомата-парализатора.
Прошла неделя. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы Филлипсу залечили его ногу, а Спаркслин успел многое пересмотреть в своей жизни.
Громоздкое здание, по мысли архитектора – величественное, в лучах заходящего солнца, казалось шляпкой трухлявого гриба. Но сегодня Спаркслину все казалось пресным на вкус. Он смерил расстояние от земли до неба: Боженька, если он и существовал, был равнодушен и спокоен, как и полагается божествам.
Спарки трусил. Конвой, состоявший из мальчишек-новобранцев, следовал в отдалении, не опуская парализаторов. Мальчишки, блестя глазами, возбужденно пялились на государственного преступника и легендарного везунчика лейтенанта Спарки.
– Гляди веселей! – скомандовал Спарк, поднимаясь по чисто выметенным ступенькам.
Видимо, от уборщицы до председателя Комиссии по преступлениям, все служители храма Фемиды полагали, что закон – дело, не терпящее грязи.
Ковровая дорожка, имитирующая шахматную доску, ткнулась в тяжелую резную дверь мореного дуба.
Спаркслин даже ожидал, что сейчас раздастся гром фанфар и сама Мисс-с-завязанными-глазами предложит кое-что взвесить в многогрешной жизни лейтенанта.
Закон предстал перед Спарком в виде трех инженеров-электронщиков, копошащихся у безглазой машины компьютера-анализатора.
Центр зала – приподнятый над полом подиум – украшало единственное на все помещение кресло.
Спарки промаршировал через зал и погрузился в мягкое сиденье. Тотчас стальные зажимы мягко, но навязчиво пригвоздили Спарклина, металлическая перевязь шла через грудь и что-то давило в спину. Зато наручники, как по команде, щелкнули и живо поползли прочь, изгибаясь гусеницами.
Инженеры закончили ввод программы. Компьютер загудел, как показалось Спарки, неодобрительно. И тут же из металлической пасти поползла лента распечатки.
Джон Спаркслин до сих пор не верил, что выдумки о средневековой Инквизиции имеют реальную подоплеку.
За нарушение законов социума и чуть ли не государственную измену компьютер приговорил Спаркслина к шестидесяти годам содержания в криогенной ванне.
В тот же день, только от компьютера попроще, Саймон Филлипс услышал, что он выйдет на свободу ровно через сорок лет.
Трудно сказать, было это снисхождением или, наоборот, дополнительным наказанием преступникам, но по закону им разрешалось несколько дней перед погружением в криогенную ванну провести на свободе. Правда, свобода эта была довольно относительной, поскольку рядом с преступником всегда и везде, словно тень, находился конвоир.
Лейтенанту Спаркслину повезло. К нему приставили восемнадцатилетнего мальчишку и с ним, считал лейтенант, в случае чего легче будет договориться.
Прежде, чем выпустить Джона из здания суда, ему дали огромный список, чего он не должен делать, куда не ходить и что с ним будет, если он ослушается. Каждое нарушение влекло за собой дополнительно несколько лет заточения в криогенной ванне.
– Ладно, – пробурчал Спаркслин и собрался сунуть книженцию в карман, – как-нибудь дома на диване полистаю ваше творение, чертовы умники.
Но верзила в черном, как у монаха, костюме отрицательно покачал головой:
– Нет, с инструкцией необходимо ознакомиться здесь.
– Да какая разница! – возмутился Спаркслин. – Мне же будет хуже, если нарушу ваши заповеди. И потом, я и так имею о них кое-какое представление. На худой конец, в случае чего, мне поможет ваш конвоир.
– Еще раз повторяю, с инструкцией необходимо ознакомиться здесь. Таков закон, – словно робот, заладил верзила, переминаясь с ноги на ногу.
Казалось, еще несколько секунд, и его штаны можно будет выжимать.
– Черт с вами, – согласился Джон и опустился на небольшой, прибитый к полу стул.
Инструкция гласила, что ему нельзя выходить или выезжать за пределы города, можно посетить ресторан или бар, однако категорически запрещается употреблять алкогольные напитки. За нарушение первого пункта ему грозило дополнительное заключение на двадцать лет, за нарушение второго – заключение на пять лет. Однако, если при этом он затеет или ввяжется в какую-нибудь драку, то дополнительное заключение достигало двадцати лет. Категорически запрещалось спорить с конвоиром, за это можно было запросто схлопотать еще пять лет. А вот применение силы в отношении своего конвоира каралось лишением свободы на целых тридцать лет.
Дальше шли пункты, которые в любом другом случае вызвали бы у Спаркслина улыбку и подозрение, что их придумывал какой-то сумасшедший. Но сейчас они вызывали у него только раздражение. Оказывается, при переходе улицы на красный свет ему грозило дополнительное погружение в криогенную ванну на один год. И это при том, что обыкновенный нарушитель в таких случаях отделывался или небольшим штрафом, или просто устным замечанием полицейского. Спаркслину запрещалось сорить в общественных местах, ругаться, ездить «зайцем» в общественном транспорте и еще черт знает сколько всего.
– Но ведь этого в инструкциях раньше не было! – подскочил на стуле Джон.
– Да, – спокойно согласился верзила, еще быстрее переминаясь с ноги на ногу, – это новые инструкции, только что утвержденные Верховным Судом.
– Черт, вы хотите меня сделать безгрешнее младенца! – закричал Спаркслин.
Казалось, лейтенант совершенно забыл, что он является преступником и что его ожидает многолетнее содержание в криогенной ванне. Он разволновался, как ребенок, которому дали лизнуть необычайно вкусную конфетку, а затем ее положили высоко на шкаф, и теперь он может только вспоминать о ней.
– Пожалуйста, у вас есть полное право отказаться от отсрочки, которую вам сегодня предоставили, – невозмутимо сказал верзила. – Но для этого вам необходимо написать заявление.
Казалось, верзила все время только и ждал этого момента и уже готов был броситься в свой кабинет за бумагой и ручкой.
– Только и всего? – словно удивился Спаркслин, но в глазах его застыла насмешка.
– Да, только и всего, – с готовностью ответил верзила. Если бы в Лос-Анджелесе проводился конкурс на самое глупое выражение лица, верзила, сержант Джеймс Броуди, не напрягаясь, мог бы каждый раз выигрывать главный приз.
– Скажи ты, как все у вас просто. Никакой тебе лишней бюрократии. А я думал, мне придется сдавать анализы крови и мочи.
– Зачем? – не понял сержант.
– Ну, чтобы отказаться от отсрочки.
Джеймс Броуди непонимающе захлопал глазами и на мгновенье даже перестал переминаться с ноги на ногу.
– Ладно, старик, я пошутил. А тебе, наверное, все же немного завидно, а?
– Почему?
– Ну, как же, проснусь я лет через шестьдесят, а если буду хорошо вести себя в ванне, так может и раньше. Так вот, проснусь я, а в твоей могиле уже червяки кости облизывают.
– Это мы еще посмотрим… – неопределенно пробурчал сержант, явно озадаченный последними словами Джона.
– Ну, кто посмотрит, а кому, может, и не придется, всякое случается.
– Так вы будете писать заявление? – разозлился сержант Броуди.
– Нет, я передумал, – махнул рукой Спаркслин и поднялся со стула.
– Тогда распишитесь, что вы ознакомились с инструкцией.
– Но я могу забрать ее с собой?
– Да, конечно.
– С ума можно сойти, – пробормотал Джон.
Молодой парень, конвоир Спаркслина, который все это время молча наблюдал за разговором, оторвался от стены, готовый приступить к своим обязанностям.
Броуди достал из кармана узкий железный браслет и подошел к Джону.
– Напоминаю, – сказал он, надевая браслет, словно часы, на руку заключенного, – с помощью этого передатчика мы будем контролировать каждый ваш шаг, где бы вы ни находились. И не пытайтесь его снять или разбить. Малейшее его повреждение сразу же будет замечено в контрольной лаборатории. Кроме того, все ваше тело будет сразу же парализовано. Передатчик защелкнулся на руке Спаркслина, и маленький ключ, точнее, маленькая золотая пластинка, с помощью которой передатчик закреплялся на руке, исчезла в кармане сержанта.
Спаркслин помотал рукой, словно проверяя, хорошо ли держится этот чертов браслет, и вздохнул.
– А как насчет надежности? Вдруг он сам по себе отключиться? Что же мне тогда – валяться парализованным до вашего прибытия?
– Надежность мы вам гарантируем.
– Ну, а если я упаду и ударюсь передатчиком об асфальт?
– Придется немного поостеречься, – хмыкнул сержант. – Всего один день.
– Ну, так я пошел? – спросил Спаркслин.
– Да, только не забывайте, что в десять часов вы должны быть здесь.
Город утопал в утренней прохладе.
Все было, как обычно, как всегда куда-то спешили ранние прохожие, чуть ли на ходу выхватывая у веселых роботов свежие газеты, мчались пока еще немногочисленные машины.
Все было, как всегда, но как раз это и вселяло в душу Джона грусть. На миг ему подумалось, что будет, когда он вернется сюда через шестьдесят лет. Возможно, это будет для него почти то же самое, что попасть на другую планету. Кто знает, как станет развиваться цивилизация эти шестьдесят лет. Если так, как и сейчас, то, пожалуй, вскоре ни одного человека не останется, одни роботы.
Джон грустно улыбнулся этой мысли, но тут же решил гнать из души черные тучи, воспринимать все шутя, иначе ему не пережить эти четыре дня.
«Что ж, наверное, самое разумное теперь – явиться домой», – подумал Джон и вдохнул свежий утренний воздух полной грудью.
– Ну, что, сначала к жене?
Только сейчас Спаркслин вспомнил, что рядом с ним находиться его конвоир.
– А почему ты так решил? – повернулся к нему заключенный.
– Да обычно все так делают, – пожал плечами парень. – Хоть мне, в общем-то, все равно.
– Кстати, как тебя зовут?
– Джоб Снодграсс.
– А меня можешь называть просто Джоном.
– Я не имею права, – отчеканил конвоир.
– Да, дружище, работенка у тебя, конечно, не позавидуешь. Целыми днями, как тень, шляться за человеком, и даже поговорить с ним нормально нельзя.
Снодграсс промолчал.
Внешне ничего не выдавало в нем конвоира. Обыкновенный мальчишка. Темные волосы, чуть пробивающиеся черные усики, которые, впрочем, ему не очень шли. Большие внимательные глаза, чуть выпирающий подбородок и довольно толстые губы, которые он, наверное, и хотел немного припрятать своими усами.
Хотя, конечно, бросив на него внимательный взгляд, можно было заметить, что у него под выпущенной поверх брюк рубашкой находится оружие. А более-менее сведущий в полицейских делах человек обязательно обратил бы внимание на точно такой же, как и у Спаркслина, браслет на левой руке, который прозрачно намекал на его профессию.
Кроме того, под рубашкой у Снодграсса находился бронежилет, но об этом, конечно, можно было только догадываться.
Впрочем, когда-то у конвоиров была своя униформа, но после того, как разъяренная толпа на глазах у одного из них буквально растерзала преступника, изнасиловавшего и убившего четырех девочек, ее отменили.
– Ну, что же, Джоб, приглашаю тебя к себе в гости, – сказал Спаркслин, – если, конечно, у тебя нет других планов.
Не дожидаясь ответа, он двинул вверх по Голдстрит, внимательно рассматривая здания с обеих сторон улицы, словно видел их в первый раз.
День обещал быть жарким. Вот уже целую неделю солнце не щадило беспомощную землю, а горожан заставляло ежедневно вливать в себя столько прохладительных напитков, сколько в другое время им бы не одолеть и за месяц. Не очень помогали даже жаропонижающие таблетки, которые несколько адаптировали тело к высокой внешней температуре. К тому же они были очень дорогими.
Квартира Спаркслина находилась на шестом этаже огромного двадцатипятиэтажного дома.
Лишь только лифт, в мгновенье ока преодолев нужное расстояние, замер на месте, Джона охватило легкое волнение. И как он ни пытался его преодолеть, ничего не получалось.
Джон вышел из лифта и, подойдя к своей квартире, нажал кнопку звонка, хотя у него в кармане находился ключ. Над дверью тут же загорелась красная лампочка, а рядом с ней небольшой глаз объектива видеокамеры уставился на него и на Джоба, чтобы на всякий случай запечатлеть их на пленку.
Дверь тут же отворилась, и на пороге появилась растерянная, но ужасно обрадованная приходу своего мужа Диана. Как всякая неисправимая соня, она только что выпорхнула из кровати, и от нее веяло ни с чем не сравнимым постельным теплом. Диана без конца поправляла на груди свой белоснежный халат, слегка улыбалась и никак не могла найти нужные слова.
– А я уже думала, что не увижу тебя, – наконец произнесла она и тут же поняла, что сказала непоправимую глупость.
– Ну, на большее я и не рассчитывал, – притворно вздохнул Спаркслин.
Диана бросилась ему на шею.
– Ну, а на это вряд ли мог рассчитывать даже Ален Делон, – вскинул брови Джон.
– Кто такой Ален Делон? – оторвалась от него Диана.
– Да актер такой был, женщины при виде его прямо стонали.
– Глупые, – тихо сказала Диана.
– Ну, тогда впусти меня, наконец, в квартиру, улыбнулся Джон.
– Проходи, – Диана посмотрела на Джоба Снодграсса. – Проходите.
– Это мой охранник, – заметил ее взгляд, весело сказал Джон. – А по совместительству конвоир. В общем, почти член семьи, поскольку он везде должен быть вместе с нами. Правда, Джоб?
– Да, – равнодушно ответил конвоир.
– Зовут его Джоб Снодграсс. А это, дружище, как ты уже, наверное, догадался, моя жена Диана, – снова обратился он к парню.
– Очень приятно, – сказал тот и кивнул головой.
Они вошли в квартиру, которая состояла из трех больших комнат – спальни, детской, комнаты для гостей – и кухни.
– Элли, конечно, еще спит? – спросил Джон жену, опускаясь в любимое кресло.
– Да. Разбудить? – встрепенулась Диана.
– Да нет, что ты. У меня в запасе целый день, – остановил ее Джон.
– Хорошо, тогда я пойду переоденусь.
Джону показалось, что она направилась в соседнюю комнату слишком быстро. И вообще, она вела себя, словно гостья в чужом доме – скованно и немного растерянно.
– Диана, – негромко позвал ее Джон и поднялся с кресла.
Женщина остановилась.
Он подошел к ней, положил руки на плечи и так же негромко произнес:
– У меня к тебе будет большая просьба: давай проведем этот день так, словно за ним нас не ожидает никакая разлука, так, как мы провели первые дни нашего медового месяца.
– Хорошо, – кротко согласилась Диана, а на губах ее появилась тихая, мечтательная улыбка:
– Правда, свой медовый месяц мы провели на Канарских островах.
– Ну, Канары я тебе обещать не могу, но весь Лос-Анджелес в твоем распоряжении.
– О, ты сказочно богат! – засмеялась Диана и скрылась в спальне.
– Садись, дружище, – обратился Джон к Джобу Снодгрессу, – и чувствуй себя, как дома.
Джоб опустился в кресло.
И тут из детской, протирая сонные глазки, медленно вышла Элли.
– Кого я вижу! – крикнул радостно Джон, подбежал к дочке и подхватил ее на руки.
– А мама сказала, что ты далеко уехал, – призналась девочка.
– Но разве я могу уехать, не попрощавшись с тобой? – серьезно спросил Джон.
– Не-а, – уверенно покачала головой Элли. – А ты можешь не ехать далеко?
– К сожалению, там без меня никак не справятся. Я ничего не могу поделать.
Элли замолчала, пытаясь осмыслить то, что сказал ей только что отец.
В это время в комнату вошла улыбающаяся Диана. На ней было длинное светло-голубое платье, одно из тех, которые она впервые надела, когда у них начался медовый месяц.
– Ты прелестна! – воскликнул Джон.
Малышка Элли слезла с его рук, подбежала к маме и прижалась к ее ногам.
– Спасибо, – улыбнулась Диана. – Ну что, будем завтракать?
– А что у нас на завтрак?
– На завтрак? Ты знаешь, я так переживала эти дни… Боюсь, в нашем холодильнике выбор не очень большой. Но мы можем заказать что-нибудь по телефону.
– Давай, – согласился Джон. – Нам спешить все равно некуда.
– Надеюсь, вы с нами позавтракаете? – спросила Диана Джоба.
– Нет, – покачал головой конвоир.
– Почему?
– Я не имею права нарушать инструкцию.
– Какое же это нарушение? Просто посидеть вместе за столом…
– Извините, мне не положено. К тому же я уже позавтракал.
– Да-а, – вздохнула Диана, – работа у вас – не позавидуешь. Вы ее сами выбрали?
Женщина старалась изо всех сил хоть немножко расположить к себе угрюмого конвоира.
– Дело в том, что эта работа – своего рода экзамен при поступлении в одно из полицейских спецподразделений, – откровенно признался Джоб и тут же испугался, не сболтнул ли он чего лишнего.
– Вот как? – Диана постаралась произнести эти слова как можно уважительнее. – Ну, что ж, не буду вам мешать достойно сдавать ваш экзамен.
Она сняла телефонную трубку, набрала нужный номер.
– Пожалуйста, Бикон-стрит, десять, квартира сорок четыре. Салат из индейки, биточки по-шведски, цыпленок, тушеный с грибами по-английски, пудинг, бифштекс с картофелем. Каждого блюда по две порции. Спасибо. Будем очень признательны.
Диана положила трубку.
– Ну, а что-нибудь выпить, я думаю, у нас найдется и дома. Ты что будешь, виски?
– Увы, – развел руками Джон, – мне не разрешается пить.
– Почему?
– Наверное, чтобы не нализался и потом не выкинул чего-нибудь.
– Но совсем немножко…
– Кстати, можешь ознакомиться с инструкцией, что мне можно, чего нельзя, и что будет, если я нарушу ее. Боюсь, что твои желания немного уменьшаться.
Спаркслин достал из кармана небольшую помятую книжицу и осторожно, словно бомбу, протянул ее жене.
Саймон Филлипс ушам своим не поверил, когда услышал, что его на целый день отпускают гулять по городу. Он повидал в своей жизни немало дураков, но таких кретинов встречал впервые. Стоило им столько гоняться за ним, перестрелять кучу народа, чтобы тут же отпустить Саймона на все четыре стороны. В том, что ему удастся удрать, Филлипс нисколько не сомневался.
Он старался не выдавать свою радость, для приличия взял из рук верзилы небольшую книженцию и принялся читать, что ему можно и чего нельзя делать. Через несколько секунд стены камеры вздрогнули от его хохота.
– С ума можно сойти, – давился он от смеха, – нельзя переходить дорогу на красный свет, сорить в общественных местах, ну просто умора!
– Возможно, вам будет не так смешно, когда вы прочитаете, какое наказание повлечет за собой на рушение этих пунктов, – спокойно сказал верзила.
– Как раз это еще смешнее. Я вижу, вы все здесь немного свихнулись.
Верзила никак не отреагировал на эти слова.
– Однако, чего же мы ждем? – нетерпеливо сказал Филлипс. – По-моему, я и так у вас слишком задержался.
– Вы должны внимательно ознакомиться с инструкцией, – сказал сержант Броуди.
– Да заткни ты ее себе в задницу, – не выдержал Саймон. – В моей башке своя инструкция, намного лучше этой твоей стряпни.
Верзила промолчал, всем своим видом давая понять, что он ни за что не отступит от принятых здесь правил.
– Хорошо, хрен с тобой, – мрачно сказал Филлипс, – не будем терять время на пустяки.
Он нетерпеливо начал бегать глазами по страницам с мелким шрифтом.
– Все, – перелистнул последнюю страницу через несколько минут Саймон. – Теперь я свободен?
– Не совсем, – ответил сержант Броуди. – Рядом с вами на протяжении всего дня будет находиться ваш конвоир, Ричард Конанд.
Верзила показал рукой в сторону невысокого, совсем еще юного паренька.
Филлипс опять зашелся смехом. Этого конвоира можно пронзить насквозь одним пальцем, подумал он, а вслух, немного успокоившись, произнес:
– Сержант, а я и не знал, что у вас тут так весело. А то я бы почаще к вам заглядывал. Ну что, может, будем прощаться?
– Одну минуту, – невозмутимо произнес Броуди и достал из кармана передатчик в виде узкого железного браслета. – Распишитесь, что вы ознакомились с инструкцией. Кстати, если желаете, вы имеете полное право отказаться от предоставленной вам отсрочки.
Филлипс расписался, а затем спокойно произнес:
– В следующий раз, когда выйдешь на улицу, будь поосторожнее, а то опять кирпич сверху упадет. Тогда может не только крыша поехать.
Верзила ничего не сказал, взял Филлипса за руку и надел на нее браслет.
– А это еще что за игрушки? – удивился Саймон. – Я же не баба какая-нибудь, чтобы…
– Это передатчик, с помощью которого мы будем контролировать каждый ваш шаг, где бы вы ни находились. Не пытайтесь его снять – это невозможно. При малейшей попытке разбить его, ваше тело сразу же будет парализовано.
Саймон разинул от удивления рот.
– Козлы вонючие, что придумали.
– Повторяю, вы имеете полное право отказаться от предоставленной вам отсрочки.
– Пошел к черту, – огрызнулся Филлипс. – Надеюсь, теперь-то уж я свободен?
– Да, – ответил сержант и открыл дверь камеры. – В десять часов вы должны быть здесь.
– Буду лететь со всех ног, – зло бросил ему Саймон и вышел из камеры.
На улице он сразу же попробовал снять передатчик, но тот плотно обхватывал запястье руки.
– Вы нарушаете инструкцию, – заметил ему конвоир, который следовал за ним, словно тень.
– Пошел к черту, – зло бросил Филлипс и презрительным взглядом смерил Конанда. – Дать бы тебе по башке, чтобы она развалилась на две части.
Он вздохнул и попробовал ешь раз снять передатчик.
Конанд сохранял спокойствие, будто с ним разговаривал младенец.
– Ладно, пошли, – Филлипс бросил пустое занятие и неторопливо двинулся по улице.
Конвоир направился за ним следом.
Джон Спаркслин со своей семьей гулял по городу. Элли он держал на руках, а Диана шла рядом. Джоб Снодграсс следовал немного сзади.
Они заходили почти в каждый магазин, который встречался им по дороге, болтали о всяких пустяках, словно впереди у них была целая вечность.
Потом они направились в Центральный парк. Элли каталась на карусели, а Джон и Диана издали любовались ею.
– А у тебя хорошенькая жена!
Трое парней навеселе появились неизвестно откуда. Один из них хлопнул Диану по заду и громко засмеялся.
– А тут есть за что подержаться.
– Что ты говоришь? А ну-ка дай я попробую. Ты не против, хозяин?
– Какое там «против»? У него вон уже штаны от страха мокрые.
Все дружно захохотали.
Джон сжал кулаки и медленно направился на парней.
– Остановись! – закричала Диана. – Остановись, тебе же нельзя.
– Конечно, у него сейчас пупок развяжется!
– Что ты! Ты посмотри, как его ветром пошатывает!
– Поддержи его, Фрэнк, а то он сейчас здесь носом всю землю вскопает!
Диана схватила Джона за руку. Он остановился и негромко произнес:
– Мразь.
Улыбки сразу исчезли с лиц парней. Один из них почти вплотную подошел к Спаркслину и процедил сквозь зубы:
– А ну-ка повтори.
– Подожди, Фрэнк, сейчас мы ему ротик навсегда закроем, а то слишком воняет. Меня уже тошнит от него.
Длинный парень с немного вьющимися волосами и рассеченной нижней губой бросился на Спаркслина, но тот ловко увернулся и первый ударил его в живот. Длинноволосый согнулся, широко раскрытым ртом хватанул воздух и тут же получил удар по шее. Взвыв от боли, он растянулся на земле.
Остальные двое поспешили ему на помощь, но один из них тут же отлетел к ближайшему дереву. Второй оказался половчее. Он увернулся от удара и схватил Джона за руку, на которой висел передатчик.
– Джон! – закричала Диана испуганно. – Помогите же ему! – обратилась она к Джобу Снодграссу, но конвоир даже не шевельнулся.
Спаркслин ухватился свободной рукой за шею нападавшего и стал давить. Тот отпустил его руку, затем выкатил глаза и начал медленно опускаться на колени. Спаркслин оставил парня в покое, и, увидев, как тот уткнулся лицом в землю, недоуменно пожал плечами.
Диана прижалась к груди мужа, потом повернула голову в сторону Снодграсса и спросила:
– А если бы его убивали, вы бы тоже так вот стояли и молча наблюдали за всем этим?
– У меня приказ: не вмешиваться ни в какие драки, – спокойно, но, казалось, чуть-чуть неуверенно произнес конвоир. – Впрочем, в случае серьезной опасности здесь бы появился полицейский наряд, – словно оправдываясь, торопливо добавил мальчишка.
Диана ничего не сказала.
В это время карусель остановилась, и они втроем направились к ней. Джон помог Элли выбраться из игрушечного поезда.
– Ну как, тебе понравилось? – весело спросил он дочку, прижимая ее к груди.
– Да, очень, – ответила она. – Я еще хочу.
– Нет-нет, – запротестовала Диана, – мы уже уходим из парка.
– Почему? – немного расстроено спросила Элли.
– Тебе уже пора отдыхать.
Они неторопливо направились домой.
– А завтра мы опять придем сюда? – не отставала Элли.
– Не знаю, – тихо сказала Диана, – ты же знаешь, что сегодня вечером папа уезжает.
Наступило неловкое молчание.
– Эй! – вдруг послышалось сзади.
Они оглянулись. К тем трем парням, которые недавно затеяли драку, прибавилось еще четверо. Один из них держал в руке железный прут, другой размахивал тяжелой цепью. Они приближались молча, лишь глаза их блестели в предвкушении драки.
– Диана, – спокойно сказал Джон, – отведи куда-нибудь подальше Элли.
– А ты? – испуганно спросила Диана.
– Видишь этих больных? По-моему, им нужна моя консультация. Уходи же быстрее.
Диана схватила Элли на руки и подалась прочь.
– Тебе бы тоже не мешало отойти в сторону, – с усмешкой обратился Джон к своему конвоиру, – еще кто-нибудь заденет случайно, а мне по ошибке еще пару лет набросят.
Снодграсс ничего не сказал в ответ и остался стоять на своем месте.
Компания приближалась.
– Имей в виду, – сказал Джон, – если этот чертов браслет заклинит, тебе придется отбиваться одному. Так что пока попытайся вспомнить какую-нибудь молитву.
Снодграсс опять промолчал. Казалось, он превратился сейчас в гипсовую статую, которой абсолютно все равно, что происходит вокруг.
Но как только компания оказалась почти совсем рядом, он нажал маленькую кнопочку на своем передатчике, и на нем тут же замигала красная лампочка.
Тем временем длинноволосый с рассеченной губой бросился на Спаркслина. За ним последовали остальные. Завязалась драка, в которой проломить кому-нибудь череп было так же просто, как достать пальцем кончик своего носа.
Спаркслин был человеком недюжинной силы, и подходи нападавшие к нему по-одному, он бы разбрасывал их, как надувные игрушки. Но они лезли все сразу, и он не успевал увертываться от ударов, шаг за шагом отступая назад.
Вдруг один из нападавших увидел стоявшего в стороне Снодграсса и направился к нему.
– Это еще что за привидение?! А ну-ка покажи зубы, я вижу, у тебя несколько лишних.
Он размахнулся, но его кулак не успел одолеть и половины нужного расстояния. Снодграсс резко повернулся боком и так же резко ногой ударил нападавшего в грудь. Тот пролетел задом несколько метров и спикировал под ноги к своему напарнику. К Снодграссу бросилось сразу несколько человек, но этот, на вид совсем щупленький парнишка, завертелся, как юла, нанося удар за ударом нападавшим.
Спаркслину сразу полегчало, и его кулаки замелькали в воздухе значительно чаще.
Но тут послышался вой полицейских сирен и сразу с нескольких сторон к ним на большой скорости приблизились машины. Немного не доезжая, они круто развернулись, из них тут же посыпались полицейские с автоматами в руках.
Драка тут же прекратилась. Растерянной компании заламывали руки и толкали лицом в траву.
К Спаркслину подошел сержант Броуди и металлическим голосом произнес:
– Однако вы все же плохо ознакомились с инструкцией, Джон Спаркслин.
– Черт, я бы их и пальцем не тронул, это дерьмо вонючее, но они первыми начали. Что же мне было – показать им свой зад?
– Джоб Снодграсс, пройдемте со мной, – ни на кого не глядя, Броуди направился к своей машине.
Снодграсс направился за ним. Через минуту он вернулся и сказал Джону:
– Вы свободны.
– Чертовы добродетели, – пробубнил под нос Спаркслин и направился навстречу испуганной жене, которая с Элли на руках шла к ним.
Саймон Филлипс брел по утреннему городу и напряженно думал, как ему избавиться от этого проклятого передатчика. Он заметил на руке своего конвоира точно такой же передатчик и сначала решил было убить парня в надежде, что у того в кармане окажется ключ. Но, с другой стороны, ключа могло и не оказаться, а ему самому тогда точно будет крышка. Надо было как-то разузнать о ключе у самого конвоира, но как это сделать половчее, ему никак не приходило в голову.
– Тебя, кажется, Ричард Конанд зовут? – наконец непринужденно спросил он.
– Да, – сухо ответил тот.
– У меня есть несколько друзей, у которых тоже фамилия Конанд. Может, кто-нибудь из них твой родственник, а? Кто у тебя есть?
– Я не обязан отвечать на ваши вопросы, – отчеканил конвоир.
– Ну, как хочешь, – спокойно сказал Филлипс, хотя в душе готов был разорвать своего случайного напарника на мелкие кусочки. Он терпеть не мог такого отношения к себе, и готов был уже мстить ему до самой смерти.
Некоторое время они шли молча. Проходя через маленький сквер, Саймон остановился у одной из лавочек.
– Давай посидим немного, – предложил он и сам тут же сел.
– Это ваше право, – сказал Конанд и остался стоять. Внутри у Филлипса все кипело. Казалось, от злости он сам сейчас разорвется, как бомба, на мелкие кусочки.
– Слушай, а что у тебя на руке точно такая же игрушка? Тебе что, тоже не доверяют?
– Нет, это для связи с полицейским участком, – наконец «прорвало» Конанда.
У Филлипса на душе немного прояснилось. Теперь он уже, пожалуй, не стал бы разрывать парня на куски и сделал бы его смерть менее мучительной.
– А, понятно, – сказал Филлипс. – И ты что, так и ходишь с ним с утра до вечера, пока не снимут? А если ты захотел, например, с девочкой переспать, а? Там же тоже все фиксируется. Представляешь, картинка какая…
– Если вас интересует, есть ли у меня к нему ключ, то его у меня нет.
Филлипс выругался про себя. Этот молокосос не такой уж и простак, как может показаться на первый взгляд.
– Да на черта мне этот ключ, – скривился он. – меня сейчас другое интересует. Это куда важнее.
Он замолчал, словно раздумывая, продолжать разговор или не стоит.
– Ты, наверное, считаешь, что имеешь дело с обыкновенным преступником, да? Ошибаешься, парень. Преступники нищие, попрошайки, потому что они портят жизнь и себе, и окружающим. А я не преступник. Я сказочно богат. Я мог бы скупить здесь полгорода.
Филлипс понял, что с полгородом он немножко загнул, но отступать было поздно.
– И пусть эти кретины погружают меня в криогенный раствор на сорок лет, мои деньги все равно останутся со мной, потому что они хорошенько припрятаны. Через сорок лет я проснусь, достану свои деньги и все здесь будет мое. Но чтобы не ждать сорок лет, я могу предложить тебе часть своего капитала. Я ничего не теряю, потеряешь только ты, если откажешься.
– Вы зря затеяли этот разговор, и я предупреждаю, что больше не стану отвечать ни на один ваш вопрос. Все ответы вы сможете найти в инструкции.
– Дерьмо ты, вот ты кто! – не удержался Филлипс. – Теперь ты не нужен никому, а я предлагаю тебе все: деньги, власть, женщин.
Конанд промолчал, глядя куда-то в сторону. Казалось, ему совершенно нет никакого дела до этого разъяренного темнокожего.
– Я могу тебя сделать человеком!
Конанд не проронил ни слова.
Филлипсу надоела эта игра, и он пригрозил, тыча указательным пальцем в небо:
– Помни только одно. Через сорок лет меня вылупят обратно. Ты станешь к тому времени жалкой старикашкой и будешь жить в какой-нибудь грязной лачуге. Я найду тебя, где бы ты ни был. Сначала я отрублю твои поганые пальцы на руках и ногах. Затем я выколю твои глаза. Ты будешь очень долго умирать, запомни, очень долго.
Парень резко повернулся в сторону Филлипса и тихо проговорил:
– Я сейчас жалею только об одном.
– О чем? – спросил Саймон.
– О том, что не могу врезать тебе. Хотя мне очень этого хочется.
Саймон рассмеялся.
– Да, ты ничего не можешь. Потому что ты беспомощная, покорная дворовая собака, которая живет на подачки. Ты даже хуже нее. Ты насекомое, которое можно раздавить каблуком, и никто не заметит этого.
Филлипс тяжело дышал, глаза его налились кровью. Казалось, еще мгновение, и он бросится на своего конвоира и будет бить, пока не убьет до смерти.
– А я все могу, – продолжал он. – Я даже сейчас могу убить тебя. И единственное, что меня останавливает, так это то, что ты потом не увидишь, как я буду с удовольствием плевать в твою рожу.
Филлипс поднялся со скамейки.
– Я тебе даю последний шанс, – прошипел он. – Если ты не конченый идиот…
– Пошел в задницу.
– У-у-у! – беспомощно заревел Саймон и пошел прочь.
Он решил, что обязательно убьет Конанда. Но как избавиться от этого чертового передатчика?!
И вдруг у него в голове мелькнула мысль: а что, если передатчик это всего лишь какая-нибудь игрушка, и они просто пугнули его, чтобы не сбежал?
Саймон даже остановился, удивившись своему предположению. Глаза его оживленно забегали. Но как проверить это? Хорошо, если его предположение окажется верным, а если нет? Тогда он испортит все дело. Филлипс решил отложить этот вариант до вечера и зашагал дальше, понятия не имея, куда и зачем ему идти. Конечно, можно было вырубить этого обнаглевшего сопляка одним ударом, а самому попытаться скрыться в подземных канализациях. Но кто знает, какие возможности у передатчика на руке у этого тупого насекомого. Еще нажмет на какую-нибудь кнопку, и останутся от Саймона одни ботинки.
«Все равно я тебя убью! – зло подумал Филлипс, оглянувшись на своего конвоира. Тот плелся за ним следом. – Не долго тебе осталось…»
Конанд поймал его ненавидящий взгляд, но ни один мускул не дрогнул на его лице.
Элли так устала во время утренней прогулки по городу, что когда в полдень Диана отправила ее спать, она нисколько не капризничала и очень быстро уснула.
Диана вернулась к Джону, присела рядом с ним на диване и положила голову ему на колени. На ней была белое платье, которое чисто символически прикрывало ее длинные загорелые ноги, и Спаркслин еле удерживался, чтобы не потянуться к ним руками.
– Слушай, Джоб, у тебя нет желания часик-другой погулять по городу?
– Нет, – покачал головой конвоир. Он не понял или сделал вид, что не понял смысла фразы Спаркслина.
– Но, понимаешь… нам надо остаться вдвоем ненадолго. Понимаешь?
Снодграсс понял и немного покраснел.
– Я не имею права, – пробормотал он.
– Да ты не бойся, я ведь никуда не убегу. Да и куда мне убегать с этим?… – Джон показал на передатчик.
Диана поднялась и, не глядя в сторону Снодграсса, подошла к окну. Она чувствовала себя так, как будто ее заставили раздеться догола в присутствии посторонних мужчин.
– Я не могу нарушать инструкцию, – упрямо повторил конвоир, но по его виду было нетрудно догадаться, что он чувствует себя в этой ситуации очень неловко.
Диана, ни на кого не глядя, молча пошла в спальню, у которой вместо двери висели сиреневые шторы.
– Черт побери, да пойми ты, я шестьдесят лет ни одной женщины не буду видеть! – прошептал Джон. – Войди в мое положение.
– Я не имею права оставлять квартиру, – еще раз сказал парень и совершенно другим тоном добавил:
– У вас ведь есть еще одна комната.
– Но хотя бы на кухню ты можешь уйти?!
– Хорошо, но хочу вам напомнить, что попытка побега влечет за собой дополнительный срок нахождения в криогенном растворе, – на всякий случай предупредил конвоир и ушел на кухню.
Джон направился в спальню. Диана полулежала на широкой, с резным рисунком на спинке старинной кровати.
Джон склонился над ней и поцеловал в губы.
– Он слишком упрямый и исполнительный, – негромко сказал Джон.
– Или слишком любопытный, – улыбнулась Диана и тоже поцеловала его.
– Но ведь нас это не остановит, не правда ли? – спросил Джон и начал осторожно снимать с Дианы платье.
– Нас теперь никто не остановит, – прошептала Диана, закрывая глаза.
– Потому что мы очень любим друг друга, – сказал Джон и стал целовать ее шею.
– А тем, кто любит друг друга, не страшен никто на свете, – Диана расстегнула его рубашку, сняла и бросила на пол, на ковер.
– Вот именно, – губы Джона осторожно коснулись ее груди.
Диана вздрогнула всем телом и тихо застонала. На время мир перестал для нее существовать. Все исчезло, она плыла над черной бездной, то тяжело дыша, то замирая. Она то стонала, то шептала что-то совсем непонятное, и не было для нее в жизни часа более сладостного и желанного.
– Я не представляю, как я буду без тебя…
– Но ведь мы же договорились: ни слова об этом. Не надо ничего ни обещать, ни загадывать.
– Хорошо.
– Ты помнишь, как мы познакомились?
– Да. Я бежала под проливным дождем, вся промокшая, в одном платьице.
– А я торопился к другу на вечеринку. Смотрю, какая-то девчонка, ссутулившись, бежит под дождем. Жалко стало. Я останавливаю машину…
– «Девушка, пока вы не промокли насквозь и не начали таять, прыгайте ко мне в машину».
– А ты: «Я к незнакомым мужчинам в машины не прыгаю». А у самой зуб на зуб не попадает.
– «Так садитесь, и мы с вами познакомимся».
– «А вдруг вы какой-нибудь преступник?»
– «Наоборот, я полицейский».
– «Так я вам и поверила!»
– «Но у меня есть удостоверение».
– «Покажите».
– «Да вы хотя бы к машине подойдите».
– А потом я повез тебя домой, и по дороге сломалась машина.
– В итоге ты не попал на вечеринку и к тому же сам промок под дождем.
– И это было прекрасно.
В комнате наступила тишина. Они лежали на кровати, переплетаясь пальцами рук, не зная, увидятся ли они еще когда-нибудь, два самых близких друг другу человека. Но им все равно было хорошо. Хорошо и больно.
Стрелки часов неумолимо приближали миг расставания, отсчитывая секунду за секундой, минуту за минутой.
Город жил своей обычной жизнью. Мчались машины, куда-то торопились прохожие.
Саймон Филлипс остановился у перекрестка и стал терпеливо дожидаться, пока загорится зеленый свет. – Ты, наверное, ждешь не дождешься, когда я пойду на красный, чтобы схлопотать еще пару лет? – обратился он к своему конвоиру и показал ему фигу. – Вот тебе, не дождешься! Хоть целый день здесь простою. А тебя я обязательно под машину толкну, не сомневайся!
– Посмотрим, – ухмыльнулся Конанд.
Он сам явно нарушал предписанные ему инструкции, не только слишком часто разговаривая с Филлипсом, но и постоянно сбиваясь с нейтрального тона на эмоции. Но находиться целый день с этой скотиной и молча выслушивать все его бредни было для Конанда самым большим испытанием.
Да и вообще Конанд не очень понимал, как эта прогулка по городу с отъявленным негодяем и преступником связана с его будущей работой в тайной полиции. Ведь в его обязанности будет входить совсем другое: проникать в преступные группировки для получения всевозможных данных о них, готовить план по их захвату и обезвреживанию.
Нервы Конанда были на пределе. Он боялся сорваться, ввязаться в глупую драку, и тогда его неминуемо ждет дисквалификация.
– Эй, ты, не спи на работе!
Конанд вздрогнул от неожиданности. Филлипс подавил насмешку, презрительно плюнул и зашагал на другую сторону улицы. Светофор смотрел на них зеленым глазом.
Как только Конанд поравнялся с Филлипсом, тот бросил на него испепеляющий взгляд.
– Козел вонючий, не подходи ко мне близко, – довольный, что может говорить безнаказанно все, что попало, сказал Филлипс, – от тебя воняет.
– Что ты сказал? А ну повтори! – сжал кулаки Конанд и сделал шаг в сторону Филлипса.
– Я говорю, ты козел вонючий. Тебе что, плохо слышно? – не без удовольствия сказал тот.
Конанд размахнулся и со всей силы ударил Филлипса по морде.
– Эй, ты что?! – закричал тот, отлетев на несколько метров. Он никак не ожидал такого по ворота, и не знал, как ему себя вести в этой ситуации.
Но Конанда уже невозможно было остановить. Он снова подлетел к Саймону и снова ударил его, потом еще. Но тот тоже был далеко не ангел.
А к ним уже из полицейского управления на полной скорости направлялась дежурная машина.
В тот же вечер Джон Спаркслин благополучно вернулся к месту своего заключения.
Собираясь в дорогу, он со щемящей грустью в голосе попросил Диану:
– Пожалуйста, не надо меня провожать.
– Почему? – дрогнувшим голосом спросила она.
– Так будет легче и тебе, и мне, и Элли. Давай будем считать, что я просто вышел. Понимаешь? Просто куда-нибудь вышел, ненадолго.
Диана ничего не ответила. Губы ее задрожали.
Шли годы. Клочьями рваных облаков неслись десятилетия. Уходили в отставку правительства. А народы с раболепной покорностью ждали Дня благодарения и Праздника всех святых.
Нравы ожесточились. Ни перестрелки на улицах, ни рвущиеся в воздухе без всяких причин самолеты не заставили людей отказаться от вечерних прогулок или пересесть на конку. Богачи топили в шампанском персидских котят – бедняки топили котят в водопроводной воде. Девочки взрослели все позднее, понятия не имея, что делать с орущим и мокрым кульком весом в три кило ирисок – мальчики со смехом искали девушек поумней.
Мир безумствовал и тосковал. Земля крутилась со скоростью, от которой голова шла кругом и волосы вставали дыбом.
Пир во время чумы – дружеская пирушка, по сравнению с разгулом страстей в этом мире. Долго и мучительно, словно смазанный целебными мазями и обрызганный антисептиками, на теле планеты зрел огромный нарыв – и взорвался воем, мерзостью и пакостью. Так было до две тысячи восьмого года когда миротрясение, полностью унеся африканский континент, бурями и тайфунами пройдясь по Европе, унесло миллиарды человеческих жизней и все изменило.
А жалкая горстка уцелевших с ужасом и одиночеством всматривалась в оставленный им в наследство мир.
Америка пострадала меньше всего – она и стала домом для оставшихся без крова.
Спящих в криогенных ваннах катаклизмы не коснулись. Глубокие катакомбы уберегли установки от миротрясения. А автоматический режим условий их содержания не сбился от страшных событий наверху.
Тела, погруженные в криоген, лишь смутными тенями, временами пробегавшими в грезящем мозге, откликались на гибель близких, на старение собственных детей, на весь тот кошмар, что в повседневности зовется жизнью.
Два года после всемирной катастрофы человечество приходило в себя и приводило в порядок планету.
Теперь везде и во всем приходилось надеяться на знания и умения компьютеров – рассудительных, уравновешенных, бесстрастных, равнодушных к страданиям и не умеющих поддаваться панике. И человечество охотно отдало себя под опеку машинам.
В две тысячи десятом году было провозглашено Общество вечного мира – и люди, избавленные от своей страны, своей семьи, своей работы, занялись самосовершенствованием.
Буйными крапивными зарослями расцвело искусство, в котором никто, кроме творца не увидел бы смысла – но смысл заставлял бы задумываться. Думать – это сопоставлять. Сопоставлять – сравнивать, и вот уже человек падает в бездну прошлого, куда нет возврата.
Родилось и выросло новое поколение. И прошлое стало казаться чем-то вроде страшной сказки, которые где-то уцелели на видеолентах.
Молодежь жадно искала приключений и была охоча до всего, стоит ей лишь предложить новую забаву.
Новой забавой для молодых стали обнаруженные при разборке завалов подземных уровней криогенные установки с преступниками.
Вся страна, затаив дыхание, следила за процессом регенерации первого освобожденного.
Это был некий Саймон Филлипс, настоящий преступник из прошлого.
Заседание комиссии по выпуску преступников на поруки должно было состояться 3 августа две тысячи тридцать второго года.
Тем более, за мистера Филлипса готов поручиться сам Эдгар Бредли, самый могущественный, самый таинственный и самый обаятельный человек в Лос-Анджелесе.
Синоптики не обещали ничего хорошего. То есть, они обещали, что на протяжении всей этой недели уровень температуры не опустится ниже тридцати. Казалось, от жары скоро начнет плавиться все на свете.
Трей выключила приемник и включила вентилятор, – в машине было, как в аду. А дежурство только начиналось. С ума можно сойти.
Трей щелкнула переключателем одного из тумблеров и сказала:
– Перехожу на автоматическое управление.
– Перехожу на автоматическое управление, – отозвался эхом металлический голос в динамике.
Машина вздрогнула и сдвинулась немного вправо, ближе к тротуару. «Перестраховываешься!», – хотела сказать Трей, но передумала: разговаривать с компьютером то же самое, что с глухим.
Она вызвала на связь полицейский департамент.
– Что-нибудь происходит в городе?
– Нет, ничего не происходит. Но помощник шефа к десяти часам вызывает вас в участок.
– Что, только меня?
– Да.
– Что-то случилось?
– Не знаю.
– О, господи! Опять какая-нибудь лекция! – вздохнула Трей.
Она терпеть не могла помощника шефа Ричарда Тейера, этого придирчивого очкарика, который смотрел на всех с подозрением и вечно из мухи делал слона.
– Перехожу на ручное управление! – зло бросила Трей компьютеру, и тот тут же спокойно повторил:
– Перехожу на ручное управление.
Трей вцепилась в руль и нажала на одну из кнопок цифрового переключателя скоростей. Машина рванулась вперед.
У полицейского департамента она остановилась лишь в одиннадцать часов. Трей неторопливо вылезла из машины и так же неторопливо направилась внутрь здания.
– Привет, ты хорошо выглядишь, – встретил ее в коридоре Джордж Кларк, напарник и просто хороший товарищ.
– Спасибо.
– Ты к Тейеру?
– Да.
– Заходи потом на чашечку кофе.
– Постараюсь.
Но помощник шефа уже сам вышел навстречу ей из своего кабинета, словно все это время стоял под дверью и ждал ее появления.
– Приветствую тебя, дорогуша. Как дела?
– Как обычно.
– «Как обычно» хорошо, или «как обычно» плохо?
– Средне.
– Дело в том, что у нас случилось кое-что ужасное сегодня.
– Ужасное?
– Да. Кто-то пытался снять очистной краситель на одном из зданий на твоем участке.
– Боже, как это ужасно, – согласилась Трей. – Надеюсь, это все?
– Нет, не все. Тебя уже разыскивали сегодня утром. Дело в том, что ты, и это касается всех полицейских, должна постоянно докладывать, где ты находишься, и сообщать обстановку во вверенном тебе участке, независимо от того, происходит там что-нибудь или нет.
Похоже, история с красителем вывела его из равновесия, и теперь он не успокоится, пока не испортит настроение всем.
– Спасибо, что вы мне прочитали некоторые пункты из полицейского устава. Я надеюсь, что запомню их, – вежливо сказала Трей.
Она не стала дожидаться, будут ли к ней еще какие-нибудь вопросы или указания, и хлопнула дверью дежурной комнаты прямо перед носом у Тейера.
– Козел вонючий, – не выдержала она.
– За нарушение морального кодекса и нецензурное выражение вы получаете взыскание, – мгновенно среагировал компьютер, которыми были напичканы все стены полицейского департамента, заставлены все комнаты, да и на улицах они встречались на каждом шагу, предназначенные для самых разных целей.
Трей выдернула выехавшую из пасти компьютера бумажку с указанием размера штрафа за нарушение морального кодекса и нецензурное выражение и, спрятав ее в карман, огрызнулась железной коробке:
– Спасибо.
Та промолчала.
– У тебя какие-то проблемы с Тейером? – спросил Джордж Кларк.
Трей покосилась на компьютер.
– Пошел бы он на хутор бабочек ловить! – в сердцах сказала она.
Компьютер промолчал.
– Выпей кофе, – Джордж протянул ей чашку.
– Спасибо.
– Ты знаешь, он мне в последнее время тоже перестал нравиться.
– Ну, неужели ты наконец-то прозрел?!
– Это ты у нас телепат.
– Как ты считаешь, зачем им брать на поруки этого мерзавца?
– Кому им?
– Ну, Доктору, Тейеру.
– Тейеру скорее потому, что он не хочет осложнений в отношениях с Доктором.
– А Доктору?
– Ну, для какого-нибудь научного эксперимента, наверное, а что?
– Да так. Просто как-то странно.
– Что ж тут странного?
– Ты читал биографию этого Саймона Филлипса?
– Читал. Да вот она лежит на столе.
Джордж взял со стола лист бумаги и, сначала пробежав по нему глазами, начал читать:
– «Саймон Филлипс родился четырнадцатого апреля тысяча девятьсот семьдесят четвертого года в городе Лос-Анджелесе. Его родители…»
– Да нет, – остановила Кларка Трей.
– А что?
Трей взяла у него бумагу.
– Вот: Лос-Анджелес, девяносто шестой год. Убийство первой степени – полицейский, убийство первой степени – водитель машины, убийство первой степени – женщина. Он там такое устроил! Какие, к черту, научные эксперименты?
– Не знаю, это их дело.
– Впрочем, конечно, – вздохнула Трей и бросила бумагу на стол.
– По-моему, тебе чего-то не хватает, – задумчиво глядя на нее, сказал Джордж.
– Знаешь, чего мне не хватает, так это действия.
– Не понял.
– Тебе не кажется, что мы сами незаметно превращаемся в роботов? Любое наше действие заранее кем-то предопределено. Мы окружили себя законами, словно железными решетками, которые превратились в клетку. Я сегодня знаю, что со мной случится завтра, послезавтра, через неделю. Потому что со мной ничего не случится.
– Разве это плохо?
– А разве это хорошо?
– Но так мы застрахованы от неудач, от лишних проблем, забот.
– А может я хочу иметь лишние проблемы! Я хочу думать, сомневаться, черт побери!
– Вы оштрафованы за нецензурное выражение! – тут же вставил слово компьютер.
– Ну, вот тебе и лишние проблемы, – засмеялся Джордж Кларк. – По-моему, ты просто устала, а сваливаешь все на роботов.
– Может быть, – согласилась Трей.
– Кстати, как ты смотришь на то, чтобы пойти сегодня вечером в ресторан?
– Не знаю.
– «Не знаю» – да или «не знаю» – нет?
– Позвони сегодня вечером.
– Хорошо.
– Ладно, пойду поищу Фреда.
– А что такое?
– Да мы сегодня вместе дежурим.
Кларка, казалось, огорчили эти слова, но Трей прекрасно знала цену этому огорчению. Джордж был страшно влюбчивым человеком, но женщин он любил так, как ребенок любит свои игрушки. Стоило ему познакомиться с какой-нибудь девушкой, как он тут же забывал о той, о которой до этого думал день и ночь. Для него любовь была так же жизненно необходима, как, скажем, пища или сон. А вот кем конкретно увлекаться – это для него было не столь важно. И когда его отвергали, он воспринимал это спокойно и тут же переключал свое внимание на кого-нибудь другого.
– Так я сегодня позвоню, – напомнил Джордж.
– Хорошо, позвони, – улыбнулась Трей и хлопнула дверью.
Джордж плюхнулся в кресло и подпер щеку рукой. Настроение Трей передалось и ему. «Черт, хоть бы какой-нибудь идиот дорогу на красный свет перешел или клумбу какую-нибудь вытоптал! Все же веселее работать было бы», – подумал он.
Лейтенант Трейси зевнула и захлопнула книгу. К авторам прошлого века Трейси относилась снисходительно, но их наивность умиляла.
Некоего Кинга Трейси прочла до середины. Фабула романа крутилась вокруг старого автомобиля, ездившего сам по себе. И это переполошило весь городок.
Трейси задумчиво перелистнула атласные листы. Скажите на милость, а как еще, если не сами, ездят автомобили?!
– Трей! – напарник, тихоня Фред, к чтению на дежурстве относился нетерпимо.
Во-первых, можно сразиться в космическую войну, во-вторых, ну, во-вторых, ему нравился профиль Трей, обращенный к верхнему ряду мониторов. Девушка смерила Фреда взглядом, от которого бедняга покраснел и чуть ли не начал дымиться.
Трейси еще девочкой-подростком обнаружила в себе маленькую ведьму. Правда, помела у нее не было, но, когда флайер Трейси взмывал вертикально вверх, сначала учителя, а потом шеф полиции правопорядка так и норовили выпороть сумасбродную нахалку.
Сказать, что Трей себя любила – ничего не сказать. Девушка была уверена в своей неотразимости. А где еще ты можешь покрасоваться, если уверена в своей неотразимости, как не в полицейском патруле. Правонарушители, мчащиеся перед самым носом авто или мальчики-хулиганы, рвущие цветы у городского дома Совета сдавались не приказам роботов-полицейских, а зеленому сиянию глаз лейтенанта Трейси.
Трейси глянула на световое табло и нажала кнопку вызова. Сейчас по лестницам и коридорам в зал общегородского обзора ринулись ее коллеги: до прямой трансляции из зала, где заседала комиссия по размораживанию, оставалось минут пять.
Зал заполнялся черными комбинезонами с наплечниками-крылышками: отличительный атрибут полицейских срочной линии. Среди мужских коротких стрижек и тупых подбородков Трей выглядела розой в лягушатнике. Но попробовал бы кто сказать, что она тут не к месту: именно на этот случай Трей изучила искусство борьбы японцев минувших веков.
Наконец, все мониторы под разными ракурсами высветили зал заседаний.
Полукруглый амфитеатр с овалом арены внизу припомнил Трей арену римских гладиаторов. С той лишь разницей, что зрители были отделены от сражающихся толстыми линзами видеокамеры. Зал заседаний был покрыт стеклянным куполом, и лишь мощные динамики доносили до наблюдавших вопросы комиссии и ответы человека, которого общество решалось выпустить на поруки из заточения.
Трей с любопытством смотрела, как инженеры включили системы регенерации. Видеокамера услужливо приблизило голое тело в барокамере. Человек потерял неподвижность бревна. Тонкая ледяная корочка искрошилась искрами света. Кровь опробовала привычный путь по венам и артериям. Сердечный ритм, ускоряясь, уже набрал полноту. Криоген через боковое отверстие заменили кислородной смесью. Человек чихнул, проснулся и сел, оторопело озираясь на искаженные разводами на стекле лица инженеров. Потом ощупал свое тело и попытался встать.
Полицейские, плотной стеной окружившие самый большой экран, заворчали за спиной девушки. В глубине души Трей понимала: вид голого негра – не для глаз юной девушки. Но попробовал бы кто об этом заикнуться всерьез.
– Трей! – окликнул Фред с соседнего кресла, – ты не находишь, что эти волосатые ноги отвратительны!
– Меня они возбуждают! – отрезала Трейси, с ехидством представив белые икры Фредди, обожавшего носить шорты.
Но две сардельки вывернутых губ, низкий лоб, чуть ли не рачьи глаза и в самом деле разочаровали Трей.
Смутные времена в воображении девушки были окутаны тайной и романтикой. Она и сама не знала, с чего бы сорок лет назад ее согражданам быть подобными Геркулесам и Апполонам. Поэтому размороженный ее разочаровал и Трей уже вполуха слушала вопросы и ответы, пытаясь решить: удастся ли спасти надломанный ноготь или придется его обрезать.
Устав от две тысячи девятого года, когда Трей еще и на свете не было, четко определял, что и как должен отвечать человек, чтобы приобрести код личности и соответствовать статусу гражданина «абсолют».
Трейси сама в свое время прошла эту дурацкую процедуру: члены комиссии не сводили глаз со стройных ножек без чулок.
Первое, что пришло Саймону на ум: криогенная установка не сработала, и его вытаскивают, чтобы придумать что-нибудь менее современное, но более действенное из арсенала человечества, привыкшего третировать ближних.
Даже рожи за стеклом были те или почти те же: мощные ребятки в голубых комбинезонах. Саймон сплюнул и выдрал из волос нерастаявшую сосульку.
Дверь барокамеры скользнула прочь.
– Привет, ребята! – помахал Филлипс отпрянувшим инженерам.
Тут же тележка на шести колесиках услужливо подкатила Филлипсу одежду по размеру. Да и трудно было предположить, что мешок из-под цемента с прорезями для головы и рук может кому-то не подойти!
– Эй, я так не играю! – Саймон повертел хламиду и для убедительности отфутболил «костюм», предварительно хорошенько по нему потоптавшись.
Ребятки-архангелы зашушукались. Язык был явно американский, но с примесью какого-то акцента.
– Меня что, похитили иностранные шпионы? – попытался наладить контакт Филлипс.
Все же неприятно, когда рядом – китайские болванчики. Саймон переступил с ноги на ногу: в помещении на топливе явно экономили. Попробовал тряхнуть за рукав ближайшего к нему парня и тут же отдернул ладонь. Саймона словно сунули в ледяную полынью – даже труп был бы теплее, чем этот мудак с акцентом.
Феникс почувствовал, как в животе собирается тугой комок: преддверие хорошей драки, и уже изготовился двинуть ближайшего чудика ногой.
Но тут позади заскрипело, задребезжало: Феникс обернулся.
Такого он еще не видел: в глубине помещения сначала тонкой полоской, потом световым раструбом вырос и засиял небесно голубой свет. В конусе восседала величественная фигура и две менее величественные по бокам. Над троицей сиял золотой ореол.
– Святая Троица! Черт бы меня побрал! – ахнул Саймон, хлопнув себя по ягодицам.
Видение приближалось. И по мере приближения свет золотился ярче, сильнее, пока перед Саймоном не остановилась тривиальная трибуна с тремя трясущимися маразматиками.
– Высочайшая комиссия по выпуску преступников на поруки имеет честь приветствовать мистера Саймона Феникса Филлипса! – провозгласил средний.
Саймон мог бы поклясться, – не разжимая губ.
– А дальше что? – буркнул Саймон, ежась. – Хоть одеться дайте, черти!
– Штраф за употребление нецензурных выражений, – пролепетал непорочно чистый голосок, и Саймон обернулся глянуть на его обладательницу.
Позади него возвышался стеклянный куб с переплетением лампочек и проводов внутри. И никаких девиц!
– Мистер Саймон, – голос превратился в старческий и скрипучий, – если вы так начинаете жизнь в нашем обществе, вам придется довольно туго…
– Дерьмо собачье! – удивился Саймон: теперь без сомнений говорил куб, хотя Саймон каким-то шестым чувством понимал, что слышит старикашку.
Девица завела прежнее:
– Штраф за употребление…
– Да объясните, что тут, к дьяволу, происходит?! – взорвался злой, замерзший и очень голодный Саймон, приплясывая на месте.
– Здесь происходит заседание высочайшей комиссии…
– Это я уже слышал, – возразил Филлипс, – а почему я тут торчу? И голый?
– Вам предстоит пройти процедуру проверки на «абсолют», то есть мы выясним, насколько вы отличаетесь от животного. Но если вас смущает нагота, – старик сделал знак, и тут же один из болванчиков протянул Саймону его кожаные штаны и оранжевую майку. В рукаве он их прятал, что ли? Штаны были Саймона, насчет майки он засомневался, но спорить не стал, натягивая одежду.
– А обувь? – пошел Филлипс до конца.
Кроссовки были без металлических подковок, в стельке не было кинжального лезвия, заначка в двадцать баксов исчезла, но размер подошел. Теперь Саймон почувствовал себя почти человеком и сузил глаза:
– Так, кто-то вякнул насчет того, что я зверь? – теперь, когда он твердо выяснил: дверь слева ведет на улицу, ему оставалось лишь подобраться к старичью на расстояние вытянутой руки. Или, лучше, ноги.
– Год, место и время рождения! – бормотал старик.
– Что-что? – Саймон сделал шаг, словно не расслышал.
– Минус три пункта! – сухо констатировал трухлявый пень. – Заторможенность реакции! Повторяю вопрос: год…
Саймон не стал ожидать продолжения: теперь на пути к свободе лежало три метра пластикового покрытия и три пня. Ближайшего Саймон выдернул, как репу, схватив за сухонькое запястье и отшвырнул от себя. Позади что-то шлепнулось и ойкнуло. Старикан, который был любопытнее, оторопело привстал с кресла, пытаясь что-то сказать посиневшими губами. Удар в челюсть отнял у него дар речи, а заодно и любопытство. Краем глаза Саймон наблюдал за ребятами в голубом: те стояли, как приклеенные, смиренно сложив лапки.
– Чертово дерьмо! – прошипел Саймон, все больше и больше распаляясь.
Можно было в кульбите перескочить через шаткую преграду из третьего пня, но Саймон не мог отказать себе в удовольствии. Одной рукой он ухватился за реденький кустик бороды, а в кулак другой вложил всю ненависть человека, которого даже бить некому.
Старичок хрюкнул и попытался прикрыться ладонью. Синие вены распалили Феникса еще больше. Он бросил старика на пол и принялся молотить тряпичное тело. Первая его жертва уже пришла в себя и, приподнявшись на колени, умоляюще протягивала руки. Саймон отпрыгнул от помятого деда и точнехонько опустился на спину замершей в мольбе фигуры. Под кроссами что-то хрустнуло. Старик без стона распластался на полу. Тот, что показался Фениксу Всевышним, только шипел, выпучив глаза:
– Минус сорок пунктов! Минус двести двадцать пунктов! Минус человек! Зверь! – в старческой немощи проснулся неистовый клич насмерть перепуганного человека.
– Зверь? – Саймон ухватился за сморщенные щечки в сетке капилляров. Сжал. Потянул за дряблую кожу, а потом резким движением свернул голову старика. Из черного провала рта хлынула кровь, заливая грудь жертвы. В горле что-то булькало. Саймон отбросил обмякшее тело и отер руки о кожу штанов: у пня явно была сломана шея.
Вдали, нарастая, несся вой сирены. Саймон еще раз глянул на оцепенелых мальчиков, но инстинкт подсказал, что это не те, с кем стоит терять время. А приближающийся глас полиции подтверждал: мистера Саймона будут искать, но копам придется пошевелиться, чтобы не потерять надежду на встречу с Фениксом.
Что бы вся эта дурацкая комедия ни означала, и где бы Саймон сейчас ни находился, самое время делать ноги.
Дверь пропустила Феникса наружу беспрепятственно, благожелательно напутствовав:
– Желаем всегда и везде поддерживать статус «абсолют»!
– И тебе того же! – ответил Саймон, запуская в синее око видеокамеры шестиколесную тележку и ныряя в зелень кустов.
Еще некоторое время наружные видеокамеры следили за шевелением листвы, а потом мистер Филлипс растворился.
Оторопевший мир содрогнулся и замер.
И лишь один человек на планете равнодушно щелкнул пультом управления визора, переключившись на развлекательный канал. – Еще коктейль, мистер Бредли? – незримая фигура протянула бокал с напитком.
Эдгар Бредли потянулся, напружинив руки. Рукав шелкового халата, расшитого экзотическими мордочками зверюшек из мультфильмов, сполз, обнажив загорелую руку. Бугрились мускулы, перекатываясь под кожей теннисными мячиками. Эдгар полюбовался на голобрюхую девицу, смешно рассказывающую зрителям анекдоты, и отстранил висящий в воздухе стакан:
– Сейчас не время!
Халат скользнул прочь, тут же сложившись вчетверо. Спальня, дышавшая тишиной и прохладой, сложилась и убралась в стены, выдвинув вместо кровати и пуфиков рабочее кресло и стол с шеренгой телефонов.
Эдгар затянул ремень короткой туники. Для своих пятидесяти четырех лет мистер Эдгар Бредли выглядел неплохо. Однако, может быть плохо от того, что – никак. Мистеру Бредли было смертельно скучно.
В молодости, когда любая высота кажется недостижимой, он много работал, еще больше воровал. Потом воровали для него другие. После того, как мир сошел с ума и богатство само вползало в руки, Эдгар захотел и получил себе новую игрушку – власть. Но с годами, все чаще и чаще приходило убеждение, что доставшееся ему в наследство дерьмо не стоит того, чтобы им обладать.
Людская покорность и раболепие толпы приедаются, как сладкий пирог на первое, второе и третье. Вначале ты словно приподнят на крыльях собственного могущества. Затем ты начинаешь сомневаться: а так ли ты увлечен признанием тех, кого в грош не ставишь. А после… И с этим «после» никогда не сравнится человеческая неистовая натура, ее злоба, ее ненависть. Все эти байки о нравственном и моральном обществе, которое было создано не без помощи и непосредственных указаний мистера Бредли, осточертело ему хуже горькой редьки.
Теперь он хотел попробовать на вкус убийство. Нет, не несчастье, не нелепый случай, когда кто-то нырнет поплавать в океане. А убийство, которое планировал ночами, о котором мечтал с давних лет. И которое в целом мире осуществить некому. Эдгар Бредли уже много лет знал, кого он убьет. Осталось выбрать, чьими руками это сделать.
И сегодняшнее шоу мистера Саймона Бредли вполне устроило по качеству исполнения. Оставался пустяк: найти Филлипса в миллионном городе и заставить выучить текст, который непременно должна услышать жертва Бредли перед смертью.
Эти слова Эдгар отшлифовывал долгими вечерами, пока разномастная толпа жрала и веселилась за его счет. В эти слова Эдгар вложил чертову жизнь, которую прожил.
«Ну, кто из нас первым подавился сливовой косточкой?» – эти олова относились к одному человеку во всем мире, и он единственный на свете мог их понять.
– Ну, кто из нас первым подавился сливовой косточкой? – впервые в жизни Эдгар попробовал фразу на слух. Злая улыбка змеей искривила губы: слова были горько-сладкие, как черносливины.
Наверное, опытный психоаналитик сумел бы разъяснить, что истоки ненависти, которые питал Бредли к близорукому студенту Френдли, лежат в обыкновенной человеческой неудовлетворенности. Этим объектом могла бы быть соседская кошка, душераздирающе мяукавшая в пять утра перед окном, или рейсовый автобус, где ты с отвращением и брезгливостью пытаешься отстраниться от потных людских тел, но все же кто-то заденет, мазнет липкой рукой – и ты чувствуешь, как бьет режущей болью ненависть по глазам.
Но даже психоаналитику Бредли не признается, что вместе с Френдли уйдет чувство стыда, которое забитым зверьком пряталось на самом дне души, но все еще, даже через сто лет, скалило острые зубки.
Они заканчивали университетский курс, когда в их группу откуда-то из периферии перевелся хлипкий мальчик с тонкими кистями и вечно сползающими на переносицу очками. Он сидел в последнем ряду, отрешенно записывая что-то в толстую тетрадь, и лишь время от времени обводил рассеянным взглядом аудиторию, так же равнодушно мазнув взглядом по лицу профессора.
Как и почему он и Бредли оказались на одной вечеринке, Эдгар не помнил. Вероятно, состоялась одна из внеплановых тусовок, и кто-то из привычной компании прийти не сумел.
Вечеринка вышла так себе, Бредли больше скучал чем пил и танцевал. Кристофер Лонгрей корчил из себя шута-самоучку, девчонки, чуть навеселе и чуть возбужденные от перемигиваний кавалеров, визжали.
Эдгар вышел на террасу. Рядом распласталась ночь, и в двух шагах было не различить, чьи тени мигают огоньками сигарет. Эдгар щелкнул зажигалкой и при колеблющемся пламени рассмотрел чудика Френдли и светлую челку Элизы.
– Привет! – приблизился Бредли: он-то мешать никому не мог, это точно.
– Привет, – эхом откликнулась девушка, и Эдгар, сам не зная, зачем, предложил прокатиться на его новеньком седане.
Элиза пожала плечами: Эдгар и в темноте почувствовал, как нахмурился Френдли.
Но Эдди потому и был капитаном футбольной студенческой команды, что умел настоять на своем.
Поехали, разгоняя фарами мрак. Остановились у мелководной речушки, где одинокий фонарь угрожающе высвечивал надпись о запрете – тут же решили купаться.
Эдгар скинул одежду и бросился в воду, оказавшуюся удивительно теплой после ночного холода. Элиза помедлила, запутавшись в дамских аксессуарах и мелочах туалета.
– Холодно! – пожаловалась девушка, пробуя воду пальцами ноги.
– А ты окунись! – посоветовал Френдли из машины.
Тощий Френдли остался в плавках. Эдгар отметил эту деталь как разрешение на Элизу. Девушка плескалась у берега, разбрызгивая воду руками и ногами. Эхо далеко разносило звуки.
Эдгар обернулся, чтобы посмотреть, чем там на траве занят Френдли и почувствовал, как ноги теряют дно. Эдгар и не предполагал, что в этой воробьиной лужице мог быть омут или углубление. Появилась мысль подшутить.
Он, удерживаясь на воде при помощи только ног, руками призывно замахал девушке:
– Элиза! Крошка! Иди сюда, а то ты там уже всю воду замутила!
Элиза охотно побрела на голос, шагая по дну. А впереди призывно протягивал навстречу руки Эдгар Бредли, самый отличный парень из всех знакомых ребят. Оставалось сделать шаг. Элиза заторопилась. Еще не понимая, попыталась нащупать ногой несуществующее дно, и ухнула в омут, скрываясь под водой.
В первое мгновение Бредли не понял, что произошло. Потом стал озираться, в панике разгребая поду руками и ногами. Нырнул. Черное дно не пропускало света. Эдгар почувствовал, что легкие разрываются из-за недостатка воздуха и вынырнул, отфыркиваясь. Нырнул снова – тело пронзила дрожь. Девушки не было.
«Может, она под водой тихонько уплыла к берегу? – Бредли ухватился за эту мысль. Выплыл. Через несколько метров встал на ноги, удерживая трясущиеся колени, побрел к берегу.
Френдли что-то писал при свете фары, развалившись на траве.
– А где Элиза? – выдохнул Бредли.
Френдли удивленно поднял голову, видимо, не совсем понимая, где он и какого черта тут околачивается мокрый тип.
– Где Элиза?! – Бредли затряс парня, ухватив за плечи. – Где она?!
Френдли близоруко прищурился:
– Но она же с тобой купалась… – тихо и удивленно ответил Френдли.
Эдгар отпустил его, обессиленно садясь на траву. Тут же колючее переплетение травинок отпечаталось на теле, кожа зачесалась. Эдгар заерзал. Мысли крутились туго, словно плохо смазанный механизм. Но одна точила жирным и слизким червяком: «Этот чудик не видел, что произошло. Зачем же я буду рассказывать?!» Ведь он и в самом деле не виноват, он не виноват!
– Значит, переплыла на тот берег, – Бредли попытался, чтобы слова прозвучали легковесно, но голос дрогнул. Он сделал вид, что закашлялся, пряча лицо в ладонях.
Они еще долго кричали и звали девушку.
– Видимо, ушла сама на шоссе, – Бредли старался изо всех сил выглядеть злым: так легче спрятать страх.
– Голая? – в упор посмотрел Френдли. Он, казалось бы, был также увлечен поисками и розысками Элизы, но теперь смотрел колюче, непримиримо. Зрачки, всегда отрешенно расплывшиеся, теперь превратились в черные булавочные головки.
– Значит, заплыла далеко и не слышит! – теперь Бредли разозлился на хлюпика всерьез.
– Элиза не умеет плавать, – все так же непримиримо глядел на него Френдли.
– Что ты имеешь в виду? – взъярился Бредли.
Френдли пожал плечами, подхватил свою одежду и побрел прочь. Его коричневая тетрадка так и осталась лежать на траве.
Бредли машинально нагнулся и поднял. «За все в этой жизни нужно платить: за любовь и ненависть, за доброту и предательство, за холод и пламя – мы платим. Кто раньше, кто позднее, но всегда официант по имени совесть приносит счет и даже не ждет чаевых. Ты можешь юлить и оправдываться. Можешь подавиться сливовой косточкой, но унылый официант, ни слова не говорящий по-английски, смотрит в упор и требует платы. Еще никому не удавалось увильнуть…»
Фраза обрывалась незавершенной.
Тело Элизы вынесло чуть ниже по течению…
Бредли вначале настороженно ждал, что его вызовут. Потом порывался пойти рассказать сам обстоятельства смерти мисс Элизы Руанз, семнадцати лет от роду.
Но никому не пришло в голову связать Бредли со смертью Элизы.
Ничего, судя по всему, не сказал и Френдли. Но в коридорах, на спортивной площадке, в лекционном зале, кафе, кино – куда бы ни сунулся Эдгар – он натыкался на настороженно брезгливый взгляд Френдли.
Казалось, весь город, весь мир состоит из одних Френдли и их двойников.
Много раз Эдгар порывался поговорить с Френдли. О чем? Почему-то ему казалось очень важным убедить этого чудика в своей невиновности. Зачем? Потом Эдгар решил убить Френдли. И отложил затею на долгие годы.
Потом пришел день катастрофы. Было много убийств, самоубийств. Еще больше смертей. Эдгар видел множество трупов, которые некому было убирать. Эдгар помнил плывущего по улице продавца воздушных шаров: его вздутое ничтожное тельце карлика после смерти приобрело величественные размеры.
Эдгар видел отца, стреляющего в дочь и свою жену перед тем, как их накрыла волна цунами. Мистер Бредли видел многое в своей жизни, но Френдли, этот хлюпик и зануда с вечно покрасневшим кончиком носа, уцелел.
Он стал учителем. Чему он может научить? Но этот учебный год детишки будут заканчивать с другим преподавателем.
Аккуратные аллеи с правильно вычерченными клумбами так и просились под гусеницы мини-трактора. Детишки, чинно разгуливающие в сопровождении мамаш, эдакие розовощекие розанчики в шортах и маечках.
Судя по легкой желтизне листьев, какое-то время криогенный морозильник работал. Саймон кое-как затер пучком травы следы побоища и высунул из кустов курчавую голову. Миссис, шествовавшая с персиковым пудельком, на шепот не реагировала. Пришлось выползать на дорожку.
– Эй, утка! – Саймон начал миролюбиво, хотя рыженькие кудельки тетки и почти такие же кудряшки пса раздражали до красных кругов перед глазами.
Утка отползала! Саймон Феникс честно пытался быть пай-мальчиком. Но сейчас поневоле пришлось быть невежливым: Саймон изловчился и ухватил утку за подол. Раздался треск материи и одновременный писк жирной туши.
– Да как вы смеете?! – тетка была удивлена, но не испугалась. Пришлось немного смять ей прическу, запустив пятерню в рыжие пряди.
Саймон Филлипс не умел рассчитывать силу – клок волос остался зажатым в кулаке. Леди закричала по-настоящему. Всполохи страха перекосили лицо.
Вокруг скакал, заливаясь лаем, пудель.
– Ты еще тут! – разозлился Саймон, пиная пса в тощее брюхо.
Собачонка завизжала не хуже владелицы. К месту происшествия заторопились недоумевающие люди. Саймон зайцем прыгнул в кусты и, виляя в просветах зарослей, через минуту был в другом конце парка.
Тут криков не слышали, и на Саймона внимания не обратили. Этот участок городские власти отвели под открытую игротеку электронных мошенников. Саймон нашарил в кармане монетку, но у автомата не было щели для денег. Саймон наугад ткнул синий треугольник, светившийся на панели машины.
Тут же металлический голос спросил:
– Играете на стороне гуманоидов или друидов?
Саймон хохотнул, хлопнув себя по ляжкам: пока он спал, мошенников облапошили и машина играла задаром!
– Друидов! – Филлипс понятия не имел, что или кто это за друиды, но решил держаться интелем.
Тут же на экране вырисовалось поле, разделенное на очень знакомые сектора. У ворот толпились люди и какие-то мохнатые черти с листочками. Команды выстроились – и Саймон принял игру за самый обычный футбол.
Капитаны обменялись приветствиями, пожав противнику ладонь? лапу? ветку? Филлипс присмотрелся. Челюсть его медленно отвисла: пень с отростками, этот ежевичный куст был точной копией Саймона Филлипса! Саймон словно в зеркало смотрелся, а его черноствольный двойник носился впереди всей команды, бестолково пиная мяч.
– Вы – губошлепы! Дерьмо старое! – заорал Саймон, двинув кулаком панель игрового автомата. – Кто ж так пасует?! Кто?! – чуть не взвыл Филлипс, наблюдая, как пни с ветками бестолково носятся по полю.
Счет был разгромным. Команды вновь выстроились в две параллельные шеренги, и вновь этот придурок-капитан вежливо раскланялся с победителем.
– Да что ж это? – возмутился Саймон. – Ты ж, осина трухлявая, должна была бы сейчас двинуть этой жабе в рожу, а ты, как воспитанник монастыря, чуть не обниматься лезешь?!
Но друиды и гуманоиды уже расползлись по углам для новой игры.
– Ну, нет! – запротестовал Саймон. – Теперь я уже не дурак и хочу играть на стороне гуманоидов!
Тут же капитаны поменялись лицами. Негритенок Саймон, подвижный и живой, как ртутный шарик, вселял какую-то уверенность. А уверенность ой как бы пригодилась.
Поле превратилось в непролазные джунгли. Лианы свисали нажравшимися змеями. Неподалеку от лесной тропы шлялся поджарый тигр и недвусмысленно облизывался. Друиды замерли корягами, взгромоздились на деревья, слившись с листвой и древесной корой. А капитан Саймон, уцелевший в числе последних из живых, улепетывал от нацелившегося в него всеми иглами дикобраза.
Мистер Саймон Филлипс расстроился чуть не до слез и уже оглядывался по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого.
Электронный мошенник не перевоспитался – выиграть у него было невозможно! Он, оказывается, поумнел настолько, что всегда предлагал условия, выгодные только его электронным мозгам.
Саймон постановил разгваздать машину вот тем симпатичным булыжником, торчащим посреди сада камней. Уже сделал шаг в сторону, но тут экран засветился: вполне нормальный старикан улыбнулся Саймону вставной пастью:
– Внимание, Саймон Филлипс! Опасность – сзади.
Запоминайте!…
Полицейские срочных линий замерли. Боб Колон, дежурный патрульный Северо-Западного сектора города прилип к монитору. А взбесившийся компьютер раз за разом трезвонил тревогу. За последние четырнадцать лет вызов тревоги прозвучал впервые. «Убийство-смерть-убийство», – как заведенные, надрывались динамики.
Трей стряхнула ползущих по руке муравьев – ощущение нашествия насекомых не исчезало. Остальные выглядели не лучше, беспомощно наблюдая за расправой в зале комиссии по выпуску преступников на поруки.
Динамик долдонил запущенной юлой: «Код N 107: «Убийство-смерть-убийство».
Размороженный Феникс Филлипс швырнул чем-то в видеокамеру: монитор ослеп.
Тут же к сектору подключился общегородской канал видеообзора, бесполезно обшарил окрестности.
И лишь вызов из Центрального парка, где оскорбили действием старую леди, определил, куда девался преступник.
– Команда роботов-патрульных, на выезд! – раздалось под куполом зала.
Мгновением позже в квадратах пола разверзся люк, и прямоугольные детины, отличавшиеся лишь туповатым выражением глаз от настоящих людей прогрохотали на выход, заведенными движениями чеканя шаг.
Трейси проводила болванчиков неодобрительным взглядом. А тут еще ноготь окончательно сломался!
Попытка создать синтетического человека или биоробота – бестолковая возня ученых и техников, продолжающаяся с начала прошлого века.
Вначале человек, еще наивный и снисходительный, придумал себе идеал, от совершенств которого психически здоровому человеку впору взвыть от скуки.
Вообразите себе только супергероя: смелого, как тигр, сильного, как слон, быстрого как антилопа гну, улепетывающая от эдакого совершенства.
Роботы ломались. Механические игрушки бунтовали. Люди, уверовавшие в надежность машин, превращались в послушных марионеток.
Повальное увлечение помощниками с электронными мозгами пришлось на первые годы после миротрясения.
Люди, растерянные и бессильно опускавшие руки, оживали, видя, как железные махины расчищают завалы. Стальные клещи растаскивают покореженную арматуру и битый кирпич. Роботы-озеленители, не понимающие, что земля мертва, умудрялись разводить сады на песке и застывшей лаве, заменяя растения на безнадежных участках синтетическими двойниками.
Пока люди испуганно жались друг к дружке, роботы невозмутимо делали свое дело.
Беда человечества – в странном пристрастии людей исповедоваться, ныть, каяться, сожалеть о несовершенном. Кому не доводилось прятать глаза, если ты вынужден слушать откровения, где помочь – бессилен, а сказать об этом – стыдишься. И ты тратишь часы, дни, годы на свои и чужие несчастья. А за поворотом – твоя жизнь.
Роботам были чужды чувства, их невозмутимость восхищала Трейси и ее сверстников с детских лет.
Опираться на электронных людей вошло в привычку у целого поколения. А Саймон Филлипс – явление не ординарное, надо признать. Люди, в большинстве молодежь, потрясенные, с горящими от стыда и ужаса лицами, не могли рисковать – их роботы полицейские остановят маньяка.
На мониторах, приближаясь и увеличиваясь, зеленым раем прорисовался и стал отчетливо виден сектор игровых автоматов.
В ту же секунду у бровки дорожки, посыпанной круглой разноцветной галькой, вздыбились и затормозили шесть мотоциклов.
Остальные патрульные оцепили сектор черной стеной комбинезонов. Роботы-полицейские двинулись к преступнику, прикрывая нагрудные клапаны управления тускло блестевшими треугольниками щитов.
– Молодцы, копы! – вырвалось у Трей.
Любо-дорого глянуть на волевые лица и упругую походку: полицейские брали негра в полукруг.
Преступник дернулся, заюлил, ища лазейку, но роботы так же невозмутимо приближались.
Весь зал затаил дыхание. Трей казалось, что грохот стоит от гордого биения сердец.
В следующий миг грохота Трей не услышала.
Преступник, вильнув между двумя копами, выхватил из кобуры ближайшего парализатор и принялся дубасить робота по голове. Полый металл дребезжал медным тазом.
– Человек! Вы не соответствуете статусу «абсолют», – нравоучительно продекламировал избиваемый.
Негр изловчился и в прыжке выбил щит. Прикосновение кулака, хотя роботы отключались простым нажатием кнопки, – и патрульный замер.
Саймон Филлипс бесновался, уворачиваясь от протянутых к нему наручников: роботы уговаривали преступника прекратить бесполезное сопротивление. За время уговоров Филлипс уничтожил еще двоих, стукнув их друг о дружку.
Оцепление неподвижно взирало на погром.
Саймон Феникс Филлипс оказался один против троих, но присутствия духа не терял.
Трей померещилось, что у негра, как у экзотического паука, не одна пара рук и ног, а штук восемь, так стремительно нападал, кувыркался и отпрыгивал Филлипс.
Похоже, негр забавлялся, расшвыривая противников. Одного из роботов Саймон подножкой опрокинул наземь и протащил гордым римским носом по песку. Робот безропотно зарылся лицом в землю.
Трей увидела перед глазами пелену, попыталась сморгнуть размытое изображение. Яростно затерла ладонью глаза – предательские слезы снова и снова рябили экран визора.
Негр тем временем покончил с уцелевшей парочкой и шуганул, топнув ногой, оцепление:
– Ату вас!
После чего засунул руки в карманы и, насвистывая, двинул прочь.
Трей стряхнула с плеча чью-то руку:
– Отстань! Это же какой позор! Не могли справиться с одним парнем! – рыдала девушка, больше и не пытаясь сдерживаться.
Фред задумчиво нахмурился:
– Они не могли ничего сделать, разве что уговорить. Ты забыла основной закон робототехники: робот не может причинить человеку вред, кроме как защищая его жизнь. А жизни Саймона ничто не угрожало! Меня мучает другое: негр-то откуда знал, как действуют роботы?
– Научной фантастики начитался! – огрызнулась Трейси. Но мистер Саймон Филлипс фантастики, как, впрочем, и ничего другого, не читал.
Шеф полиции Альберт Хоппер не скрывал своего раздражения от случившегося.
– Проблема заключается в том, что мы столкнулись в данный момент с угрозой общественному спокойствию города. Проблема также в том, что этот маньяк-разрушитель несет с собой смерть, не останавливаясь ни перед кем. Он нарушает все нормы человеческого поведения. Но мы разумные люди, и должны найти какое-то решение, должны понять, что мужчины и женщины нашего общества имеют право, имеют полное право быть огражденными от преступника. Мы должны предотвратить новые преступления. Мистер Филлипс не имеет права наносить урон нашему городу…
В это время в зале сработал сигнал срочного вызова, немного напоминающий волчий вой.
– Я прошу прощения, – сказал Хоппер, – но мне нужно отойти. Постарайтесь найти какие-нибудь конкретные предложения по данной проблеме.
Хоппер поклонился и вышел.
– Я не понимаю, – сказала Трей, – как человек может быть таким жестоким?! Это ужасно, он их так бил!
– Интересно, а чем занимался Саймон Филлипс в двадцатом веке? – спросил Билли Мойр, самый молодой сотрудник департамента. Он только недавно поступил на службу в полицию, но его мечта заняться серьезным делом приняла сегодня несколько необычное реальное воплощение.
– Чем занимался? – переспросил Джордж. – Он был убийцей. Взрывал машины, взрывал здания. Этот человек – целая история, которую за несколько минут не расскажешь. Он был неуловим, как рыба в воде, когда ее пытаешься ловить голыми руками. Для него убить человека было все равно, что прихлопнуть муху на стекле. Хотя, возможно, мух он любил больше, чем людей.
– Но зачем же его выпустили?
– Не знаю. Говорят, за этим стоит Бредли. Однако все это так странно, как и то, почему он понес такое почти символическое для того времени наказание. Такое впечатление, что у него есть связи даже на том свете.
В зал деловито вошел капитан Заклин. Офицеры расступались, пропуская продирающегося сквозь чащу гималайского медведя с седой гривой курчавых волос. Статная фигура капитана выгодно выделялась на фоне изнеженных статуэток в форме. Заклин остановился у монитора, оценивающе прищурившись на стоп-кадр. Наконец, в полной тишине изрек:
– В мое время только один полицейский охотился на Саймона Феникса. И поймал! Будем надеяться, что Джон Спаркслин справится и сегодня, если ему предоставят такую возможность.
Он окинул взором присутствующих. Патрульные ожили. Зашевелились.
– Джон Спаркслин? – удивилась Трей. – Вот это да. Его называли разрушителем. Спаркслин это, между прочим, легенда. Когда я училась в полицейской школе, о нем рассказывали невероятные истории. Так что, ты предлагаешь освободить его из криогенного раствора?
Заклин пожал плечами.
– Вообще-то, у нас уже есть один разрушитель, – недоверчиво произнес Джордж.
– Но, кажется, у нас нет другого выхода, – возразил Заклин.
– А ты не допускаешь, что за время, проведенное в криогенной ванне, Спаркслин мог утратить свои полицейские способности?
– Пока я уверен только в одном: Саймон свои способности не утратил. Похоже, наоборот, он стал еще безрассуднее и безжалостнее.
– Вы, кажется, одно время вместе со Спаркслином работали? – обратилась к Заклину Трей.
– Да, – ответил капитан. – И могу сказать, что дело свое Спаркслин знал отлично. Да, он был жесток, он ненавидел преступников и шел за ними сквозь любые преграды. И если на его пути оказывалось препятствие, и даже если этим препятствием был живой человек… В общем, многие из вас, наверное, знают об этой истории с тридцатью заложниками. Хотя я и сегодня считаю, что не все в ней так просто, как может показаться на первый взгляд. Так вот, лейтенант Спаркслин был насколько жесток, настолько и бесстрашен. Когда другие предпочитали отсиживаться в укрытии, Джон рвался в бой.
– Что будем делать? – задумчиво спросил Джордж Кларк, ни к кому конкретно не обращаясь.
– Я бы рискнул, – сказал Заклин.
– Во всяком случае, нам есть, что доложить Тейеру, – добавила Трей.
В зале воцарилась тишина.
Саймон, не обращая внимания на то, что горел красный свет, перешел на другую сторону улицы. Тут же, словно выросла из-под земли, возле него остановилась патрульная машина.
– Вы нарушили правила дорожного движения, – сказал полицейский, не выходя из машины.
– О, господи! – плюнул Саймон. – В каком столетии мне надо было проснуться, чтобы всякие полицейские морды не указывали мне, где и когда можно переходить улицу?!
– Прошу вас заплатить штраф, – пропустил мимо ушей оскорбление в свой адрес страж порядка.
– Штраф, да? А ну-ка иди сюда, – поманил его пальцем Саймон, и как только тот вышел из машины, ударил его кулаком в челюсть.
Полицейский отлетел в сторону, но чудом удержался на ногах.
– Я вынужден вас арестовать! – крикнул он. – Оставайтесь на месте. Положите руки на затылок.
– Ну, нет! – заревел Саймон. – Много я слышал оскорблений в свой адрес, но чтобы мне, словно паралитику, предлагали положить руки на затылок – это уж слишком!
– Я еще раз повторяю…
– К тому же, последний раз в своей жизни.
Саймон подошел к оторопевшему полицейскому который даже не пытался защищаться, и нанес ему несколько ударов: сначала в живот, а затем в подбородок.
Полицейский рухнул на землю.
Саймон переступил через него, подошел к патрульной машине и сел за руль. Лишь только он отъехал на несколько метров, как тут же заработало переговорное устройство.
– Патрульная машина находится в районе Таврали-Хилл, – услышал чей-то голос Саймон.
– Что ты говоришь? – удивился он. – Может, ты еще знаешь, кто находится за рулем?
– Патрульная машина движется по Толд-стрит. Внимание, патрульная машина движется по Толд-стрит.
– С ума можно сойти! А теперь? – Саймон резко повернул руль вправо.
– Патрульная машина пересекает угол Четвертой улицы и выходит к Центральному бульвару. Внимание, патрульная машина пересекает угол Четвертой улицы и выходит к Центральному бульвару.
– По-моему, ты слишком много болтаешь, – вдруг раздраженно сказал Саймон, заметив, что сзади появился хвост, – болван хреновый.
– На вас налагается штраф за пользование нецензурными словами. Вы должны выплатить штраф в полицейском участке Лос-Анджелеса. Пожалуйста, доложите о вашем местонахождении, – прозвучало у него над головой.
– Да уж, конечно. Кретин. То он сам сообщает мне, в каком направлении я двигаюсь, то уже я ему должен докладывать. Напичкали машину всяким дерьмом, что бы мозги себе пудрить, – хмыкнул Саймон.
– Вы во второй раз наказываетесь штрафом за нецензурные выражения, – опять прохрипело у него над головой.
– Охрип, что ли? – съязвил Саймон. – Надо меньше лаять, как собака.
Компьютер стерпел это оскорбление.
В это время полицейская машина поравнялась с машиной Филлипса.
– Смотри ты, какой шустрый, – насмешливо сказал Саймон, глядя, как водитель-полицейский знаками показывает ему остановиться. – Как же, сейчас я тебе остановлюсь. Ладно, до встречи на том свете!
Он повернул руль немного вправо, заставляя полицейскую машину прижаться к тротуару. Затем повернул резче, послышался стук металла, и патрульная машина на полной скорости полетела прямо на фонарный столб.
Раздался грохот, потом взрыв.
– Мне очень жаль, – ухмыльнулся Саймон. – Не надо быть таким надоедливым, козел, мать твою!
– Вы наказываетесь штрафом за нецензурное выражение, – тут же услышал он над головой.
– Заткнись, а то я сейчас заставлю тебя петь американский гимн.
Голос замолчал.
– Вот так-то лучше, – довольно сказал Саймон, но тут же услышал:
– Патрульная машина движется по Третьей улице. Внимание, патрульная машина движется по Третьей улице.
Если бы в этот момент у Саймона под рукой оказался пистолет он бы с удовольствием выпустил в этого болтуна целую обойму.
– Состояние остается удовлетворительным, – монотонно сообщал женский голос, комментируя происходящее на огромном экране. – Никаких побочных эффектов не ожидается. Скорость в порядке. Джон Спаркслин в девяносто шестом году был осужден на содержание в криогенной ванне в течение шестидесяти лет за случайное уничтожение тридцати гражданских лиц. Оживление: пятнадцать секунд, десять секунд, пять секунд. Размораживание закончилось.
– Не представляю, как можно было отсюда сбежать? – сказал помощник шефа Тейер, внимательно следя за происходящим на экране. – Что же, получается, чтобы засадить сюда одного убийцу, мы должны выпустить другого? По-моему, это не самое лучшее решение.
– Поймите, этот полицейский – единственный, кто мог справиться с Филлипсом. Я думаю, если мы его возьмем на поруки, он нам поможет в качестве полицейского, – сказала Трей.
– Я не знаком с психологией этого человека. И мне кажется, этот человек сегодня вряд ли нам сможет чем-нибудь помочь. Неизвестно, как он будет чувствовать себя после размораживания.
– Я думаю, не стоит загадывать наперед, – возразила нетерпеливая Трей. – Тем более, что других возможностей справиться с Саймоном у нас, насколько я знаю, нет.
– Возможности, Трей, у нас всегда есть, – мягко возразил Тейер. – Другое дело, что у нас времени нет. Однако давайте прекратим ненужный спор. Ведь все уже решено.
Трей неопределенно пожала плечами.
Первое ощущением реальности – свет, льющийся из глазастых ламп через прозрачную мутность пластика. Спаркслин еще не был человеком, но ощущение, что ты – ледяная глыба, прошло.
Джо сел на днище барокамеры: по ту сторону прилипли заинтересованные лица, но никто его выпускать на свободу не торопился. Спарки дернулся: тело пронзила горячая дрожь, словно он попал в тепло с мороза. Лица, улыбчивые и доброжелательные, были отличными муляжами.
– Это в какой же век я попал! – ахнул Джо, припоминая все многообещающие прогнозы о механических цивилизациях.
– Добро пожаловать в две тысячи двадцать пятый год! – внес ясность один малосимпатичный субъект.
Во всеобщей радости было столько противного, что Спарки едва удержался, чтобы не обругать механическую братию.
Люди не показывались. Зато раздвинулся и скользнул в пазы переходник люка. Спарки на всякий случай глубоко вздохнул – вдруг эти черти вообще от кислорода в атмосфере, чтобы не заржаветь, отказались? Терпел, сколько хватило сил, а потом резко выдохнул и осторожно набрал в легкие воздух зала. Ничего плохого не произошло: дышать можно! Спарки оценивающе осмотрел выход, где кое-как прибрали осколки видеомонитора, прищурился на остов камеры. Плохо затертые следы крови на полу досказали остальное: мир ничуть не изменился к лучшему. Спарки вскрыл пластиковый пакет: как и предполагал, там, пронумерованная и тщательно отутюженная, оказалась его собственная одежда. Роботы пытались говорить одновременно. Спаркслин нырнул под гостеприимно простертыми объятиями одного из человечков – и исчез.
Коридор разветвлялся сразу за поворотом. Джо двинул вдоль оранжевых стен, словно соты, усеянных дверями. Ни одна не отпиралась, а блоки управления Спарки трогать не рисковал. Лестница, стоило на нее поставить ногу, соизволила двинуться, поднимая Джо куда-то вверх. Над головой проступил голубой квадрат неба. Спарки спрыгнул на нагретый солнцем бетон покрытия крыши и осмотрелся. Внизу, бесспорно, раскинулся Лос-Анджелес.
Так же снисходительно таращились небоскребы в сотни глазастых окон. Улицы, чуть шире, чем помнил Джо, делили город на разноцветье районов. Присмотревшись, Спарки узнал район Беверли-Хиллз и Центральный парк.
Далеко внизу неторопливо передвигались человечки-марионетки. Это был его дом, хотя и неизвестно, сколько лет спустя. Спарки перевел взгляд в сторону океана. Прищурился. Замер пружиной, готовой сорваться. Лихорадочно ощупал горизонт по кругу. Это не могло быть ничем иным, нежели обманом зрения или каким-то специфическим световым эффектом. Насколько хватало глаз – всюду Лос-Анджелес. Насколько позволял судить вживленный в хрусталик глаза увеличитель-фиксатор – за зубчатой чертой серых махин города не существовало. Да и внимательный стоп-кадр зафиксировал подлог и недоделки дальних строений: в зданиях не было стекол, а лестницы обрывались бездонными пролетами.
Дальше – холмилась выжженная равнина с пробивающейся кое-где рыжей растительностью.
Как-то Спарки довелось охотится в Африканском королевстве – саванна показалась бы оазисом по сравнению с голой землей, изрезанной бороздами трещин.
– Кому мог понадобиться этот спектакль с игрушечным городом-островком? – пробормотал Спарки, озираясь.
Невдалеке деликатно толпились ребята в голубом из зала снизу.
Еще ближе было до аппарата, который Спарки, за неимением времени, окрестил летающей тарелкой. Тарелка лишь по виду отличалась от обычного вертолета.
– Мистер Спаркслин! – предварил робот попытку Джо взломать дверцу, – аэрокар отпирается звуковыми командами человека!
– О'кей! Значит, люди еще не перевелись! – парировал Спарки и скомандовал: – Сим-сим, давай, валяй, отпирайся!
Дверца распахнулась.
Роботы с нежностью помахали железными лапами Джону.
Но, хотя через стекло все выглядело просто, ни пульта управления, ни привычных навигационных приборов и в помине не было, сколько Спарки ни нажимал кнопочки и рычаги. Даже примитивное радио не работало.
– Черт бы вас драл! – хлопнул ладонями панель управления.
И тут же огорошенно смиренно сложил руки на коленях.
– Вы оштрафованы за применение нецензурных выражений! – ожила машина.
– Вам наличные или берете чеком, сучьи хвосты? – разозлился Спаркслин.
В ответ компьютер зажужжал осенней сонной мухой и угодливо выдавил:
– Лучше наличными, знаете ли!
– Так ты еще и с чувством юмора? – удивился Джо. – Тогда, поехали!
Аппарат безропотно взмыл вертикально вверх. Земля стремительно удалялась. Спарки несколько мгновений благословлял небеса, что небесная твердь – всего лишь байки, а то можно было бы набить на голове здоровую шишку. В кабине азрокара резко похолодало. Спарки затянул на куртке молнию, потом лязгнул зубами – машина стремительно уносилась в стратосферу.
– Да стой ты! – Спарки отчаялся разобраться в управлении.
Аэрокар послушно завис в воздухе.
– А теперь осторожно, я повторяю, осторожненько, спускаемся! – кажется до Джо кое-что стало доходить.
Летающая тарелка медленно зашевелилась. Через полторы минуты Джон был на целый дюйм ниже.
– Можешь поторопиться! – Спарки ухмыляясь, похлопал панель перед собой.
Внизу показались улицы города. Люди останавливались, задирая носы, окидывали взглядом лихого наездника, гоняющего аэрокар вверх-вниз по вертикали и, пожав плечами, шли дальше.
До ближайшей стоянки тарелок было метра два, когда Джон решил покинуть верного коня, но аэрокар взбунтовался.
– Остановка на ходу – опасно! Остановка на ходу – опасно! – задолдонил динамик.
– Дьявол с тобой! – махнул Джо рукой. – Делай, как знаешь!
Машина вильнула, резко взяв влево. Царапнула соседний аппарат. Дернулась, теперь уже другим боком зацепив ажурную тарелочку двухместной прогулочной машины.
Металл заскрежетал. Аппарат Спарки оставил на девственно гладкой серебристой поверхности соседней машины безобразные рваные царапины.
– Ты что, по слуху паркуешься?! – возмутился Джо, представляя, что он услышит, застань его владелец тарелки.
Но, наконец, аппарат разыскал свободный посадочный круг, и, вздрогнув в последний раз, недовольно грохнулся на ворсистый газон. Очевидно, в этом сумасшедшем мире технику так вышколили, что она тут же приобретала все отвратительные черты владельца.
Спарки спрыгнул на землю. Стоянка воздушных извозчиков мало чем отличалась от места парковки автомобилей в разгар делового дня. Подходили и уходили люди.
Серьезный бизнесмен что-то выговаривал роботу-заправщику. Девушка в платье, расшитом васильками, нетерпеливо встречала идущие на посадку аэрокары. «Жених-то, наверное, того! Не спешит», – усмехнулся Спарки. Теперь стоило разузнать, как жить дальше. Но ничего узнавать не пришлось. Девушка в васильках, просияв и виляя бедрами, шагнула навстречу Джо, перекрывая выход со стоянки.
– Мистер Спаркслин? Добро пожаловать в будущее! – девушка смотрела снизу вверх, от восхищения приоткрыв рот.
Выражение неприкрытого восторга польстило.
– Здравствуйте, мисс! Я рад! – расшаркался Спарки: да и кого оставит равнодушным пара стройных ножек, чуть прикрытых подолом платья?
– Лейтенант Трейси! – осадила девица скакуна.
– Меня вы, видимо, знаете: лейтенант, вернее бывший лейтенант Спаркслин, – кисло доложил Джон. И уточнил: – Это какой век?
– Две тысячи двадцать пятый!
– Век?! – оторопел Джо.
– Нет, год, – поправила девушка и мелодично приказала: – Следуйте за мной! Вас ждет задание!
Ирония судьбы или насмешка Фортуны: двухместное оцарапанное чудо оказалось аппаратом лейтенанта Трейси.
Аэрокар помедлил.
– Машина привыкает к водителю, – пояснила Трейси, чуть повернув профиль.
– В мое время водитель привыкал к автомобилю, – пробормотал Спарки машинально: профиль лейтенанта, как не придирайся, был безупречен.
Аэрокар долго кружил над густо застроенными кварталами. Теперь, когда у Джо было время присмотреться, Лос-Анджелес все меньше и меньше походил на город его времени.
Казалось, город – новый и недавно заселенный дом. Жильцы, обманутые подрядчиком, уже въехали и теперь вынуждены спотыкаться о спутанный телефонный кабель и мирится с отсутствием горячей воды. Здания, украшенные лепниной, ажурной резьбой и колоннами, походили на старую рождественскую елку, когда праздник давно позади, гостинцы разобраны, а в поредевших иголках запутался серпантин и ненужные звезды из фольги.
Крыши, приспособленные для аэрокаров, серели аренами цирка. Улицы и тротуары, условно размеченные белым пунктиром, словно поле для гольфа, то и дело спотыкались о призрачно знакомые оранжевые люки.
– А это что? – полюбопытствовал Джон.
Трейси непонимающе подняла брови, от чего глаза еще сильнее зазеленели.
– Я говорю: люки зачем? – пояснил Спарки.
– Проказоры и разоры! – брезгливо отозвалась Трей, скривив губы.
Так хозяин, у которого завелись тараканы, вынужден сознаваться в нашествии насекомых.
Джон больше не расспрашивал. Его раздирали противоречивые чувства: будущее, о котором загадывает каждый, вот, за стеклом кабины, но глупо же спрашивать: «Как тут у вас?»
Спарки задумался, а что бы он рассказал о своем времени человеку, прожившему сто лет? Но от одного вопроса Джон не удержался:
– Трейси! Что стало с городом? Что за пустыня на горизонте?
– Там нет никакой пустыни. Мегаполис тянется через предместья к соседнему мегаполису. Весь континент связан в единую цепь, словно люди, держащиеся за руки.
Джон осторожно помолчал, выбирая слова.
– А ты была там, в других городах?
– Зачем? – искренне удивилась девушка. – Мое место, работа, развлечения – здесь, что ж мне делать в другом месте? И, потом, информационный центр мистера Бредли всегда даст полную информацию о любом городе, любой корпорации и даже о любом человеке, если это кому-то интересно. Зачем же ездить?
– Любопытно! – не сдержался Джон, но вдаваться в подробности не стал. Однако имя таинственного, вездесущего и весьма лживого мистера Бредли накрепко врезалось в память.
Трейси косилась, хмурясь и порываясь о чем-то спросить.
Аэрокар завибрировал, реагируя на неприязнь пассажиров друг к другу. Компьютер оценивал уровень напряженности эмоций, готовый вмешаться и посадить аппарат.
Но тут Трейси, дав команду на снижение, аккуратно опустилась на крышу полицейского управления – невзрачного дома, затерянного в джунглях из арматуры, стекла и бетона.
– Не верь глазам своим! – Джон еще раз на собственной шкуре прочувствовал старую, как мир, истину.
«Ничего подобного я в жизни не видел», – подумал он едва поспевая за Трей, идущей по позолоченному лабиринту.
– Это краска так блестит?! – неосторожно полюбопытствовал Спарк.
– Нет, золото и платина надежнее как покрытия! – пояснила Трейси, попирая драгоценные металлы.
Джон прикусил себе язык, довольствуясь зрением и слухом.
Очередная дверь из платиновых пластин распахнулась при приближении Трейси. Джон замер, сдерживая сердцебиение.
Есть непостижимая притягательность в розыгрышах извращенного гения. Мы не понимаем мотивы, движущие жестоким художником, мы трусливо подсматриваем в замочную скважину за таинством творчества. А злой мальчишка, насмехаясь и ерничая, бросает нам подачки-крохи из того великолепия, которое для гения – привычная среда. Наш убогий и жалкий мир – другая сторона зеркала.
В зале, где оказался Спарк, явно безумствовал гений. То ли шальная попойка, то ли дурное настроение повлияли на него: панели стен, стыкуясь с полом нежно-розовыми бликами, уступами шли к пространству вверху. По мере того, как возносилась гигантская лестница, цвет густел, наливаясь злой кровью. Темнела краснота, неприметно переходя в багрянец.
Решетчатые ажурные арки из белого мрамора причудливо вели в никуда, упираясь в тупики. Стелющаяся ползущая зелень с тропическим буйством цветов-раструбов, сочилась под ногами бледным зеленоватым соком. Трей наступила на похожий на огромную бабочку цветок – раздался сочный хруст.
Джон почувствовал, как слюна наполняет рот, словно лимонная долька оттаяла там от сахарной пудры.
И над всем этим безумием тускло сиял зимний день, зябко касаясь кожи, хотя все пять чувств твердили – в зале душно и даже жарко после полета.
Трей не замечала, что творится со спутником и именно здесь, среди истекающей соком зелени и сочащихся яростью стен, остановила гонку по зданию, деловито раздвигая пятипалые листья и что-то щебеча.
– Что? – стряхнул наваждение Спарки. – Ты что-то сказала?
Трей не успела ответить, лишь возмущенно замолчала на полуслове.
Один из тупиков раскрылся. Черный шлифованный гранитный камень наискосок прорезала трещина. По залу пробежал, отдаваясь каменным эхом, несущийся с горы валун. Щель расширилась, выпустив желтый раструб света.
Спарк сощурился. Но тело уже узнавало старого друга, с которым, как ни крути, Спарк расстался вчера. А Заклин не виделся с лейтенантом ушедшую назад вечность.
– Заклин! Дружище! – беспомощно ощупывал товарища Джон.
Верзила-негр смущенно выпячивал ребячьи губы и, как кот, жмурился от счастья.
Зал-призрак завздыхал, пульсируя опадающими куполами на полу.
Спарк похлопал Заклина по плечу и в ответ получил чувствительный толчок, как в былые времена.
Старина Заклин сдал, и сильно. Спарк с удивлением всматривался в знакомые черты штурмана: черный эбонит лица время изрезало морщинами, голова поседела, только глаза светились прежней непримиримостью.
– Как ты? Как жена? Что, твои родственнички по-прежнему живут на твои выплаты? – заторопил Джон размыть ледяную корку молчания.
– Их нет, Джон! – Заклин потер запястье. – Многого больше нет, лейтенант!
Спаркслину показалось или в самом деле Заклин его жалел!
К ним направлялись трое. Заклин выпрямился. Джон непроизвольно повторил его движение.
– Начальство, – успел шепнуть Заклин уголком губ и добавил, – не задавай шефу вопросов.
Невысокий человечек с суетливо подергивающимися ручками и ножками представился:
– Шеф полицейского управления Альберт Хоппер, офицер!
– Лейтенант Спарки, – Джон неприязненно воззрился на этот ходячий рекламный плакат.
«Сколько бы ему могло быть лет?» – прикинул Спаркслин.
Шеф был розовощек, почти лыс, с редкими ворсинками вокруг лысины. Водянистые глаза на унылом лице, длинный нос и квадратные зубы красы ему не добавляли.
– Сникс! – представил Хоппер отставшего офицера.
Третий из братии осторожно пробирался, стараясь не задеть траву и лианы на полу.
– А там рыскает малютка Пинни! – широким жестом Хоппер развел руки, словно извиняясь за подчиненного.
Переглянувшись, все рассмеялись.
Джону было неловко, словно в разгар чужого веселья, когда ты случайно попадаешь на вечеринку к малознакомым людям. Пинни, в пику всем, Джону сразу и безоговорочно пришелся по душе. Наконец-то мальчишка продрался сквозь сети.
Джону даже почудилось, растения сами отползали при его осторожных шагах.
– Так с чего вы взялись меня будить? – Джон держался вызывающе.
Хоппер, если вызов и понял, то не принял. Все так же зыркая русалочьими глазами, он с готовностью ответил:
– У нас возникла проблема. Общество мира, где столько лет не было ни одного преднамеренного убийства – и вдруг маньяк из вашего времени! – Хоппер глядел так, словно именно Спаркс – этот самый маньяк.
Спарки нагнулся и сломал стебель ярко-фиолетового цветка. Лепестки тут же обиженно свернулись. Джон смял венчик, скатал в шарик, с лету бросил себе в рот и, пожевав, проглотил.
Хоппера вывести из равновесия было явно не просто.
– Наша система общественного устройства, – как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать Хоппер, – своим существованием исключает преступления.
– Как это? – искренне заинтересовался Джон.
Хоппер еще и зануда! Он даже не притормозил лекцию на вопросе Спарки. Джон разозлился.
– Широкое использование компьютеров позволяет нам контролировать каждый шаг горожан и, таким образом, предупреждать возможные преступления.
– Вы что, рехнулись, что ли?
– Вы оштрафованы за нецензурное выражение. Уплатите, пожалуйста штраф, – неизвестно откуда послышался металлический голос.
– Что это такое, черт возьми? – спросил Спаркслин и посмотрел по сторонам.
– Вы дважды оштрафованы за нецензурное выражение, – сказал тот же голос.
– Что это такое?
– Дело в том, – терпеливо объяснял Хоппер, – что у нас здесь нельзя выражаться нецензурными словами. Если, конечно, у вас нет лицензии на это. Но за лицензию необходимо платить крупные деньги.
– А у вас она, конечно, есть? – язвительно спросил Спаркслин.
– Я никогда не ругаюсь, – с достоинством ответил ему Хоппер.
– Да, – искренне удивился Спаркслин, – и в двадцать первом веке ду… чудаки не перевелись.
– Наша система общественного устройства… – опять заладил Хоппер.
– Да подождите вы со своей системой, – перебил его Спаркслин. – Сейчас меня больше интересует, что с моей женой. Где она?
– Дело в том, что после вашего заключения, спокойно сказал Хоппер, – жизнь ее была не очень хорошей. Она умерла во время землетрясения.
– Вы обещали, что с ней ничего не случится, – упавшим голосом сказал Спаркслин.
– Джон Спаркслин, я шеф полиции. Мы понимаем, что вам очень больно слышать об этом известии, но вы наверное, понимаете: это не та причина, по которой мы решили вас сегодня разморозить.
– А что с моей дочерью? – мрачно спросил Спаркслин. – Она тоже…
– К сожалению, о вашей дочери нам тоже ничего неизвестно, мистер Спаркслин.
– То есть, как неизвестно?
– Нам не удалось ее найти. Но я еще раз вам повторяю: это не та причина, по которой мы решили вас разморозить. Дело в том, что сегодня из тюрьмы сбежал Саймон Филлипс. Он уже убил несколько человек.
– Ничего удивительного, – хмыкнул Спаркслин.
– Мы сейчас представляем из себя общество мира. И мы не совсем понимаем эту ситуацию. И не в состоянии принять эффективные меры по обезвреживанию убийцы. На протяжении последних шестнадцати лет у нас вообще не было ни одного случая, связанного с убийством.
– Где это случилось?
– Это случилось в юго-западной части Лос-Анджелеса. Вы сейчас находитесь в Лос-Анджелесе, – уточнил на всякий случай Хоппер.
– Представьте себе, я догадался об этом, – сказал Спаркслин. – Дайте мне сигарету.
– Курение может повредить вашему здоровью. Наша система жизнеобеспечения заботится о жизни своих граждан…
– Нет, вы здесь точно рехнулись! – не выдержал Спаркслин.
– Вы оштрафованы за нецензурное выражение, – тут же услышал он голос компьютера. Из железной коробки, которая висела на стене, появился чек с указанием стоимости штрафа,
– Мы не можем допустить, чтобы какой-то маньяк-преступник держал в страхе целый город, – продолжал свою лекцию Хоппер, но его перебил Билли Мойр:
– А, кстати, куда девался этот Джон Спаркслин? Все посмотрели по сторонам. Спаркслина действительно нигде не было.
– Он решил привести себя в порядок, – смущенно сказала Трей.
– Что ж, пусть приведет себя в порядок, – спокойно сказал Хоппер, – потом продолжим.
– А он не такой уж и страшный, как о нем рассказывали, – неуверенно произнес Билли Мойр.
– А мне он вообще понравился, – сказала Трей.
В это время появился и сам Спаркслин и смущенно произнес:
– Кстати, где у вас взять бумагу? Я в туалете был и ничего там не нашел.
– Он что сказал – «туалет»? – не совсем понял Спаркслина Хоппер.
– Дело в том, что они пользовались для вытирания одного места рукой, в которую вкладывалась бумага, – объяснила шефу Трей.
– А у вас там оказался какой-то шкафчик с водой и сжатым воздухом, – пробормотал Спаркслин.
– Он не знает, как пользоваться этим прибором? – недоуменно спросил Хоппер.
Все громко рассмеялись, лишь Спаркслин стоял молча и смотрел на них, словно на сумасшедших. Затем он подошел к компьютеру, который висел на стене и зло бросил ему:
– Пошел к черту!
– Вы оштрафованы за нецензурное выражение, – не замедлил среагировать тот и выплюнул клочок бумаги, на котором указывалась стоимость штрафа.
Спаркслин взял бумагу и положил себе в карман. Затем снова произнес:
– Пошел к черту!
– Вы еще раз оштрафованы за нецензурное выражение, – спокойно сказал компьютер и высунул новый клочок бумаги.
Спаркслин и его отправил себе в карман – про запас.
– Так на чем мы остановились? – подошел он к Хопперу с невозмутимым видом.
– Дело в том, что мы сейчас представляем… – начал было Хоппер в очередной раз объяснять причину, по которой его, Спаркслина, вытащили из криогенной ванны, но тот не выдержал и перебил его:
– Так значит, вы разморозили Филлипса? И он сбежал? Я два года гонялся за ним. После того, как я его, наконец, арестовал, меня посадили вместе с ним. Ради чего, спрашивается, мне было стараться?
– Вы исполняли свой долг!
– Да, но не для того, чтобы потом какой-то иди от…
– Вы оштрафованы за нецензурное выражение, – тут же среагировал компьютер и выбил чек.
– Спасибо, – сказал Спаркслин и положил чек в карман, – пригодится.
– Мы понимаем ваши чувства, но, к сожалению, они никак не помогут решить эту проблему, – заметил Хоппер. – Вы, наверное, еще плохо представляете себе, в каком обществе оказались, и поэтому вам трудно понять всю сложность этой проблемы. Я еще раз повторяю, на протяжении последних шестнадцати лет в нашем городе не было ни одного убийства. Ни одного.
– Представляю, что за работа теперь у полицейских: наверное, дурака валяете, а в перерывах собираете на улицах окурки.
– Давайте не будем отвлекаться на пустые рас суждения, – спокойно сказал Хоппер.
– А почему вы решили, что именно я вам могу помочь? – спросил Спаркслин.
– Дело в том, что у нас есть полное досье и на вас, и на Саймона Филлипса.
– Да ну?
– Либо вы займетесь Саймоном Филлипсом, либо вы вернетесь в то место, откуда вас только что вытащили.
– А вы не очень-то милосердны, – заметил Спаркслин с ухмылкой.
Трей тяжело вздохнула. Похоже, ей порядком надоела эта болтовня.
Девушка приблизилась к шефу, опять вздохнула и начала расстегивать на его груди китель. Спарки оторопел. Остальные прятали глаза.
Между тем Трейси добралась до нижней рубашки – невозмутимый Хоппер разглагольствовал о преимуществах существующей системы надзора.
– Э, нам выйти? – Спарки решил немного прояснить ситуацию.
Но тут Хоппер умолк. Он стих, словно радиоприемник, у которого убирают звук. Еще в ушах звучит сухое дребезжание, чтобы тут же стать еле уловимым шепотком.
Раскрасневшаяся Трейси повернула к Джону лицо:
– Ну вот, это все, что я могу сделать. Он ведь никогда не молчит!
– Заклин?! – воззвал Спарки к другу, не понимая косых взглядов и подмигиваний негра. – Что тут, черт вас дери, происходит?
Заклин расхохотался. Секрет Альберта Хоппера был прост, как апельсин.
В будущем, где очутился Джон, люди настолько стремились к совершенству, что отказывались от любых ситуаций, в которых человек выглядел бы в неверном свете.
Родители отказывались ругать своих отпрысков даже в воспитательных целях. Учителя предпочитали читать лекции из отдельной кабинки, общаясь с питомцами односторонней связью, чтобы не видеть детей. И так по цепочке.
Вырастая, человек твердо усваивал: ты не имеешь права причинять неприятности ближнему. В качестве лозунга тезис был идеален. Но что было делать с руководящими постами? В свое время, выйдя из пещер, человек для того и придумал вождей и старейшин рода, чтобы было кому держать кнут.
Теперь человечество при виде кнута брезгливо отворачивалось.
Вот и пришлось почти везде, где возможны конфликты, поставить толковых роботов. Их единственная задача: сообщать неприятные новости.
Биороботом был и Альберт Хоппер: предполагалось, что офицеры этого не знают, но долго ли удержишь секрет Полишинеля?
Альберт Хоппер зудел, поучал, направо и налево раздавая приказы двадцать четыре часа в сутки, а подчиненные втихомолку подсмеивались за его спиной.
Правда Трейси первая рискнула убавить громкость; узнай кто о проделке, непременно вмешалось бы какое-нибудь Общество защиты роботов или возмущенное Братство биолюдей из числа расплодившихся в последнее время.
Трей одела Хоппера и, заговорщицки подмигнув, вызвала ремонтную бригаду:
– Мистеру Хопперу нездоровиться! – ехидно хихикнула Трей в микрофон.
Компания бунтовщиков деловито изучала стены и прозрачный шестиугольник потолка, пока роботы-ремонтники грузили мистера Хоппера на четырехколесную тележку.
Альберт Хоппер и в горизонтальном положении невозмутимо шевелил губами.
Полицейские проводили взглядом металлические спины.
– Теперь можем поговорить! – тряхнула волосами Трейси.
– У нас действительно крупные неприятности!
– Только не в аду! – запротестовал Спаркслин: жуткий зал вызывал отвращение.
– А что такое? – удивился Пинни. – В ваше время не было авангардистского дизайна?
– В мое время полы не хрипели в предсмертных стонах, а стены не вздыхали, как привидения в печной трубе! – отрубил Спарки.
Решено было переместиться в ближайшее кафе.
– Заодно впервые за сорок лет и покормят! – обрадовался Джон: все неприятности этого игрушечного мира вряд ли были уж столь серьезны!
Зал проводил компанию раздраженным уханьем.
Саймон Филлипс, следуя инструкциям, с трудом узнавал городские кварталы. Он пробирался уже довольно долго, петляя в проходных дворах.
Улицы все больше кривились и сужались, пока дома угрожающе не накренились друг к другу. Саймон, порядком разозлившись, вынужден был протискиваться боком, царапая спину о бетонные стены. Район явно был давно заброшен. Даже бродячих котов, непременного атрибута трущоб и помоек, не попадалось.
Саймон и сам не знал: откуда ощущение, что здесь никто не живет. Разве что прохожие никуда не ходили, а мелюзга не играла на тротуаре в салки.
В остальном квартал выглядел, как самый обычный район многоэтажек.
Филлипс и за сотню зеленых не сознался бы, но ему было жутко.
Нарядно сверкающие стекла с кокетливыми занавесками. Двери, запертые, но почему-то кажется, что уже начавшие распахиваться. Намертво припаркованные автомобили с неостывшими моторами. Филлипс ежился и озирался.
– Театральные декорации! – смутное ощущение узнавания обрело реальность.
Тогда, в далеком прошлом, Саймону было года три-четыре, когда в начальной школе Филла устраивался спектакль в честь какого-то летнего праздника. В честь каникул, что ли.
Филл должен был изображать редьку.
– Черную редьку! – гордо уточнял Филл, снисходительно разъясняя брату разницу в овощах и фруктах.
Хорошая погода приблизила место действия к реальности: изображать живой огород решили в саду мистера Филлипса. Саймон лишь по рассказам вспоминал времена, когда он и его семья обитала в уютном чистеньком коттедже. Но Филл, особенно когда выпьет взахлеб, рассказывал, какой чудесный сад разбил для сыновей отец.
С пронзительностью раннего детского воспоминания Саймон, как сейчас, видел себя на руках матери. Вокруг галдели школьные товарищи Филла и соседи. Вместо занавеса (никто, впрочем, толком и не знал, как выглядит настоящий занавес) приспособили ширму из рисовой бумаги.
Саймон, запихнув в рот большой палец, солидно таращился на облезлых павлинов и пальму-подростка на росписи ширмы.
Ширму убрали. Чуда не произошло. Саймон связно говорить научился куда позже, а тогда, вместо таинственного спектакля, увидев собственные грядки, просто и без затей заорал. Ни погремушка, ни сладкий леденец не уняли всхлипываний и рыданий. Матери пришлось унести его в дом.
Но чувство фальши осталось. Мы часто принимаем пустышку за содержательность, ожидание чуда всегда подловит тебя, чтобы расхохотаться. И нет никого, кто держал бы тебя на руках.
Город, притаившийся зверем, напропалую врал, словно, мертвец, над которым поработал гример, положив на мертвую плоть живые краски.
Саймон уже не смотрел по сторонам. Дорога расширялась.
Филлипс мчал по асфальту, очертя голову и зажав уши ладонями. Никогда и нигде, даже в подземных лабиринтах, не могло быть такой звенящей тишины.
– Да перестаньте! – Саймон, задыхаясь, упал на колени и погрозил кулаками нависающей серой громаде.
Одна из стен ближайшего к Фениксу здания шевельнулась.
Саймон с ужасом вытаращился, глядя, как легко сминается и падает картоном на бетон арматура.
Он зажмурился, скрючившись.
Одинокая чернокожая фигурка раскачивалась посреди равнодушного города. Лишь треск крушащихся панелей – частой перестрелкой и эхом в безликих окнах оживлял пейзаж.
– Мистер Саймон Филлипс?
– А? – вздрогнул Саймон, поднимая голову. Знакомое по экрану лицо глядело из салона шестиместного автокара.
– У меня к вам, мистер Саймон, деловое предложение! – сощурился незнакомец и кивнул:
– Садитесь!
– Какого дьявола! – набычился Саймон, косясь на прямоугольник пространства.
Там, где пять минут назад стояло здание, теперь призывно зеленел луг с редкими кудрявыми деревцами.
Оставаться без денег, знакомых и с висящими на шее убитыми стариками, нет, Филлипс время от времени принимал рассудительные решения.
Аэрокар Бредли, напыщенно невозмутимый, чуть полз в полуметре над поверхностью, лавируя на узких поворотах.
Здания, по-прежнему, негостеприимные, уже редели, неприметно топя в асфальт этажи.
Теперь все чаще бросались в глаза недоделки: сквозь имитацию панелей рваными пятнами проступала фанера, кое-где наспех прикрытая рекламными щитами.
Эдгар Бредли покусывал ус: судя по виду, исполнитель миссии интеллектом не блистал.
Было неприятно думать, что месть осуществят руки с короткими толстыми пальцами.
Саймон Филлипс забавлялся бряцаньем ключей на цепочке. Брелок Филлипс отнял у одного больно прыткого белого, которому не понравилось, что Саймон хотел испробовать на скорость его машину. Пришлось отнять у наглеца ключ зажигания с прикрепленным к колечку паяцем. Железка потерялась, но шут по-прежнему улыбался широким ртом.
Наконец аэрокар вырвался из пасти города. Дорога распрямилась. Аппарат выпустил шасси и набрал скорость.
Бредли приоткрыл боковое окно, встречный ветер ворвался в салон, смывая жару, смрад и пыль Лос-Анджелеса.
Вдали белели мрамором куполообразные постройки, оттененные густыми ветвями. Аэрокар лихо затормозил у ажурной решетки. К машине поспешал толстяк в цветастой рубахе навыпуск, коротких штанах и белой панаме.
– А теперь, черт вас дери, скажите, вы куда меня притащили? – Саймон хотел рыкнуть, но пересохшие горло пропустило лишь сиплый хрип.
Мистер Бредли внушал Саймону неизъяснимый ужас. Филлипс вжался в кресло, чувствуя, как по спине ползет липкий пот.
Бредли закурил, не предлагая сигарету Филлипсу.
Толстяк докатился-таки до решетки. Жирная лапа его совпала с прозрачным отпечатком ладони – решетка пропустила аэрокар.
– Теперь можете задавать вопросы, – Бредли, поддернув брюки, сел на траву.
Саймон выполз из кабины, потоптался.
Толстяк расстелил скатерть и устроил небольшой пикник, мгновенно вскрыв зубами пластиковый пакет с тонкими пластинами ветчины и отвинтив колпачки бутылок с минералкой.
Саймон лихорадочно перебирал в голове, с чего бы это ему устраивали такой светский прием, но Эдгар Бредли опередил:
– Сколько вы берете за убийство?
Филлипс подумал, что ему это послышалось. Но мужчина, надкусив бутерброд, юмористом не выглядел.
– А сколько дадите?
Бредли помедлил, что-то рассчитывая.
– Власть! – бросил, как кость собаке.
Саймон расхохотался.
– Да вы шутник, мистер Бредли! Я же не припадочный политик, так что засуньте себе в задницу свою власть.
Бредли чуть ли не впервые в жизни споткнулся. Несмотря на то, что Эдгар считал себя пресытившимся всем и вся, в глубине души червяк тщеславия горделиво изгибал хвост при мысли, как велики границы могущества мистера Бредли.
Ложь самому себе – Бредли полагал, что бремя, взваленное на его плечи, – бремя, за которое толпа должна быть благодарна.
Но Бредли никогда и никому не уступил бы власти. И вот теперь нашелся человек, которому власть не нужна.
Саймон Филлипс жадно пожирал ветчину, свертывая по несколько пластин в трубочки и запивая их гигантскими глотками.
Бредли оказался таким же, как все. В его жилах сонно текла жидкая стариковская кровь, и Саймон не прочь был проверить, насколько крепкая у старика черепушка.
Охранник Бобби особо сильным не выглядел.
Филлипс подхватил скатерть за углы, затянул их узлом. Еще раз глотнул из бутылки – вода была тепловатой и чуть горьковатой на вкус.
Филлипс рывком вскочил на ноги и зашагал, топча газон.
– Что же вам надо? – понеслось вслед отчаянное.
Саймон обернулся.
– Вы просчитались, мистер Как-вас-там! Я не платный киллер. Но дело есть дело. Что у вас есть? И учтите: я вытрясу из вашего прожорливого брюха столько, сколько смогу унести.
Бредли состарился в течение мгновений. Ужас, охвативший его при виде удалявшейся спины негра, отпустил, оставшись отметинами пота на лбу.
– Все, что хотите!
– Деньги! – деловито загнул палец Филлипс. – Много денег, чтобы хватило на вон ту хижину, твою тачку и еще осталось на девочек! И прикрытие – лежать в морозилке не желаю – я ведь не кусок мяса! Да, еще мне нужно оружие!
Бредли спрятал насмешку: дегенерат оказался куда глупее, чем он предполагал.
– Принимаю!
– Кроме оружия! – пискнул Бобби.
Саймон подивился, как при такой комплекции у человека в горле может быть пищалка.
– Да, об оружии, мистер Саймон, вы позаботитесь сами. Оружие, к сожалению, осталось в городском музее средств уничтожения.
– Там охрана?
– Нет, – мягко прикоснулся к плечу Саймона Эдгар. – Вам следует привыкать к тому, что в нашем городе нигде и никакой охраны нет, кроме роботов.
– Разве что на подземных уровнях… – добавил Бобби.
Бредли цыкнул, испепеляя помощника взглядом.
Саймон сделал в памяти зарубку, но никак не показал, что просек оговорку толстяка.
– А теперь, – трясущимися руками Эдгар полез во внутренний карман пиджака.
Достал запаянную в прозрачный пакет старую фотографию.
– А этого малютку-то – за что? – удивился Саймон.
– Малютку? – усмехнулся Бредли. – Да мы с ним почти ровесники!
– Да это, к дьяволу, и не мое дело! – подытожил дискуссию Саймон Филлипс, рассматривая худощавого паренька, серьезно рассматривающего объектив фотоаппарата. Фото, очевидно, было сделано для документов и затем увеличено.
Кафе, куда направилась компания, косым углом врезалось в улицу. У входа, мило улыбаясь и кланяясь, демонстрировала розовые штанишки юная девица с роскошной гривой огненно-рыжих волос.
Спарки не удержался и щипнул тугую попку. Девица показала восемь пальцев, а потом указательным проткнула ступеньку под ногами.
– В восемь вечера здесь! – одними губами перевел язык жестов на язык заговорщиков Джон.
Девушка кивнула, не позабыв поклониться вкатывающемуся в кафе семейству: мужчине и повисшим на нем жене и двум перекормленным деткам.
– А тетя гимнастику делает? – наивно поинтересовалась девочка.
Мамаша что-то прошипела в ответ, подталкивая чадо перед собой.
Спутники Спарки уже рассаживались вокруг столика.
Впрочем, вкусы посетителей, как и странное отношение хозяина заведения, читалось во всем. Рядом с хрустящей скатертью соседствовали алюминиевые ложки. Подсвечник из старинного серебра служил молотком для орехов «дикобразу», скрестившему ноги прямо на полу. Причем пол нуждался в генеральной уборке, как и закопченные стены.
– Что будешь есть? – Трейси старалась, чтобы размороженный чувствовал себя, как в прошлом.
– Да что-нибудь консервированное! – Джон с опаской проводил взглядом официанта, балансировавшего с блюдом в руках. На блюде лежала ядовито-желтая смесь, украшенная тривиальной петрушкой.
– Это лучшее кафе города! – обиделась Трейси.
Джон решил не сопротивляться. В конце концов смерть от вареной колбасы ничуть не страшнее, чем смерть от пули бандита.
Пока Сникс, как старший по званию, сыпал гастрономическими терминами, Джон решил подробнее изучить свое смертное одро.
Видимо, был час ленча. Служащие и машинистки, как оценил посетителей Джон, кто наспех, кто основательно поглощали блюдо за блюдом. Никто не перешучивался, не разговаривал. Даже просьб передать соль или специи он не слышал. Семейство, с которым Джон столкнулся при входе, чинно поглощало нечто, вместившееся в миниатюрные пиалы.
Спутники Спаркслина старались не мешать ему, усиленно изучая скатерть на столе. Первым не выдержал Заклин.
– Прости, старина! – шепнул он, наклонившись над прибором, – времена сильно изменились. Теперь глядеть или разговаривать друг с другом – верх не приличия.
– А ты что, дружище, – поразился Спарки, – давно стал заботиться о приличиях.
Ответить Заклин не успел.
В стеклянные стены кафе, сметая все на ходу, не притормаживая, неслись мотоциклисты в черных нарукавниках.
– Проказоры! Проказоры! – зашушукались посетители, однако нетрогались с места.
Некоторым повезло куда меньше. Мотоциклы дикими мустангами врубались в преграду, будь то стул, стол или человек.
Спарки вскочил с места. Запрыгнул на стол, сжав кулаки.
Мотоциклетные ребята, побросав железных коней, рассыпались по залу. Командовал ими заросший мужчина лет тридцати. Правильные черты лица и университетский выговор выдавали в нем человека образованного. Он использовал стойку бара, как постамент, и с командного пункта раздавал шальной братии распоряжения, указующе простирая перст на очередную жертву набега. То, что Спарки показалось нарукавниками, было просто давно присохшей грязью.
Соратники бородатого вырывали у примороженных к стульям посетителей сумки и бумажники. Прямо со скатертью хватали съестное и напитки.
Двое варваров тянули неподъемный ящик с отборным виски.
– Придурки! – рявкнул главарь. – Берите только еду!
Придурки послушно вытряхнули, перевернув, бутылки из ящика и начали засовывать их за пазуху.
Спаркслин приноровился и прыгнул, диким воем пугая тишину. Тут что-то, вернее, лапа Заклина, дернула Спарки за ногу, и бравый лейтенант брякнулся на пол. Сверху посыпались тарелки и вилки.
– Ты что? – кинулся на друга с кулаками Джон.
– Молчи и не вмешивайся! Иначе – криогенная установка! И это не самое страшное, что может это плюгавое общество придумать в наказание!
Мотоциклисты тем временем оседлали своих скакунов и, торжествующе подвывая, ринулись прочь.
Еще некоторое время моторы без глушителей резали барабанные перепонки Спаркслину.
Остальные посетители, как ни в чем не бывало, дожидались, пока роботы-официанты наведут порядок и принесут новые приборы.
Кроме типа на полу. Любитель орехов, которого мотоцикл ударил на скорости в грудную клетку, индифферентное отношение к действительности потерял вместе с ребрами. Теперь он, неловко скрючившись, лежал среди ореховых скорлупок. Поодаль валялся подсвечник. Подбородок парня был перемазан кровью. Видно, у него были повреждены внутренние органы. Патлатый тихонько скулил, безнадежно и заунывно.
Остальные делали вид, что это их не касается.
– Вы, кретины! – вырвался Спарки из рук Пинни и Заклина. – У вас на глазах человек подыхает, а вы жрете свою слизь! – рявкнул Джон, не щадя глотки.
– Тише, да тише вы! – испуганно округлила глаза Трейси. – В нашем обществе каждый должен заниматься своим делом. Что будет, если доктор…
– …начнет печь пирожки… – ошарашенно проговорил Джон.
Он с ужасом, чуть ли не благоговейным, смотрел на собравшихся людей: сколько бы лет песок не засыпал развалины, битый камень и ржавый штырь проступают под слоем времени. Теперь Спарки узнал людей и узнал мир, в котором очутился. «Ничто не вечно под луной», – глубокомысленно изрек мудрец. «Кроме человеческой глупости!» – добавил от себя Спарки и, отшвырнув офицеров, двинулся к парню.
Тот уже не стонал, обреченно зажмурившись. Спарки подолом своей рубашки обтер парню лицо. Осторожно расстегнул одежду. Парень встрепенулся.
– Тебе еще повезло! – Спарки ощупал ребра, но нужна была хотя бы слушательница медицинских курсов, чтобы наложить тугую повязку.
Парень на минуту пришел в себя, открыв глаза. Но Джону как раз показалось, что он спятил.
– Бросьте! Уйдите! – попытался отбиться непослушными руками волосатик. – Вас упекут к проказорам. А они жрут человеческое мясо! – говоря это, парень трусил по-настоящему.
У кафе, вызванный неизвестно кем, скорее всего роботом-администратором, опустился аэрокар с красным крестом на борту.
Мужчина в белом балахоне, из-под которого выглядывали синие брюки, почти профессионально переложил паренька на носилки. И так же безмолвно прошествовал через зал вслед за роботами-санитарами.
Кто-то тронул Спарки за плечо. Джон развернулся, готовый ударить. Трейси чуть не плакала. Зеленые изумруды покрылись туманной пеленой, но девушка старательно сдерживала слезы.
– Мистер Спаркслин! Нам надо уйти! О вас обязательно донесут!
– Да что тут, черт возьми, происходит?! – разозлился Спарки.
Нелепость и дикость ситуации, в которой оказались несколько десятков посетителей, Спарки не волновала. Но сам он не терпел и терпеть не собирался голодных маньяков на мотоциклах и добропорядочных граждан свободной страны, на глазах которых ты можешь подохнуть.
– Это все стремление к «абсолюту», – зашмыгала девушка носом.
А Заклин разъяснил:
– Понимаешь, в этом мире, все, что не соответствует моральным нормам – как бы не существует. Ну, помнишь, про учтивых людей, не видящих разлитый по столу соус! Насилие, смерть, грабеж – тот же соус, который принято не замечать. Понимаешь? – Заклин глядел виновато и просительно.
И это собачье выражение на лице старого друга доконало Спарки.
– Не понимаю! – рявкнул он. – И понимать не собираюсь. Пусть вы все тут трижды моральные, но на моих глазах крошить людям ребра грязные до ушей подонки не будут!
– Именно ради этого вас и разбудили! – мягко встрял Пинни.
Видимо, в характере паренька были мягкость.
Так же негромко Пинни рассказал историю расконсервирования первого человека из прошлого. В пересказе Пинни Саймон Феникс Филлипс казался, по крайней мере, шестируким ящером с хвостом и огненным гребнем.
– А эти-то, на мотоциклах? – не отступался Джон. – Вы их тоже разморозили?
– Нет, – отвел глаза Сникс. – Это те, кто добровольно не принял статус «абсолют» или кого отвергла комиссия в день совершеннолетия. Они довольно безобидны, но время от времени, особенно осенью в период дождей, когда подземные уровни заливает водой, начинают хулиганить. Животные и зверьки, что водятся в подземельях, спасаются на поверхности. А в подземельях наступает голод.
– Так что, трудно их накормить? Ну, открыли бы богадельни с редким перловым супчиком, – съязвил Джон. Этот мир все больше и больше его раздражал.
– Мы не можем, – Пинни смотрел мягко, но в упор. – Принято считать, что в нашем обществе нет ни голодных, ни несчастных. И проказоров как бы нет…
– Но разоры еще хуже! – проговорилась Трейси, задумавшись, и тут же испуганно сглотнула.
– Ну-ну, – похлопал Джон девушку по щеке, – мы тебя не продадим за то, чтоб соответствовать вашему статусу! А вот с разорами-проказорами я обязательно познакомлюсь! Тем более, мне сдается, мистеру Саймону тоже ваш прилизанный мирок придется не сильно по вкусу.
Заклин, долго не вмешивавшийся, помедлил. Потом, поколебавшись, свинтил нагрудный знак полицейского и бережно положил на стол.
– Но в этот раз, лейтенант, я пойду с тобой! – седой великан провел по глянцевой поверхности знака указательным пальцем. Обвел ребра шестиугольника. – Сникс, можешь вернуть эту штучку в управление!
Сникс хмыкнул, отвинчивая свой:
– Прости, капитан, но на это у меня не будет времени!
Пинни давно вертел шестиугольник в руках. Джон Спаркслин отвернулся: теперь у него снова была команда.
– А я? – обиженно пискнула Трей. – Я тоже хочу на нижние уровни!
Почтительно стоявший с меню в руках официант поклонился:
– Я могу показать вам ближайший вход! – и зашептал:
– Я очень рад, и мои коллеги рады, что кто-то решил тряхнуть крысиное гнездо, – и тут же заторопился прочь.
На скатерти белел листок со счетом. Джон бережно поднял прямоугольник бумаги, задумчиво куснул нижнюю губу. Рисунок был довольно понятен.
– Сдается мне, что вам придется показать мне кое-что еще…
– Оружие? – Заклин похлопал себя по бедру. В боковом кармане брюк топорщился не иначе как ковбойский кольт.
– Вот именно!
– Но закон о всеобщем разоружении! – запротестовала было Трейси.
– Теперь в силу вступает другой закон! – отрезал Джон.
– Какой? – соратники выдохнули одновременно.
– Закон Джона Спаркслина!
– И что это значит?
– Трей, – покачал головой Спарк, – это значит, что ты – невозможная зануда! Заклин, так что?
– Музей! – безапелляционно заявил капитан. – Там собраны все виды оружия: от каменного топора до нейтронной бомбы.
– Ну, без бомбы я пока обойдусь, – рассудил Джон, – а вот парочка огнеметов и десяток гранат со слезоточивым газом – в самый раз в тесных лабиринтах.
Команда лейтенанта Спарки двинула к выходу.
– Постой! – задержался Джон, уцепившись в Заклина. – Элли, ты и ребята обещали заботиться…
Заклин молчал, хмуря брови.
– Что?
Спутники забеспокоились, непрестанно оглядываясь на замершую пару посреди кафе. Потом занервничали: Заклин и Спарки замерли изваяниями. Заклин крепко тиснул ладонь Джона, словно собрался раскрошить кисть друга в труху.
Когда наконец разместились в аэрокаре, Заклин все еще молчал. Лицо Спарки было безмятежно безмолвным, только подергивался уголок рта.
Аэрокар стартовал, взяв курс к городскому музею.
Но запротестовала Трейси:
– Музей столько лет стоял и еще вечность простоит! Но я так и не попала сегодня в душ, не говоря о мистере Спарки, который сорок лет не знал горячей воды и мыла!
– Да и поесть бы не мешало! – одобрил Джон.
События разворачивались так стремительно, что непременно нуждались в краткосрочной паузе.
– Значит, так! – суммировал Джон. – Заклин подыскивает нам подходящую экипировку. Вы, ребята, усыпляете бдительность чересчур любознательных коллег, коли таковые найдутся.
– А я облагодетельствую вас обедом и горячим душем! – категорично вмешалась Трей.
– Музей я беру на себя, – на всякий случай, чтобы полицейские не совались туда, предупредил Джон.
На городской стоянке аэрокаров компания разделилась.
Трей довольно улыбалась: теперь-то без ее участия операция не обойдется.
О! Женщины и их коварство. Джон Спарки влип, даже не подозревая об хитроумной затее Трейси.
И, в конце концов, она тоже лейтенант полицейской службы!
Спарк в точности повторил движения Трейси, опасаясь выглядеть доисторическим мастодонтом.
Но, слава Богу, не считая снимающихся переборок, ничего ультрасовременного в квартире Трейси не было.
– Подожди, пока я приготовлю что-нибудь перекусить! – кивнула Трейси.
Джон угодливо дернул подбородком: после ужина в кафе у него напрочь пропал аппетит. Но он испытывал перед девушкой странное чувство страха и влечения. Так дети в зоопарке смотрят на крокодила: острые зубы пугают, но так и хочется ощупать пальцами ряды клыков – настоящие ли?
Квадрофоническая система выдавала что-то из музыки пятидесятых. Спарки хмыкнул. Судя по репертуару, Трейси полагала его еще более древним. Дребезжащий джазовый перезвон напоминал о незалеченной дырке в коренном зубе.
Спарк попытался отключить музыку. Стенную панель с рядом кнопок лейтенант отыскал со скоростью хорошей ищейки. Символы – крестики-нолики в невероятных композициях – ничего не говорили. Пришлось действовать методом исключения. Джон нажал первую, показавшуюся самой симпатичной и окрашенную в голубой. Ничего! Спарки вжал голову в плечи и огляделся. Никаких видимых разрушений. Мирно поблескивают экран и видео, создавая иллюзию распахнутого окна. Движущиеся картинки на обоях по-прежнему живут своей жизнью. Разве что зеленый пылеед чуть сполз со своего постамента и, протянув пушистые лапки, с любопытством и ехидством уставился на лейтенанта.
С коричневым Джону всегда везло. Но он добился только того, что в комнате заметно похолодало.
Джаз-оркестр громыхал в зените. Спарки готов был запросить пощады у Трей, но понятия не имел, куда ведут все эти коридоры, в конце каждого из которых ты упираешься в собственное отражение. Трейси обожала зеркала во всю стену.
Красную кнопку с бесспорным проигрышем нулей Спаркслин игнорировал из принципа. А вот зелененькую утопил до упора.
– К дьяволу!
Струи воды сначала набухли под потолком каплями, потом засочились. И рухнули с потолка тепло-соленым потоком. Спарки в секунду вымок до позвоночника. Он яростно жал и жал эту чертову кнопку, но водопад продолжался. Пушистый ковер набух влагой. Под ногами чавкало.
– Трей! – утопающий схватился за последнюю соломинку. Над всем этим хаосом торжественно гремела финальная часть джаз-концерта.
Девушка неожиданно возникла на пороге, отклоняясь от летящих брызг.
– Зачем ты включил водоочистку?! – возмутилась Трей. – Я убирала сегодня утром!
– Это, по-твоему, уборка? – заорал Спарк, размахивая руками.
С него капало, текло, сочилось. А потоп продолжался.
– Да выключи ты эту чертову штуковину! – в отчаянии рявкнул Джон.
– А что, – недоуменно огляделась Трей, – вроде было чисто!
Девушку взбесила бесцеремонность этого размороженного нахала. Прийти в первый раз в дом – и ткнуть хозяйку в пыльный угол!
Джон плюхнулся на мокрый ковер, обреченно обхватив голову ладонями: эта идиотка еще и шутить изволит.
– Надеюсь, теперь ты доволен результатами уборки? – поджала губы Трей.
Джон только кивнул.
Водопад иссяк. Ветер саванны мигом ожог дыханием песков и верблюжьих караванов. От мебели, стен и ковров поднимался пар. Вдруг повеяло сосновым бором на солнцепеке: смолой и хвоей. Спарки прикрыл глаза, вдыхая аромат: то ли наслаждался, то ли злился.
Трей заметила, что лейтенант очень раним и легко поддается эмоциональным всплескам.
– Теперь лучше? – прошептала Трей почти нежно. – Хочешь, займемся сексом?
Джон Спарк встрепенулся:
– Что?
– Я говорю, тебе нужно прийти в себя!
– А… – разочарованно протянул Спарки, безуспешно пытаясь отжать мокрые брючины. – А то мне показалось, ты хотела покувыркаться!
Тем временем ветер стих, жара спала. Комната приобрела первоначальный и абсолютно сухой вид.
Трей прикусила мизинец:
– Вообще-то гимнастические упражнения расслабляют, но сексуальная разрядка действенней! – рассудительно изрекла Трей.
– Сейчас? – недоверчиво вытаращился на нее Джон.
– Почему же нет! – и улыбнулась: – Я мигом!
Спарки остался в одиночестве, немного обалдевший от скоропалительности событий.
– Ну, все нормально: горячий ужин, душ – и постель! – пробормотал Спарки, стягивая через голову липнущую к телу рубашку.
– Трейси! – ахнул он, чувствуя, как низ живота стягивает приятная тяжесть.
Девушка возникла в легком облаке кружев. Белая прозрачная материя колебалась и шевелилась, словно театральная ширма, когда представление уже началось, но ты еще отделен от действа тяжелым занавесом.
– Трейси! – прошептал Джон, облизнув спекшиеся губы.
Совершенство линий и отсвечивающие розовым пуговицы сосков. Ноги, кожу которых какой-то идиот придумал сравнивать с мрамором. Мрамор холоден и мертв. А эта девушка от жемчужин пальцев на ногах до разметанных в беспорядке волос, была живой, желанной и готовой принадлежать ему. Никакая другая женщина, кроме Ди, не влекла Спарки такой безотчетной тягой.
Облик портил лишь шлем, охватывающий лоб металлическим обручем и скрывавший за кругляшами наушников уши, которые Спарки хотел целовать, покусывать. Щекотать кончиком языка, чувствуя запах шампуня, чтобы запомнить его навсегда.
– Ну, что же ты? – Трей по-прежнему улыбалась с порога.
– Иди ко мне! – позвал Джон, протягивая руки.
Он не спускал с девушки глаз, одновременно подпрыгивая на двухместной кушетке: тесновато, но должна выдержать.
Трейси между тем, кажется, совсем не собиралась сходить с выбранного места и нетерпеливой пяткой отбивала незнакомый Джону ритм.
– Ну, что же ты?!
Спарки все больше терялся: неужто Трей из оригиналок и предпочитает экстравагантные местечки?
– А на кушетке не будет удобнее? – осторожно спросил Джон, отодвигаясь в самый угол.
– Да какая разница? – пожала девушка плечами, но быстро скользнула к нему.
Спарки потянулся всем корпусом – и тут же что-то плотно обхватило его лоб и у него пропал слух.
– Ты что? – хотел возмутиться Спарк, но не успел.
Не было ни прошлого, ни будущего. Ни Спаркслина, ни Трейси. И мир только-только создавался в мягком рокоте мотора и на автостраде, летящей навстречу в свете фар.
Машина затормозила у обочины. Темной стеной вставал лес, перебирая мохнатыми лапами ельника. Сквозь стволы серебряным долларом блестело озеро. Полная луна с любопытством пыталась заглянуть к влюбленным через зеркальце обзора.
Его рука скользнула по ее коже. Пальцы мягко мазнули живот. Ладонь поднялась по диафрагме, карабкаясь по холмам ребер. Вот руки ткнулись в препятствие, задержались, ощущая тяжесть груди, и вдруг попытались удержать колыхающиеся в ладонях яблоки.
Кончиком языка он тронул сосок – она изогнулась, откинув голову. И снова приблизилась, отыскивая в темноте его лицо. Он поцеловал уголок рта – губы раскрылись, как раковина жемчужины. Ее волосы щекотали, шаловливо забиваясь в рот. Их густота мешала дышать и видеть. Ее дыхание тоже участилось. Чуть слышный стон едва не слетел с налившихся теплотой губ – он сдержал стон поцелуем, чуть ли не до боли впиваясь в податливый рот. Легкая испарина – вкус ее пота – липкая влажность набухающих желез.
Рука Спарки непроизвольно нашарила бедра Трей. Ладонь уютно устроилась между сомкнутых ног подруги. Подобралась выше, прокладывая путь кое-кому другому и более пронырливому. Девушка чуть уступила. Спарк встал и отпустил сосок. Спарк…
– Ты что, с ума сошел? – яростно шипела Трей, отбиваясь от прилипшего Спарки.
Луна обиженно хрюкнула и отвернулась, превратившись в обычный светильник. Ночь, лес, машина – все пропало. Спарк обалдело сел.
Осталась дикая кошка, расцарапавшая ему лицо и теперь пытавшаяся сдуть прилипший к щеке локон.
– Но ты же сама хотела? – Спарки бы разозлился, если бы знал, на что именно.
– Хотела чего? – холодно поинтересовалась Трей, сбрасывая халатик и натягивая на голое тело комбинезон.
– Ну, – Спарк покраснел, но из-за загара, он Богом клялся, это было незаметно, – секса, конечно!
– Но ты же лапать меня стал, разор проклятый! – вспыхнула Трей, чуть не плача.
– А что, у вас тут секс без прикосновений?! – совсем уж оторопел Спарк: Общество мира нравилось ему все меньше и меньше.
– Конечно! – Трей закончила туалет, целомудренно вдвинув молнию замка чуть ли не в подбородок. – Физические контакты – негигиеничны, приводят к нервным расстройствам и, вообще, партнер ведь может не подойти.
Девушка у зеркала подбирала шпильками волосы в пучок. Несколько штук она, совсем как Ди, держала в зубах, и вместо внятной речи Джон слышал лишь невнятное шипение. Но и шипения было достаточно.
Спарк набросил еще влажную рубашку на плечи и расхохотался, демонстрируя отличные легкие вопреки «а-та-та» медиков курильщикам. Нащупал сигарету, все еще давясь смехом, но пачка безнадежно промокла.
– Что смеешься? – обернулась Трей.
Она была сосредоточенна, деловита и лишь ярко красные пятна на щеках напоминали о неподдельной страсти – уж в этом Спарк еще разбирался, обладай он женщиной в прошлом веке, в будущем или вообще во сне.
– Скажи, ведь ты меня действительно хотела? – Спарк решил раз и навсегда выяснить, не пора ли ему от этого кошмара людей из будущего броситься в колодец.
– Конечно, хотела! – раздраженно рявкнула Трей. – Но мне и в голову не пришло, что ты можешь оказаться такой… такой…
– Скотиной? – услужливо подсказал Спарк.
– Да!
Компьютер, штрафовавший за нецензурные выражения, на этот раз не отреагировал: видимо, упоминание о мирных жвачных в перечень бранных слов не входило.
– Как в анекдоте, – чмокнул Спарк губами.
– В анекдоте? – оживилась Трей.
– Берут интервью у дофениста, – начал Спарк, но увидел непонимание в зеленых глазах с расширившимися зрачками, – ну, у человека, которому всегда все равно, – пояснил. – Так вот, спрашивают у него: «Вам спиртное до фени?» – «Да!» – «И сигареты?» – «конечно!» – «И женщины?» – «Нет, вот женщины – нет!» – «Но тогда неувязочка получается!» А он в ответ: «Вот это-то мне до фени!»
– Какой непоследовательный мужчина, – нахмурилась Трей.
– Клиника! – простонал Джон, пытаясь открутить себе левое ухо. – Слушай, – вдруг приподнялся он, – а как же у вас дети появляются?
– Обычно. Ты, допустим, хочешь иметь ребенка. Посылаешь свои данные и характеристики в Центр матерей. А там подбирают наиболее соответствующего донора.
– А более просто – нельзя? – насупился Джон.
– Риск велик. Сначала тела, прикасающиеся друг к другу, особенно, если говорить о подростках. Потом тяга к спиртному, к курению, – Трейси передернуло.
– Но я – поклонник застарелого стиля! – нравоучительный тон выводил Джона из себя.
– Существует еще и контактный ценз. Ведь только представь – твой ребенок – урод, инвалид только потому, что тебе захотелось меня облапить потными руками! – Трей пылала праведным огнем.
– А все же: что это было? – решил Спарки перевести в разговоре стрелки. – Мне казалось, мы – у озера, а луна за нами подсматривает.
– Ну, в принципе, аппарат сексуальной разрядки позволяет вообразить все, что прячется в подсознании. Еще один плюс: у нас нет преступлений на сексуальной почве!
– Ах так! – не нашел, что ответить Спаркслин.
До начала операции у нас уйма времени. Чем займемся?
Трей и Джон Спарки сидели на легкой террасе, нагретой нежарким осенним солнцем.
После кофе курить хотелось так, что сводило скулы. Джон высыпал табачную труху вперемежку с бумагой и разложил свое нищее богатство на ступеньке. Прямо к террасе подступали густые заросли крапивы. Огромные темно-зеленые листья и сочные стебли, усеянные мохнатыми колючками, к прогулке по саду не располагали.
– Может, визор посмотрим? – Трей чувствовала себя виноватой. Что-то и почему-то она делала для Спаркслина не так. Разобраться, в чем именно, девушка не могла. Вот виновата, и все!
– Визор? – поморщился Джон.
Кое-какое представление о вкусах аудитории он еще в кафе получил.
– Мы можем выбрать передачу из любого времени! – заторопилась добавить Трейси. – Хочешь, даже воспроизведем тот канал, который ты смотрел в день, когда тебя казнили?
Деликатностью, несмотря на все лозунги Общества мира, его члены не отличались, но тут другая мысль мелькнула у него.
– О'кей! Покажи мне землетрясение!
Трейси замялась:
– Но…
Спаркслин резким рывком встал с кресла:
– Я хочу видеть, куда делся мой мир!
Шестиугольное помещение с рядом кресел перед темной стеной и было залом визора-регенератора. Трей попыталась разъяснить принцип, по которому действует аппарат.
– Потом! – отмахнулся Спарк, впиваясь взглядом в экран.
Пошли привычные цифры ракардов. Сменились мельтешащими кругами.
Спарк чувствовал, как изображение затягивает. В зале померк, а затем и, погас свет. На мгновение Спаркслину показалось, что он ослеп.
Из-за горизонта фиолетовым светильником разгорелась заря. Лос-Анджелес притих, прислонившись к океану. Или это океан шел приступом на город: огромные волны с ревом и грохотом ринулись на городские кварталы. Континент раскололся гигантским провалом.
В теснине зарычало, плюясь валунами. Игрушечными домиками рушились строения. Магма, миллионы лет искавшая путь наружу, плеснулась раскаленным фейерверком. Вот еще в одном месте взломалась кора земли. Еще один язык лавы. Небо, затянутое стремительно несущимися тучами, сумасшедше показывало земле насмешливое солнце в разрывах облаков. Ураганный ветер забавлялся с вывороченными деревьями и поднятыми в воздух автомобилями. Людские фигурки, нелепые и неуклюжие, цеплялись за то, на чем извечно держалась жизнь. Но и земля предавала, разверзшись. Необычные ярко-оранжевые молнии косили горизонт. В воздухе трещали электрические разряды. Беременное небо разродилось сплошным ливневым потоком. Но вода испарялась густым туманом, не успев долететь до земли.
Кромешная тьма, рассеиваемая языками горящей лавы. Горизонт вздыбился и ушел вертикально вверх.
Смерть, неуправляемая смерть без логики и снисхождения. А океан, ворвавшись в город, стеною волн размывал останки. Посреди бывших улиц, проспектов и площадей бесновались огонь и вода. Огонь взбирался на уцелевшие клыки небоскребов. Долины поменьше умирали первыми.
Насколько хватало глаз, вспыхивали один за другим огненные кратеры и воронки. И туда же с воем и шипением устремлялся океан. Волна набегала на огненный зев. Вспышка – и хлесткий удар.
Измученная Земля возмутилась, вздрогнула. Затряслась, словно пытаясь встать на дыбы и вывернуться наизнанку.
Казалось, концу света не будет конца.
Но конец настал. Земля, развороченная и не похожая сама на себя, замерла. Стих ветер. Моросящий дождь падал на огненные дорожки лавы, дорожки темнели, замедляя движение и темнея.
Но это был уже другой, чужой и незнакомый Спаркслину мир. Джон не узнавал город – сами улицы, понятие улиц исчезло. Из-под развалин выбирались четырехногие пауки, слишком маленькие на фоне катаклизма, чтобы в шевелящихся фигурках можно было признать людей. Некоторые пытались встать. Кому-то это удавалось. Они стояли, пошатываясь, на руинах родного города и щурились на неяркий солнечный день.
Трейси неуловимым движением зажгла свет. Коснулась руки Джона:
– И это – наименее пострадавший континент, – тихо пояснила она, заглядывая в безглазое лицо Спарки.
Джон не мог прийти в себя: в фантастических фильмах его времени режиссеры, стакнувшись с операторами, частенько запугивали мир страшными движущими картинками. Но никому и в голову не приходило, что спятившая природа и в самом деле воплотит в жизнь фильмы ужасов.
Спарки, как от боли, прикрыл глаза. Он молился лишь о том, чтобы Ди и Элли захлебнулись, а не сгорели живыми.
– Пора на работу! – напомнила Трей.
На нее фильм впечатления не произвел: все это было таким нереальным и непохожим на то, что знала девушка, что не могло иметь к ней и ее миру никакого отношения.
Точно так же мы слышали о кострах средневековья и чудесных девичьих ножках, изуродованных в испанском сапоге. Но кто из нас содрогается от ужаса и жалости к людям, чей пепел давно истлел, а кости превратились в прах?
На минуту Трей исчезла. Джон не заметил ни входа, ни выхода, просто девушка стояла рядом – и испарилась.
– Опять новомодные штучки, – он рассеянно обвел взглядом зал.
Зала не было. Спарки стоял посреди разрушенной улицы. Кое-где огонь еще лизал дерево. Стоял удушающий смрад от гари и дыма с тошнотворно сладковатым привкусом.
Любопытный огненный язычок потянулся к металлическим цистернам, удерживающимся в этом хаосе в строго вертикальном положении. «Лучший бензин штата!» – вывел масляной краской какой-то шутник на цилиндрах.
Джон сто лет видел бензин, бензовозы и бочки с горючим, но, странно, почему у этого бензина запах цветущего миндаля?
А огонек, словно забавляясь, лез в чужие машины, кольцом окружал цистерны. Детский голос незатейливо напевал песенку о пироге, что испекли на именины.
Джон, на грани реальности и бреда, метнулся вперед.
В нескольких метрах от него зияла желтым песком воронкообразная яма. Далеко на дне – кучи мусора, ощерившихся щепой досок, чей-то автомобиль вверх колесами.
Спарки поднатужился, перевернул цистерну и перекатил через ожерелье пламени.
Снизу донесся грохот. Бочек было пять или шесть. Наконец, последняя рухнула на песок воронки.
Зачем и для кого во всеобщем хаосе Джон выкатил из огнеопасной зоны бензин, когда куда более сильные катаклизмы трясут мир?
Джон стоял на осыпающемся краю кратера. Хотелось пить. Перед ним лежал мертвый город. Спарки с силой провел ладонью от виска к подбородку: планета очень нуждалась в генеральной уборке.
Запах миндаля стал сильнее.
– Вот я и готова, – Трейси в черном комбинезоне охорашивалась перед экраном визора.
Джон, все еще находясь в уничтоженном городе, оглядел стены, мягкий ворс кресел, девушку, которая миг назад еще не родилась.
– Со мной что-то случилось, тут, сейчас…
– А, – беспечно махнула рукой Трейси, – я забыла выключить видеокамеру.
– Причем тут камера, – возмутился Джон. – Я говорю, я сейчас был там, в мертвом Лос-Анджелесе. – Джон ткнул пальцем куда-то в пространство перед собой.
– Ну, да, – недоумевающе пожала плечом Трей. – Камера работала, ты думал о миротрясении, и аппаратура воспроизвела твои представления. Все просто! Лучше скажи, как я выгляжу?
Спаркслин еще раз недоверчиво оглядел пустой экран с жившими в глубине стекла мерцающими переливами – он бы поклялся, что был там, в этом горящем аду, вот и мышца, Джон неудачно ее потянул, пока таскал бочки, болела, и след сажи на руках…
– Ты где-то испачкался! – Трейси извлекла батистовый платочек, приподнялась на цыпочки и потерла тканью по его щеке.
На белоснежном квадратике с кружевами по краям остался безобразный черный след. Спарки вспомнил, как провел по лицу рукой, но спорить с Трей не стал. Может, у них и гениальная видеозапись, но Джон Спаркслин очутился в прошлом на самом деле. Знать об этом, впрочем, никому не обязательно.
– Так как тебе костюм, – не отступала Трей, дразнясь.
– Костюм? – Джон сделал вид, что старательно ищет изъяны.
Потрогал, потер между пальцами ткань на рукаве комбинезона, подергал многочисленные зубастые молнии на кармашках.
– Костюм-то отличный, да вот куда это вы собрались, милая леди? – подозрительно сощурился Спаркслин.
– В музей! – с готовностью отозвалась Трей.
Несколько секунд ему понадобилось, чтобы прийти в себя. Потом еще с десяток, чтобы объяснить девушке, почему, как и из-за чего она экскурсию по музею должна отложить.
– Может, ты и в чертово подземелье лезть намерена? – исчерпал Спарк все аргументы.
Девица снизу вверх любовалась разъяренным медведем: именно таким выглядит мужчина ее мечты. Но в мечтах Трей, смиренная и послушная повелителю рабыня, всегда последнее слово оставляла за собой.
Саймон Филлипс протиснулся мимо жирного Бобби и осмотрелся.
У людей будущего было очевидное пристрастие к округлым формам. Музей средств уничтожения не был исключением. Все шесть куполов-павильонов музея округлыми чашками глядели в небо. Окрашенные в разные цвета, купола были похожи на шляпки непроклюнувшихся грибов неведомого вида.
Таким же нелепым и беспомощным выглядел и охранник у входа, словно дополнение дизайнера-декоратора.
Филлипс ткнул Бобби в жировые складки на боку: – Жди смирно!
Ни окошечка кассы, ни входных билетов. Музей внутри походил на все музеи мира: прохлада каменных стен и пыльные экспонаты. Саймон решил присмотреться: все еще не верилось, что тут нет скрытой электронной проводки или хотя бы примитивной кнопки вызова полиции.
Несмотря на зной, хотя и стояла середина календарной осени, в залах было многолюдно. Мужчины и женщины жадно ощупывали диковинные предметы и брезгливо, украдкой, вчитывались в приклеенные к стендам листки с пояснениями.
Саймон в разъяснениях не нуждался: лучше всего обычный пистолет-автомат с обычнейшим глушителем: технические новшества, как, к примеру, ядовитый дрожастик или живой скорпион Филлипса не прельщали.
Арки потолков, расписанные древними сценами битв и побоищ, огромные пространства залов, скрадывавшиеся обилием экспонатов.
Человечество за свой многовековой путь развития никогда и ничему не уделяло столько внимания, столько трудов и изобретательности, как тому, что было собрано под сводами музея. У Филлипса руки чесались взять какой-нибудь из угрожающе оскалившихся предметов и кого-нибудь убить.
– Вы хотели бы увидеть что-нибудь специфическое? – гонку Саймона по залам остановила служительница музея, серая крыса с редким хвостиком волос, перетянутых цветной перевязью. Концы ленты кокетливо свисали по спине крысы.
Саймон дотянулся и намотал ленту на руку. Крыса пискнула.
– Где зал оружия конца прошлого века? – прошипел Саймон, стараясь не привлекать постороннего внимания: к массовым репрессиям готовятся заранее, не так ли?
Однако даже взорвавшаяся мина была бы не способна нарушить невозмутимость текущего мимо людского потока.
– Гранатомет с автоматической подзарядкой подойдет? – просипела служительница, указывая на приваренный к постаменту ящик серого металла.
– Идиотка! – сплюнул Саймон, отпуская тут же исчезнувшую зверюшку.
Зал, который искал Филлипс, популярностью не пользовался. Видимо, люди будущего интересовались исключительно средствами массового уничтожения, и личное оружие их не впечатляло.
Зал был отделен от остальных помещений музея бронированной блестящей дверью с указанием периода, к которому принадлежали экспонаты.
Саймон провел пальцем по металлу – осталась очищенная от пыли бороздка.
– Дьявол, – оглянулся негр в поисках какого-нибудь массивного предмета.
Он двинул дверь плечом. Навалился всем телом. Металл даже не дрогнул.
– Вы позволите? – потеснил негра невысокий паренек, чуть ли не подросток. Удивляла лишь редкая бороденка.
– Ну, рискни! – прикусил губу Саймон, отступая.
Парнишка назвал период и повернул ручку. Дверь легко отворилась.
Саймон, отшвырнув благодетеля, хищно нырнул в образовавшуюся щель.
– Эй, я – Чарли! Запомни: разор Чарли! – крикнул вслед парень, потирая ушибленное плечо.
Начать с того, что огромное пространство, радуя глаз Саймона, не имело ни одной волнистой, а тем более округлой линии.
Квадратное помещение геометрическим кубом врезалось в длину, ширину и высоту.
Кубы поменьше, прямоугольники и треугольные пирамиды служили внутренней начинкой зала.
Филлипс присвистнул:
– Ни фига себе натюрморт с дичью!
Он оторопел: за всю свою многогрешную жизнь он и не предполагал, что родное времечко было так насыщено диковинным оружием.
Филлипс поднял с пола первое, что подвернулось, приспособил штуковину к ладони. Так и эдак повернул простенькую плоскую коробочку. Внезапно одна из сторон засветилась резким ярко голубым свечением. Луч упал на дверь, в металле образовалась аккуратная дырочка, сквозь которую виднелся коридор.
Саймон вертел оружие, пытаясь остановить адский луч, но сияние неизменно было направлено в сторону двери. Филлипс перепугался.
Черт его знает, как обращаться с этой штуковиной, которая насквозь прожигает металл. Между тем луч чуть сместился. Потом двинулся по вертикали. Коробка заметно нагревалась.
– Сейчас как рванет! – ударила в голову шальная мысль. Саймон бросился за груду ящиков в углу и затих.
Из-за двери раздавались встревоженные голоса.
– Вы будете оштрафованы за нарушение музейных инструкций! – послышался включенный динамик.
Филлипс выполз из укрытия. Дверь была усеяна мелкими дырочками. Образовавшийся треугольник как раз соответствовал росту Филлипса. Саймон осторожно толкнул его от себя и взрезанный кусок бронированной двери выпал, грохнув эхом по этажам музея.
Саймон запихнул коробочку за ремень брюк, лихорадочно хватая ближайшие к нему предметы. К залу, топая сапогами, спешили роботы-охранники.
– Через две с половиной минуты вы подвергнетесь уголовной ответственности за кражу музейных экспонатов! – предупредил динамик.
– А, заткнись, дубина! – отмахнулся Саймон, рассматривая некоторое подобие пистолета со сломанным курком.
– И еще вы оштрафованы за употребление нецензурных выражений! – мстительно добавил все тот же голос.
– Пух, – прицелился Саймон в зарешеченный квадратик динамика, губами имитируя выстрел.
Динамик тут же задымил, умолк, почернел и обуглился.
– Хороша игрушка! – Филлипс одобрительно повертел пистолет.
Весь остальной хлам, кроме светящейся коробочки, Саймон выбросил – Филлипс не считал, что в барахле есть хоть какой-нибудь смысл.
Но на всякий случай, распихивая почетный экскорт роботов, умолявших Саймона сдать оружие, Филлипс запомнил расположение лестниц, ведущих к этому залу.
Филлипс вошел во вкус, прожигая в нагрудных пластинках роботов дырки. Механические человечки несколько мгновений еще функционировали, однообразно твердя: «Вы нарушили инструкции! Сдайте, пожалуйста, оружие!» – а потом брякались на пол, пугая шумом детей.
– Мистер, дайте стрельнуть!
Саймон уставился на давешнего подростка – специалиста по дверным ручкам. Что-то Филлипса подтолкнуло, и он протянул парнишке пистолет.
Подросток вытянул руку и провел в пространстве вертикальную полоску. Фигурка служительницы, прочерченная черной полоской, распалась на две ровные половинки.
Парень передал Саймону оружие.
– А теперь, мистер, убегаем! – ухмыльнулся паренек до ушей.
– Кто – я? Бежать? С этой игрушкой? – Саймон презрительно окинул его взглядом. – В следующий раз, когда захочешь мне что-нибудь предложить, прежде хорошенько подумай, чтобы не нарваться на грубость.
«Стоило ли трудиться меня размораживать, – мимолетно припомнил Саймон Эдгара Бредли, – если у них тут еще почище субъекты ходят?»
– В таком случае, я подожду вас у выхода, – все так же улыбаясь, сказал парень. – Очень надеюсь еще увидеть вас живым.
Пока Саймон решал, сказать ли сначала этому умнику несколько откровенных слов, или сразу врезать в морду, тот исчез, словно испарился.
Зато с другой стороны, за спиной у Саймона, послышался голос, от которого он даже вздрогнул.
– Ну, что, Саймон Филлипс, вот мы и снова встретились, – громом пронеслось по музею.
Этот голос Саймон узнал бы из тысячи голосов, потому что принадлежал он Джону Спаркслину, его заклятому врагу. В любое время суток, среди дня и ночи Саймон готов был бросить все на свете, чтобы повстречаться с ним, вцепиться руками в его горло и давить до тех пор, пока не почувствует, что душа из тела врага выходит вон.
Саймон резко обернулся. Глаза его вспыхнули ненавистью и злобой.
– Надеюсь, эта встреча будет последней! Последней для тебя, коп! – крикнул он.
– Я тоже надеюсь, даже больше, чем уверен, что после нашей встречи тебя ждет прямая дорога в ад.
– Ошибаешься, Спаркслин! Я ее с удовольствием уступлю тебе!
Саймон выстрелил, почти не целясь.
Пуля ударилась о металл, высекая искры. Спаркслин бросился за стену.
– Я вижу, ты что-то начал промахиваться. Наверное, руки от страха дрожат, а? Боишься умереть?
– Бояться надо тебе… – начал было Саймон, но выстрел со стороны Спаркслина заставил его на мгновение замолчать и упасть на пол.
Пуля ударила совсем рядом, выбив из стены большой кусок штукатурки.
– Что ж ты замолчал, Филлипс? Или я уже обращаюсь к покойнику?
Спаркслин, впрочем, не надеялся, что так легко избавится от своего заклятого врага. И тот не замедлил отозваться.
– Не дождешься! – Саймон поднялся с пола и несколько раз выстрелил.
Помещение наполнилось грохотом, от которого, казалось, вот-вот треснут стены. Звенело разбитое стекло, от мраморных плит откалывались большие куски, падали деревянные стойки. Пули проходили сквозь железо, словно сквозь обыкновенную тонкую ткань. Это было плодом десятилетней работы оружейного мастера Питера Клинтона, который наделил разрывные пули новыми качествами.
– Ты еще жив, Спаркслин! – крикнул Саймон, и ответом ему было несколько выстрелов.
Саймону казалось, что по нему стреляют со всех сторон. Все рушилось, гремело, сыпалось, брызгало ему в лицо осколками. Саймон уже начал жалеть, что ввязался в эту переделку. Спаркслин прыгал из стороны в сторону, как рысь, полз по полу, как змея, а пули, посланные в него, приблизившись как-будто изменяли траекторию полета и проносились мимо.
– Господи, и надо же было случиться, чтобы нас одновременно вытащили из этих чертовых ванн, – пробормотал Саймон и тут же крикнул:
– Эй, коп, ты еще не начал жалеть, что тебя выпустили из ванны? Там ведь спокойнее, а?
– Ты лучше думай о себе, – ответил Спаркслин, – пока у тебя еще есть такая возможность.
Тишину опять разорвали выстрелы.
– О, Господи, кто-нибудь, верните меня обратно в мой холодильник! – как-то уж больно весело завизжал Саймон, и было непонятно, говорит он серьезно, или вся эта переделка для него не больше, чем игра.
В музее находилось большое количество различного оружия, которым пользовались американцы на протяжении прошлого столетия. Трудно сказать, какую цель преследовали создатели музея, когда снабдили оружие полным боекомплектом, но Спаркслину и Саймону это очень пригодилось. Одиночные пистолетные выстрелы то и дело сменяли автоматные очереди, которые тут же заглушал гранатомет.
– Великолепно, просто великолепно! – кричал Саймон. – Ну, давай, давай!
Буквально за несколько минут сверкающий позолотой зал музея превратился в развалины и наполнился едким дымом, от которого можно было задохнуться.
Одна из металлических стоек полетела прямо на Филлипса. Он отшатнулся, но сделал это слишком поздно.
– А-у! – заревел Саймон, чувствуя, как острая боль пронизывает все его тело. Стойка была очень тяжелой, Филлипс не устоял под ее ударом и полетел на мраморный пол.
Спаркслин бросился к нему, стреляя на ходу, но Саймон извивался, словно лежал на горячей сковородке, и все пули летели мимо.
Спаркслин был уже совсем рядом, казалось, ему ничего не стоит убить своего врага, но он почему-то медлил.
И тут Саймон в одно мгновение ока подскочил с пола, метнулся в сторону, быстро схватив лежащий рядом толстый железный прут и бросил его в Спаркслина. Прут угодил прямо в плечо. Удар был таким сильным, что Джон вскрикнул и отлетел в сторону.
Спаркслин заревел, будто медведь, и, не целясь, выпустил длинную автоматную очередь.
– Это большой мир, но, очевидно, он слишком мал для нас двоих, дорогуша, – пробормотал Саймон и растворился в густом дыме.
Через мгновение он оказался на улице и нос к носу столкнулся со знакомым пареньком.
– Да, ну и наделали вы там шуму! – восхищенно сказал тот. – А теперь пойдемте со мной!
– Это куда еще? – спросил Саймон, оглядываясь, не появился ли поблизости Спаркслин.
– Пойдемте, не пожалеете!
Паренек уверенно спускался, поворачивал, снова поднимался, пока они не оказались в помещении, похожем на подвальное.
Тут паренек сел у стены, развернул упаковку с жевательной резинкой.
Несколько бело-кремовых пластинок забросил в рот, остаток упаковки спрятал.
– Теперь, мистер, мы можем поговорить!
– Ты еще условия ставишь, щенок? – поразился Саймон неслыханной наглости малолетки, ощупывая пистолет в кармане.
Все-таки сумеречный свет и липкие следы плесени на стенах подвала Саймону не очень нравились.
– Я – не щенок, мистер Филлипс, – спокойно возразил паренек, надувая резиновый шар. Резинка лопнула. – Я – из разоров.
– Это еще что за типы? – поинтересовался Саймон.
– Нам давно нужен был человек, похожий на вас!
– Ишь, – ухмыльнулся Саймон, – оказывается, я тут пользуюсь невероятной популярностью. Всем нужен!
– Всем стоять! – из-за поворота скатилась вооруженная фигура и прицелилась. – Особенно ты, Саймон, нужен мне!
Филлипс под дулом автомата обреченно поднял руки, приваренный к месту не столько страхом, сколько удивлением.
В двух шагах от Саймона из небытия возник сам лейтенант Спаркслин, гроза бедменов. Из-за его плеча выглядывала тоненькая девушка в комбезе и неловко целилась в паренька у стены.
Паренек беспокойства не проявлял, меланхолично работая челюстями. Внезапно Саймону показалось что пластина пола под ним шевельнулась. Саймон непроизвольно сгруппировался – и в следующее мгновение вверх тормашками полетел в тартарары. А пластина, перевернувшись, тут же монолитом встала на место.
Ошалевший Спаркслин бросился на колени, ища хотя бы зазор для ножа: пол выглядел так, словно был сделан из одной гранитной плиты. А преступник все же удрал прямо из-под носа.
– Это разоры! Их штучки, – устало пояснила Трейси.
Разоры были проклятьем верхнего мира. Единственным спасением от их бессмысленных жестокостей была их тупость и неорганизованность. Бандиты так часто выясняли отношения друг с другом, что на поверхности почти не показывались.
Но если разоры были лишь миной замедленного действия под Лос-Анджелесом, то Саймон Филлипс вполне был способен стать ее часовым механизмом.
– В Багдаде не все так спокойно, как казалось, – прикусил ноготь Спарк.
Надежды, что знакомый люк, через который Спарки уже однажды попал в подземелье, найдется, было маловато.
И увы, надежды не оправдались!
– Можем расспросить у проказоров о логове разоров! – подкинул мысль Сникс.
– Если они станут с нами разговаривать, – уточнил Пинни. Спарк осмотрел свою команду.
Заклин позаботился даже о рюкзаках и ракетницах. Трейси, от нее, как от лесного клеща, отвязаться было невозможно, вцепилась в пакет с завтраками.
– Это еще зачем? – Джон подозревал, что его ребята собрались на пикник.
– На всякий случай! – задиристо парировала Трей, но пакет все же бросила в ближайший мусоросборник.
Давние развалины аэровокзала поросли травой. Обомшелые камни фурункулами отмечали место давней трагедии.
Спарки напрягал память, отсчитывая предполагаемые до люка метры. Ноги утопали в песке. Спарки уже утрамбовал приличную бороздку, шастая взад и вперед.
Его напарники невдалеке выжидали. Пинни жонглировал мячиком для пинг-понга. Заклин и Сникс разложили на траве увеличенный план входа в подземелье, всученный чертовым официантом.
Смеркалось. Небо на горизонте заволакивали багровые разводы, обещая вертенное завтра. Солнце краем касалось холмистой равнины.
Наконец жара спала, день превратился в рассеянно водянистый свет.
– И что же теперь? – первой не выдержала Трейси, начиная зябнуть.
Поднимался ветер, заигрывая с дряхлой трухой мусора.
– А почему бы нам просто не спуститься на эскалаторе? – задумчиво спросил пространство перед собой тихоня Пинни.
– Как это? – вскинулся Сникс.
Спарки реагировал быстрее.
– Ты знаешь другой вход на подземные уровни?
– Откуда?! – округлила глаза Трейси, растирая ладонями предплечья.
– Ну, – засмущался Пинни, – понимаете, девушка там у меня… И мы встречаемся.
– И ты молчал?! – Спарки готов был убить желторотика.
Остальные испытывали очень похожие чувства, но совсем по другому поводу. Трейси брезгливо скривилась и молча пошла к аэрокару.
– Идиоты! – подытожил ситуацию Джон. Он совсем выпустил из виду, как в пресловутом Обществе мира относятся к подземельям и проказорам.
Бедняга Пинни!
Несмотря на вечерний час, улицы подземного городка бурлили.
Светились окна ночных баров, устроенных из картонных коробок.
Уличная торговка горячими сосисками зычно оглашала улочку призывными воплями:
– Кому с пылу с жару! Кому горяченького!
Смешливые стайки девчушек, не очень умытых, но жизнерадостных, бросали торговке мелочь и тут же впивались здоровыми зубами в нехитрое угощение.
Городок, кое-как сляпанный из фанерных листов и коробок, раздумывал, как прожить сегодняшний день, не дожидаясь завтра.
Искусственный свет, тускловатый и отрешенный, все двадцать четыре часа суток отдавал в твое распоряжение. Тут не было ни отмеренных часов работы, ни обеденного ритуала. И каждый обитатель стремился быть именно в этот час и в эту минуту, не загадывая надолго.
Чтобы о тебе помнили потомки, вовсе не обязательно долго и нудно раздумывать о вечности, которую все равно никогда не увидишь. Достаточно наскоро перекусить, иметь приятелей и славную подружку, с которой ты в любое время можешь отгородиться от улицы старой картонкой и предаваться утехам, не рассчитывая графиков и показаний медиков. Живи!
Берни Бернс, отчаянный парень и авторитет в округе, потягивал пиво, щурясь на проплывающую мимо толпу. Рядом, калачиком пристроившись у его ног, дремала Розалинда. При рождении ее называли как-то по-другому, но Берни нравилось прозвище девушки. Днем он специально для нее утащил из кафе ящик с шоколадом. Берни ласково похлопал ладонью перепачканную сластями мордочку подружки.
Когда-то, казалось Берни, что очень давно, он жил наверху. У него были абсолютно пристойные папа и мама, и сам Берни в день совершеннолетия получил «абсолют» с плюсом: общество готово было принять Бернарда Бернса с распростертыми объятиями.
Так бы, наверняка, и случилось, если бы на радостях родители не подарили юноше одноместный аэрокар. Берни, несмотря на инфантильное воспитание, с генами деда-электронщика бороться не смог – из летающей тарелки Берни смастерил по найденным на чердаке чертежам нечто бесподобное.
Аэрокар вздулся пузырем, выпучил глаза-стекла, чтобы иметь круговой обзор. Блок управления Берни выдрал с корнем, а вместо послушного компьютера вмонтировал в панель приборы ручного управления. Рычаги ходили с натугой, приборы скорости и направления полета включались через раз, а топливная отметка, хоть залей баки доверху, намертво вросла в «ноль».
Родители морщились, но молчали: мальчика не стоило раздражать перед испытанием в университет.
Берни заявлялся домой по ночам, исцарапанный, перемазанный, но счастливый.
Катастрофа разразилась быстро, но совершенно случайно. Берни послал запрос в Нью-Йорк, в техническую школу пилотирования. И даже получил ответ: туманный, но безапелляционный.
Не сказав никому ни слова, Берни со своей неистребимой самоуверенностью юности решил слетать в неведомый город, чтобы на месте доказать, как ему нужно стать пилотом-испытателем.
Его аэрокар, окрашенный в золотистые звездочки, взмыл в раннее небо, взяв курс вглубь континента.
Внизу прилип Лос-Анджелес, совсем не привычный и мало знакомый. Словно разлили серую краску. Краска небрежно присохла, кое-где вздувшись волдырями куполов, кое-где зубчатыми наростами вспарывая пространство.
Вдали повторением разлили соседний с Лос-Анджелесом городок. Берни покосился на вечный «ноль» топлива и направил аппарат на дозаправку: несколько сантиметров на карте уже обернулись шестью часами лета.
Берни забеспокоился: он уже час летел в направлении серо-голубых громад города на горизонте, а ни на сантиметр не приблизился. Под ним простиралась желтая песчаная пустыня. Под ним агатовым зеркалом чернела застывшая лава. По слухам, тут находились сельские фермы, где люди выращивали мясо для бифштексов и животных, которые давали сливки к кофе. Ну и диковинно должно были выглядеть их звери, способные жить в абсолютном аду. Ни кустика, ни зеленого пятна травы. Мотор угрожающе зачихал. Берни прислушался к другу, склонив голову к плечу. Все же рискнул посадить машину – до странного города на горизонте, по-прежнему, оставалась вечность.
Бернард спрыгнул на песок и, оставляя глубокие отпечатки, двинулся в сторону уже вспыхнувших вечерних огней.
С крыши китайского ресторанчика «Башня Тока-Бел» эти огни были хорошо видны в прозрачные осенние вечера, когда сидишь с приятелем за вечерним коктейлем и думаешь о том, что где-то там, вдали, такие же молокососы беспорядочно гробят время и чувствуют себя от этого преотлично. Иногда даже хотелось крикнуть незнакомцу: «Эй, приятель! Твое здоровье!»
И вот теперь Берни брел и брел навстречу джину с тоником и незнакомцу.
Под ногами стеклом скрипела спекшаяся от жара земля, присыпанная тонким слоем беспокойного песка и скрюченных старых сучьев.
Иллюзия закончилась, как только Берни переступил невидимую черту. Впереди была ночь, а вокруг – беспросветная темень, наполненная шорохами и незнакомыми звуками пустыни.
Берни сглотнул и упал на песок. Никакого города на горизонте просто не было! Его не существовало! И ложью было письмо из технической школы. И ложью был Нью-Йорк. Неправдой оказалась вся жизнь, которая, к тому же, продолжалась.
О подземных крысах-проказорах Берни слышал украдкой, но любая жуткая правда подземелий была лучше, чем такая уютная ложь на поверхности.
Берни Бернс на террасу своего коттеджа аэролет не вернул. Не возвращался и сам. Вот уже пятнадцать лет не возвращался, жалея лишь мать. Но законы общества были неумолимы: лучше умереть твоему ребенку, чем живым и невредимым вернуться из проказоров.
Во время набегов за едой и одеждой Бернсу однажды показалось: женщина, катившая перед собой коляску с близнецами – его мать. Но женщина была куда моложе и походка была совсем другой.
– Берни, – Розалинда подняла всклоченную голову, – чем займемся?
Берни осторожно освободился из объятий девушки:
– Сегодня придумай что-нибудь сама! У меня есть кое-какое дело!
– Опять к разорам?! – испуганно сжала колено Берни Розалинда.
– Нет! – соврал Берни: в селении разоров шла грандиозная попойка, а в таких случаях стоило быть начеку.
Разори и проказоры жили в состоянии неустойчивой войны. Время от времени из одного лагеря в соседний заявлялись перебежчики. Еще чаще разоры совершали набеги в городок проказоров за девочками. Тогда проказоры бросали свои карточные домики и, вооружившись кто чем, крушили лагерь разоров.
Берни Бернс как-то заинтересовался семантикой названий, но додумался лишь до банального: «разоры» – от слова «разорять», «проказоры» – от проказничать, зло шутить.
Разница, скорее, была в образе жизни, чем в самих словах. Проказоры тяготели к своей, пусть убогой, конуре. Разоры не сидели на месте, не обзаводились семьями, временами на месяцы исчезая в бесчисленных лабиринтах подземных убежищ, потом возвращались, принося диковинные штуки, забавных зверят и чудовищные болезни.
Берни Бернс сам помнил страшную эпидемию, когда зараза перекинулась на их городок. У болезни не было внешних признаков: просто человек замыкался в себе, скучнел, надолго задумываясь. А потом его находили повешенным или с вскрытыми венами где-нибудь среди мусорных баков.
И не было спасения от тоски. Лишь немногие уцелели из тех, кто не бежал из города, таясь от заразы в нижних уровнях и подземных гротах.
Берни и сейчас вздрагивал при воспоминании о болезни. Он сдался таинственному вирусу одним из последних, стараясь как можно, хотя бы для сна, сгонять уцелевших в одно место. Долгими часами, шатаясь, с красными воспаленными глазами бродил среди спящих, сторожа. Но к утру один, а то и двое исчезали, чтобы умереть.
Вирус смерти, как окрестили проказоры болезнь, бесчинствовал всего неделю. Берни заразился на исходе седьмого дня.
Вначале давило смутное беспокойство, словно забыл о чем-то самом необходимом. Потом стало жаль мать, себя. Берни с брезгливостью смотрел на ущербные лица вокруг, на грязное тряпье. Кислый запах капусты, смешанный с запахом скученного человеческого жилья бил в ноздри. Особенно отвратительны были женщины. Потные, обрюзглые, с обвисшими от бесчисленных родов животами – Берни передернулся от рвотных позывов. Хотелось необыкновенного, чего и в природе-то не бывает. Берни отступил из собравшегося у костра круга. Резиновая шина нещадно чадила. Напевающие старую песенку пьяные голоса – пилой по обнаженным нервам.
Берни шел, не оглядываясь, пока не свалился. А выход из тупика был рядом, стоило щелкнуть кнопкой ножа с выкидным лезвием. Немного боли – и впереди засияет свет.
Берни размахнулся и вонзил лезвие в живот. Сталь пронзила мягкую плоть. И перед Берни возникло чудо: в сияющем ореоле к нему склонилось юное девичье лицо. Разметавшиеся кудри, словно живые, трепетали на сквозняке.
Вишневые губы шептали неразборчивое, как шелест лесного ручья – слушать и не было нужды.
Так, на грани смерти, в жизнь Берни вошла Розалинда. Ничего чудесного, а тем более сверхъестественного в дочери старого разора не было. Буйный нрав и своеобразный характер уравновешивались лишь страстными ночами, когда два нагих тела белели в темноте многоруким монстром.
Более того, девица была хитра, блудлива и бесстыжа даже в понятии проказоров. Ее руку не раз ловили в чужом драном кармане. Бивали, порой, но всегда прощали за отходчивость и всегдашнюю веселость.
Вот и сейчас, забыв о мимолетном беспокойстве, Розалинда беспечно грызла шоколадку, откусывая огромные кусищи.
Невдалеке гудела платформа для спуска.
Берни прислушался. Розалинда взметнулась юбками:
– Это тихоня Пинни!
Берни покривился, но смолчал: полицейский, по уши втюрившийся в девушку из подземелий, мог быть проказорам полезен.
– Все, я больше не могу! – Саймон икнул и запустил пустую бутылку в шеренгу ее сестричек у стены.
На перевернутом, грубо сколоченном из дощечек ящике лежали съестные объедки. Вареная баранина вперемежку с яичной скорлупой, рыбий скелет, ощерившийся пучком зелени.
Рядом, пристроившись на полу, посасывал виски Чарли, время от времени круглым глазом заглядывая в узкое горлышко. На дне еще что-то бултыхалось.
– Братья! – Саймон снова икнул, но мысль держал на собачьем поводке.
– Братья! Мы завоюем мир и пришьем каждого, кому это не понравиться! Я – вождь! Вы – со мной? – митинговал вдрызг пьяный негр.
– С тобой, с тобой, куда ж мы денемся, – сварливо отозвался Чарли, взбалтывая бутылку.
У стены вповалку дрыхли остальные соратники.
Поселение разоров человек несведущий принял бы за помойку, но Саймон, приглядевшись к братии поближе, просек, что черт и его фотография – далеко не одно и то же.
Тут пили лишь отборный виски. «Ролексы» на запястьях у каждого второго даже во времена Саймона тянули на несколько тысяч зеленых. Одежда, хоть и не от Кардена, была шедевром портновского искусства.
Но черную зависть Саймона вызывало оружие разоров. Куда там светящимся коробочкам.
Селение буквально было набито отборнейшими средствами уничтожения.
Минометы и гранатометы, миниатюрные пушки, сами для себя тут же штампующие снаряды и автоматы, стреляющие за мгновение до того, как противник приблизится. Капсулы с ядовитыми газами, вызывающими перед смертью жутчайшие видения и пульверизаторы, выбрасывающие струю яда, действующего только на рыжих или черноволосых. Детские игрушки, рвущиеся в руках и женские ожерелья, насмерть удушающие временную владелицу. Оружие, управляемое мыслью, и оружие, управляющееся при помощи космической связи.
Все рассмотреть – не хватило бы жизни. Словом, Саймон твердо решил прибрать поселок к своим черным рукам.
С такой бригадой плевал он на Бредли, его посулы и, тем паче, приказы.
Филлипс пьяно расхохотался, представив свою будущую жизнь. Трусливые кролики наверху и его волки – картинка рисовалась почище дома с приведениями.
– Черт! – Саймон протер глаза, нашаривая на полу бутылку.
Одно из привидений, кому Филлипс решил оторвать башку без очереди, возникло среди груды ящиков со спиртным и призывно манило Феникса.
– Сдохни я на месте – Эдгар Бредли!
– Собственной персоной, пьяная ты скотина! – сквозь зубы прошипело привидение.
Шагнуло навстречу и влепило Саймону хлесткую пощечину.
Рядом выстроилась во фрунт мгновенно протрезвевшая братия.
– Но-но, потише! – пистолет грелся в ладони. – Я таких старых козлов знаешь где видал?!
Саймон вскинул оружие. Дуло упиралось в грудь Эдгара Бредли, но тот даже не вздрогнул. Сзади послышался шум. Саймон отпрыгнул от двоих нападающих со спины и тут же кубарем покатился по полу от чьей-то подножки.
Приятель Чарли звезданул Саймона по голове чем-то тяжелым.
– Не добивать! – услышал Филлипс, считая мельтешащие перед глазами звезды.
«Человек привыкает к любым обстоятельствам», – глубокомысленно изрекают многодумные философы.
Саймона Филлипса тащили, пинали и подпихивали. Привыкнуть к положению «вниз головой» было невозможно. Наконец острые углы и твердый пол закончились. Чарли и еще какой-то беззубый разор, все время ухмыляющийся черным провалом рта, втащили его в душное помещение и свалили, словно куль с картошкой, на ковер.
– У, гнида! А еще мир завоевывать хотел! За собой звал! – Чарли с ненавистью пнул сапогом Филлипса под ребра.
Что-то хрустнуло и ему стало непривычно дышать. Боли Саймон особо не чувствовал, воспринимая окружающее через мучительные спазмы в висках и колыхающуюся пелену полусознания.
Бутылка, подвернувшаяся Чарли под руку, была старая, оплетенная разноцветной проволокой, с толстым добротным дном – черепушка Филлипса ненамного оказалась прочнее.
Сколько времени Филлипс провел в беспамятстве определить было невозможно. Он терял сознание приходил в себя от того, что кто-то поливает его рот и нос из пластмассового стаканчика. Засыпал, теряясь в обрывочных сновидениях, граничащих с явью.
Отличить реальность от провалов в беспросветную мглу было невозможно. Открытые глаза натыкались на плотную темноту. Перед зажмуренными веками плясали огненные языки.
Однажды Саймон даже видел себя на трибуне. Под ним плоским блином лежала площадь. Трепетали знамена и рвался вверх приветственный ор толпы. Филлипс был выше всех, он мановением руки мог отправить толпу на эшафот и так же мгновенно дать каждому по бочке пива.
– Вы – со мной? – вздернул к предплечью сжатый кулак Филлипс.
– Мы – с тобой! Мы – с тобой! – ответно скандировала толпа.
– С тобой, Чарли, я рассчитаюсь позже. Как обычно, получите двойную таксу и ящик консервов, – различил Саймон приглушенный шепот Эдгара Бредли.
– А с этим – что? – Чарли бесцеремонно тряхнул тело на полу.
Саймон весь ушел в резкий взрыв боли в мозгу.
Ответил Бредли или нет, кто-то другой, выпроводил братию, защелкнул кодовый замок. Послушал тишину. Хоть разоры – ребята прыткие, и Бредли не раз пользовался их услугами, когда надо было припугнуть город и поставить на место не очень послушных горожан, но Эдгар был не настолько глуп, чтобы не понимать – парни продадут его с потрохами, если только кто додумается такую сделку предложить.
Саймон Филлипс же додумался. Можно было бы тихо негра похоронить. Но Эдгару он был нужен.
Давняя затея, но, почему-то, никому из разоров, среди которых любой не побрезгует человеческой кровью, Бредли не мог рассказать о своей давней вражде. Словно внутренний барьер стоял: ну, никак не мог сознаться Бредли, что трусит.
Лишь уверенностью в непогрешимости Бредли и его всемогуществе держался его авторитет в подземельях. Бредли не рассказывал никому, что приблизительно на тех же принципах кнута и пряника он держит в руках жалкие крохи мира наземного.
Можно было придумать сотни причин, зачем убивать Френдли. Можно было бы спектакль с политическим заговором разыграть. Бредли умирал при мысли, что кто-то догадается или просто перед тем, как убрать школьного учителя, расспросит с ножом у горла Френдли, а что такое связывает таких разных людей.
Френдли таить было нечего. И Эдгар на миг представил, как негодяй выкладывает наемному убийце, что Бредли списывал на экзаменах и не блистал особым умом. И про ночь на реке непременно расскажет.
Это были глупые страхи, уж Бредли своих головорезов знал: никому и в голову не пришла бы мысль расспрашивать. Но Эдгара била брезгливая дрожь при мысли, что кто-то грязными лапами сунется в его прошлое, на которое только у Эдгара Бредли есть право.
Занозой, причем, колющей многие годы, мешало что-то еще, но Эдгар пытался вспомнить, и потом забывал.
Саймон Филлипс – само прошлое, ископаемое: его Эдгар не боялся.
Правда, теперь парень осмелел и уверенно держался за пистолет, который Эдгар приказал ребятам оставить в кармане его брюк. И парень быстро понял, как легко и безопасно подмять под себя разоров.
Эдгар Бредли решился на последнюю приманку: он посулит Фениксу бессмертие.
Бредли так давно таскал эту тайну, что шкура чужих биографий и вымышленные события, которых никогда не было, вросли в каждую его клетку.
Где-то с тем же грузом вечной жизни, крысами прятались остальные девять.
Человечество смирно сносит мысль, что все смертны. Оно на куски растащит любого, кто обманул старуху с косой.
Как мы снисходительны к себе – как мы решительны и нетерпимы к тем, кому Богом, природой или случаем даровано большее.
Бессмертие оказалось сказочкой для дураков. А Филлипс как раз глуп и наивен.
Эдгар лишь злорадствовал, что у остальной девятки даже цели в этой бесконечной веренице дней нет.
Все изжито, испытано, пройдено.
А Эдгар Бредли еще убьет студента Френдли, ставшего школьным долдоном.
Когда Филлипс пришел в себя, он в который раз припомнил свое прозвище. Волосы липли к голове от спекшейся крови. Кровь, присушив кожу на лбу, мешала глядеть. Саймон кое-как продрал глаза.
– Ну, пришли в себя, мистер Филлипс?
Эдгар Бредли в длиннополом халате покуривал тоненькую сигарету.
Мягкие ковры скрадывали звуки, лишь тихонько наигрывала скрипка где-то вдали.
– Решили меня надуть? – Эдгар стряхнул пепел на ковер. – Напрасно!
Несмотря на роскошь обстановки, то ли в спертом воздухе, то ли в давящем потолке чувствовалось: апартаменты находятся где-то глубоко под землей.
Стены, украшенные картинами в тяжелых рамах, отливали металлом.
Филлипс треснул кулаком рядом с собой: полом тоже служил металл.
«Крыса в бункере!» – ухмыльнулся он юркой мыслишке.
Светильники, стилизованные под старину, наполняли пространство гнетущим светом. Саймону до дикости захотелось вырваться из этого подземелья. Захотелось в оживленные толпы, к обычным людям которые в свое время были для бедменов тряпичными паяцами для развлечений. Он знал, что кругом, на многие километры, тянутся просторные коридоры, что далеко вглубь уходят стальные ниши и гроты. А он – один. Саймон привык не оглядываться назад, не считая друзей, не оставляя врагов. Но теперь собачья тоска рвала душу железными крючьями. Судорога передернула тело негра, и он скрючился от рвоты. Но блевать на чужие ковры – не ниже ли это твоего достоинства, парень? Филлипс стиснул зубы и сдержался. Мысленно он рисовал себе лица тех, с кем бы ему хотелось выпить бутылку-другую. Мысли были странными, непривычными для него. Так порой мог рассуждать Филл… Однако думать о прошлом было куда приятнее, чем чувствовать себя в лапах мистера Бредли.
– Кто вы такой? – наконец выдавил из себя Саймон.
Эдгар Бредли рисовал сигаретой на подлокотнике кресла наброски зверей, строений. На ворсистой ткани остался черный след, разнося запах горелого.
Бредли раздумывал, а стоит ли хоть кому-то в мире знать, что или кто такой этот улыбающийся с календарей и плакатов мистер Бредли.
– Я – предпоследний из бессмертных, – начал Эдгар, вдавливая окурок в пушистый ковер. – Нас – десять. С вами будет одиннадцать! Вы правы, что отказались от власти и моих денег, примкнув к разорам. Все это – хлам. А я предлагаю вам вечную жизнь! – Бредли театрально указал куда-то в потолок.
Саймон вытянул трубочкой губы: предложение было фантастичным. Но… чем черт не шутит…
Представить только себе десятилетия, столетия, сравняться возрастом с Мафусаилом!
Бредли ждал, методично прожигая кресло сигаретами.
И вспоминал то, о чем старался не думать многие годы.
Да, нас было десять добровольцев, клюнувших на сенсацию. Открытие полусумасшедшего генетика, а это было время, когда любой сумасшедший мог прослыть гением лишь потому, что не был похож на остальную жирную и самодовольную часть человечества. Так вот, его опыт по регенерации клеток неожиданно удался. Подозревают, неожиданно и для него самого. Это было задолго до вашего, мистер Филлипс, рождения. Психа публично осмеяли, а нас быстренько раскинули по всему миру, придумав всем десятерым других родителей и изощренно скрупулезную биографию, и оставили под ненавязчивым надзором. Генетик молчал о формуле синтеза, как скала, хотя, вероятнее всего, он и сам-то придумал приманку для человечества в пьяном угаре, когда к утру не вспомнишь и собственное имя.
Что-то, может проникновенность в голосе Бредли, встряхнули Саймона. Филлипсу стало жаль старого, усталого монстра, который забившись в подземную пещеру, не может даже по своему желанию сдохнуть. Мысли были сумбурные, но Саймон все чаще и чаще поддавался эмоциям.
– А сколько я буду жить? – почти подчинился Саймон.
Бредли попытался вспомнить. Через обрывки памяти проходили годы и годы, люди, события, отразившиеся в мировой истории и события, о которых знало лишь его подсознание. Женщины, которых когда-то любил Эдгар, и женщины, ласкавшие только его. У Эдгара Бредли, правда, до того, как он стал носить это имя, были даже дети. Попробуй-ка объяснить своему стареющему отпрыску, почему тот дряхлеет быстрее родителя. И Бредли колесил по свету до тех пор, пока свет еще существовал.
– Давно… – эхом отозвался на вопрос Саймона старик. – Но сначала – убей Френдли.
– Ну, а этот Френдли, он же тоже бессмертный?
– Френдли? – встрепенулся Эдвард. – Нет, еще со студенческих лет он был трусом и хлюпиком. Когда газеты затрубили о смелых, его-то в городе не было: пас у бабули коз на ферме.
Саймон, потирая руками вспухший затылок, сквозь головную боль пытался соображать.
– Эй, слушайте, мистер! – до Саймона дошло, – так вы, если весь этот мусор насчет бессмертия – правда, посылаете меня разрывать косточки человека, подохшего Бог весть сколько лет назад?!
Эдвард хватанул губами воздух. Только тут он припомнил странную заметку в старом журнале. Какой-то доморощенный мыслитель разглагольствовал о памяти человека и ее свойствах. Да, живучесть клеток, их способность делиться и воспроизводить себе дубликаты, все это даст человеку возможность жить вечно. Но невозможно вечно любить, вечно страдать, вечно стремиться куда-то. Все эти понятия, все эмоции человеческой души и существуют лишь потому, что они мимолетны и, сменяя друг друга, от доверчивой восторженности детства до унылого ожидания смерти в старости, подготавливают человека к тому, чтобы научиться не быть. Небытие – вечно. Псих-генетик, поработавший над десятком парней, упивавшихся собственной неповторимостью, встал у природы посреди дороги. Память, спасаясь от пустоты и бесполезности, раз за разом прокручивала те из событий, которые спрессовались, успели уместиться в от и до обычного века, отпущенного человеку. Все остальное – живущее небытие.
Эдвард Бредли так ясно увидел мелкий типографский шрифт, словно кто-то поднес к газете ярко горящий светильник. Свет резанул по глазам, калеча мозг ударившим фонтаном крови.
Эдвард Бредли ел, пил и жил, мечтая убить человека, который давно умер. Последнее сильнодействующее лекарство, удерживавшее нить между миром и Эдвардом, оказалось лишь паутинкой в осеннем лесу,
Эдвард попытался встать с кресла. На подгибающихся ногах приблизился к двери с кодовым замком и с ужасом сообразил, что забыл самим им придуманную комбинацию цифр.
Сухой кулак слабо ударил бронированную плиту. Ногти поскребли металл и соскользнули.
Эдвард Бредли застонал без голоса и упал, уткнувшись носом в ковер.
Саймон Филлипс не сразу понял, что оказался замурованным один на один с мертвецом в стальном бункере.
– Пинни! – Розалинда привстала на носки и звонко чмокнула полицейского, ничуть не смущаясь его спутников.
Трейси, скрывая омерзение, старалась не касаться сальных поверхностей и грязных тел. А если бы можно было, то и не дышать.
Вновь прибывшие тут же оказались в густой толпе.
– Так это и есть то чучело, которое ты… – Трей не знала, что за слово побольней придумать, – с которым ты вступаешь в физические контакты?
Розалинда отпустила Пинни, которому что-то нашептывала на ухо и удивленно воззрилась на Трей. Так рассматривают незнакомого зверька: любопытно, но может цапнуть.
Окружающие притихли и угрожающе подтянулись.
– Это я-то чучело? – дружелюбно сверкнула зубами Розалинда.
Девушки стояли друг против друга.
Кто-то в толпе восхищенно ахнул:
– Да это ж как в книжке «Принц и нищий»! – и тут же умолк под шиканье остальных.
Берни Бернс не вмешивался, присматриваясь к незнакомому мужчине. Пожалуй, бицепсы того уступали в силе мускулам Бернса.
А Спракслин, давно разглядевший предводителя шайки, теперь старательно делал вид, что оценивает фигурки девушек. Трей и Розалинда и в самом деле были похожи: черные волосы, зеленые глаза. Розалинда чуть выше и сухощавей. Но сравнение, однако, было не в пользу Трейси.
В Розалинде – порывистость, страстность, буйство резко очерченных линий, где ни одной – лишней или нечеткой.
Трейси – словно ее размытое отражение. Мягкая линия носа, безвольный подбородок, девушка походила на восковой цветок, в то время, как Розалинда была растущим цветком шиповника, малиново светящимся где-нибудь на июльской поляне.
Две женщины из разных миров словно воплощали собой наземный город и жителей подземелья.
– Поединок! – выкрикнул Бредли.
Не успел Спарки и его команда опомниться, как грязные тела образовали круг, рассевшись на деревянных ящиках, старых колесах и просто на корточках.
Обитатели подземелий, где разнообразие было острым блюдом к обеду, всегда готовы повеселиться на дармовщину.
Время от времени поединки объявлялись и раньше.
Сосед украл у соседа из фанерной коробки помятую банку консервов. Кто-то обозвал другого в глаза подлецом.
Девушка из Верхнего города, так, чтобы не ломать язык, внизу называли Лос-Анджелес, оскорбила всех, дав понять, во что обитатели верха ставят своих сородичей.
Сникс, Заклин и Пинни встали стеной, отгораживая Трей от полуголых тел, возбужденных предстоящей дракой.
Спракслин сориентировался быстрее.
– Один на один – и победителю отдают побежденного!
Толпа одобрительно загудела. Условия были серьезные: сразу видно бывалого бойца.
Тут же доброхоты притащили кованный железом сундук.
– Я – Томми Медведь, – похлопывая ладонью о ладонь в круг вошел гигант.
Стянул через голову куртку. Огляделся и бросил одежду девушке с серьгами-пауками в ушах.
Спарки с уважением оглядел выпирающие из-под кожи слои мускулов на плечах, грудной клетке. Впалый живот был словно вылеплен из пластика.
Чарли с приятелем, поднатужившись, откинули крышку сундука.
Сверкнула сталь ножей, кинжалов, платиновых наконечников для стрел. Спракслин только в исторических книгах читал о палицах и булавах, в беспорядке сваленных в сундуке.
– Ты имеешь право выбора оружия, – великодушно оскалился гигант.
Спарки сделал вид, что перебирает острые железки. Взвесил в руке обоюдоострый меч с клинком в половину человеческого роста. Отброшенное оружие коротко звякнуло.
– Две руки! – наконец решился Джон, выставив вперед растопыренные ладони.
В глубине души Спарки понимал дикость поединка. Он, давний наследник многих веков цивилизации, будет, как питекантроп из пещеры, биться насмерть за самку. Но Джон уже чувствовал зуд хорошей драки. Краска залила щеки, заставляя сердце биться ритмично и быстро, толчками обновляя кровь в венах.
В каждом из нас, в душе любого живет этот темный зверь, время от времени просыпаясь и ненавистью подступая к горлу.
Противник Джона внешне был спокоен, лишь пожал на предложение Спарки плечами, от чего змеями заиграли мускулы.
На Спракслина в толпе почти никто не ставил.
Соперники сошлись. Схватка началась.
Главным для Спарки было не подпустить медведя к себе: железный захват гиганта в минуту искрошит ему кости. Он атаковал на расстоянии вытянутой руки, кулак отлетал от тренированного тела Томми Медведя, как от упругой резины.
Томми беспечно отмахивался от наскоков низкорослого, по сравнению с Томми, Спракслина.
Томми лениво топтался: и для него, и для зрителей поединок казался оттягиванием финала.
Борьба заходила в тупик: Джон колошматил Томми, нанося град стремительных ударов и быстро отскакивал.
Гигант лишь почесывал ушибы и ответно, если успевал дотянуться, бил Спарки ладонью наотмашь.
От шлепков Медведя у Спарки уже кружилась голова. Из рассеченной губы струилась по подбородку кровь, капая на грудь, а противник по-прежнему был ленив, неповоротлив и невозмутим.
Команда Спарки отчужденной кучкой топталась у края круга: это была непонятная и странная для обитателей Лос-Анджелеса жизнь, и они еще не могли решить, как относиться к диким выкрикам взбодренной толпы, к терпкому и хищному запаху людского пота.
Между тем темп схватки убыстрялся. Теперь Спарки кружил вокруг Томми Медведя, не давая тому времени на передышку. Гигант уже не мог лениво стоять на месте: чувствительные кулаки Спарки, раз за разом достигая цели, раздражали Томми.
Броском Медведь опрокинул Джона, который чуть не вылетел за край круга. Пока Спарки очумело тряс головой, Томми, подняв кулаки, вразвалку двинулся на беспомощного соперника. Зрители зло заворчали. Схватка подошла к концу. Гиганту оставался шаг, чтобы огромный ступней пригвоздить распластанного противника к полу.
Трей взвизгнула и отвернулась. Берни сделал движение вперед, намереваясь остановить поединок – Томми наверняка оставит мокрое место от Спарки.
Но тут произошло непредвиденное. Спарки сгруппировался, поднялся, словно собираясь вскочить. И ядром метнулся под ноги Томми Медведя. Гигант, не ожидавший удара, пошатнулся, не удержался и рухнул на спину, нелепым жуком дергая руками и ногами.
– Победа! Победа! – ликовали зрители.
Томми сел, удивленно тараща глаза. Повертел головой – приветствовали явно не его.
А толпа, ошарашенная и немного смущенная, уже праздновала нового кумира.
Боевой круг тут же превратился в трапезную в честь победителя. Откуда-то, словно по мановению руки, появились консервы, грубо нарезанный хлеб, бутылки с мутноватой жидкостью.
– Самогон! – учуял Спарки специфический запах.
Его команда волей-неволей попала на праздник.
Трей глотнула из железной кружки с желтым утенком на боку – внутренности словно прожгло раскаленным свинцом. Но потом стало теплее и уже не так смердели тела людей вокруг. Пели, пили. Плясали, подпевая хриплыми голосами.
Берни Бернс протиснулся сквозь толпу:
– Рад, что вы немножко уронили Томми – он славный малыш, но в последнее время порой зазнается.
Спракслин безошибочно вычислил главаря буйствующего веселья.
– Есть разговор! Мы ищем негра, примерно, лет двадцати пяти на вид.
– Размороженный! – сообразил Берни и усмехнулся на молчаливое удивление. – Мы здесь не со всем темные, тоже новости визора смотрим!
– Да я тоже размороженный, – бородатый Джону Спарки понравился.
Он и сам был не прочь жить вот так бесшабашно и вольготно. О будущем можно подумать и после обеда. А вот Саймона Филлипса, бесстыжего и наглого убийцу, среди этих довольно безобидных людей – Филлипса надо выловить до того, как парень еще что-нибудь натворит. В Джо заговорил лейтенант Спракслин.
– Так вы нам поможете?
– Ну, – набрасывая куртку на плечи, туманно отозвался бородач, – мы и так собирались навестить разоров. – И крикнул:
– Розалинда, на сей раз ты пойдешь со мной!
Девушка, запыхавшаяся в танце, тут же возникла рядом.
Саймон пятерней попытался отодрать прилипшие к коже лба волосы. Теперь можно было осмотреться. Эдвард Бредли был запасливый хомячок. В стенной панели Саймон обнаружил встроенный сейф. Дверца, чуть заскрипев, поддалась. Филлипс усмехнулся, зарывшись по локоть в груду золотых монет. Дублоны, пиастры, франки, русские золотые десятки – зачем-то Бредли хранил эти поблескивающие гранями кругляши.
Саймон выдвинул верхний ящик. Плоские коробочки, выложенные по дну бархатом, скрывали в неприметной оболочке женские украшения. Филлипс попытался натянуть на мизинец массивный перстень с многогранником камня. Драгоценности бросали стремительные молнии, если повернуть гранью к свету. Забава надоела. Филлипс небрежно хлопнул дверцей.
Древние книги Саймон не тронул. Перед картиной в витой раме задержался.
В весеннем саду, чуть означенном гибкими веточками с туманными непроклюнувшимися почками, сидела девушка в черном. Кокетливая шляпка прятала глаза девушки за вуалью. Было раннее утро, и девушка зябко прятала руки в муфте. Длинная юбка из плотной ткани скрывала фигуру, лишь виднелся любопытный остроносый ботинок.
Саймон не удержался. Со столика с остатками обеда Бредли он выудил баночку с коричневым соусом и пририсовал девице усы.
Можно было и сваливать. Филлипс оттащил от двери тело Бредли. Мертвый старикашка оказался на удивление легким, словно вместе с жизнью из тела ушло еще что-то: так гусеница, перезимовав, прогрызает кокон и уползает, бросив ненужную оболочку.
Все было готово. Пошарив, Филлипс разбогател на несколько пакетов ветчины – любимого лакомства Бобби, да литровую бутыль с минеральной водой.
Мысль о толстяке развеселила. Саймон мог бы поклясться, что глуповатый Бобби по-прежнему сторожит аэрокар на посадочном кругу у музея.
Саймон порылся в карманах халата мертвеца. Нащупал и двумя пальцами вытащил сигаретную коробку. Ключей не было. Саймон закурил, щурясь на дверь. Особого беспокойства Филлипс не испытывал. Припомнил как сквозь дрему, что старик при входе просто приложил к панели руку – и дверь словно никогда и не была плотно вварена в проем. Пришлось тащить тело обратно.
Неудача не очень огорчала. Хоть Саймон не больно разбирался в электронной охране, но подозревал, что между живой ладонью и трепыхающейся мертвой тряпкой для компьютерной защиты есть разница.
Саймон приступил к запасному варианту. Первое испытание прожигающей коробки – на двери прорисовалась темная точка. Металл шипел, но обугливался, поддавался с трудом.
Саймон передвинул кресло так, чтобы оказаться напротив центра – теперь чудо-коробка сама делала свое дело.
Самое тяжелое осталось позади. Так часто кажется вначале, но неприятности и несчастья никогда не останутся за спиной. Воспоминания о минувших испытаниях – лишь бледный отсвет того, что ждет за следующим поворотом. Опасны не трудности, куда тягостней их ожидание – и от этого можно спятить.
Филлипс о будущем не беспокоился. Жаль потерянного бессмертия, но, взглянув на скрюченное на полу тело, Саймон решил, что есть смысл жить, пока жив.
В это время центральный компьютер отметил постороннее присутствие. Компьютер контролировал и наземные, и подземные владения Эдварда Бредли. Но всегда корректировал свои действия с мыслеприказами владельца. Теперь в одном из глубинных секторов сработал блок защиты: не подкрепленный и не отмененный сигнал тревоги понесся по коммуникационным цепям, пока не достиг центрального пульта управления.
Поразмыслив, Филлипс решил, что сумеет приспособиться к этому времени. Бесцветное и безопасное, оно, в конце концов, не сильно отличалось от века минувшего. А людишки стали еще наивнее и слабее. Тут же неприятной ассоциацией вспомнился Спракслин: на миг Саймон даже почувствовал симпатию к современнику. Подумать только, десятилетия минули, а неутомимый лейтенант, как породистая гончая, рыскает по следу Саймона. Не нужны долгие мудрствования о связи преступника и его преследователя, чтобы додуматься: вот и сейчас, на спор, Спарк занят исключительно особой мистера Филлипса. Саймон усмехнулся, устраиваясь поудобнее в кресле. Жизнь была бы пресновата, не будь в мире лейтенанта Спракслина.
Синий луч методично рисовал на бронированной двери правильный прямоугольник высотой в человеческий, рост.
Сигнал опасности, объявленный центральным компьютером, и грохот взрезанной двери совпали.
Электронная сеть во владениях Бредли контролировала подачу кислорода, процент влажности, давление, чутко реагируя на состояние Бредли. Бредли в свое время угрохал в сеть миллионы человеко-часов, создав уникальный и послушный механизм защиты и охраны. Теперь, когда Бредли не подавал абсолютно никаких признаков жизни, компьютер сам принял решение.
Красная кнопка, намертво закрепленная со дня создания пульта управления, сама по себе пришла в движение, сдвинулась и медленно утонула в гнезде. Цепь замкнулась. Включился блок всеобщего уничтожения системы. Центральный компьютер, служа Эдварду Бредли много десятков лет, догадывался: мистер Бредли пожелал бы не оставлять никаких следов. Компьютер оказал Бредли последнюю услугу.
Саймон подобрал вытянутые ноги, сел, прислушиваясь. Из-под земли шел назойливый гул, словно кто-то нажал зуммер двусторонней связи, но собеседника не оказалось дома.
Гул нарастал, дрожью давя барабанные перепонки. Дрожь передалась стенам. Мелкой и частой рябью зашелся пол.
Саймон, вцепившись в подлокотники, отчаянно пытался удержать на месте съезжающее кресло. Ковер, волнами, отползал к стене.
Дергались и вылетали книги в стенном шкафу. Картины, срываясь с креплений, лопались туго натянутыми парусами холстов. Теперь грохотало сверху, снизу, из-за стен. Повсюду.
Саймон на четвереньках попытался доползти до проема в двери, зверенышем цепляясь за ускользающие поверхности. Наконец сумел ухватиться за иззубренный край металла и выглянуть в коридор. По тоннелю, клубясь и насмехаясь, клочьями вползал белый дым. Саймон закашлял и отпрянул. Поблизости рвануло. Теперь горела масляная краска, смешиваясь со смрадом чадящих резиновых шин. Гул приближался. Саймон с остекленевшим взглядом вспомнил, узнал смутно знакомый звук. Так катится огонь, слизывая все на пути. Пламя, взметаясь и пригибаясь, жадно рвется вперед. Скалит зубы, набрасываясь на дерево, кожу, пластик, плавит металл.
Филлипс нащупал языком шершавые губы, отполз. Самые шустрые и любопытные язычки пламени заглядывали в проем. Ковер пришелся по вкусу. Самый храбрый потянулся, распробовал. Рыжим костром вспыхнул ворс, огонь разлился по помещению огненной поляной.
«Я должен сначала задохнуться! Люди в огне погибают от дыма!» – как заклинание, шептал обезумевший Саймон, зачарованно глядя на подступающий огонь. Филлипс вжался спиной в нагревающийся металл стены.
Рука его скользнула по пульту управления и начала лихорадочно нажимать все кнопки подряд. Все было бесполезно. Саймон взвыл от досады, обиды и страха. Он никогда не думал, что умрет вот так, в огне, словно старое, гнилое полено. Он вообще не собирался умирать, ни теперь, ни потом. Ему слишком нравилась жизнь.
А пальцы неустанно нажимали кнопки. Можно было подумать, что Саймон решил доказать самому себе, что сделал все возможное, чтобы вырваться из когтей смерти.
– Господи, – кричал он, – если ты есть, помоги мне! Ну что тебе стоит?!
И тут случилось невероятное. Раздался глухой взрыв, и огромная глыба в стене, которая одновременно служила и потайной дверью, с грохотом провалилась в узкую дыру, которая как раз подходила ей по размерам. Из дыры повалил черный дым и показались языки пламени.
Саймон подбежал к дыре. Оказалось, что под ним была еще одна комната, или подвал, или черт знает что. Но не это было главное. Саймон чуть не закричал от радости, увидев, что эти два помещения соединяются между собой лестницей, прикрепленной к стене комнаты, которая находилась напротив той, в которой сейчас чуть не сгорел заживо Филлипс. Но самым главным было то, что лестница к тому же еще и вела вверх – несомненно, по ней можно было выбраться из этого ада.
Саймон вцепился в лестницу руками и повис над дырой. Он глянул вниз, но из-за дыма и огня ничего не было видно. К тому же языки пламени уже начали облизывать его пятки, и он решил не испытывать судьбу еще раз и начал быстро лезть по лестнице вверх.
А огонь, разгулявшись, бесчинствовал в подземельях, чуть замедляя движение, когда на его пути вставали бетонные плиты, разделявшие подземные уровни. Огонь нерешительно колебался, в потоках воздуха отыскивал лазейку и кидался в найденный переход. От жара лопались трубы. Проводка жухла и скрючивалась ленточками серпантина. Раскаляясь, не выдерживала арматура – плиты перекрытий, крошились жженым сахаром и обрушивались с высоты в бездонный колодец.
Первыми из преисподней поднимались клочья белого дыма. Следом шел огненный смерч.
В селище разоров продолжалась приостановленная появлением Бредли попойка. Гулять так гулять: раскупорили новые припасы спиртного. С едой у разоров всегда было хуже. Беспечные, они могли за вечер сожрать недельный запас. Проблема, правда, была надуманной. Прямо над головой было сколько угодно жратвы: любой магазин, ресторан, торговый склад Верхнего города был битком набит отборными продуктами, но лень было шевелиться из-за пустяка.
Лишь жирный Бобби недовольно урчал: его прожорливое брюхо требовало чего-нибудь посущественней, чем пакет попкорна на шестерых.
– Да вот закуска бежит! – кивнул, ухмыляясь Чарли.
Бобби завертел короткой шеей. Рядом такие же немногочисленные группы разоров подкреплялись кто чем, но делиться вряд ли кто собирался.
Бобби, как доверенное лицо и мальчика для битья мистера Бредли, никто особо не обижал. Но и Бобби своим заплывшим жиром умишком старался не задираться: разоры – ребята крутые. Куда безопасней немного похудеть, чем попросить у кого-то кусок. Нет, Бобби обреченно плюхнулся на деревянный ящик. Сбитые брусья жалобно заскрипели.
– Не туда смотришь! – Чарли глядел дружелюбно и сочувствующе. – Еда – вот она!
Бобби дернулся и подобрал ноги. Прямо из под ящика брызнула серая тень. Еще одна скользнула из брошенного на землю тряпья.
Вокруг засуетились. Крысы, словно верные собаки, всегда шлейфом бродили по следам разоров, подбирая объедки и часто попискивая.
Часом кто-нибудь прихлопывал одну-другую тварь забавы ради.
Но серая дорожка, на глазах превратившаяся в шевелящийся ковер из зверьков – усатые мордочки и острые зубы в минуту не оставят на человеческом скелете и клочка мяса.
– Что это, мать твою?! – взвизгнула безобразная старуха, подбирая подол грязной юбки.
Люди старались взобраться повыше. Спеша и толкаясь, цепляясь за невидимые выступы стен. Но голодная орда зверьков, пища и давя друг дружку, на людей внимания не обращала, вихрем прокатившись по поселку разоров.
– Ну и ну! – выдохнул Чарли, слезая с ящика. – Пора устраивать осеннюю дезинфекцию!
И тут разоры впервые почувствовали сладковатый привкус гари, идущий из запретных нижних уровней мистера Бредли.
Головорезы притихли. Вякнул и затих ребенок у матери на руках.
– Пойду, гляну-ка, – Черный Дик, поблескивая карими глазами из-под кустистых бровей, настороженной кошкой обвел взглядом толпу.
Тут же вызвалась дюжина добровольных помощников. Разоры кинулись к ближайшему переходному люку. Заскрипело колесо, поднимая многотонную плиту. Та медленно сдвинулась и отползла, открывая бездонный провал. Обычно нижние уровни чернели гулкой пустотой. Теперь квадрат под поселком сиял золотистым сиянием. И сразу же запах гари усилился. Плотным занавесом взметнулся горячий воздух.
Разоры отпрянули, хватаясь за оружие. Некоторые беспомощно ощупывали карманы и пояса: в собственном поселке разоры особо не беспокоились о безопасности. Пистолеты, короткоствольные автоматы и кортики валялись повсюду без всякого порядка.
– Пожар! – кто-то поздно сообразил прикусить язык.
Перед тем, как прозвучало слово, в опасность можно было не верить: это чудится тебе одному, это свет, это только включился дежурный свет на нижнем уровне!
Но кто-то высказал твои опасения вслух – и поселка разоров больше не существовало. Людское стадо, в толчках и зуботычинах, хлынуло к платформе подъемника. Разоров охватила паника: каждый понимал, что страшнее пожара в подземелье может быть только обвал. Но и при обвале есть надежда, что кому-то придет в голову тебя откапывать. Соваться в пекло горящих уровней даже псих не рискнет.
Судорожные сборы и лихорадочное бегство волнами охватили поселок. Не глядели на стариков. Отпихивали пинками детей, отрывали от себя вцепившихся в одежду женщин.
Платформы подъемников были оборудованы так, чтобы одновременно поднимать наверх пять-шесть человек. То, что всегда служило гарантией безопасности, теперь обернулось катастрофой. На платформу грузились десятки окровавленных людей. Тут не было места слабым. Кому не хватило места на платформе, цеплялись за предохранительные поручни и зависали в воздухе. Кое-кто пытался держаться за край, но тут же с криком падал на головы оставшихся внизу. Тянущиеся к краю платформы руки отбивали коваными каблуками те, кто уже видел себя спасенным из ада. Трос подъемника с натугой скрипел, но все же медленно вытаскивал людей наверх. Платформа, опускавшаяся вниз куда стремительней, внимания разоров не привлекла. Им было не до вражды с соседями-проказорами.
Спаркслин примерился и удачно приземлился на полусогнутые ноги, не дожидаясь, пока платформа коснется поверхности.
Сгустившийся жар и смрад горелого пояснений не требовали.
Следом прыгнул Берни Бернс и тут же подхватил перышком падавшую Трейси.
– Молодец, девочка! – скупо бросил Берни, ставя девушку на покрытие.
На краю платформы, мешая остальным, топтался Томми Медведь. Наконец, платформа мягко колыхнулась и замерла монолитом в пазах.
Проказоры и команда Спарки некоторое время наблюдали за крысиным потоком под поднимающейся вверх единственной платформой подъема.
– Вляпались? – спросил Заклин об очевидном.
– Похоже на то, – мрачно парировал Спаркслин.
Уровень быстро заполнялся белым туманом. Жар мешал дышать. Першило в горле, и тут же жесткой коркой покрывались язык и губы.
Разоры, полуоослепшие и потерянные, смутными тенями блуждали по селению, натыкаясь друг на друга. Заклин кулаками держал тени на расстоянии, хотя на него и друзей никто по-прежнему не обращал внимания. Берни Бернс крепко держал Розалинду. Берни ни о чем особо в жизни не сожалел; не жалел он себя и сейчас. Было только досадно, что именно в этот раз он взял с собой Розалинду – Бернс был уверен, что городок проказоров, непосредственно выходящий многочисленными люками на поверхность, в Верхний город, спасется. И незачем было девушке погибать вместе с ними.
Спаркслин не сдавался, шаря на ощупь по стенам, простукивая пустоты. Сначала заморозили – теперь зажарят? Нет, увольте!
– А что, если… – подал голос Пинни и закашлялся.
Спарки метнулся к нему, встряхнул:
– Ты опять что-то не ко времени вспомнил?!
Пинни откашлялся, взбодренный встряской.
– Я просто подумал, а почему бы на распределительном щите управления платформами «плюс» не поменять на «минус»: полиция всегда так делает, если слишком много несовершеннолетних сразу не соответствует статусу «абсолют».
– И что? – не понял Спарки, какая разница: левая или правая платформа будет подниматься, всем все равно не успеть спастись.
– Да-да, конечно, встрял Сникс. – Тогда обе платформы движутся в одном направлении. Просто нужно, чтобы кто-то стоял у щита и щелкал «плюсом-минусом»!
– О'кей! – Берни бережно передал на руки Спарки Розалинду: девушка, наглотавшись ядовитых испарений, была в полуобморочном состоянии.
Да и остальные выглядели не лучше, а внизу задыхалось в дыму минимум еще человек шестьдесят разоров.
– Я как-то в юности увлекался техникой, – Берни быстро сжал ладонь Спарки и исчез в белом тумане.
Скрежет платформы для спуска подтвердил, что Бернард Бернс и в самом деле разбирался в технике.
Теперь дело пошло быстрее: на платформы поместили столько, сколько мог выдержать трос и оба подъемника выволакивали чуть дышавших людей наверх.
Судя по тому, что платформы опускались пустыми, на верхнем уровне кто-то заботился о вновь прибывших.
А огонь бесчинствовал совсем рядом. Кожей чувствовалось его голодное дыхание. Пламя гудело буквально за соседними переборками.
Спарки и Заклин рыскали по поселку, вытаскивая забившихся в полубезумии людей из бочек, из-под перевернутых ящиков, из-за сваленных тюков с награбленным добром. Некоторые бессознательно отбивались. Одна старая чертовка, которую Спарки вытянул из-под кучи тряпья, в кровь изодрала Джону щеку грязными ногтями.
Наконец, вроде все разоры были погружены. Платформы в последний раз двинулись вверх. И в ту же секунду огонь, прорвав блокаду перекрытий яростно метнулся вслед ускользающей добыче.
– Скорее! – крикнул Спарки, подсаживая Трейси.
Заклин дотянулся и успел положить на край платформы Розалинду, а потом запрыгнул сам. Платформа под тяжестью тела гиганта замедлила ход. Томми Медведь вцепился в край уходящей вверх бетонной махины: это было невероятно, но человек сумел несколько секунд удерживать на месте многотонный движущийся груз. Этих секунд хватило для Пинни и Сникса. Мускулы Медведя, вздуваясь, затрещали. Томми отнял руки и отступил.
– Ты что? – возмутился Пинни, протягивая гиганту руки. – Давай забирайся!
– Нет, меня эти качели не выдержат, – уголком рта улыбнулся Томми, утирая лоб тыльной стороной ладони.
– Где Берни? – из густого тумана выскользнула фигура Спарки, почти ткнувшись Медведю в грудь. – Надо его найти!
Томми недвусмысленно покрутил указательным пальцем у виска: теперь горело на их уровне.
Томми Медведь проводил взглядом уже поднявшуюся метра на полтора платформу, что-то прикинул.
– Оп-ля! – Спаркслин не успел ничего сообразить, как две руки метнули его ядром в воздух. А еще четыре или все шесть рук подхватили лейтенанта и втащили на платформу.
Томми Медведь терпеливо стоял, задрав голову, пока обе платформы не закрыли просвет над нижнем уровнем.
– Быстрее! – перепачканный сажей мужчина протягивал руки к платформе. – Там еще много?
Спарки уперся взглядом в перекрытие под собой. Нижний уровень превратился в ад. Даже здесь, наверху ступни ощущали жар. Но никакой паники вокруг не наблюдалось. Спарки подумал было, что орудует хорошо организованная служба спасения, если б не обтрепанный вид спасателей и их голодные лица со впалыми скулами.
– Так сколько еще? – вразумлял Спарки все тот же голос.
Платформы дрогнули, начиная спуск. Тут же полоски засияли расплавленным золотом. Заклубился дым.
Спарки с силой провел ладонью по лбу. Прикрыл глаза.
– Все! Там – все!
– Эй, – крикнул мужчина вдаль. – Открывайте ворота! – и подтолкнул Спаркслина к эскалатору: – Уходим наверх, приятель!
Спарки замешкался, оглядываясь. Через несколько минут пламя прорвется через бетонные перекрытия. Впереди, тесно сгрудившись, по эскалатору поднимались последние проказоры. Спарк различил среди них спину Заклина и облако волос Розалинды.
– А когда здесь прогорит… – вслух представил Джон.
– Будет чай! – непонятно отозвался крепыш и хохотнул: – Правда, без заварки и сахара!
– Какой чай?… – Спарки думал, о том есть ли в Лос-Анджелесе хоть какие-то средства эвакуации.
– Мы открыли шлюзы – сейчас сюда ринется океан! Будет грандиозная парилка, но, – проказор подтолкнул Спарки чувствительным пинком, – без нас, приятель!
Лос-Анджелес еще пытался делать вид, что ничего особенного не происходит, по многолетней своей привычке ничего плохого не замечать.
На улицах было людно, как стрекозы над водой, сновали аэрокары. Но попробуй-ка не заметить, если вдруг у тебя под ногами взбугривается земля, и из оранжевого люка прямо перед тобой возникает всклокоченная голова!
Спарки выбрался последним, щурясь на свет. В воздухе сладко пахло осенью. Джон глубоко глотнул бодрящий воздух, терпкий и кристально прозрачный.
Повсюду, насколько хватало глаз, разбросанными апельсинами пестрели откинутые люки переходников, о которых Лос-Анджелес давно позабыл. Из нижних уровней на чистенькие улочки хлынули оборванцы.
Спарк оперся рукой о фонарный столб., Перед ним лежал Верхний город. Нижнего города теперь уже на годы, а, может быть на века, не существовало. Под ногами, отделенный лишь коркой земли, плескался океан.
И людям: горожанам, разорам, проказорам – придется мириться в том мире, который есть. Выбора-то не будет.
Джон усмехнулся. В его времени лейтенанта Спаркслина называли разрушителем за неуемный нрав, строптивость и бьющую через край энергию, в этом мире, с единственным уцелевшим островком цивилизации, разрушать было особенно нечего.
Джон вздохнул: придется засучив рукава, заняться созиданием. И Спарки уже решил с чего начнет.
Взглядом он проводил бредущую по улицам толпу погорельцев.
Время от времени двери домов открывались – и один из обитателей Нижнего города, а то и целая семья скрывались во внутренних помещениях. Толпа редела.
Джон притянул к себе Трей, развернул девушку к себе лицом. Губы Трей вкусно пахли мятной зубной пастой.
Трейси затрепыхалась, отбиваясь. Затихла.
– Джон, это и есть то, что ты называешь – физический контакт? – чуть отдышалась Трей.
– Ну, – улыбнулся Спарки, – это так, прикидка. А контакт – это когда тебе будет еще лучше! Обещаю!
– А может,- покраснела Трей, – прикинем еще разок?
Зажужжала полицейская стрекоза. На посадочную площадку спланировал аэрокар. Из кабины выскочил Альберт Хоппер собственной персоной и, просияв, двинулся к Спарки:
– Как начальник полицейского управления Лос- Анджелеса должен поблагодарить вас за выполнение задания: преступник Саймон Филлипс из города исчез.
– Исчез? – удивился Спаркслин – А мне казалось, что он сгорел под землей.
– Прошу вас не очень распространяться об этом, – сказал Хоппер.
– О, господи! Это что, государственная тайна? – ухмыльнулся Спаркслин.
– Там погибли люди, и мы бы не хотели…
Пронзительный вой полицейской сирены заставил его замолчать.
Несколько машин одна за другой на полной скорости подлетели к месту, где приземлился аэрокар Хоппера и резко затормозили. Из них выскочило несколько офицеров-полицейских и они бегом направились к своему шефу.
– Что случилось? – спросил Хоппер.
– Вынуждены доложить, – начал один из них, что только что…
– Что «только что»? – закричал Хоппер. – Почему вы замолчали?
Офицер покосился на Спаркслина.
– Дело в том, что только что обнаружен Саймон Филлипс, – волнуясь, сказал он.
– Вы хотите сказать, что обнаружен труп Саймона Филлипса?
– Нет, он жив.
– Как жив? – одновременно закричали Хоппер и Спаркслин. – Этого не может быть!
– Он жив, повторил офицер, – и сейчас находится в лаборатории с криогенными ваннами.
– Он что, может, решил обратно заморозиться?… – недоуменно произнесла Трей.
Спаркслин, не сказав ни слова, бросился к одной из полицейских машин, оттолкнул водителя, который пытался преградить ему путь, сел за руль, и через мгновение машина уже на полной скорости мчалась по городу.
Саймон, прежде чем направиться в лабораторию с криогенными ваннами, заскочил в полицейское управление. Страх и растерянность его давно прошли, он снова обрел уверенность в себе. Опасность миновала, и теперь он хотел мстить всем подряд. Он готов был превратить этот город в пепел, отправить на тот свет все население, – Тейер попробовал перевести разговор на другую тему. От рассуждений Саймона о смерти у него уже начинали дрожать руки.
– Это как?
– Дело в том, – с готовностью ответил капитан полиции, – что вода в цистернах не совсем обычная. Она, когда попадает на горящий объект, застывает, превращается в тонкую мягкую корку, которая не плавится от огня.
– Ну, вы даете, придурки, – уважительно сказал Саймон Филлипс. – А если загорится одежда на человеке?
– Ничего страшного. Эта корка через пятнадцать минут превращается в порошок.
Наконец машина подъехала к большому куполообразному зданию – лаборатории, в которой находились криогенные ванны с преступниками.
Прежде, чем открыть входную дверь, Саймон Филлипс угрожающим тоном сказал Тейеру:
– Имей в виду, если из твоего поганого рта вырвется хоть один ненужный звук, ты умрешь раньше, чем он долетит до моего уха.
– А что мне необходимо делать? – испуганно спросил Тейер.
– Ты войдешь в здание и прикажешь разморозить всех заключенных.
– Но я не могу… Я не имею права, – взмолился Тейер. – Это невозможно.
Он никак не ожидал, что от него потребуют именно это. Разморозить заключенных – значит, поставить крест на своей карьере.
– Право у тебя теперь только одно, – зло сказал Саймон, – попытаться спасти свою шкуру. И у тебя есть сейчас прекрасная возможность воспользоваться им.
– Но меня уволят с работы…
– А так ты лишишься жизни, козел. Ну, выбирай быстрее, я считаю до трех!
– Я в-выбрал, – торопливо ответил Тейер.
– Будем надеяться, что ты сделал правильный выбор, – презрительно сказал Саймон.
Они вошли в помещение.
– Вызовите мне мистера Коллинза, – обратился Тейер к дежурному, который сидел у двери за большим столом.
– Слушаюсь, – сказал дежурный.
Он нажал на одну из кнопок блока связи на пульте управления, вмонтированного в стену рядом со столом, и голосом, лишенным абсолютно всех эмоций, произнес:
– Мистер Коллинз, вас вызывает капитан Тейер.
Через несколько секунд толстый, небольшого роста мужчина предстал перед гостями.
– Здравствуйте, мистер Тейер, – расплылся он в улыбке, покосился на Саймона и ничего не сказал тому.
– Здравствуйте, Коллинз, – холодно и несколько нервно ответил Тейер.
– Чем могу быть полезен?
– Давайте пройдем с вами в зал с криогенными ваннами.
– Что ж, пройдемте, – с готовностью согласился мистер Коллинз. Он двенадцать лет работал заведующим лабораторией и у него были прекрасные отношения с полицией.
– Что-нибудь случилось? – деликатно спросил Коллинз.
– Да, у нас возникла одна проблема, – уклончиво ответил Тейер.
Они двинулись по широкому и длинному коридору, который упирался в зал с криогенными ваннами.
Безусловно, Коллинз узнал Саймона, но он был несколько обескуражен тем, что увидел его рядом с помощником шефа полиции. Уж не собрался ли этот мерзавец добровольно опять погрузится в криогенный раствор? Но, в любом случае, Коллинз предпочел бы сейчас видеть этого преступника, который убил несколько человек, в наручниках.
– И что вы решили с ним сделать? – не выдержав, спросил Коллинз Тейера и показал головой в сторону Саймона.
– Ты давай, поторапливайся и прикуси свой язык, а то я сейчас с тобой кое-что сделаю, – пригрозил ему Филлипс.
– Что ты сказал? Дрянь, мерзавец, убийца! – вспылил Коллинз.
– Не надо, – тихо попросил его Тейер.
Но Коллинз, кажется, не услышал предупреждения, и это было не в его пользу, потому что он тут же получил убедительный удар в челюсть. Заведующий лабораторией, отлетев, ударился головой о стену и чуть не захлебнулся собственными словами:
– Я буду жаловаться… я буду… я буду жаловаться в полицию…
И тут же осекся, сообразив, что рядом стоит не кто иной, как сам помощник шефа полицейского департамента.
– Почему же вы стоите?! – наконец пришел в себя ошеломленный заведующий лабораторией. – Почему вы молчите, это же, это же…
– Сейчас и ты у меня замолчишь. Только уже навеки, – ответил за Тейера Саймон и достал из кармана пистолет.
Коллинз медленно оторвался от стены и удивленно заморгал. До его сознания никак не могло дойти, что же здесь произошло.
– Я… – начал было он, но ствол пистолета тут же оказался у его виска.
– Еще будут вопросы? – процедил сквозь зубы Саймон Филлипс.
– Ни в коем случае… – растерянно произнес заведующий лабораторией.
– Тогда вперед, – скомандовал Саймон, и они направились дальше по коридору.
Огромный зал утопал в тишине. Меньше всего он напоминал тюрьму, в которой содержались отъявленные преступники. По всему залу были расставлены компьютеры, которые день и ночь следили за состоянием людей, находящихся в криогенных ваннах. Хотя слово «ванна» было не самым лучшим определением. Это, скорее, были огромные консервные банки округлой формы, в которых можно было находиться лежа, не сгибаясь и не шевелясь. Впрочем, сгибаться и шевелиться в них в любом случае не приходилось.
– Давай, начинай, – скомандовал Саймон Коллинзу.
– Что начинать? – не понял тот, глядя на убийцу испуганными глазами.
– Как «что»? Размораживай свои ванны.
– Но там… там же преступники… – растерянно сказал Коллинз.
Раздался выстрел, и пуля ударилась об пол у самых ног заведующего лабораторией.
– Я понятно выразился? – спокойно спросил Саймон Филлипс, – или мне повторить?
– Вполне понятно, – пробубнил Коллинз.
Джон Спаркслин вбежал в здание лаборатории.
– Где он? – крикнул он дежурному.
– Кто? – спросил с места тот.
– Саймон Филлипс.
– Я сейчас доложу мистеру…
– На том свете доложишь, – пообещал дежурному Спаркслин. – Я спрашиваю, Саймон Филлипс здесь?
– Они все там, – сказал парень, – в зале.
– В следующий раз, если будешь так долго думать, будешь иметь большие неприятности.
Спаркслин бросился по коридору.
Зал ожил. Работали системы регенерации, подавая прерывистые сигналы. О состоянии находящихся в криогенных ваннах непрерывно докладывали компьютеры. Все вокруг светилось, мигало, вертелось.
Спаркслин, увидев посреди зала своего давнего врага, облегченно вздохнул. На этот раз отсюда вдвоем им никак нельзя выйти, решил он.
– Эй, Филлипс, ты что, решил снова замерзнуть? – крикнул Спаркслин. – Тебе, наверное, не понравилось здешнее общество?
– Как ты мне надоел! – заревел Саймон. – Ты что, привидение?!
– Да нет, я всего лишь твоя смерть, Саймон Филлипс, и на этот раз я не отступлюсь.
– Ну, так и умри здесь! – крикнул Саймон и, вскинув руку, выстрелил несколько раз из пистолета.
Спаркслин бросился за железный ящик, но тут же выскочил обратно и ответил тем же. Коллинза и Тейера словно ветром сдуло. Они вылетели из зала, представляя, какой взрыв там может произойти.
Саймон снова нажал на курок, но, к ужасу своему, обнаружил, что у него кончились патроны.
«Господи, это конец!» – подумал он, пятясь за огромный металлический стеллаж, на котором покоились различные измерительные приборы.
– Чего же ты спрятался, как последний трус? – закричал Спаркслин и снова выстрелил несколько раз. – Впрочем, ты ведь всегда был жалким трусом.
– Подожди, Джон, – не высовываясь из укрытия, отозвался Саймон. – Прежде, чем убить тебя, я хочу выяснить одну вещь.
– Ты бы лучше помолился перед смертью, – злорадно посоветовал Спаркслин.
– Я хочу выяснить, – не обращая внимания на последние слова Спаркслина, продолжал дальше Саймон, – зачем тебе это все нужно? Ради чего ты стараешься?
– Ради собственного удовольствия. Видеть тебя мертвым – что может быть приятнее?
– Брось, Спаркслин, мы ведь не дети. Тебе, наверное, хорошо заплатили за мою жизнь, да?
– Тебя плохо с памятью, Саймон. Ты, кажется, забыл, что я полицейский.
– Бывший полицейский! – тут же поправил его Саймон. – Это у тебя с памятью не все в порядке. Тебе, наверное, хорошо проморозили здесь мозги.
– Для меня не так уж важно, кем меня будут считать такие вот ублюдки, как ты, или…
– Э, не скажи! Ты ведь теперь не кто-нибудь, а преступник. Точно такой же, как и я. Ты убил тридцать заложников, а может и больше.
Саймон немного отполз в сторону в надежде найти какой-нибудь увесистый предмет, которым можно было бы запустить в Спаркслина.
– Тебе-то от этого все равно легче не будет, – возразил Джон. – Какая тебе разница, кто тебя убьет: преступник или полицейский?
– Речь сейчас не обо мне, а о тебе. Ты преступник, и уже есть решение подвергнуть тебя смертной казни.
– Ты врешь, Филлипс!
– Зачем мне врать?! Тебя разморозили, чтобы убить меня, но потом решили, что ты слишком опасен для их придурковатого общества.
– Откуда тебе это известно?
– Мне сказал Тейер.
– Ты врешь!
– Одному тебе не выбраться отсюда. Так что брось свою игрушку и слушай меня.
В зале воцарилась тишина. Компьютеры давно молчали, сильно пострадав от перестрелки. Процесс регенерации остановился, и это грозило находящимся в криогенных ваннах неминуемой смертью.
Саймон осторожно снял со стеллажа один из приборов и приготовился к атаке.
– Тебя надули, Спаркслин. Неужели ты этого еще не понял, а?
Спаркслин стоял, опустив голову. Он не знал, верить Саймону или нет. Конечно, все это очень походило на ложь – Филлипс просто спасал свою шкуру. Но, с другой стороны, Джон уже прекрасно понимал, что он чужой для этого города, для этой системы общественного бытия, и она так же чужда ему. Вполне возможно, что от него захотят избавиться, и, вероятно, попытаются затолкнуть обратно в одну из этих консервных банок.
Джон поднял голову.
– Даже если это и так, – уверенным тоном сказал он, – нам двоим все равно будет мало места на этой земле, Саймон. Так что не стоит прятаться.
Но Саймон тем временем прокрался к другому концу стеллажа. Теперь Спаркслин стоял к нему спиной.
Филлипс сделал еще несколько быстрых шагов вперед, оставил свое укрытие, размахнулся и со всей силы бросил тяжелый железный ящик в Спаркслина.
Джон не выстоял под ударом и, выронив оружие, полетел на пол.
Саймон тут же подхватил пистолет, заревел от радости и, направив его в лежащего Спаркслина, резко нажал на курок. Но выстрела не последовало. Филлипс нажал еще раз, потом еще и еще. Все было бесполезно, поскольку в пистолете не осталось ни одного патрона.
– Сволочь! – закричал Саймон, отбросил ненужное оружие в сторону и кинулся на Спаркслина. Он несколько раз ударил его ногой в живот. У Джона все поплыло перед глазами, ему не хватало воздуха. Сделав неимоверное усилие, он откатился в сторону, подальше от противника, и тут же вскочил на ноги.
Теперь он уже сам набросился на Филлипса и ударил его кулаком в челюсть. Потом схватил оказавшийся под рукой деревянный стул, спинка и сиденье которого были покрыты крокодиловой кожей, и запустил им в Филлипса.
Стул полетел прямо в голову бандита, но поскольку расстояние между Джоном и Саймоном было большим, последний успел пригнуться, и стул, пролетев над ним, ударился об огромный стеклянный сосуд, в котором находился криогенный раствор, и разбил его. Жидкость хлынула на Филлипса, заливая с головы до ног.
Филлипс хотел отбежать в сторону, но невидимая сила мгновенно сковала все его тело. За несколько секунд он превратился в большой кусок льда.
– А-а-а! – закричал Спаркслин то ли от радости, то ли от страха.
Он поднял с пола железный ящик, который пару минут назад в него бросил Саймон Филлипс, и запустил им в эту ледяную глыбу. Ящик попал в голову Саймона, она легко отломилась от тела и покатилась по полу, словно камень.
А криогенный раствор, растекаясь по залу и покрывая все тонкой, голубоватого оттенка коркой, уже был у самых ног Спаркслина. От раствора исходил тяжелый запах, над ним клубилась сизая дымка, которая поднималась все выше и выше, заражая собой весь воздух.
Спаркслин почувствовал, что здесь становится трудно дышать, а его тело уже будто не принадлежит ему, и бросился из зала.
Здание лаборатории было оцеплено полицейскими. У входа стоял Тейер. Он уже успел оправиться от конфуза, и теперь лицо его, как всегда, излучало решительность и готовность к любым действиям.
– Мистер Спаркслин, – спокойно и пренебрежительно сказал он, будто разговаривал с официантом в уютном ресторане, – надеюсь, теперь с этим преступником покончено навсегда?
– У вас есть неплохая возможность проверить это самому, – также спокойно и несколько устало произнес Джон. – Впрочем, я вам не советую этого делать.
– Почему?
В ответ в здании лаборатории послышался глухой взрыв. За ним последовал другой, потом еще один, и еще.
– Всем отойти! – закричал Тейер. – Быстро в укрытие! – и сам первым бросился в одну из полицейских машин.
Спаркслин неторопливо подошел к Трей.
– Поехали, – сказал он. – По-моему, нам здесь больше нечего делать.
Спаркслин остановил машину у дома Трей. Они не договаривались, куда ехать, просто для Трей сегодняшний день был настолько насыщенным, что ей хотелось побыстрее отвлечься от всех дел и расслабиться.
А Спаркслину некуда было больше деваться. После землетрясения от его города не осталось и следа. Да и вообще город теперь было трудно узнать. И дело было не только в совершенно новых домах, улицах. Лос-Анджелес стал значительно чище, спокойнее. В нем не было ничего лишнего, и даже предложение о посадке одного нового деревца в каком-нибудь парке или скверике сначала проходило компьютерную обработку на целесообразность: не будет ли лучше на его месте повесить лампочку или поставить фонарный столб.
Вокруг сновали роботы, которые поддерживали порядок: убирали мусор, зимой очищали улицы от снега, а весной и осенью – от грязи. Да, после землетрясения все нарушилось в природе, и когда-то солнечный курортный город, не знавший холода и слякоти, теперь весь ежился, когда в ноябре с неба начинала падать белая холодная пушистая вата.
Вместе с тем, город терял, возможно, самое главное, что у него было – он терял свою душу.
Даже люди сделались другими. Их жизнь текла монотонно и однообразно, исключая всякие неожиданности и потрясения. Мир был настолько ошарашен землетрясением, что теперь пытался застраховаться от любых неприятностей. Самые сложные и опасные работы доверялись только роботам. Впрочем, потом роботам стали доверять и менее сложные и опасные работы, и люди, сами того не замечая, превратились в их заложников. Каждый их поступок проверялся на целесообразность, и человеческий мозг со временем так адаптировался к внешним условиям, что постепенно начал превращать и самого человека в робота – никаких лишних эмоций, никаких переживаний. Он заставлял людей думать практично и трезво, подчиняясь бесчисленным законам и инструкциям, которые неустанно выдавали компьютеры.
Спаркслин все это видел и чувствовал, и ему было здесь тоскливо и одиноко.
Единственным человеком, к которому Джона тянуло, была Трей. И дело не только в том, что она была красивой женщиной. Трей больше других, даже больше его друга Заклина, напоминала ему о той далекой жизни, из которой он был так неожиданно и насильно вырван. В этой женщине удивительным образом уживались и тонкий ум и безрассудство, и нежность и обидчивость, и хитрость и наивность.
Спаркслин выбрался из машины и направился вслед за Трей. Он вскинул голову вверх и спросил:
– Слушай, а у вас лифты никогда не ломаются?
– Никогда, – улыбнулась Трей.
– Прекрасно, – Спаркслин остался очень доволен ее ответом.
Квартира Трей находилась на двадцать пятом этаже.
– Конечно, если какому-нибудь умнику не придет в голову разморозить еще одного преступника, который превратит весь город в развалины.
– Можешь спать спокойно: размораживать уже никого не придется. Можно только вытащить их останки из-под обломков.
– Ах да, я забыла.
– Говоря о преступнике, ты кого имела в виду, меня? – снова спросил Спаркслин.
– Да нет, что ты. Ты ведь полицейский и, кстати, довольно неплохой.
– Спасибо.
Дверь лифта распахнулась, и они вошли внутрь. Трей нажала кнопку, на которой высвечивалась цифра 25, и ровно через 25 секунд они были на нужном этаже.
Трей достала из кармана куртки золотую пластинку и сунула ее в небольшое отверстие в двери. Из динамика на стене послышалась приятная мелодия, и дверь тут же сама отворилась.
– Кстати, – осторожно спросил Спаркслин, когда они вошли в квартиру, – что вы дальше собираетесь со мной делать?
– Не знаю, – пожала плечами Трей.
– Филлипс грозился, что меня убьют.
– Чушь. Это противоречит нашим законам. Не знаю, может, Тейер и будет настаивать, чтобы тебя поместили обратно в криогенную ванну…
– Но ведь никаких криогенных ванн больше нет. Ты же сама слышала взрывы, – закричал Спаркслин.
– Действительно, – согласилась Трей, – Хотя, знаешь… У нас ведь есть целый завод, который изготавливает криогенный раствор… Да ты не беспокойся, я думаю, до этого не дойдет. Разве что, посидишь несколько лет в обычной тюрьме.
– В обычной тюрьме?
– Да. С телевизором, сауной, спортивным залом.
– А кто у вас сидит в тюрьме?
– Да разные люди. А два года назад посадили человека, который совершил самое большое преступление за последние пять лет, – вздохнула Трей.
– И что же он такое сделал? – со скрытой насмешкой спросил Джон.
– Занимался изготовлением фальшивых лицензий на пользование нецензурными словами.
– Что ты говоришь?!
– Серьезно.
Спаркслин не выдержал и громко рассмеялся.
– Ты чего? – не поняла Трей.
– Ну и проблемы у вас!
– Завидуешь?
– Нисколько.
– Почему?
– Да какие-то вы все заторможенные, будто кто-то все время идет за вами следом и бьет мешком по голове. Так нельзя, этак нельзя. Хотя есть исключения. Только для некоторых. Для избранных. В прошлом веке было такое государство – Советский Союз. Они тоже хотели сделать все для всех. А получилось ничто ни для кого. Только все для избранных.
– Я политикой не занимаюсь.
– Это не политика, это здравый смысл.
– А мне здравый смысл подсказывает, что сейчас неплохо было бы чего-нибудь съесть.
Спаркслин тут же вспомнил свое недавнее посещение кафе, и ему чуть не сделалось плохо.
– А у тебя дома что, то же, что и в кафе?
Трей засмеялась и, ничего не ответив, скрылась на кухне. Через пару минут она появилась снова, толкая перед собой обеденный столик с несколькими блюдами.
Спаркслин глянул на него и чуть не потерял сознание: на тарелках лежали его любимые биточки по-шведски, цыпленок, тушеный с грибами по-английски, пудинг. Вдобавок ко всему посреди стола гордо возвышалась бутылка виски.
– С ума можно сойти! – восхищенно сказал Спаркслин и несколько раз сглотнул слюну.
– Это любимые блюда моей матери, – словно извиняясь за то, что не принесла вместо всего этого вареную колбасу, сказала Трей.
– О, не сомневайся, я их в свое время любил не меньше твоей матери, – воскликнул Спаркслин и, не дожидаясь приглашения, принялся за еду.
– А ты что же, так и будешь на меня смотреть? – спросил он через некоторое время, заметив, что Трей даже не притронулась ни к одному блюду.
– Нет ничего забавнее и милее голодного мужчины за обеденным столом.
– Потерпи немного, я тебе докажу, что самую лучшую сторону любого мужчины ты еще не видела.
Через десять минут с едой и выпивкой было покончено. Виски Трей только пригубила, а Спаркслин с удовольствием опрокинул два стакана.
– Может, посмотрим телевизор? – спросила Трей, убрав столик обратно на кухню.
– В прошлый раз ты была значительно смелее, – заметил Джон.
– Но, насколько я помню, тебе самому не понравилось заниматься сексом.
– И это ты называешь сексом?
– Конечно.
– Нет, сегодня мы будем заниматься сексом по моей программе, – уверенно сказал Спаркслин, подхватил Трей и понес ее на диван.
– Но ведь… – попыталась что-то произнести девушка, но не успела: губы Джона крепко прижались к ее губам.
Конечно, это было негигиенично, но чертовски приятно, и Трей, побарабанив несколько секунд кулаком по спине Спаркслина, успокоилась.
Через минуту он отпустил ее и принялся неторопливо расстегивать свою рубашку.
– Знаешь, что самое главное в сексе? – спросил Спаркслин.
– Что?
– Не суетиться.
– Я попробую, – улыбнулась девушка.
Спаркслин бросил на пол свою рубашку и принялся расстегивать блузку Трей.
– Ты толкаешь меня на преступление, – весело сказала Трей.
– По-моему, преступление – не делать этого.
– Ты уверен?
– Абсолютно.
– Ну, смотри… – пригрозила Трей, закрывая от удовольствия глаза.
– Кстати, как тебя зовут?
– Меня? – удивилась неожиданному вопросу девушка. Уже давно, очень давно никто не называл ее по имени. Его вполне успешно заменяла фамилия.
– Да, тебя.
– Элли.
– Как? – замер Спаркслин.
– Элли. А что?
– Да нет… Просто мою дочь тоже звали Элли. Она бы теперь была совсем взрослой, – грустно произнес Джон. – А где твои родители?
– Погибли.
– Во время землетрясения?
– Да.
– А ты их хорошо помнишь?
– Мать – да. А отца не помню.
– Почему?
– Я была совсем маленькой, когда он уехал.
– Куда?
– Мать говорила, что у него какая-то важная работа за границей. А что такое?
Спаркслин промолчал. Мысли его путались. Он давно заметил, что Трей очень похожа на его жену. Даже походкой и голосом. Но поверить, что… Это было невероятно, этого не могло быть.
«Да и фамилия ее Трейси, – подумал Спаркслин. – Просто совпадение…»
И, словно прочитав его мысли, Элли сказала:
– Кстати, у моего отца была такая же фамилия, как у тебя.
– Как это? – вздрогнул Джон.
– Очень просто. У нас во дворе было несколько Спаркслинов.
– Это точно, – каким-то не своим голосом ответил Джон и медленно поднялся с дивана.
– Ты что, уже не хочешь заниматься сексом? – удивилась Элли.
– Не знаю, – пробормотал он.
– Кстати, у тебя с моим отцом не только одинаковые фамилии, но и имена, – вспомнила Трей. – Представляешь, его тоже звали Джон.
– Не сомневаюсь, – все так же, словно с того света, произнес Спаркслин. – А мать твоя любила цыпленка, тушеного с грибами по-английски, и бифштекс с жареным во фритюре картофелем.
– Да.
– А звали ее Диана.
– Точно. Откуда ты знаешь? – на лице Элли появилось недоумение.
– А жили вы на Бекон-стрит, дом десять, квартира сорок четыре.
– Ты знал моего отца? – обрадовано воскликнула Элли.
– Понимаешь, Элли… – волнуясь, сказал Джон. – Дело в том, что я тоже жил на Бекон-стрит, дом десять, квартира сорок четыре… И жену мою звали Диана… А оставил я ее с дочерью в девяносто шестом году, когда Элли было два года. В тот день мы долго гуляли по городу… в парке Элли качалась на качелях… Помнишь, Элли?!
– Ты… ты мой отец?! – Трей медленно поднялась с дивана и начала застегивать пуговицы на блузке. – Но как же так?…
– Так получается… – смущенно сказал Спаркслин.
– Значит, ты никуда не уехал тогда, да? Господи, как это все неожиданно.
Элли не знала, что делать. Она была ужасно рада, что Джон оказался ее отцом, что ее отец жив, но после всего того, что сегодня между ними произошло, она стеснялась выражать свои чувства.
Да и Джон чувствовал себя не лучше.
– Но послушай, – пробормотал он, – почему у тебя другая фамилия?
– Разве ты не знаешь, когда девушки меняют свою фамилию? Когда выходят замуж.
– Ты была замужем?
– Тебя это удивляет?
– Нет, прости. Просто кажется совершенно неестественным, что в этом городе с его дурацкими законами еще кто-то женится и кто-то выходит замуж.
– Вообще-то, это действительно было давно, и жизнь здесь была немного другой.
– И где же твой муж?
– Был, да весь вышел. Кто его знает, где он теперь. Да мне это и не очень интересно знать. А фамилия так и осталась. У нас ведь сейчас, чтобы поменять фамилию, надо преодолеть столько препятствий, не только физических, но и моральных, что уж лучше хоть чертом зваться, лишь бы никуда не ходить, ничего не писать, никого не спрашивать.
– Никогда не думал, что ты станешь полицейским, – покачал головой Спаркслин.
– Семейная традиция, – улыбнулась Элли.
– Хотя, конечно, теперь в полиции легче работать, чем мусор на тротуарах собирать.
Джон наконец решился, подошел к Элли, сел рядом на диван и положил руку ей на плечо.
– Извини меня за сегодняшнее, – робко произнес он, не глядя ей в глаза.
– За что? – не поняла Элли.
– Ну, за то, что здесь сегодня было.
– Да ведь ничего… почти ничего не было, – смутилась Элли. – Да и нет тут никакой твоей вины. Мы же ничего не знали…
– Да, конечно…
– Мне кажется, к тебе тогда несправедливо отнеслись, когда приговорили… к такому сроку.
– Не знаю.
– Ты ведь случайно убил, да?
– Понимаешь… он, преступник, все время толкал их перед собой… Потом… такая перестрелка… Кто убил, сколько… Не знаю, Элли…
– Никак не могу привыкнуть, что ты мой отец, – после некоторого молчания смущенно произнесла Элли.
– Я тоже. Мне все кажется, что моей дочери все еще два года.
– О, я бы не прочь сейчас превратиться в маленькую девочку, – засмеялась Элли и прижалась щекой к плечу Джона. – Хотя бы на несколько дней.
– Мне так не хочется опять с тобой расставаться.
– А почему мы должны расставаться?
– Ты же сама рассказывала, какая у вас хорошая тюрьма. Предчувствие мне подсказывает, что ее дверь уже давно для меня открыта.
– О, теперь ты об этом можешь не беспокоиться!
– Понимаешь, я не хочу, чтобы у тебя из-за меня были неприятности.
– Не волнуйся. Ты плохо знаешь Хоппера. Он силен и вредным бывает только тогда, когда его боятся.
– У тебя есть закурить?
– Нет, у нас с этим большая проблема. Необходимо иметь лицензию, а она значительно дороже, чем лицензия на пользование нецензурными словами.
– Понимаю.
– Да, надо беречь здоровье, окружающую среду и тому подобное.
– Тогда, может, еще виски?
– Да, конечно, я сейчас принесу.
Элли быстро встала и чарующей походкой направилась на кухню.
Джон бросил на нее долгий взгляд: точно так же когда-то ходила Диана, легко и грациозно, каждым шагом подчеркивая свои великолепные полушария, которые находились чуть повыше ее стройных ног.
– Вот, пожалуйста, – Элли налила полный стакан виски и, поставив бутылку на пол рядом с диваном, протянула его Спаркслину.
– А ты со мной не выпьешь?
– Да у меня и так голова кружится: столько событий за день.
– Ты знаешь, о чем я сейчас подумал?
– О чем?
– Ведь все эти ваши чудачества не с неба свалились. Они начались еще тогда, до нашей разлуки. Когда меня арестовали, то, по закону, мне разрешалось целый день после вынесения судом приговора, находиться на свободе. Вроде бы ты совершенно свободен – иди куда хочешь, ешь что хочешь, хочешь – спи, хочешь – читай. Но, вместе с тем, существовало столько дурацких ограничений, что, наверное, лучше было бы сразу сесть в тюрьму или лезть в криогенную ванну. Так вот, все те ограничения, которые существовали тогда только для преступников, сегодня существуют для всех граждан. Вроде бы все делается исключительно из высокоморальных соображений, но, оказывается, слишком много морали -это тоже плохо. И не бывает одной морали для всех. Все равно найдется кто-нибудь, кто для себя начнет делать исключения из общепринятых правил, какими бы они высокоморальными ни были.
– Наверное, ты прав, – согласилась Элли. – Мама мне часто рассказывала, какой ты у нас справедливый и честный.
Воспоминания о Диане наполняли душу Джона легкой грустью. Некоторое время в комнате стояла тишина, а затем он негромко попросил:
– Расскажи мне о себе, как ты жила все это время.
– Это надо долго рассказывать.
– А мы разве куда-нибудь торопимся?
– Нет, теперь уже нет. Намс тобой некуда торопиться, – сказала Элли и снова прижалась щекой к плечу Джона.
Маленькая девочка сидела на скамейке во дворе и играла со своей любимой куклой Барби. К ней подошел парень лет двадцати пяти и сказал, улыбаясь:
– Привет.
– Привет, – ответила девочка, лишь на секунду оторвав взгляд от своей куклы.
– Тебя как зовут?
– Элли.
– А где твоя мама?
– Дома. Грустит.
– Это почему же она грустит?
– По папе, – вздохнула Элли.
– А он… это…
– Он уехал далеко.
– Да, я знаю.
– А откуда ты знаешь?
– Как откуда? Я только что разговаривал с ним.
– Правда? – обрадовалась девочка.
– Конечно, правда. Я ведь и пришел сюда для того, чтобы сказать тебе об этом.
– А где он?
– Да здесь, недалеко. Он только что вернулся из своей поездки. Но пока он не может возвратиться домой.
– Почему?
– Ну, там возникла одна проблема. Небольшая. Но, если хочешь, мы можем вместе к нему сходить.
– Правда? – просияла девочка. – Но я должна сначала маму предупредить. Она мне строго-настрого запретила уходить отсюда.
– Так ты же не одна пойдешь, а со мной. И потом, пусть это будет для твоей мамы сюрпризом. Ты вернешься домой и папу с собой приведешь. Представляешь, как она обрадуется. Ну что, согласна?
– Согласна, – сказала Элли. – Только я с собой и Барби возьму.
– Ну, конечно.
Сначала они шли пешком, потом немного проехали на такси, потом опять шли пешком.
– Я устала, – не выдержала Элли. – Ты ведь говорил, что это недалеко.
– А мы уже почти пришли, – сказал парень, – но, если хочешь, я могу взять тебя на руки.
– Ладно, – вздохнула Элли. – Хоть это и неприлично, сидеть на руках у незнакомого мужчины. Тем более, что я уже взрослая.
Через несколько минут парень остановился, опустил Элли на землю и сказал:
– Вот мы и пришли.
Он оглянулся по сторонам, открыл крышку канализационного люка:
– Спускайся.
– Мне страшно, – призналась Элли.
– Ладно, давай я первый.
Он нащупал ногами лестницу, опустился на несколько ступенек, потом прижал девочку к себе и начал спускаться дальше. Под землей был полумрак, тускло горели лампочки, пахло сыростью.
Они зашли в низкое грязное помещение, в котором не было окон, а из мебели имелись лишь небольшой самодельный деревянный стол, три табуретки и что-то, похожее на кровать. В углу лежала целая куча старой одежды, и нетрудно было догадаться, что она заменяла собой вторую кровать.
На одном табурете сидел мужчина лет сорока. Увидев Элли, он сморщился:
– Э-э, нашел! Ни трахнуть, ни… Только одна возня с ней. Еще не известно, сколько времени придется деньги за нее ждать. Мамочка, небось, уже в полиции сидит.
– Да брось ты, все будет нормально, – сказал парень, который привел Элли.
– Где мой папа? – испуганно спросила девочка.
– Папа? – скривился в улыбке тот, который сидел на табурете. – Твой папа сосет лапу, – срифмовал он и зашелся от хохота.
– Не слушай его, – сказал парень, – он шутит. Твой папа скоро придет.
– Ага, давай, давай, трави ей сказки, – хмыкнул стихотворец, – у тебя это хорошо получается.
– Хочу к папе, – упрямо твердила девочка.
– Ладно, нам некогда, – поднялся с табурета мужчина. – Мы и так из-за тебя столько времени потеряли. – Он обратился к напарнику. – Пошли наверх. Да хорошенько запри ее.
Он двинулся к выходу.
– Вот тебе хлеб и колбаса, покушай, – парень показал на стол. – Мы скоро вернемся. И приведем сюда твоего папу. Мы скоро.
Он вышел вслед за старшим и подпер дверь толстой железной балкой, потом еще прикатил к двери большой камень.
Прошел целый день. За Элли никто не пришел. Сначала она играла с Барби. Потом ей стало страшно, и она заплакала. Хлеб и колбаса быстро кончились. Уснула Элли поздно вечером, голодная, заплаканная и уставшая.
А утром она проснулась от страшного грохота. Все вокруг дрожало. Из потолка сыпался цемент, по стенам шли трещины, а дверь сама по себе отвалилась.
Девочка испуганно закричала, съежилась и закрыла глаза. Она не знала, сколько продолжался этот ужасный грохот: может быть, минуту, может быть, целый час.
Когда Элли открыла глаза, вокруг было тихо. Она пролежала еще некоторое время, боясь шелохнуться, затем поднялась и осторожно пошла к выходу. По лестнице забралась на самый верх, попробовала открыть крышку люка, но у нее не хватило сил. Она пыталась это сделать снова и снова, но ничего не получалось, крышка была слишком тяжелой.
– Помогите! – закричала выбившаяся из сил девочка и заплакала. – Помогите! – кричала она сквозь слезы.
Ее вытащили через несколько часов, когда она уже не могла кричать, и из ее горла вместо слов вылетал хриплый стон. Мужчина в белом халате осторожно взял ее на руки и, прижав к себе, понес к машине «скорой помощи».
– Я хочу к маме, я хочу к маме, – шептала Элли. Ей хотелось плакать, но слез у нее уже не было.
Потом Элли попала в детский приемник, в котором находились такие же, как и она, дети, у которых во время землетрясения погибли родители. Можно было только позавидовать – так о них здесь заботились, хорошо одевали и вкусно кормили, но еще долго Элли не могла отойти от пережитого потрясения.
Однако время брало свое. Элли постоянно находилась рядом с такими же, как и сама, несчастными детьми, и это помогало быстрее зарубцовываться ранам в ее душе.
И когда она уже училась в школе, преподавателю то и дело приходилось прерывать урок очередным замечанием:
– Элли Спаркслин, вы уже рассказали все новости Моррису Уэсту? Нет?
– Элли Спаркслин, вы считаете, что на занятиях лучше всего приводить себя в порядок, да?
– Элли Спаркслин, по-моему, вы сегодня забыли одеться. Ах, вот это у вас называется мини-юбка? Интересно, действительно, интересно.
Воспоминания Элли прервал телефонный звонок.
– Слушаю, – недовольно произнесла она, нажав на желтенькую кнопку телефонного аппарата, который больше напоминал миниатюрный микрокалькулятор.
– Лейтенант Трейси?
– Да,
– Начальник полицейского управления Лос-Анджелеса Хоппер. Джон Спаркслин у вас?
Элли замялась.
– Да, – наконец сказала она.
– Сопроводите его в полицейское управление.
– Могу я узнать, зачем?
Но в аппарате что-то щелкнуло – связь прервалась.
– Я предчувствовал это, – грустно произнес Джон.
Элли ничего не ответила и быстро набрала какой-то номер телефона.
– Заклин?
– Да, – послышалось из аппарата.
– Заклин, дружище, кажется, Спаркслина хотят опять арестовать. Придумай что-нибудь, а?
– Я попробую, Трей.
– Через полчаса мы будем возле управления.
– Хорошо.
– Ты думаешь, что-нибудь получится? – спросил Спаркслин.
– Я уверена, – улыбнулась Элли.
Через полчаса у здания полицейского управления их встречала шумная толпа.
– Это Спаркслин, да? – спрашивал кто-то своего товарища. – Это тот, который освободил город от маньяка-преступника?
– Да. Еще говорят, что он хочет отменить все эти дурацкие законы.
– Да ну?
– Только ты не очень-то болтай об этом, понял?
– Еще бы!
Парень, который спрашивал, отошел в сторону, затем направился к группе проказоров.
– Слышали? – негромко спросил он. – Джон Спаркслин собирается отменить ваши дурацкие законы.
– Да ну?!
– Вот вам и «да ну»! Только никому ни слова, – и направился дальше.
Из управления вышел Хоппер.
– Джон Спаркслин, – направился он навстречу бывшему полицейскому, – как начальник полицейского управления Лос-Анджелеса еще раз хочу поблагодарить вас за выполнение задания. А также хочу сообщить вам, что вы, мистер Спаркслин, должны явиться в Комиссию по наказаниям, чтобы продолжить несение наказания до конца причитающегося вам срока.
– Эк завернул! – засмеялся Заклин и подмигнул Спаркслину.
– По-моему, тебе лучше убраться отсюда, чертова железка, – сказала Трейси. – В твоих же интересах.
– Вы оштрафованы за употребление нецензурных выражений, лейтенант Трейси! – мстительно поджал губы Хоппер.
Элли потянулась и недвусмысленно расстегнула пуговку на рубашке шефа полиции.
Хоппер испуганно пискнул, прижал обе руки к груди и спешно ретировался.
Парочка, очень довольная, рассмеялась. Им вторил громоподобный бас капитана Заклина. Пинни покраснел от смеха и уже чуть кудахтал.
– Подождите, – крикнул Тейер, который все это время молча стоял возле шефа, – Хоппер все перепутал. Он, наоборот, хотел сказать, что Спаркслину полагается вознаграждение, – лицо Тейера исказилось гримасой страха.
В ответ ему засвистели, захохотали еще громче. Подходили все новые люди, спрашивали, в чем дело, и так и не получив ответа, присоединялись к хохочущей толпе.
Солнце на миг прорвало сизую дымку облаков. Постройка нового мира начиналось весело. Уже неплохо!
Элли взяла Джона за руку и подвела его к Заклину.
– Хочу тебя познакомить, – обратилась она к своему напарнику.
– Познакомить? – захохотал Заклин. – Да мы с Джоном были знакомы уже тогда, когда тебя, крошка, еще на свете не было!
– Заклин, – остановила его Элли, – познакомься, это мой отец!
Заклин растерянно захлопал глазами.
– Черт побери! – наконец заревел он. – Это невероятно, но это прекрасно! И это надо отметить, а? Как вы считаете?
День клонился к вечеру. Это был далеко не самый худший день в жизни Элли и Джона Спаркслинов.