Обширная литература об Отечественной войне создавалась в большинстве случаев людьми либо не воевавшими вовсе (наиболее известный пример «Они сражались за Родину» М.Шолохова), либо корреспондентами, военачальниками, офицерами, попадавшими на передовую от случая к случаю. Поэтому фронтовые будни пехоты, то есть людей, которые вынесли основные тяготы и ужасы войны, и большая часть которых погибла, в литературе почти не отражены.

Предлагаемые же «Записки..». отличаются тем, что написаны рядовым бойцом и рисуют именно повседневную жизнь передовой.

Еще одно их отличие — неангажированность. Как правило, книги, кинофильмы, пьесы об Отечественной войне, созданные в советский период, преследовали в первую очередь идеологическую цель. Они были направлены, в основном, на воспитание подрастающего поколения в духе «преданности социалистической Родине и делу партии». В предлагаемых рассказах, написанных ее непосредственным участником, дается реальная картина фронтовой жизни. Хотя и она здесь, по-видимому, приукрашена, поскольку автор склонен несколько романтизировать свою фронтовую юность.

Знание реалий войны крайне необходимо новому поколению. Наблюдая ветеранов, увешанных медалями, читая книги о героизме своих отцов и дедов, они поневоле приобретают комплекс неполноценности, считают себя ущербными. Однако во время войны армия состояла из обычных советских людей со всеми их недостатками. Поэтому на фронте было немало жестокости, подлости, трусости, тем более что ставкой была жизнь, а честных и принципиальных убивало в первую очередь.

В общем можно сказать, что «Записки..». отражают малоизвестную реальность фронтовой жизни и потому интересны.

167-я курсантская бригада была сформирована необычно — из отходов, вернее из отбросов.

После того как немецкие войска летом 1942 г. взяли Ростов и хлынули на кубанские просторы, из курсантов военных училищ Северного Кавказа и Закавказья стали срочно формироваться курсантские бригады. При этом в каждом училище, в том числе и в моём Орджоникидзовском, курсантов разделили на «чистых» и «нечистых». Я оказался в числе последних. Среди них преобладали полу-уголовные ребята из казачьих станиц, а также бывшие заключённые.

Как попал в их компанию я, отличник боевой и политической подготовки, было непонятно. Национальность не была, по крайней мере, главной причиной, т. к. одноклассник, Яша Рихтер, попал в основной состав. (Кстати, после 10-го класса ему было 17 лет, и он не подлежал призыву. Но Яков пошёл в военкомат, похлопотал и его взяли вместе с нами.) Перебирая другие свои «грехи», вспомнил, что месяца за два до этого у меня была стычка с командиром отделения. Он обозвал меня «пархатым», я толкнул его в грудь, и началась обычная мальчишеская драка (он был мой ровесник). Прекратил её проходивший мимо комиссар нашего батальона. На вечерней поверке нам объявили наказания: командира отделения вернули в рядовые, мне дали 10 суток гауптвахты. Впрочем, это не такой уж большой «грех» и не такое уж редкое взыскание, чтобы из-за него отчислять из основного состава.

Сейчас я думаю, что причиной этого была моя мама. Девятнадцатилетней девушкой она оставила свою добропорядочную еврейскую семью и ушла в революцию бороться за свободу и справедливость. Примкнула она к анархистам. Установившуюся советскую власть они не признали и продолжали бороться и с ней. После нескольких арестов её в 1922 г. отправили на Соловки, где я и родился. Заполняя при поступлении в училище свою первую в жизни анкету, я, как честный, принципиальный комсомолец, указал, что родители были репрессированы.

Нас, человек пятьдесят «нечистых», погрузили в вагоны и отправили в Баку. Там уже собрались подобные группы из других училищ Кавказа. Из них и была сформирована 167-я курсантская бригада.

Мне, как оказалось впоследствии, повезло — я попал в артиллерийскую батарею. Артиллерийское дело мы постигали теоретически, на пальцах, поскольку орудий не было. Зато в моё распоряжение попал крупный костлявый конь. (Батарея считалась на конной тяге). Отношения у меня с ним были сложные. При чистке коня я задел пару раз скребком его сбитую холку, жалел делиться с ним сахарным пайком. Он при удобном случае старался лягнуть меня копытом, не желал признавать своим хозяином.

Вскоре положение на фронте ещё более ухудшилось. Немцы стремительно продвигались к нефтяным промыслам Грозного. Нашу бригаду поспешно собрали и погрузили в вагоны. Вечером мы тронулись. Орудий нам так и не дали, сказав, что получим по прибытии на место. Батальоны тоже были вооружены кое-как. Даже винтовки дали не всем. Состав всю ночь безостановочно двигался к фронту. По пути проявился необузданный характер наших ребят. Несколько человек на ходу поезда каким-то образом вылезли на крышу вагона, прогулялись по составу и вычислили, непонятно как, вагон с продовольствием. Вагон был «взят», и вскоре мы все уже жевали хлеб с колбасой. Выгрузились мы рано утром в каком-то осетинском селе. Батальоны начали рыть окопы в паре километров от села, а наша батарея осталась в нём, ожидая прибытия орудий.

Несколько дней стояло затишье в ожидании подхода немцев. Здесь произошёл следующий эпизод. Старшиной нашей батареи был бывший зек с Беломоро-Балтийского канала. Надо сказать, что командирами отделений и старшинами, как правило, стали бывшие зеки. Наверное, это было закономерно, учитывая схожесть лагерной жизни и армейской службы. Они были взрослее, лучше знали жизнь, могли заставить нас подчиняться.

Когда старшина, поручавший мне самые неприятные задания, вопреки уставу в третий раз подряд назначил меня в ночной караул, я возмутился, вышел из себя и сказал, что пристрелю его, как только придём на передовую. Старшина опешил, как мне показалось, даже испугался и доложил о моей угрозе политруку. Вечером политрук вызвал меня к себе. Надо сказать, что «нечистыми» в нашей бригаде были не только рядовые, но и командиры. В основном это были, видимо, в чем-то провинившиеся уже воевавшие офицеры. Политрук был суровый, молчаливый человек с тремя кубиками в петлицах. Политзанятия он с нами не проводил и в чём-то был мне симпатичен. Идя к нему, я ожидал любого наказания. Угроза застрелить командира на передовой была нешуточной, тем более что, судя по разговорам, такие случаи бывали. Выслушав мои объяснения и оправдания, политрук вместо разноса отечески объяснил мне, что батарея не укомплектована, что посылать в ночные караулы некого и что у него самого нет пистолета и он рад, что обзавёлся карабином. В конце концов политрук дал мне несколько нарядов вне очереди, и этим все кончилось.

На следующий день немцы вышли на нашу оборону. Начались авиабомбёжки и артобстрелы. Поддержать наших — подавить вражеские огневые точки — нам было нечем, орудий нам так и не дали. Потом пошли танки, и 167-я курсантская бригада перестала существовать. Две тысячи восемнадцатилетних ребят, вчерашних школьников, погибли. Кем-то надо было жертвовать в первую очередь и пожертвовали ими. Конечно, они были далеко не ангелы. Их вольнолюбивые натуры не принимали ни законов, ни моральных норм. Они были продуктами ещё остававшейся казацкой вольницы, полубандиты, признававшие только закон силы. В прошлые времена они пополнили бы рати Ермака, Разина, Пугачёва. В нашей регламентированной законами и правилами жизни им было бы трудно. Бог судья и им, и их земным судьям, пославшим их неподготовленными и плохо вооружёнными на заклание…

Ближе к вечеру затихающие шумы боя звучали уже позади нас. Мы, необстрелянные юнцы, не представляли себе опасности, не понимали, что мы в «мешке» и что нас ждёт участь наших товарищей. Отдать приказ об отступлении никто не решался. (К тому времени уже действовал известный приказ Сталина о расстреле отступающих на месте). Да и отдать приказ об отступлении было некому. Командиры куда-то исчезли. Выручил нас всё тот же политрук. Он просто вывел из сарая своего коня и стал седлать. Мы поняли это как указание «делай, как я» и последовали его примеру. Без сёдел (их у нас не было) мы забрались на своих лошадей и потрусили вслед за ним. Как он ориентировался ночью, на незнакомой местности, среди всполохов света и разнообразных шумов, было непонятно. Среди ночи, правда, у нас появился проводник. Им стал примкнувший к нам молодой, лет тридцати, приветливый чеченец. Он сказал, что в селе вдруг объявился односельчанин, с которым у него кровная вражда и который должен его убить. Дело, видимо, было нешуточное, и он, бросив дом и семью, ударился в бега. Держаться он старался в середине группы и никуда не отходил.

Всю длинную, бесконечную ночь, не слезая с лошадей, мы трусили за своим политруком. Когда рассвело, решили сделать привал. Слезть с коня было почти невозможно. Мы стёрли до крови их холки, а их хребты содрали кожу с нас. Всё это ссохлось, спеклось, и мы превратились почти в одно целое с нашими лошадьми. После того как мы слезли с лошадей, передвигались мы, наклонившись вперёд, широко расставив ноги, на полусогнутых.

Нас оказалось заметно меньше, чем было вечером. Часть ребят, видимо, повернули лошадей и отправились в родные станицы. Я разнуздал свою лошадь и пустил её пастись. Какой-то листок бумаги белел в траве. Я поднял его. Это была одна из листовок, сброшенных с немецкого самолёта. Там был текст: «Горцы! Вспомните заветы Шамиля. Гоните русских с вашей земли…» и что-то ещё в этом роде.

Вскоре к нам прибежали подростки из соседнего, как оказалось, чеченского села. Они стали предлагать нам еду в обмен на оружие. Мы были голодны и меняли, что могли. Я сменял пригоршню патронов на чурек и быстро его сжевал.

Потом мы сделали невозможное: опять влезли на своих лошадей и потрусили дальше. К полудню мы наткнулись на заградотряд. Нам приказали сдать лошадей и идти на переформировку. С политруком мы даже не попрощались, его отправили куда-то, и, как это часто бывает на фронте, мы разошлись, не успев узнать имени друг друга. Со своей лошадью, фактически спасшей мне жизнь, я тоже не попрощался, даже не потрепал её по шее. Война неотвратимо делала из нас жестоких одиноких волков.

Наконец-то настоящий бой. Я лежу в углублении, поблизости — никого, пули свистят над головой. Да, это настоящий бой. До этого было не то. В артиллерии, куда я попал вначале, мы посылали снаряды неизвестно куда. Позже, в миномётной части, я опускал мины в ствол миномёта, они куда-то летели, но ощущения настоящей схватки тоже не было. Неделю назад на переформировке я утаил, что я артиллерист и миномётчик и попал в обычную пехотную роту. И вот моя первая атака. Впереди метрах в пятистах — немецкие окопы. Пока мы сделали первый бросок. Стрельба была ещё не очень густой. Я бежал быстрее и оказался впереди других. Лежу в углублении, гордый собой. Фёдор слева и Пётр справа отстали, я впереди всех. Но вот Фёдор поравнялся со мной. Надо готовиться к следующему броску. Огонь стал плотнее, прежней готовности оторваться от земли уже нет. Но надо. Намечаю бугорок, до которого должен добежать. Чуть правее — место, в которое я потом переползу. Сосредоточиваюсь, собираюсь и вскакиваю. Согнувшись в три погибели несусь вперёд, добегаю до бугорка, падаю. Огонь становится ещё плотнее. Впечатление такое, что пули задевают шинель на спине.[1]

Фёдор и Пётр залегли на одной линии со мной. Сейчас надо будет подняться и опять подставить себя под пули. Как это возможно? Но выхода нет. Фёдор уже впереди. Переползаю боком, как краб, на несколько метров вправо, вскакиваю, бегу. На ходу высматриваю укрытие, за которым можно будет залечь. Вижу лежащий впереди труп, бегу к нему. Пронесло, добежал. Я всё ещё жив и опять впереди всех. Можно расслабиться.

Неожиданно в голове всплывают прошлогодние школьные мысли-воспоминания о бренности бытия. В 17–18 лет мысли, навеянные Байроном и лермонтовским Печориным о никчёмности жизни, о её обыденности, о том, что ты повторишь путь миллионов других, что ничего нового в твоей судьбе не будет, одолевают, как известно, многих юношей. Появлялись мысли об уходе из жизни и у меня. И вот тут под свист пуль, когда жизнь висит на волоске, я вспомнил об этих мыслях. Мною почему-то овладел нервный смех, и если бы кто-нибудь увидел меня в этот момент, подумал бы, что я сошёл с ума.

И тут я дал первую в своей жизни клятву. Лёжа, вжимаясь изо всех сил в землю, упираясь головой в труп, который вздрагивал от вонзающихся в него пуль, зная, что сейчас надо будет встать и подставить себя под огонь, я сказал себе: «В какие бы условия я в будущем ни попал, как бы мне не было трудно, я не допущу даже мысли о добровольном уходе из жизни. Изо всех сил я буду держаться за неё. Не для того я пришёл в этот мир, чтобы тут же уйти из него».

Справа недалеко — Петька. Фёдора нет. Надо подниматься. Как это можно сделать? В очередной раз жалею, что на голове нет каски. Пару недель назад, в очередном марш-броске, шатаясь от усталости, мы сбрасывали с себя всё, что только можно — каски, противогазы, штыки, гранаты, патроны.

Не поднимая головы, скашиваю глаз, смотрю: Фёдора слева по-прежнему не видно. Но чуть дальше справа и слева кто-то равняется со мной. Пора. Сжимаюсь, подтягиваю под себя руки и ноги. Опять боком отползаю в сторону, немного выжидаю, вскакивая и бегу.

— Поступаете в распоряжение капитана, — говорит, указывая нам на незнакомого артиллериста, комвзвода Ваня.

Тот скептически оглядел наш малочисленный разведвзвод, и повёл нас на передовую.

За минуту до этого ординарец комбата, выйдя из штабной землянки, мимоходом шепнул:

— Пойдёте в разведку боем.

Для нас это самое худшее, что может быть. Разведчики привыкли действовать ночью, скрытно. А тут иди в открытую атаку, без артподготовки, ради того, чтобы кто-то засекал огневые точки, из которых по тебе стреляют.

Обычно разведчиков берегут и на такие операции не посылают. Недотёпа — Иван не смог настоять, чтобы вместо нас отправили пехотный взвод. Да вдобавок, как всегда, с нами не пошёл.

Капитан ведёт нас грамотно. Это — не ночной путь, когда на передовую можно пройти напрямую, а сложный дневной маршрут, избегающий открытых мест. С полкилометра идём параллельно передовой под прикрытием откоса. Затем коротким броском перебегаем в соседний овраг (это место простреливается снайперами, и каждый день здесь появляются новые трупы). Оврагом доходим до нашей передовой. По окопу продвигаемся до самого конца и спускаемся к ручью. Вдоль него, за зарослями ивняка, движемся к речке, разделяющей нейтральную полосу.

Берег реки почти весь усеян трупами наших солдат. Все они почему-то азербайджанцы. Видимо, рано утром их часть сконцентрировалась здесь для атаки, но промедлила и попала под сильный огонь с противоположного высокого берега. Через день-два этим же путём должен будет идти и наш батальон. Поэтому выявить немецкие огневые точки, конечно, необходимо. Вот только жаль, что ценою кого-то из нас.

Место нам знакомо. Мы несколько раз в предрассветные часы ходили здесь, рассматривая содержимое полевых сумок убитых. Но однажды снайперский выстрел раздробил автомат на животе помкомвзвода Клочкова. С тех пор мы обходим это место. Сейчас мы тоже обошли этот участок стороной и по короткой ложбине пошли к реке.

Не доходя метров десяти до берега, сели, и капитан произнёс короткую речь:

— Объясняю задачу. По моей команде форсируете реку. Немцы открывают огонь. Я засекаю огневые точки.

Капитан достал планшет, вытащил карту и карандаш и скомандовал:

— Вперёд!

Что будет дальше я представил себе чётко. Хотя мне было 18 лет, я уже месяц воевал в разведвзводе и был опытным бойцом. Сначала ребята будут тянуть время. Один станет перематывать обмотку. Нельзя же бежать в атаку с болтающейся обмоткой! Другой начнёт поправлять патрон в диске автомата. Третий — подтягивать ремень и плотнее натягивать ушанку. Новички, глядя на старших товарищей, тоже найдут неотложные дела, чтобы оттянуть роковую минуту. Глядя на это, капитан повторит команду, сопровождая её матом, и взвод побежит к реке. Пока мы будем её форсировать, по нам будут бить из винтовок и пулемётов. И для кого-то из нас это будет последняя купель.

Итак, была отдана команда «вперёд!». Не дожидаясь повторения, я вскочил и один помчался к реке. Краем глаза засёк недоуменные взгляды сидящих ребят. Но я уже влетел в воду и что было сил понёсся вперёд. До нёмецкого берега, густо заросшего ивняком, было метров пятьдесят. Всё время сверлила мысль, что вот-вот справа с холма в меня ударит пуля. Бежать было трудно. Вода доходила до пояса и казалась очень плотной. Шинель болталась между колен, тормозя бег. Галька выскальзывала из-под ног. Холода я не замечал, хотя дело было в декабре. Но противоположный берег приближался, река становилась мельче, и вот я уже невредимый плюхаюсь на берег между двух корней. Оглядываюсь назад. Ребята входят в воду. Справа застрочил пулемёт…

Вечером везучий Клочков, опять оставшийся в живых, выхлопотал у старшины две фляги спирта. Каждый получил двойную порцию. (В нашей части было принято давать спиртное не до, а после атаки — оставшимся в живых доставалось больше.) Перед первой помянули уплывших по реке. После второй я задумался: «А честно ли я поступил, когда бросился первым, не дожидавшись остальных? Ведь я был уверен, что нёмцы не сидят, прильнув к прицелам, и что я скорее всего успею проскочить. Вспомнились слова из каких-то старых присяг: «Не пожалей живота своего». А я ведь пожалел».

Через час меня вызвал комвзвода.

— Тут нам выделили награды. Я решил представить тебя к медали «За боевые заслуги».

— Не надо, Вань, — сказал я, всё ещё мучаясь сомнениями. — Я её не заслужил.

Иван взглянул на меня оценивающе и, решив, что я недоволен столь малой наградой, произнёс:

— Ладно, дадим «За отвагу».

Я продолжал отказываться.

— Ну, больше я дать не могу. Орден выделили только один, и то для меня. А медаль ты вполне заслужил. Капитан рассказал, что ты первым бросился в атаку, и за тобой пошёл взвод.

— Ну, хорошо, — сказал я. А про себя подумал:

— Пусть будет, как будет. Как решит судьба.

Медаль я так и не получил.

Сальские степи. Декабрь 1942. Очередной марш-бросок. Уже 10 часов молотим и молотим ногами. Усталость овладела всем телом. Периодически кто-то падает, через него переступают, идут дальше. Более сознательные прежде чем упасть делают два шага до обочины и валятся там. Говорят, что сзади идёт машина и подбирает лежащих. Большой соблазн тоже отдаться во власть усталости и свалиться. Гордость не позволяет.

Давно выброшены противогазы и штыки, выбрасываем каски, освобождаемся от всего, что хоть что-то весит, выбрасываем патроны и гранаты.

Я расстался со своим штыком месяц назад, едва придя на фронт. Расставание было драматическим… В училище благодаря быстрой реакции я хорошо фехтовал. Комвзвода на занятиях по штыковому бою вызывал для демонстрации именно меня. Поэтому в мечтах я представлял себе, как, придя на фронт, отличусь в штыковом бою. Попав на фронт, я бережно относился к своему трехгранному другу, хотя остальные солдаты выбросили их после первых же походов. Мой штык создавал для них неудобства. Особенно ночью, когда мы вповалку и в тесноте спали на полу. Но, несмотря на их «просьбы», я его не выбрасывал и ждал рукопашной. Проснувшись однажды утром позже других, я увидел, что штыка нет. Ребята ухмылялись. Если в кино о Великой Отечественной вам покажут рукопашную схватку, не верьте, это ложь.

Утром начштаба ещё шутил: «Война выигрывается ногами», а мы смеялись. Сейчас не до шуток. С неба сыплется то ли дождь, то ли снег, и дует ветер. Под ногами то раскисшая глина, то песок. Растительности почти никакой. Только засохший бурьян. Населённых пунктов тоже нет.

Дали сухой паёк: по селёдке и куску кукурузного хлеба. После привала подняться почти невозможно. Темнеет. А мы всё идём и идём.

Наконец голоса: «Пришли». Падаем на землю. Через какое-то время мокрый снег и ветер заставляют подняться. Оглядываюсь вокруг. Никаких строений. Голая степь. Солдаты лежат на земле. Становится нестерпимо холодно. Бьёт дрожь. Ветер и дождь со снегом не прекращаются. Видны следы старой, обсыпавшейся оборонительной линии. По укоренившейся разведческой привычке обхожу окрестности. В поисках какого-либо укрытия отхожу всё дальше и дальше. Ура! Натыкаюсь на отдельный небольшой окопчик около метра глубиной. Из последних сил ломаю бурьян, укладываю его на дно. Нахожу какие-то стебли и делаю из них крышу, закладываю её листьями бурьяна, присыпаю сверху землёй. Дворец готов. Забираюсь внутрь, снег не проходит, очень уютно. Снимаю шинель, накрываюсь ею и постепенно согреваюсь. Усталость уходит.

В преддремотном состоянии всплывают старые воспоминания о прошлой жизни, недовольстве ею. Но сейчас же их вытесняет благостное чувство тепла и уюта. И тут даю себе Вторую Великую клятву: Если даже в самых тяжёлых обстоятельствах у меня будет возможность вырыть окопчик и жить в нём, я буду считать себя счастливым и ни за что не стану роптать на судьбу.

31 декабря 1942 г. наша 7-я Гвардейская бригада шла пустынной Сальской степью. Опять бесконечная ходьба. Вдобавок есть хочется больше, чем всегда. Рацион урезан. Грузовики с нашими продуктами и новогодними подарками попали пару дней назад к немцам. А нам так хотелось получить эти подарки! Заблудившихся шофёров можно понять. В Сальской степи, где нет никаких ориентиров, заблудиться немудрено.

Нескончаемая дорога вьётся между песчаными холмами. Всё однообразно и монотонно. И вдруг в небе, пересекая наш путь, появились две большие птицы, похожие на кур. Чувствуется, что они упитанны. Раздался выстрел, другой, третий. Птицы продолжают лететь. Раздалось несколько автоматных очередей. Затем началась сплошная стрельба. Почти все подняли свои автоматы, винтовки, карабины и начали палить по птицам. А они продолжали лететь, как ни в чём не бывало. Вся степь огласилась таким гулом, что казалось идёт серьёзный бой. Несколько командиров метались между стреляющими и что-то кричали. Но ничего не было слышно. Всеми овладел азарт, две тысячи стволов продолжали стрелять. Казалось чудом, что птицы ещё машут крыльями и летят. Но вот одна как будто ударилась о невидимую стену. Одно крыло перестало махать. Она не может понять, что случилось, машет крылом и пытается как-то установить равновесие. Но вот, видимо, ещё одна пуля настигла её, она перестала махать крыльями и начала падать. Вторая птица почти тут же замерла в полёте и устремилась вниз.

Несколько десятков солдат кинулись за ближайший холм к месту их падения. Что там происходило не знаю. Но обошлось всё же без жертв.

Движемся дальше, обсуждая случившееся. Спускаются сумерки. Делаем ещё переход и останавливаемся на ночлег. Вокруг всё та же степь с песчаными, поросшими бурьяном холмами. Мы, человек десять из взвода разведки, расположились в лощине, сели на землю, молчим, отдыхаем. Пытаемся из сырых веток кустарника разжечь костёр. Ничего не получается. Сказали, что ужина не будет. Пронизывающий ветер донимает всё больше. Сидение в холоде, да ещё во влажной одежде, становится неуютным. Вспоминаю, что это новогодняя ночь, наша невесёлая новогодняя ночь. Спать ещё не хочется. Мы, разведчики, привыкли, что основная наша деятельность проходит по ночам: то боевое охранение, то попытки взять «языка», то доставка боеприпасов в роты, то ведёшь кого-то ночью на передовую, то сопровождаешь туда повара с кухней, то что-то ещё.

Когда усталость немного прошла, вскидываю автомат и иду в темноту прогуляться по окрестностям. Замечаю в соседней ложбине что-то вроде привязи, около которой стреножены лошади. Иду туда. Лошади одни, никого нет. На мордах у них болтаются торбы то ли с овсом, то ли с чем-то ещё. Они периодически их встряхивают и жуют содержимое. Подхожу ближе. Щупаю торбу у одной из них и определяю, что там кукурузные початки. Засовываю руку в торбу, предварительно дав лошади шлёпок, чтобы не вздумала кусаться и достаю кукурузный початок. Он в зелёной лошадиной слюне и до половины изгрызен. Вытираю початок о полу шинели и пытаюсь жевать. Зёрна высохшие, твёрдые как камень. Таким же образом достаю ещё початок, кладу его в карман и, жуя, иду дальше.

Уже совсем темно. Недалеко светится какой-то огонь. Я иду к нему. Это костёр. Вокруг сидят несколько командиров из штаба нашего батальона. У костра лежит часть железнодорожной шпалы. Штаб возит их с собой на подводе и при ночёвках в степи использует для костра. Стою какое-то время в темноте, потом берусь за костыль, торчащий из шпалы, и начинаю понемногу оттаскивать её от костра. Движение — пауза, движение — пауза, и вскоре я уже нормальным шагом тащу шпалу к нашему бивуаку.

Ребята по-прежнему лежат, сжавшись, на земле. Достаю штык-кинжал, откалываю от шпалы щепки. Когда их становится достаточно, бужу помкомвзвода Клочкова, у которого хорошее кресало, и разжигаю костерок. Вдвоём расщепляем шпалу, подбавляем щепок в огонь, и вскоре он уже горит ярким, горячим пламенем. Пододвигаемся к нему как можно ближе, потому что в спину дует пронизывающий ветер. Становится тепло. Дожёвываю кукурузные зёрна, кажущиеся уже вкусными, и укладываюсь. Засыпая, опять вспоминаю, что это новогодняя ночь, и решаю, что она не так уж плоха.

Просыпаюсь от ощущения, что у меня горит нога. Действительно, я лежу почти в костре, шинель тлеет и её правой полы уже нет. Несколько дней нового года хожу в шинели с одной полой.

Уже несколько часов февральской ночью 1943 года мы ходим по нейтральной полосе с заданием добыть «языка». Действуем прямолинейно. Идём в сторону немецкой передовой в надежде ворваться в окопы и захватить в плен немца. Но вот уже два раза нарываемся на немецкое боевое охранение. Те открывают по нам огонь, к нему присоединяются остальные, и мы отходим. Убитых и раненых среди нас пока нет. В темноте перемещаемся на полкилометра левее и опять движемся к немецким позициям. Нас снова обнаруживают, открывают огонь, и мы опять отходим. Раненых и убитых по-прежнему нет.

Скорее всего «языка» мы сегодня не добудем. Группа захвата составлена из новичков, которые пополнили наш батальон несколько дней назад. Командир группы — капитан, тоже из невоевавших. В нашем батальоне такого высокого звания ни у кого нет. Даже комбат у нас лейтенант. Наверное, капитану приказали возглавить эту операцию «на новенького», чтобы не очень задавался. Поэтому группа действует не очень настойчиво, отходя преждевременно. Мы, несколько бывалых бойцов из разведвзвода, держимся в тени и не высовываемся.

После третьей неудачной попытки группа ещё раз сместилась влево. И тут оказалось, что мы вышли на место, которое нам, разведчикам, знакомо. Предыдущей ночью мы успели побывать здесь и, встретившись с разведчиками из соседней части, разговорились.

— Хорошее место для атаки, — сказал я, глядя на пологий спуск к реке от наших окопов и такой же пологий выход к немецким.

— Да, — ответил разведчик соседней части. — Место удобное, но, говорят, заминированное.

Теперь с группой захвата мы подошли к этому месту. Ночь была на исходе. У нас оставалась последняя попытка. На дне ложбины мы немного отдохнули, покурили и собрались идти в сторону немцев.

— Здесь, вроде, минное поле, — неуверенно сказал я.

Чей-то кулак пнул меня в бок.

— Тебя что за язык тянут? — прошипел помкомвзвода Клочков.

Я опешил и усиленно зашевелил извилинами. Действительно, положение, как сказали бы теперь, сложное. Целую ночь мы пытаемся достать «языка», и нет ни его, ни потерь. Могут подумать, что мы отсиделись в укромном местечке. Надо чтобы кого-то хотя бы ранило.

Группа пошла. Я пристроился в середине к одному из солдат и пошёл за ним след в след. Идти ночью по минному полю — не сахар. Ужас сковывал меня при каждом шаге. Как только я делал шаг и выносил ногу вперёд, меня охватывал страх. Мне казалось, что именно в этот момент раздастся взрыв, и у меня оторвёт… Я почти физически ощущал, как это произойдёт. Что может быть страшнее для восемнадцатилетнего юноши?

Я старался изменить походку, пытаясь идти не раздвигая колен. Пусть лучше оторвёт ноги. Но при такой походке я не доставал до следа предыдущего солдата.

Так мы прошли ещё минут пять. Потом неожиданно из земли вырвалось чёрно-красное пламя. Раздался взрыв. На мгновенье я инстинктивно зажмурился. Когда я открыл глаза, шедшего впереди солдата не было. Это было как чудо. Только что он был, и вот его нет. Вокруг тишина. Ни стона, ни звука. Все замерли в оцепенении. Затем повернулись на одной ноге на сто восемьдесят градусов и зашагали обратно. Скоро дошли до дна ложбины и начали подниматься к нашим окопам. Где-то в глубине сознания шевельнулась мысль, что всё позади, что мы сделали всё, что могли, и наконец-то можно будет поспать.

— Увольнительную не имею права дать, — сказал командир батальона. — Её может дать только комбриг, а он ещё где-то в пути. А что тебе уж так надо увидеть свою тётку?

— Да, она мне была вместо матери. Тётя взяла меня к себе после смерти мамы, и я жил у неё в Ессентуках последние три года.

— Иди без увольнительной, но к утру возвращайся.

Часа за два до этого наш батальон вошёл в Железноводск, откуда до Ессентуков, освобождённых от немцев днём раньше, километров двадцать. Одна из улиц вела в нужном направлении, и я весело зашагал по ней, предвкушая встречу с одноклассницами. На окраине я подошёл к последнему дому и забарабанил в дверь. В это тревожное время, да ещё к ночи никому не открывали и не подавали признаков жизни. Но в конце концов, убедившись, что я не уйду, старческий голос произнёс:

— Что надо?

— Где дорога на Ессентуки? — спросил я.

— Да вот по этой дороге и иди.

Я зашагал дальше. Через пару километров наткнулся на стаю шакалов, грызших валявшуюся на дороге дохлую лошадь. До них оставалось метров десять, а они всё ещё не разбегались.

— До чего обнаглели, — подумал я и, передвинув автомат из-за спины на бедро, дал по ним очередь. — Сколько их развелось! Впрочем, немудрено — пищи-то навалом. Табуны лошадей лежат вдоль дорог со вздувшимися животами. Жалко их. Очень уж они не приспособлены к современной войне. Не могут спрятаться ни в окоп, ни в подвал, ни залечь. А над землёй летят пули, осколки, снаряды.

Недавно рядом с нами стояла батарея на конной тяге. Так там породистому красавцу-тяжеловозу, которым мы все любовались, когда по вечерам его водили на водопой, во время бомбёжки осколком срезало половину морды. Глаза были на месте и смотрели на нас, а вместо передней части — носа и рта, белели кости. Конюх, пожилой солдат, со слезами на глазах вёл его за станицу, чтобы пристрелить. И хотя мы привыкли к смерти, лошадь почему-то стало жалко.

Топаю дальше. Вот и Ессентукский английский парк, переезд через пути. Вхожу в городской парк, где ещё полгода назад гуляли с друзьями, слушали концерты на открытой эстраде, танцевали на танцплощадке. Совсем немного, и я постучу в родную дверь. Вот удивится тётя. Предвкушая радостную встречу, запел. Почему-то привязалась джазовая песенка:

— Товарищ боец! — раздалось вдруг в ночной тишине. — Ваши документы!

Ко мне подошёл патруль. Солдаты были какие-то чистенькие, гладенькие. Видимо, ещё не воевали. Весёлым голосом объясняю, что я боец взвода разведки 1-го батальона 7-й бригады 10-го гвардейского авиадесантного корпуса, что я иду к своей тётке, которая живёт здесь, за углом, и что к утру должен вернуться к себе в часть.

— Давай увольнительную, — говорит старший.

— Да что вы, ребята!? Какая увольнительная? Штаб бригады был далеко, и комбат разрешил мне сходить без неё.

— Ничего не знаю. Предъявляй увольнительную.

Довольно долго мы так препирались.

— Идём в комендатуру. Там разберёмся.

Понимая, что выхода нет, иду с ними.

Комендатура помещается в здании городской поликлиники. Дежурный офицер, одетый почему-то в морскую форму, сидит в кабинете заведующего.

— Задержали дезертира, — докладывает один из патрульных.

Я в который раз рассказываю, как было дело. Офицера клонит в сон, и он в пол-уха слушает мои объяснения.

— Заберите оружие, отведите к остальным. Утром разберёмся.

Патрульные, стоявшие у дверей, идут ко мне. Тут я теряю самообладание, и всё дальнейшее происходит, как во сне. Я отскакиваю в угол, привычным движением перевожу автомат на бедро, взвожу затвор и направляю на патрульных. Сам не знаю почему, говорю выспренную фразу:

— Гвардейцы оружия не сдают. Буду стрелять.

Патрульные в недоумении замерли. Установилась напряжённая тишина. Рука офицера потянулась к кобуре. Я перевёл автомат на него. Тут он оказался на высоте. Неожиданно спокойным голосом он произнёс:

— Ладно, отведите его, как есть.

В зале стояло, сидело, лежало человек тридцать безоружных солдат опустившегося вида. Некоторые были пьяны. Я нашёл свободное место и улёгся. Мрачные мысли бродили в голове. Вместо того, чтобы гулять по городу, красоваться перед одноклассницами, я сижу в каталажке. Завтра меня скорее всего отправят в штрафбат, я расстанусь с родным батальоном, с товарищами. Наконец дала знать о себе усталость, и я заснул.

Утром новые, сменившиеся караульные вывели нас во двор оправиться. Потом арестованные стали возвращаться в здание. Я стоял в дальнем конце двора и игнорировал происходящее, как будто оно не имело ко мне отношения. Караульный пропускал мимо себя одного задержанного за другим, и, когда прошёл последний, вопросительно посмотрел на меня. Я продолжал стоять в полоборота к нему, ненавязчиво демонстрируя свой автомат. Внутри у меня всё дрожало, я боялся встретиться с ним взглядом, опасаясь выдать себя. Какое-то время он ещё смотрел на меня, потом повернулся и пошёл догонять ушедших.

Помещение поликлиники мне хорошо знакомо. Здесь год назад мне делали двадцать четыре укола в живот после укуса собаки. Погуляв ещё немного по двору, я уверенной походкой поднялся на крыльцо и через боковой служебный вход вышел на улицу.

Как на крыльях, я понёсся от этого здания.

— Товарищ боец! — раздался вдруг над ухом грозный голос.

Душа ушла в пятки. Неужели кто-то обнаружил моё бегство? Поворачиваю голову. Рядом стоит направлявшийся к комендатуре майор невысокого роста, одетый с иголочки. — Почему не приветствуете старшего по званию?

— Милый, — пронеслось в голове. — Да я готов тебя облобызать, не то что приветствовать. Слава богу, что ты остановил меня лишь из-за этого. Только не отводи меня в комендатуру.

Проникновенным, заискивающим голосом я прошу у него прощения, обещаю исправиться и никогда больше не нарушать устав. Он читает мне короткую нотацию и отпускает.

Боковыми улочками подхожу к своему дому и стучу в дверь. Раз, другой. Тишина.

Свой батальон я догнал только через три дня. Встретившийся начальник спецчасти удивлённо посмотрел на меня и сказал:

— А я отправил бумаги наверх, что ты дезертировал.

С наступлением темноты наша часть пришла сменить измотанный, почти выбитый кавалерийский полк. Он ушёл на пополнение, а мы начали размещаться в их окопах. Почему-то они были усеяны казацкими шашками. Видимо, убедившись в их ненадобности, кавалеристы обошлись с ними так же, как мы со своими штыками. Наши офицеры, ребята чуть старше нас, тут же нацепили шашки и портупеи и весь вечер щеголяли в них.

Наш взвод разведки занял несколько окопов около блиндажа, где располагался штаб батальона. До утра, когда должно было начаться, по-видимому, наше наступление, делать было нечего. Мы, несколько ребят из взвода, вылезли из окопов и пошли «прогуляться» на нейтральную территорию.

Сейчас я даже не могу понять, что нас толкало на такие действия. Приказов никто нам не отдавал, понимания того, что знание этой местности может пригодиться, у нас не было. Наверное, нами двигало любопытство, мальчишеская жажда приключений.

Итак, мы шли в сторону немецких окопов, осторожно всматриваясь в темноту и прислушиваясь к отдалённому шуму фронта: гулу артиллерийской канонады, разрывам мин и снарядов. (Помню, когда я оказался в госпитале и утром впервые пришёл в себя, меня поразила и даже испугала именно тишина.) Сейчас, когда мы двигались к немецким окопам, с их стороны тоже почему-то не доносилось обычных звуков стрельбы.

Уже видна линия окопов. Мы подошли к ним метров на 50, но оттуда не доносились ни выстрелы, ни голоса. Можно было повернуть назад, но мы всё-таки продвигались крадучись вперёд, ожидая каждый момент пули в живот. Наконец подошли к самым окопам и увидели, что они вроде бы пустые. Надо проверить, — может быть, немцы спят в блиндаже. Мы разделились. Двое ребят пошли вправо, а я влево по брустверу, не спускаясь в окоп. Вскоре я наткнулся на отходящую вглубь позиций траншею и пошёл над ней. Она упиралась в блиндаж. Его дверь была закрыта. Я остановился в раздумье: открывать дверь было рисковано, в блиндаже могли оказаться немцы. Вначале хотел бросить через трубу дымохода гранату, но потом решил войти в блиндаж через дверь.

Держа на изготове автомат в правой руке, левой осторожно, стараясь не скрипеть, открыл дверь и вошёл во внутрь. Там было тихо, и через минуту, когда глаза привыкли к темноте, я убедился, что в блиндаже никого нет.

Блиндаж был оставлен, как всегда, в идеальном порядке. Все бутылки были пустые, ничего съестного не оставлено. Я вышел наружу и присоединился к ребятам. Мы осмотрели ещё несколько блиндажей, ничего интересного не нашли и, не торопясь, двинулись к своим, тем более, что уже светало.

Не успели мы вздремнуть, как нас разбудил шум. Батальон готовился к атаке. Атака была необычной: в рядах атакующих находился весь штаб батальона во главе с комбатом. Я подошёл к комбату и сказал, что нёмецкие окопы пусты.

— Откуда ты знаешь? — спросил он недоверчиво.

— Ночью мы там были.

Я увидел сомнение в его глазах. Надо всё-таки сказать, что пули вокруг нас свистели. Вообще эти пули, пули на излёте, летят на передовой всегда, неизвестно почему и откуда. Кажется, немцев нет, а пули почему-то свистят. Впечатление такое, что они рождаются из воздуха. Бывалые фронтовики не обращают на них внимания (нельзя же всё время, да и не к чему, ползать по-пластунски). Впервые попавшие на передовую реагируют на эти пули, и по этому их можно опознать.

Атака тем временем развивалась по всем правилам. Атакующие бросались вперёд, потом залегали и снова бросались вперёд, связной тянул связь вслед за комбатом. Мы шли рядом в полный рост и чувствовали себя крайне неудобно: взрослые, солидные, уважаемые командиры залегали на землю, а мы стояли рядом и стыдливо отворачивались. Комбат в телефонную трубку докладывал комбригу, что атака при участии всего штаба развивается нормально, что они готовы к последнему броску.

За личное участие в атаке офицеры штаба были награждены орденами.

Уже две недели наша гвардейская бригада ведёт наступление вместе с бригадой морских пехотинцев. Поочерёдно, то они, то мы выходим вперёд, взламываем немецкую оборону и отходим на пополнение. На этот раз морские пехотинцы атаковали особенно отчаянно. Они всегда ходили в атаку не так, как мы. Если мы ходили молча, то от их «ура-а-а!» мурашки пробегали по коже даже у нас, хотя мы находились сзади. Казалось, их невозможно остановить, даже ранеными они будут ползти вперёд, чтобы зубами вцепиться во врага. (Сейчас экстрасенсы сказали бы, что перед моряками катилась мощная волна энергетики, подавлявшая и сметавшая противника.)

В это утро так и произошло. Сначала немцы оставили свои окопы, потом несколько бараков МТС, стоявших перед станицей, а затем и саму станицу. Бегство произошло в такой панике, что в станице остался грузовик, нагруженный бутылками со шнапсом. Скептики потом говорили, что это было сделано специально. Но как бы то ни было, через час моряки поголовно лежали без чувств.

Когда через некоторое время немцы пошли в контратаку, отражать её было некому, и немцы вновь заняли станицу. Моряков, валявшихся на видных местах, застрелили, а лежавших в огородах и других укромных местах пока не обнаружили.

Наша бригада в это время начала занимать оставленные немецкие окопы, а взвод разведки обосновался впереди, в бараке МТС. Из станицы прибежал один из уцелевших морских пехотинцев и рассказал о произошедшем. Командир взвода повёл его в штаб. Через час комвзвода вернулся, позвал меня и говорит:

— Леонид, бери взвод и веди в атаку.

Ко мне он обратился неспроста. Я был сознательным, наивным восемнадцатилетним комсомольцем, стремящимся вдобавок доказать себе и другим, какой я смелый. Сомнений, что надо атаковать и выручать моряков не было. Я начал готовиться к атаке, но тут увидел, что взвода нет. Ребята «замаскировались».

— Ваня, где взвод? С кем идти?

Он огляделся и убедился, что взвода действительно нет.

— Возьми партизан, — сказал он.

Группу партизан влили в наш взвод несколько дней назад после освобождения Минеральных Вод.

— Ваня, как же мы будем атаковать всемером?

— Что делать. Надо. Приказ. А батальон только разворачивается. Давай, иди, не бойся.

— За мной! — скомандовал я партизанам и выскочил из ворот барака. Партизаны двинулись за мной. Мы пробежали метров сто, пока по нам не открыли стрельбу, и залегли. Второй рывок пришлось делать под огнём, и мы легли метров через тридцать. К следующему броску я начал готовиться серьёзно. Наметил метрах в двадцати место, до которого я должен добежать, присмотрел рядом углубление, куда потом переползу. Всё так и произошло. Лежу в углублении, бывшей луже, и чувствую, что-то неладно. Не отрывая головы от земли, оглядываюсь и вижу, что я один. Партизаны, непривычные к открытым действиям, струсили и исчезли.

Итак, я лежу один посреди площади. Из крайних домов, до которых оставалось метров двести, по мне стреляют. Я изо всех сил прижимаюсь к земле, сдвигаю на бок запасной диск и ещё плотнее вдавливаюсь в бывшую лужу. Лихорадочно работает мозг:

— Что делать? Подняться и бежать назад бессмысленно, подстрелят. Открыть стрельбу по нёмцам. Они близко и хорошо видны.

Включился инстинкт самосохранения:

— Конечно, ты убьёшь нескольких немцев, но живым отсюда уже не уйдёшь.

В конце концов решил изображать убитого. Через какое-то время стрелять перестали. Скосил глаза на немцев и увидел, что они сбегаются к крайним домам. Понял, что готовится атака, и первой её жертвой буду я. Надо уматывать. Ещё раз огляделся. Слева и чуть сзади, в метрах тридцати-сорока курятник. Я метнулся туда и залёг за ним. Опять началась стрельба. Глинобитные стены прошивались насквозь, но это уже был неприцельный, не столь опасный огонь. Когда он стих, я выждал ещё с полчаса и, петляя, как заяц, помчался к бараку. Немцы были заняты подготовкой к атаке и почти не стреляли. В бараке я отыскал комвзвода и доложил о неудавшейся контратаке. Вместо ожидаемых упрёков, я услышал похвалу.

Потом знакомый штабной телефонист передал мне, что комбат доложил наверх, что приказ о проведении контратаки выполнен, но она была отбита. После этого я понял, что на фронте бывают атаки для «галочки».

Весь день наш батальон пытается пробить немецкую оборону. Почему-то ничего не получается. Обычно, когда мы очень нажимаем, они отступают; когда они очень нажимают, мы отступаем. А тут они почему-то держатся и не отходят. Впрочем, атаки наши довольно слабенькие. Артподготовка не проводится, танковой поддержки нет. Да и пополнение, которое нам придали, не такое уж упорное. Пройдут полпути до нёмецких окопов, а дальше их не поднимешь.

К вечеру оказалось, что в ротах почти не осталось живых. Уже после ужина, когда мы сидели за своими котелками, пришёл связист из штаба батальона и сказал, что был серьёзный разговор со штабом бригады. Опять был получен приказ взять немецкие окопы во что бы то ни стало. Комбат чуть не плакал, говорил, что атаковать некем, что приказ выполнить невозможно. Но приказ повторили, и завтра с утра надо будет снова идти в атаку. Будут собирать все остатки, кого только можно.

Действительно, через какое-то время пришёл командир взвода и сказал, чтобы мы перебазировались в окопы первой роты. Вместе с нами пошёл взвод автоматчиков, человек 10, наскребли несколько человек связных от командиров, которых обычно тоже в атаку не посылают. И мы, человек 30, в темноте пошли в расположение рот.

Опять идти в атаку. Когда я попал в пехоту и в первый раз сходил в атаку, я понял — это мясорубка, самое худшее, что может быть на фронте: от тебя ничего не зависит, ты обязан подниматься под пулемётный огонь и идти вперёд. Служба в авиации, танковых частях, артилерии и т. п. — санаторий по сравнению с пехотой, воюющей на передовой. Шансов остаться в живых у пехотинцев в десятки раз меньше. Поэтому, попав на какую-то очередную переформировку, я решил, что пойду куда угодно, только не в пехотную роту. Когда нас выстроили на площади и начали отбирать кого куда, вдруг появился какой-то лейтенант, прошёл перед строем, посмотрел на нас, отошёл и сказал: «Смелые, два шага вперёд!» Считаться смелым мне очень хотелось. Что-то меня подтолкнуло, и я сделал два шага вперёд. Ещё какой-то парень сделал то же самое. Лейтенант критически нас осмотрел и сказал: «Пошли!» Так я попал во взвод разведки.

Пришли в окопы передовой, кое-как подремали и как только рассвело начали готовиться. Поле впереди — совершенно ровное. Единственное укрытие — множество трупов наших солдат, накопившихся за дни атаки. Вылезаем из окопов и безмолвно идём вперёд. В отличие от морских пехотинцев, о которых я говорил, мы атакуем без криков «ура!». Мы, 7-я гвардейская авиадесантная бригада, атакуем молча, настойчиво продвигаясь вперёд. Кстати, клич «за Родину» или «за Сталина» я слышал только в кино.

Метров через 30 по нам начинают стрелять, потом всё интенсивнее и интенсивнее. Залегаем. Бросок за броском, от трупа к трупу приближаемся к немцам. Начался миномётный обстрел. Впереди встаёт непреодолимая стена из земли, осколков и пуль. Я вжимаюсь в землю и жду, когда прекратится миномётный обстрел. Наконец, он стих. Надо делать очередной бросок. Хотя пули свистят вовсю, готовлюсь, набираюсь решимости, потом сжимаюсь в пружину, выскакиваю и несусь вперёд.

Линия немецких окопов уже близко. И вдруг чувствуется: что-то произошло. Непонятно что, но потом догадываюсь: из немецких окопов перестали стрелять. Неужели немцы убежали? Не верится. Чудо. Это бегство всегда воспринимается как тайна. Не понятно, почему они убегают. Они сидят в укрытиях, в безопасности. Мы идём на них почти в полный рост и представляем собой хорошую мишень. Они могут спокойно нас расстрелять. Зачем убегать?

Я понял это, когда сам оказался в роли атакуемого. Ты сидишь в окопе и стреляешь в бегущего на тебя немца. Ты, вроде, верно прицелился, ты стреляешь в него раз, другой. А он, как заколдованный, снова встаёт и идёт на тебя. Появляется мысль, что, может быть, в твоём автомате сбита мушка, искривлён ствол. И когда он приближается, ты уже уверен, что он неуязвим, что его нельзя убить.

После многих дней наступления наконец-то наступило утро, когда не надо было ни идти в атаку, ни совершать марш-бросок. Мы остановились во взятой накануне станице и ждали пополнения. В это утро мы, несколько бойцов, оставшиеся от взвода разведки, продолжали спать, хотя время шло к полудню. В избу вошёл командир взвода, разбудил нас и сказал, что на взвод выделили орден «Красной звезды» и медаль.

— Леонид, придётся дать его тебе, — обратился комвзвода ко мне. Вынув из планшета наградной лист, он начал его заполнять, описывая один из эпизодов последних дней. Потом начал заполнять наградной лист на другого бойца, а я вышел во двор. Из-за сарая высунулась голова Николая Махачкалинского, тоже бойца нашего взвода, исчезнувшего с началом горячих дней. Позвав меня за сарай и оглядываясь, он спросил:

— Меня хватились? Обо мне разговор был?

— Нет. Всё в порядке. А где противотанковое ружьё? — спросил я.

В ответ на мой вопрос Коля, выругавшись, махнул рукой.

С противотанковым ружьём связана целая история. Когда-то ещё до моего прихода в эту часть, как рассказывали старожилы, во время атаки немецкие танки прорвались к штабу батальона. Наш комбат, лейтенант Каноненко, лёг за противотанковое ружьё и, лично подбив, как говорят, один или два танка, отразил атаку. Его представили к званию Героя Советского Союза, а нашему взводу разведки дали на «баланс» противотанковое ружьё. Давали его «на новенького» и вручили Николаю. После нескольких походов он возненавидел его лютой ненавистью.

Николай попал в наш взвод не по своей воле. Предыдущий командир взвода, как я уже писал, отбирал бойцов в разведку так: он выходил перед строем солдат, приведённых на пополнение и объявлял: «Смелые, два шага вперёд!». Таким образом попал в разведку я. Новый комвзвода, Ваня, ходил перед строем и отбирал тех, кто ему нравился. Коля, довольно рослый парень, был из их числа. Он отличался от нас тем, что мог красочно расписать то, чего не было, и был большой мастер по «маскировке» — исчезновению в опасные моменты.

Когда комвзвода увидел Николая, он набросился на него: «Где ты пропадал?». И тут Николай оказался на «высоте» и выдал чудесную байку.

— Утром, когда началась немецкая атака, я был в окопах чужой части. Немцы подошли близко. Я бросил одну за другой две гранаты. Остальные солдаты были совсем свеженькими, не умели с ними обращаться и боялись бросать. Они подносили гранаты ко мне, и я, швыряя их одну за другой, отбил атаку.

— А где противотанковое ружьё?

— Знаешь, Ваня, во время следующей атаки немцы нас почти окружили, и я увидел, что с ружьём выйти не удастся. Я вытащил из ружья затвор, бросил его в овраг и кое-как спасся. А командир их роты приказал быть все эти дни при нём.

Весь этот рассказ, пересыпанный яркими подробностями, которые я уже не помню, Ваня слушал с большим интересом. По окончании он восхищённо посмотрел на Николая и, повернувшись ко мне, сказал:

— Слушай, а ведь орден надо дать Николаю?

Я неуверенно кивнул головой. Мы вошли в дом, Ваня сел за стол, достал планшет, разорвал наградной лист на меня и стал заполнять новый на Николая.

Игра со смертью, в которой человек добровольно рискует жизнью без всякой необходимости, характерна для юношества. В рассказе американского писателя «Русская рулетка» два подростка выясняют отношения, приставляя поочерёдно к виску револьвер, и, крутанув барабан, в котором заложен один патрон, нажимают на спусковой крючок. Судя по названию, подобные игры — одно из проявлений загадочной русской души. Во всяком случае трудно представить себе, например, немецкого юношу с его повышенным инстинктом самосохранения и отсутствием комплекса неполноценности, поскольку он вырос в атмосфере любви и уважения, участвующим в такой игре.

На фронте подобную игру я наблюдал всего раз: возможностей доказать свою смелость здесь было предостаточно, а смерть и без того подстерегала на каждом шагу.

В этот день мы, несколько ребят из взвода разведки, оказались в окопах первой роты. Ночью я привёл сюда полевую кухню. Кстати, сопровождать повара было необходимо, так как предыдущей ночью он, то ли заблудившись, то ли испугавшись, скормил еду неизвестно кому, и роты целые сутки были голодными.

В штаб возвращаться не хотелось. Я нашёл отдельный окопчик и завалился спать. Проснувшись, я увидел, что погода была чудесной, стояло бабье лето. Я заметил в соседнем окопе другого разведчика, Колю Карлова и перебежал туда. День был спокойный, перестрелка была редкая, и мы болтали, вспоминая довоенную жизнь.

Окоп был мелким, и Колина голова периодически мелькала над бруствером. Вдруг ушанка слетела у него с головы. Мы не поняли в чём дело, но когда он поднял её, мы увидели, что на том месте, где обычно прикалывают звезду, была маленькая дырочка, а на обратной стороне — большая дыра, из которой торчали клочья ваты. Самое странное, что на черепе у Коли не было даже царапины. Какой-то дотошный снайпер даже в такой прекрасный день, вместо того чтобы наслаждаться природой, исполнял свой долг. Мы посмеялись и порадовались Колиному везению. (Вечером, когда Коля осознал, что был на волосок от смерти, он напился и всем демонстрировал свою шапку).

Продолжая смеяться, я оглянулся вокруг. В соседних окопах находились молодые солдаты-сибиряки, которыми пополнили наш батальон несколько дней назад. И тут мы увидели то, что заставило нас перестать смеяться. Один из них вылез из окопа, встал в полный рост, прицелился в сторону немцев и выстрелил. Чтобы Вы могли представить необычность происшедшего, вообразите, что Вы увидели на улице человека, ползущего на четвереньках. На передовой, где всё время свистят пули и осколки, нормой является сидение в окопе, ползанье по-пластунски, быстрые перебежки, согнувшись в три погибели. Встать в полный рост над окопом — это безумие. Я подумал, что он выискал особо важную цель и выглянул из окопа. В полукилометре от нас виднелись немецкие окопы, но там ничего необычного не было.

После выстрела сибиряк спрыгнул в окоп. Мы с Николаем недоуменно переглянулись и продолжали беседовать. Но тут из окопа выскочил второй сибиряк, не целясь, выстрелил, передёрнул затвор, выстрелил ещё раз и спрыгнул в окоп. Тут до нас дошло: ребятам стало скучно сидеть в окопе, и они играют в своего рода рулетку: кто дольше простоит под пулями. Такую игру со смертью мне видеть ещё не приходилось.

Надо сказать, что смелость у ребят-новобранцев обычно проходит три стадии: вначале они безрассудно храбры, не понимая и не чувствуя опасности. В своём юношеском эгоцентризме каждый из них не понимает, как это может убить именно его, такого неповторимого. После участия в атаке, когда они видят падающих мёртвыми своих товарищей, когда пули и осколки прошивают их шинели, наступает вторая стадия — панического страха. Немецкий танк может быть ещё за два километра, а боец, находящийся в таком состоянии, в панике выскакивает из окопа и несётся прочь. И только потом некоторые вступают в стадию холодной трезвости, умения различать подлинную и мнимую опасность, приобретают способность подавлять в себе страх и, наконец, совершать смелые поступки, когда этого нельзя избежать, не уронив себя в глазах ребят.

Тут из окопа опять выскочил первый сибиряк, не целясь, быстро щёлкая затвором, сделал три выстрела и спрыгнул в окоп. Одновременно с третьим выстрелом несколько пуль просвистели рядом. Немцы включились в игру.

Ребятам, конечно, везло. Голубое небо и яркое солнце расслабляли. И мы, и немцы наслаждались хорошей погодой, и стрельба была редкой.

Второй сибиряк начал дозаряжать винтовку, намереваясь выскочить из окопа. Мы с Николаем начали давать советы, «болея» за игроков.

— Подожди, не торопись, выжди какое-то время, — вспомнив о снайпере, который сшиб с него шапку, крикнул Николай, — пусть немец расслабится и опустит винтовку.

Наконец сибиряк выскочил из окопа. С молниеносной быстротой он передёргивал затвор и, не целясь, нажимал на спусковой крючок. Четвёртый выстрел он делал, уже спрыгивая в окоп.

Даже нам в соседнем окопе было видно, как побелело его лицо. Мы решили, что игра на этом кончится. Но тот, первый, сосредоточенно начал загонять патроны в магазин.

— Убьют, — сказал Николай.

— Необязательно, — из чувства противоречия возразил я, — Ну, может быть, после четвёртого выстрела.

— Спорим, что раньше, — сказал Николай.

— Идёт.

— Выскочи из другого места, — крикнул я сибиряку.

Он посмотрел на меня отрешённым взглядом, но всё же передвинулся в другой конец окопа. Чувствовалось, как борются в нём гордость и осторожность. Лицо поочерёдно выражало то решимость, то растерянность.

Пятый выстрел он сделал, уже падая в окоп. Мы с Колей перебежали к нему. На шапке, чуть ниже того места, где прикрепляют звёздочку, виднелась дырка.

На следующий день Коля Карлов как член партбюро батальона отправил похоронную со словами: пал смертью храбрых.

Стремление выпить присутствовало на фронте всегда и всюду. Пили всё, что удавалось достать. Пока наше училище стояло в Грузии, пили виноградный самогон — чачу. Хорошая чача чем-то похожа на шотландское виски. Когда воевали в Северной Осетии, пили самогонку из кукурузы — араку. В подвалах оставленных осетинских домов часто стояла одна, а то и две 20-литровых бутыли довольно крепкой араки.

Когда бои переместились на Кубань основным напитком стала самогонка из свёклы. Сразу чувствовалось, что вековых традиций в технологии её производства у казачества ещё не накопилось. Тонкий слой ценителей её не уважал. В районе Краснодара стала встречаться пшеничная. Иногда вполне приличная.

Официально нас поили в двух случаях: фронтовые 100 г. перед атакой или, когда «его» оказывалось столько, что некуда было девать. Помню, в районе Пятигорска после захвата винных подвалов нам несколько дней давали по стакану прекрасного десертного вина, если не изменяет память, «Сильванер». Ничего лучшего с тех пор мне не попадалось.

Фронтовые давали не до, а после атаки, вечером: оставшимся в живых доставалось больше. Никто против такого порядка не возражал, поскольку каждый перед атакой считал, что его-то уж не убьёт. Тем более, что в нашей гвардейской авиадесантной поднимались в атаку и без неё. И не потому, что были сознательными, а потому, что поступали «как все», общиной. А вот кто принимал перед атакой как следует, так это командир, который должен был подняться первым.

В связи с выпивкой случались и курьёзные случаи… Ворвавшись однажды первым в немецкий блиндаж, я, как было принято, начал высматривать трофеи (потребность взять что-то с побеждённого, по-моему, заложена в человеке генетически. Африканский воин съедал печень побеждённого… Наполеон, понимая это чувство, отдавал захваченный город на разграбление солдатам. Бойцы Первой Конной, как рассказывал один из них, профессор Венжер (известный тем, что вступил в дискуссию со Сталиным), ворвавшись в Крым, первым делом бросались грабить усадьбы).

Итак, оглядев блиндаж, я не увидел ничего интересного. На перевёрнутом ящике, заменявшем стол, стояли почти пустые бутылки, лежали подмоченная пачка горохового концентрата и какая-то картонная коробочка. Убедившись в очередной раз в немецкой аккуратности, я быстро допил из бутылок остатки шнапса и, засунув в карман концентрат и коробочку, присоединился к остальным.

На следующий день обстановка стала более спокойной, и я, сидя в окопе, стал изучать содержимое коробочки. Там были какие-то голубоватые прямоугольные таблетки и складная металлическая подставка. На самой коробке было написано, как я понял со своим школьным английским, «сухой спирт» и более мелко — «две таблетки на стакан».

«До чего же всё-таки дошлый народ немцы», — подумал я. «Надо же до такого додуматься. Две таблетки — и готова выпивка». Я бросил в кружку две таблетки, измельчил их ложкой, налил воды и начал помешивать. Порошок оседал на дно, не растворяясь. Я сделал глоток. Вкус воды. Начал снова изучать инструкцию на коробке. Там была изображена кружка, стоявшая на подставке, под которой горел маленький огонёк. Всё понятно. Недаром же у меня было «отлично» по химии. Я собрал вокруг окопа сухие веточки, развёл костерок и начал подогревать кружку.

В это время раздалась команда строиться. Я начал лихорадочно мешать содержимое кружки. Осадок не исчезал. Надо было кончать. Я приложился к кружке и осушил её. Вода как вода. Крепости никакой. Подобрал ложкой осадок. Почти безвкусный, скрипит на зубах. …Шагаю в строю и жду кайфа.

Через 30 лет, мой друг-химик, которому я поведал эту историю, сказал: «Вполне мог отдать концы».

Мораль: Дети! Хорошенько овладевайте иностранными языками и не стремитесь к кайфу любой ценой.

В наш век научно-технической революции свойство, называемое самообучаемостью, признаётся весьма ценным. На фронте оно тоже было крайне необходимо, помогая быстро осваиваться в новых опасных ситуациях.

Для примера опишу поведение типичного юноши во время двух бомбёжек. Когда он попал под бомбёжку впервые в жизни, в нём всё дрожало от страха. Казалось, что каждая бомба летит именно в него. Он метался по окопу, то собираясь выскакивать из него и бежать, то прижимался к его стенкам. И в то же время, помимо его сознания, какой-то центр в мозгу собирал информацию: фиксировал порядок захода немецких самолётов на бомбёжку, действия, предшествовавшие сбросу бомб, траекторию их полёта и неизвестно, что ещё.

Спустя месяц этот юный, но уже опытный солдат вёл себя во время бомбёжки совсем по-другому… Эскадрилья «юнкерсов» приближалась к колонне автомашин, застрявших в пробке на въезде в Грозный. Группа солдат, остаток разбитой части, искавшая сборный пункт, отдыхала в двухстах метрах от шоссе. Все эти дни их никто не кормил, каждый питался, как получится, и они были постоянно голодны… Наш герой, например, выменял у чеченского подростка чурек за гранату.

Увидев, что нёмецкие самолёты собираются бомбить колонну, он помчался к ней, под бомбёжку. Навстречу бежали шофёры и солдаты, сопровождавшие грузы автомашин. «Юнкерсы» уже образовали, как обычно перед бомбёжкой, круг. Начинать они собирались с хвоста колонны, и он помчался к голове. Всё это время, что бы он ни делал, он каким-то образом следил за самолётами. Продолжая бежать, отметил, что первый самолёт вошёл в короткое пике и выпустил серию бомб. «Это не мои», — зафиксировал он и вскочил в близстоящий грузовик. Ничего интересного. Быстро выскочил и запрыгнул в следующий. Наконец-то. Берёт из большого фанерного ящика буханку хлеба и одновременно смотрит в небо: очередной «юнкерс» сбросил очередную порцию бомб. «Не мои». Оглядывает кузов. Многообещающий наполненный мешок. Протыкает его кинжалом (к тому времени он выбросил трехлинейку и обзавёлся АВТ — автоматическая винтовка Токарева со штыком-кинжалом). Посыпался сахарный песок. Подставляет карман.

Круг «юнкерсов» сместился к центру колонны, взрывы уже недалеко. Пожалуй, пора. Но тут ему попался на глаза ящик банок с маринованными огурцами. Гурманство победило осторожность. Он отдирает кинжалом несколько планок, хватает бутыль. Бросает взгляд в небо. Летят. «Мои». Кидается к борту, спрыгивает и что есть сил несётся от шоссе. Боковым зрением улавливает яркую вспышку там, где только что стояла машина, и бросается на землю. Пронесло.

Надо сказать, что на фронте встречались люди, не умевшие или не желавшие приспосабливаться. На передовой их жизнь довольно скоро прерывалась…

Командир первой роты вызывал всеобщее уважение солдат. Это был статный, широкоплечий среднего роста мужчина, с открытым, доброжелательным лицом. Он выделялся среди других командиров тем, что носил белоснежный новый полушубок. Даже командир батальона, значительно реже попадавший в опасные ситуации, носил неяркую серую шинель. Но главное, чем он заслужил наше уважение, было то, что он сам водил роту в атаку. Как сейчас помню его выбирающимся ранним утром из окопа, поднимающимся в полный рост и идущим на немцев. За ним поднималось его ближайшее окружение, а затем и вся рота. Даже несмотря на предупреждения он не менялся. Всё также носил белый полушубок и сам водил роту в атаку.

Вообще-то после каждой атаки выбивало (убивало и ранило) подавляющую часть роты. Но ему сильно везло, и он воевал чуть ли не месяц. За это время освобождались должности в штабе, и он, как и другие, мог бы перейти туда, но он почему-то оставался ротным. Мы, разведчики, понимали, что так долго продолжаться не может. Командир нашего взвода разведки как-то вечером сказал: «Бинокль у него хороший. Вы присматривайте за ним».

…Подбирать бинокль выпало на мою долю… Мы пошли в очередное наступление. Рота выбила немцев из окопов и должна была захватить населённый пункт. Я увидел командира роты вышедшим из-за угла дома и что-то рассматривающим в бинокль. «Зачем он вышел? Достаточно было высунуть голову. Ведь немцы совсем близко», — подумал я. И вдруг он упал. Я подбежал к нему. Он лежал на спине, разбросав руки. Над переносицей виднелась рана. Из неё периодически вырывался фонтанчик красно-серого вещества.

Рядом лежал бинокль.

Боря Римбург был солидный двадцатилетний разведчик, служивший в части со дня её формирования. Взяли его в армию со второго курса математического факультета Минского университета. Героем случая, о котором я расскажу, оказался он.

В февральскую метельную ночь 43-го года я стоял в проёме окна барака МТС и давал короткие очереди, когда какие-то силуэты — то ли немцы, то ли снежные вихри — появлялись в поле зрения. С другого конца барака меня кто-то поддерживал и тоже пускал автоматные очереди. Так, помогая друг другу, мы удерживали барак. Вообще-то его можно было давно оставить. Ещё засветло отсюда ушли наши солдаты, а затем и наш взвод разведки. Метрах в ста позади, за бараком, проходили бывшие немецкие окопы, и наш батальон обосновался там. Мы тоже имели полное право уйти, но чувствовали, что можем ещё держаться и не отходили. Немцы стремились отбить свои окопы, но вначале им надо было занять барак.

Вот застрочил опять тот, другой, с другого конца барака. Я посмотрел в окно. Впереди опять метались то ли вихри, то ли фигуры в белых маскировочных халатах. Я начал давать длинные очереди. Потом тот, дальний, замолчал, и я последовал его примеру.

Захотелось расслабиться. Я опустил автомат и прислонился к притолоке. И тут меня что-то насторожило, хотя никаких звуков не было. Я встревоженно бросил взгляд на раскрытые ворота барака. В их проёме вырисовывались силуэты в маскировочных халатах. Немцы. Они стояли неподвижно, видимо, всматриваясь в темноту барака. В одно мгновенье несколькими беззвучными прыжками я пересёк барак и выскочил в противоположное окно. Благополучно добежав до окопов, я присоединился к разведвзводу.

О том, что случилось с тем вторым, и кто он был я даже не подумал. На фронте это было в порядке вещей. Война так быстро тасовала нас, что мы не успевали узнать друг друга. После каждой атаки в батальоне почти поголовно выбивало рядовой состав. Фронтовая дружба, о которой часто пишут, возникала в более стабильных частях: авиации, артиллерии и других.

В эту же ночь, когда я находился в боевом охранении, на меня вышел немецкий патруль. В схватке с ним я был ранен и попал в госпиталь. Он помещался в станичной школе. Мы лежали на полу на матрацах. В окна светило солнце, гул боя доносился издалека. По проходу время от времени на костылях ковыляли раненые. И тут показалась странная фигура. Человек передвигался на четвереньках, на пятках и руках, коленями вверх. Когда он подполз ближе, я узнал Борю Римбурга.

— Как, ты жив! — воскликнул я. — А мне сказали, что ты сутки, как пропал.

И тут Боря поведал, что с ним произошло. Оказывается тем вторым в бараке был он. Ворвавшихся в барак немцев он заметил слишком поздно. Бежать было невозможно. Он скользнул в находившуюся около него ремонтную яму и затаился. Через какое-то время один из немцев посветил в яму фонариком, но приняв Борю то ли за труп, то ли за обтирочное тряпьё, отошёл и расположился рядом. Периодически, пытаясь согреться, он топал ногами над Бориной головой.

— Боря, а как же твой кашель? — спросил я. Дело в том, что он иногда сильно закашливался, причём зачастую в неподходящих ситуациях. Из-за этого его могли бы вывести из разведки, но перевешивали другие качества, и он оставался самым старым разведчиком в нашем взводе.

— Ни разу не кашлянул и не пошевельнулся за всю ночь.

— А что у тебя за ранение?

Боря показал на стопы ног и, усмехаясь, похлопал себя по мягкому месту.

— Отморозило.

Пока он сидел в яме долгую февральскую ночь, его в этой позе и приморозило.

В дверях появилась медсестра и, посмеиваясь, сказала:

— Римбург, в операционную.

Раненые оживились, раздались советы и подбадривающие возгласы.

— Боря, не разгибайся, а не то отрежут не сзади, а спереди.

— Боря, не давай резать до конца.

— Боря, — спросил я, — ты в самом деле и его отморозил?

— Да нет, это они шутят. Мне опять будут урезать ягодицы. Никак не доберутся до здоровой ткани.

Боря пополз в операционную.

Всё время Борина попа была в центре внимания раненых, шуткам не было конца. Боря добродушно посмеивался и, как всегда, отмалчивался.

Через пару дней нас отправили в разные госпитали, и я Борю больше не видел.

Если кто-то знает что-либо о нём, пожалуйста, сообщите.

— Где ты пропадал? — набросился на меня командир взвода разведки. — Комбат приказал выставить боевое охранение, а ни одного бойца нет.

— Да мы барак удерживали. Отбили две атаки. Сейчас они его заняли. Я еле успел выскочить в окно.

— Ладно, хватит байки рассказывать. Иди!

— Вань, напарника дай.

— Обойдёшься.

Я вылез из окопа и пошёл в сторону барака, из которого только что убежал. Метров через сто наткнулся на трансформаторную будку и залёг за ней. Борясь со сном, я то смотрел в сторону немцев, то клевал носом.

Вдруг показались человеческие силуэты. Я приложил к плечу автомат и стал поджидать, когда они подойдут ближе. Я уже был готов нажать на спусковой крючок, когда уловил что-то похожее на русскую речь. Я подпустил их ещё ближе и убедился, что это наши. Я вышел из-за будки и позвал их к себе. Они сначала замерли от неожиданности, потом подошли. Оказалось, что они из бригады морских пехотинцев, которая накануне заняла станицу и, захватив грузовик со шнапсом, перепилась. Оклемавшись в каком-то из огородов, они выбрались из станицы, снова занятой немцами, и пробирались к своим. Я указал им путь и снова залёг за будку.

Через час или два история повторилась. Ещё два морячка вышли на меня, в поисках наших.

Через какое-то время опять показались силуэты. Когда они подошли ближе, я, не поднимая автомата, вышел навстречу.

— Сюда, ребята, — позвал я.

«Ребята» сделали какое-то непонятное движение, и справа от меня сверкнуло пламя. Как будто обухом кто-то ударил меня по плечу. Я выронил автомат и кинулся назад. Но тут осознал, что бегу без автомата и вернулся за ним. Немцы исчезли. Я схватил автомат и побежал к своим.

Разыскав комвзвода, я доложил, что приближаются немцы и что ранен. Мне показалось, что у меня нет правой руки, и я начал умолять Ивана застрелить меня. Вместо этого Иван позвал санитаров. Санслужба была готова к приёму раненых, поскольку через пару часов должна была начаться атака. Я оказался первым из них. Прибежавшая медсестра быстро перевязала мне голову. Меня под руки довели до дороги, положили на подводу. Подвода тронулась, я потерял сознание. Пришёл в себя на операционном столе.

Персонал военно-санитарного поезда состоял в основном из женщин. Это были сёстры и санитарки, совсем ещё девочки, недавние школьницы. Мужская часть состояла из нескольких человек охраны и проводников. В поезде царила атмосфера влюблённости. Жизнь персонала состояла из двух частей: изнурительных рейсов, когда раненых везли с фронта в госпиталь, и отстоев в ожидании следующих поездок к фронту. Во время отстоев жизнь была почти беззаботной. Проходили репетиции самодеятельности, хора. Соревновались с хорами других поездов, давали концерты местному населению. По вечерам собирались в купе первого вагона, где было что-то вроде клуба.

Однажды среди девочек разгорелся спор, как надо целоваться, и кто целуется лучше. Решили проверить теорию практикой и устроили соревнование. Поскольку в тот вечер я оказался единственным мужчиной, меня назначили судьёй. Сопротивляться я не стал, хотя опыта у меня не было.

Полученные в первом туре соревнования семь поцелуев повергли меня в замешательство: выделить лучший было невозможно. Тогда я стихийно изобрёл что-то вроде швейцарской системы и назначил второй тур. После него я отбраковал Нину. Она нежно прикоснулась к моей щеке и смущённо упорхнула в дальний угол купе.

После третьего тура отстраняю Веру. Она поцеловала меня не так, как я этого ждал. Оправдываясь через несколько дней, она сказала, что не могла целоваться как следует в присутствии других.

Финальную пару составили младший лейтенант Тася и вольнонаёмная Рая из Баку. Их поцелуи были на уровне: долгие и с объятиями. Аудитория возражала против объятий, считая, что это не предусмотрено программой. Но я, как судья, авторитетно заявил, что поезд качает, и оценить качество поцелуя могу только, когда меня поддерживают. Определить лучшую было невозможно. Я назначал повторные туры, пока зрители не запротестовали. Пришлось вынести решение, что победили обе.

Утром, проснувшись, я уловил на себе пристальный взгляд врача.

— Что у вас с губами?

Я хотел объяснить что-то, но губы не двигались.

Это ощущение очень точно выразил Б. Окуджава: «…Лупили так по нашим спинам…».