Приветствуя восход солнца, белые ибисы, свившие гнезда в смоковнице на берегу Великой Реки, напротив храма великого Амона в Карнаке, как обычно, гортанно кричали и усыпали пометом расчищенную землю под деревом. Тот, что оставался со вчерашнего дня, садовники верховного жреца Хумоса старательно собрали; произведенный священной птицей, земным воплощением бога всех знаний Тота, помет и в самом деле высоко ценился как удобрение.

Птицы взлетели, хлопая могучими крыльями, и приступили к поискам своей обычной пищи: мальков, головастиков, слизняков, волочащих лапки сколопендр и других подобных этим лакомств.

С корабля, причалившего к понтонному мосту перед домом верховного жреца, проворно сошел мужчина. Быстрым шагом он направился по выстланной плитами дороге, ведущей к жилищу августейшего. Прошел через портал крепостной стены, затем пересек розарий и подошел к монументальному крыльцу. Слуга встретил его с нескрываемым удивлением и исчез в глубине дома, но вскоре вернулся. Он проводил посетителя из внутреннего дворика, увитого виноградной лозой и обсаженного кустами жасмина, к личным покоям верховного жреца.

В ванной комнате Хумос предоставил свое холеное тело служителям, совершавшим ритуальные омовения. После того как прислуживающие мальчики-банщики намылили его с головы до пят и ополоснули, цирюльник приступил к процедуре бритья сановника: головы, лица, торса, лобка, подмышечных впадин, рук и ног; даже маленькие волоски на больших ушах были безжалостно принесены в жертву: отсутствие волосяного покрова на теле Первого служителя бога из богов было обязательным условием ритуала очищения.

Писарь, стоявший снаружи, возвестил о прибытии посланника. Хумос вскинул брови. Кто посмел побеспокоить его в столь важный момент? Он повернул голову, и его удивление возросло, когда он узнал посетителя: это был сын Уадха Менеха, Главного распорядителя церемоний.

— Досточтимый верховный жрец, мой отец решил, что мне необходимо поспешить к тебе, дабы сообщить очень важную и прискорбную новость: царь мертв.

Хумос, писец, приведший посланника, два мальчика-банщика, цирюльник и его подручный застыли на месте.

— Когда? — спросил, наконец, Хумос.

— Сегодня утром его нашел слуга, который относил царю первый завтрак. Его лекарь Аа-Седхем, тоже мертвый, лежал подле него. Я немедленно сел на дворцовый корабль, чтобы переплыть Великую Реку и сообщить тебе об этом.

Хумос нахмурил брови: эта двойная смерть означала убийство с помощью яда.

Хуже всего было то, что в этот раз не царица поставила его в известность. Кто же без его одобрения осуществил столь рискованный план? Разумеется, он не скрывал своего недовольства восшествием на престол Сменхкары, но он никогда не одобрял такого жестокого способа устранения царской особы. В этом случае он вдвойне был не согласен: в конце концов, Сменхкара пытался возродить древние обряды.

Смерть молодого царя была тем более досадной, что наступила почти сразу после внезапной смерти предшественника Сменхкары Эхнатона, а затем и его супруги Нефертити, которая намеревалась продолжать дело мужа.

— Подожди меня, я скоро буду готов, — сказал он посланнику. — Накройте легкий завтрак для сына Главного распорядителя церемоний, — приказал он писцу.

Цирюльник торопливо закончил выбривание, и Хумос еще раз встал в облицованную плитами кабину под струю воды, которую раб лил на него сверху; затем вода просачивалась в песок через каменную плиту с отверстиями. Избавившись на этот раз от последних клочьев волос, прилипших к телу, верховный жрец надел сандалии и закрепил набедренную повязку. Затем он вызвал жреца и писца и присоединился к сыну Уадха Менеха, который сидел во внутреннем дворике и доедал последние кусочки медовой хрустящей лепешки.

— Пойдем, — сказал он. — Переплывем через реку вместе.

Часом позже они входили в ворота царского дворца. Безутешный Уадх Менех незамедлительно принял их. Узнав о присутствии в стенах дворца верховного жреца, Первый советник Тхуту поспешил явиться в Зал судебных заседаний, где находился Уадх Менех.

Четверо мужчин обменялись полагающимися в таких случаях уважительными высказываниями, причем те, что прозвучали из уст сына Уадха Менеха, были более продуманными, нежели произнесенные его отцом. Это было естественно: он стремился сделать карьеру при дворе. Главный распорядитель, Советник и верховный жрец обсудили разные моменты этого предвещавшего бурю события. Все были потрясены и охвачены гневом.

— Итак, — произнес Хумос в своей обычной резкой манере, — это — убийство.

Его заявление наполнило Уадха Менеха ужасом. У него открылся рот, отвисла челюсть.

— В этом нет ни малейшего сомнения! — продолжал Хумос властным тоном. — Царь и его лекарь были найдены мертвыми в постели царя, понятно?

Тхуту покачал головой.

— Известно ли, кто мог это организовать? — спросил Хумос, и в его голосе слышались раскаты грома.

Он гневно обвел взглядом своих собеседников, и этим усилил угрозу, которая таилась в его вопросе. Никто не ответил. Было очевидно, что совершивший двойное отравление отныне становился злейшим личным врагом верховного жреца Амона.

Хумос направил взгляд на Первого советника. Тхуту спокойно выдержал его взгляд.

— Даже не представляю, досточтимый верховный жрец. Смерть нашего царя — это трагедия, которая вызовет у всех его подданных печаль и тревогу. Царство в опасности. Необходимо, чтобы царица быстро назначила преемника, который возьмет власть в свои руки. Я созову Царский совет для того, чтобы провести обсуждение этого вопроса с военачальниками.

— А Начальник тайной охраны, у него тоже нет никаких идей относительно того, кто преступник? — спросил Хумос.

Тхуту поднялся с места и направился к двери. Он позвал своего писаря, который ожидал снаружи, и велел ему пойти в дом Маху, Начальника тайной охраны; писец ответил, что тот только что прибыл во дворец и хотел бы видеть Первого советника. Несколькими секундами позже в комнату вошел взволнованный Маху. Он бросил взгляд на собравшихся сановников, и его смятение стало еще более очевидным.

Хумос взял слово.

— Высокочтимый Начальник охраны, все указывает на то, что смерть царя произошла в результате отравления. Есть ли у тебя какие-либо предположения, кто мог совершить столь подлое преступление?

Маху отрицательно покачал головой.

— Возможно ли, что это царица организовала отравление супруга, дабы сделать наследником короны своего любовника?

Предположение было чудовищным, и Уадх Менех даже подскочил от негодования. Ошеломленный вопросом верховного жреца, его сын вытянул шею. Маху вытаращил глаза и даже Тхуту казался захваченным врасплох. Только законченный циник мог подумать, что Меритатон организовала убийство супруга ради возведения на престол писаря Неферхеру — своего Хранителя благовоний и любовника. Неужто царица сошла с ума? Или же она унаследовала ненависть своей матери Нефертити к Сменхкаре?

— Мой разум отказывается воспринять такое предположение, — заявил Маху.

Выражение лица Хумоса стало ироничным, если не снисходительным — он ожидал от Начальника охраны другой реакции, чего-то помимо глубочайшего огорчения.

— Где сейчас царица? — спросил он.

— В Ахетатоне. Я послал ей извещение о смерти супруга, чтобы она прибыла в Фивы как можно скорее и приняла участие в собрании Царского совета.

— Нет, я не верю в то, что царица могла совершить подобное злодеяние, — настаивал Маху. — Я знаю, как сильно она была привязана к царю. В любом случае, речь идет о крупном заговоре.

Взгляды присутствующих были устремлены на него. Все ждали объяснений.

— Этим утром был найден труп Аутиба, Хранителя царского гардероба. Смерть наступила ночью, — сообщил он. — Его убили ударом ножа в живот.

— Что все это означает? — спросил Хумос.

— Я не знаю. Возможно, это он дал яд царю и его лекарю Аа-Седхему, — ответил Маху. — И он за это поплатился — его убрали как ненужного свидетеля.

Все размышляли над этим предположением.

— Аутиб водил знакомство с сомнительными людьми, — добавил Маху.

— Как бы то ни было, я отдам приказ о том, чтобы не объединяли смерть Аа-Седхема и смерть царя, — сказал Тхуту.

Хумос кивнул.

— Где сейчас Ай? — спросил он.

— В Ахмине, — ответил Маху.

— Вы его пригласили на собрание Царского совета?

— Он больше не член Совета, — пояснил Тхуту. — Царский совет теперь неполный: царица, Майя и я.

— А Тутанхатон? — снова спросил Хумос.

— Он здесь, в Фивах, во дворце. Несомненно, ему сообщили о случившемся, как только он прибыл сюда.

— Хорошо, — бросил Хумос и встал. — Я возвращаюсь в Карнак. Вы должны держать меня в курсе всего, что узнаете.

— Мы обязательно так и сделаем, — сказал Тхуту, поднимаясь с места для того, чтобы проводить верховного жреца до двери.

Он заметил, что верховный жрец не повторяет больше своих обвинений в адрес супруги царя, и воздержался от предъявления их в адрес Ая.

На пороге двое мужчин столкнулись с заплаканным принцем Тутанхатоном. Верховный жрец нашел, что у мальчика чрезвычайно задумчивый вид.

— Как такое возможно? — спросил принц тоном, в котором звучали и возмущение, и боль. — Как?.. Кто?..

— Я как раз стараюсь это узнать, — ответил Тхуту, тронутый чувствительностью молодого принца.

Они стояли лицом к лицу достаточно долго, пока верховный жрец в сопровождении свиты выходил из дворца. Наконец Тхуту пригласил в свой кабинет брата умершего монарха.

Сможет ли он объяснить принцу, почему неотвратимо политическое убийство?

Легкий бриз наполнял паруса на лодках, плывущих по Великой Реке, тем же дыханием, что и всегда. Тилапиасы, окуни и сомы кишели в мутной воде, пытаясь ухватить неосторожных стрекоз и муравьиных львов, низко кружащихся над водной гладью.

На улицах Фив, как и в Мемфисе, Гелиополисе, Абидосе и других городах, зеленщики превозносили в одних и тех же выражениях достоинства своих огурцов, салата, редиса, лука, дынь и арбузов. Торговцы пористыми сосудами и мелким песком для очистки воды воспевали замечательные свойства своей продукции.

Используя медные кольца в качестве печати и не забывая учитывать стоимость папируса, писцы в своих лавках, как всегда, занимались составлением запросов в налоговое ведомство, писем живущим вдали от детей родителям, коммерческих контрактов и любовных записок девицам или богатым вдовушкам.

Наступил вечер, и в трактирах под звуки цитр, потрескивание жемчужин минот, тамбурины и кемкем танцовщицы, едва достигшие брачного возраста, принялись колыхать своими лишенными волосяного покрова стройными телами, дабы радовать взоры — и не только взоры — посетителей, сидящих на циновках и потягивающих пиво или пальмовое вино.

Но в царстве Двух Земель умы многих были охвачены беспокойством — так цепкая плесень пожирает лес, и остановить уничтожение может только огонь. Встревожились именитые граждане, крупные землевладельцы и торговцы, а номархи хорошо знали, каково влияние этих господ на развитие событий в стране.

И когда новость о смерти царя Сменхкары, которого официально называли Анхкеперура Неферхеперура, разошлась по всей Долине, вдоль берегов Великой Реки до границ со страной Куш, люди были потрясены. И вовсе не потому, что царя особенно любили: он так недолго правил страной — всего лишь семнадцать месяцев, что не было возможности узнать его как правителя. За три последних года уже в третий раз трон пустел из-за совершенного насилия.

Более того, в этот раз ситуация оказалась особенно сложной. После смерти Эхнатона назначенный им при жизни наследник трона — сводный брат Сменхкара, который, впрочем, был регентом царя на протяжении трех лет, — все предусмотрел для того, чтобы взять власть в свои руки.

Вне сомнения, он был устранен от власти вдовствующей Нефертити и совсем недолго носил царскую корону после царицы. Правда, вряд ли она непосредственно управляла страной после смерти своего мужа.

Время правления Нефертити было коротким. Когда она прибыла на церемонию захоронения своего супруга, ее постигла загадочная смерть. Сменхкара вновь получил похищенный трон, и его царствование было узаконено союзом с Меритатон, самой старшей из шести дочерей царской четы Эхнатона и Нефертити. Результатом их союза стало рождение ребенка мужского пола.

Впрочем, в этот раз заранее наследник не был назначен, но был еще один сын этой царской пары, Тутанхатон, сводный брат умершего царя; ему было чуть больше десяти лет. У большей части духовенства он вызывал недоверие, поскольку воспитывался в духе культа Атона. Именитые граждане Фив, Мемфиса и других крупных городов беспокоились, что на трон взойдет новый фанатик Солнечного Диска. Они натерпелись в свое время — когда Сменхкару короновали в Фивах. Стоит ли снова бороться ради того, чтобы отдать с таким трудом отвоеванную власть?

И все же ситуация была тревожной: кто будет управлять страной? Утром, когда было обнаружено безжизненное тело Сменхкары, ощущаемое во дворце Фив смятение быстро распространилось по Долине, а когда стало известно еще об одном убийстве, беспокойство усилилось.

В действительности секреты очень похожи на запахи: они проходят сквозь двери. Разумеется, авторитет Тхуту и Маху в Фивах был достаточно велик для того, чтобы попридержать на несколько дней слухи о смерти Аа-Седхема, случившейся в той же самой постели, где умер и его господин, а также об исчезновении царицы и наследного принца. Правда, последняя новость не была тайной в Ахетатоне: все слуги во дворце знали об исчезновении царицы Меритатон, ее новорожденного и Хранителя благовоний. Они рассказывали об этом любому, кто хотел услышать. Слухи разлетались, словно лесные мыши, бегущие из охваченного огнем дома.

Так, например, первый жрец Пта в Мемфисе, Нефертеп, был проинформирован об этом исчезновении, слухи о котором не должны были выйти за границы страны, и о таинственной смерти царевны Макетатон. Потрясенный, он явился к военачальнику Хоремхебу для того, чтобы расспросить его об этих необычных событиях. Тот опешил. Ему было известно только о смерти царя, а об остальном он слышал впервые. Внезапно он осознал, что трон пуст. Все это подымало вопросы большой важности.

Вместе с Нефертепом Хоремхеб отправился на корабле в Фивы, намереваясь потребовать разъяснений от Первого советника Тхуту. Тот пребывал в замешательстве. Все то, что, как он думал, держалось в тайне, вдруг стало явным. Он оказался в положении супруга, который единственный не знал о том, что рогат.

Справившись с растерянностью, возникшей в первые мгновения, Тхуту решил организовать чрезвычайное совещание с Хумосом и Майей в присутствии принца Тутанхатона, как только Маху вернется из Ахетатона и предоставит достаточно информации для того, чтобы можно было принять решение.

Собравшись в зале заседаний Первого советника Тхуту, верховные жрецы Хумос и Нефертеп, военачальники Хоремхеб, Нахтмин и Анумес и Первый писарь Майя слушали сообщение Начальника охраны Маху. Предварительно проинформированный о заключениях, сделанных на основании собранной Маху информации в Ахетатоне, Тхуту посчитал благоразумным держать принца Тутанхатона в стороне от всех этих разоблачений, которые могли ранить его чувствительную натуру.

Действительно, на протяжении недели после смерти царя молодой принц неизменно пребывал в меланхолии.

Косые лучи, проникающие через расположенные в верхней части стены амбразуры, рассекали пространство зала; один из них упал на лицо стоявшего Маху, что придало его повествованию характер божественного разоблачения. Закончив свой отчет, при этом пытаясь быть бесстрастным, он сел.

На какое-то время установилась тишина, все размышляли над тем, что узнали. Появились слуги, чтобы подать тамариндовый сок и маленькие лепешки с изюмом, потом они вышли, последний старательно закрыл за собой дверь — собрание было тайным.

Тхуту взял слово.

— Наша задача — как можно скорее найти преемника царю Анхкеперуре. Армия, — сказал он, обращаясь к Хоремхебу и Нахтмину, — царская охрана, — продолжил он, глядя на Маху, — и именитые граждане обеспокоены тем, что почти три года царство страдает от нестабильности власти. Это наносит ему вред, как за пределами страны, так и внутри нее. Наш посол в Угарите сообщил мне о сомнениях, охвативших иностранных царей — они не знают, есть ли в Двух Землях монарх. Такая ситуация не может продолжаться долго. Мы сейчас находимся в положении, похожем на то, что известно из нашей летописи, когда четыре столетия назад царская власть начала слабеть и фараоны менялись так быстро, что едва успевали записывать их имена. Тогда появились властители в областях и провозгласили свою независимость от трона. Именно в то время гиксосы завладели нашей страной и навязали своего царя.

Он обвел взглядом собрание и продолжил тем же официальным тоном:

— Как мне кажется, наша обязанность — не только обеспечить продолжение династии, что гарантирует торжество закона, но и восстановить стабильность в царстве. Вот почему я предлагаю, чтобы нашей целью стало возведение на трон принца Тутанхатона после заключения им брака с царевной Анкесенпаатон, Третьей царской женой. Остается решить, кто возьмет на себя регентство. Прежде чем раскрыть имя того, кто мне кажется подходящим кандидатом, я хочу услышать, что скажете вы. Высокочтимый верховный жрец? — обратился он к Хумосу.

— Я полностью согласен с твоими предложениями, Первый советник. Но я хочу выделить два момента. Во-первых, речь идет не только о том, чтобы поправить ситуацию, образовавшуюся из-за смерти царя, но также и ту, что сложилась еще в результате смерти его отца, Аменхотепа Третьего.

Он вперил тяжелый взгляд в Тхуту и продолжил:

— Ситуация действительно неустойчивая. Большая часть органов власти снова размещается в Ахетатоне, в частности, налоговое ведомство. Когда одна голова находится в Фивах, а другая — в Ахетатоне, царство напоминает монстра о двух головах — такие иногда рождаются у околдованных женщин. Более того, официально культ Атона во многих наших храмах и жилищах не упразднен, а наши культы забыты. Умерший царь готовился к тому, чтобы изменить сложившуюся ситуацию, но не успел этого сделать. Это ослабляет наше царство! — гневно закончил он, всем телом подавшись вперед.

Тхуту слушал его внимательно. Военачальники Нахтмин. Хоремхеб и Анумес истово поддакивали. Хумос окинул зал горящим взором и продолжил:

— Второй момент, на который я хочу обратить ваше внимание, — то, что принц Тутанхатон и царевна Анкесенпаатон обеспечат продолжение династии, я в этом убежден. Но они оба воспитаны в духе культа Атона, и поэтому им не будут доверять не только духовенство, но и, в той же мере, большая часть знати. Ты спросил меня, кого бы я хотел видеть регентом. Я тебе его опишу. Он должен отвечать двум требованиям: во-первых, этот человек должен вызывать доверие у большинства жителей царства, и, во-вторых, он должен согласиться с возвращением традиционных культов, и тогда при достижении соответствующего возраста Тутанхатон не сможет поддаться искушению повторить пагубные ошибки своего брата Эхнатона.

В зале воцарилось длительное молчание. Все понимали, что в словах верховного жреца Амона был заключен здравый смысл, идеи его всеми были одобрены.

— Верховный жрец Нефертеп? — продолжил опрос Тхуту.

Верховный жрец Пта заявил, что полностью согласен с выводами своего коллеги, но хотел бы обратить внимание на следующее: Фивы не представляют собой единственный в своем роде центр древней власти, в Мемфисе тоже сосредоточено много центральных органов управления, а влияние и богатство этого города возросло со времен правления царя Аменхотепа Третьего. Ведь именно в Мемфисе, а не в Фивах, находится ведомство речной торговли.

Этот момент, как считал он, очень важен, поскольку влияет на принятие решения относительно места коронации будущих царей.

Такое заявление было сделано некстати, и то, что оно прозвучало из уст верховного жреца бога Пта, покровителя Мемфиса, было неожиданностью: Нефертепа всегда отличало стремление к примирению. Впрочем, противопоставление Мемфиса Фивам напоминало о прежнем соперничестве между Нижней Землей, столицей которой был Мемфис, и Верхней Землей, столицей которой были Фивы. Между тем было решено, что столица будет находиться в Фивах. Противопоставление одного города другому представляло угрозу целостности царства.

Похоже, все встревожились.

Даже на лице Хумоса, верховного жреца Амона, появилось выражение недовольства: притязания Нефертепа затрагивали один из самых неприятных моментов, и жрец царства никогда не мог открыто высказаться по этому вопросу: кто был создателем мира — Пта или Амон? Амон — тайный бог — безраздельно властвовал в Верхней Земле, о чем свидетельствовало великолепие его храма в Карнаке. Но для Нижней Земли истинным создателем мира был Пта.

Может быть, оба эти творца были одним и тем же божеством? Однако Амон был супругом Мут, которая подарила ему сына Хонсу — лунного бога. А Пта был супругом великой богини Сехмет, она подарила ему сына Нефертума — благоухающего бога-лотоса. Они были совершенно разными богами, и каждый из городов — и Фивы, и Мемфис — признавал только своего бога-творца.

В этом была одна из причин, почему Эхнатон стремился навязать своему царству единственного бога — Атона. И в этом крылась причина вражды двух верховных жрецов, а их полное согласие было мнимым.

По мнению Хумоса, Нефертеп допустил непростительную оплошность, возрождая спор, который велся только между посвященными.

Все участники собрания знали об этой проблеме. Она была причиной нескончаемых теологических дебатов. Не стоило ее затрагивать: это было все равно что пытаться распутать клубок змей! Особенно в тот момент, когда духовенство намеревалось возродить древние культы и предать культ Атона забвению.

Хумос высказал свои соображения, не скрывая недовольства: при данных обстоятельствах лучше было бы, чтобы его уважаемый собрат не оспаривал публично превосходство Фив, поскольку это может закончиться тем, что место коронации перенесут в Мемфис.

Понимая, к чему это может привести, он решил не продолжать дебаты.

В результате раскола, по мнению Хумоса, в царстве появится три, а не две головы. К тому же существовала еще одна проблема, и это прекрасно сознавал Тхуту, но счел неуместным излагать ее до формирования сильного правительства.

Он повернулся к Нефертепу:

— Мне понятны твои чаяния, верховный жрец, но сегодня мы обсуждаем другой вопрос.

Довольный тем, что удалось внести свои предложения, Нефертеп выразил сожаление, что больше двух лет после смерти царя Эхнатона потеряны, поскольку так и не началось осуществление, даже в минимальном объеме, истинной реформы. В своей дерзости он зашел достаточно далеко, заявив:

— Иногда я сам себя спрашиваю, уж не ради ли собственной выгоды царь не желает, чтобы его власть строго контролировали, и оставляет за собой право назначать Царский совет?

Это предположение было почти святотатством. Неужто Нефертеп хотел все поменять коренным образом?

— Мы ищем регента? — продолжил он. — Ориентируясь на сильного человека, не рискуем ли мы ограничить свою власть, если этот человек не будет выражать наши интересы? Зачем нам тот, кто укрепил свою власть за время предыдущих правлений? Тогда он создавал альянсы, становясь их заложником, а его действия препятствовали осуществлению коренных реформ.

Это был приговор Аю, не подлежащий обжалованию. В действительности Ай, отец будущей царицы Нефертити, обрел власть во времена Аменхотепа Третьего. Он был пылким приверженцем культа Атона, исключающего поклонение другим богам, и выразителем интересов группы вельмож. Слова Нефертепа дали пищу для размышлений.

— Военачальник Хоремхеб? — произнес Тхуту.

Будучи человеком военным, тот высказал свои мысли сдержанным тоном:

— Я разделяю мнение верховного жреца Хумоса, а особенно мне близко то, что высказал верховный жрец Нефертеп.

Это никого не удивило: все знали, что, пребывая в Мемфисе, военачальник поддерживал тесную связь с верховным жрецом культа Пта. После паузы Хоремхеб продолжил:

— Ни один из верховных жрецов не назвал имени человека, который, на их взгляд, способен быть регентом. Но я добавлю: непозволительно, чтобы этот человек пытался вернуть страну в прошлое, а также чтобы он был опорочен преступными действиями, о которых говорил Начальник охраны.

Все поняли намек: Хоремхеб не хотел, чтобы его тесть Ай был регентом. И это неудивительно. Одинаково амбициозные, зять и тесть ненавидели друг друга, как собака и кошка.

— Военачальник Нахтмин? — после паузы произнес Тхуту.

Нахтмин откашлялся и заявил:

— Я полностью придерживаюсь того же мнения, что и мой уважаемый коллега Хоремхеб. Но и он не назвал имени человека, которого хотел бы видеть регентом. Советник Тхуту справедливо заметил, что ситуация чрезвычайная, и меня беспокоит то, что мы теряем драгоценное время, рассматривая ту или иную кандидатуру в ожидании знака свыше. Верховный жрец Нефертеп желает видеть регентом человека, не обладающего большой властью. Тогда кто же может быть этим человеком? Очевидно, незнакомец. В таком случае, никто не знает, каким образом он достиг своего положения. Доверим ли мы регентство незнакомцу? Или же отправимся на поиски этой таинственной личности к хеттам?

Он выдержал паузу, чтобы присутствующие оценили его умозаключение. Затем продолжил:

— Хочу еще сказать, что выбор очевиден: никто, на мой взгляд, не внушает такого доверия, как господин Ай. У него огромный опыт ведения дел как внутри страны, так и за ее пределами, к нему с большим уважением относятся в армии как к командующему конницей, и он знает — очень хорошо! — что такое царская власть, поскольку его сестра была великой царицей Тиу, а его дочь носила имя, заслуживающее не меньшего восхищения, — Нефертити.

Ошеломленный Хоремхеб вытаращил глаза: военачальник Нахтмин издевался над всеми? Хумос явно пребывал в замешательстве. Поэтому именно Хоремхеб взял слово.

— Все мы слышали отчет Начальника царской охраны Маху. Именно Ай назван виновником отравления Сменхкары. Он не может претендовать на это место, так как опорочен участием в преступных действиях.

— Назван виновным? — возмущенно воскликнул Нахтмин. — Человек спешил предупредить свою внучку о том, что она могла быть коварно отравлена, и это воспринимается как преступные действия?

Он притворно засмеялся.

— Но его осведомленность? — возразил Хоремхеб. — Как мог Ай так быстро узнать, что царь мертв? Новость еще не была оглашена…

— Послушайте, но это легко объясняется! — сердито заявил Нахтмин. — Господин Ай часто посещает Фивы по своим делам. Мне также известно, что он приезжал в Фивы в то утро, когда мы узнали о смерти царя Сменхкары. Всем известно о его связях с царской семьей. Кто-то из дворцовой прислуги известил о глубоком трауре того, кто постучал в дверь. Что может быть более естественным? Господин Ай машинально послал лодку с гонцом, чтобы предупредить внучку Макетатон о том, что она скоро будет освобождена. Одного дня достаточно, чтобы по реке добраться от Фив до Ахетатона. Во время последнего ужина Макетатон получила предупреждение. Во всем этом я не вижу ничего преступного или невероятного. Скорее я нахожу преступным подозревать такую личность как Ай, это просто козни врагов!

Будто поперхнувшись, Нефертеп опустошил свой кубок с соком. Хумос сощурился и удобно устроился на своем месте.

— И разве он не представился Макетатон как будущий повелитель царства? — возмущенно спросил Хоремхеб. — Что в таком случае хотела продемонстрировать царица Меритатон своим исчезновением, или в этом все же был какой-то смысл?

— Уважаемый военачальник, — въедливо заметил Нахтмин, — мы говорим здесь о делах царства. Ты предлагаешь нам поверить словам рабыни и позволить им повлиять на мнение, которое складывалось у нас на протяжении многих лето таком человеке, как господин Ай? И все только потому, что эта нахалка вообразила, что господин Ай, вне всякого сомнения, мог бы стать повелителем страны?

Он возмущенно пожал плечами.

Хоремхеб казался одновременно и задумчивым, и раздосадованным. Все знали, что он желал стать регентом. Но у него не было ни известности, ни влияния его тестя.

Ни Тхуту, ни Майя, ни Маху не вмешивались в эту перебранку, и для этого были серьезные основания: прежде всего, они были совершенно уверены, что разговор будет дословно передан Аю преданным ему человеком, Нахтмином, и если Ай станет регентом, то лучше не испытывать на себе его крутой нрав. К тому же их роль заключалась лишь в том, чтобы узнать мнение присутствующих мужей и принять соответствующее решение. Наконец, в назначении Ая, увы, многие были заинтересованы.

Тем не менее ситуация была скандальной.

В частности, Тхуту считал, что Ай к смерти Сменхкары и его лекаря имел непосредственное отношение. Советник помнил, какие использовал господин Ахмина методы для того, чтобы положить конец правлению Эхнатона, и он прекрасно знал человека, чья рука способствовала их претворению в жизнь, — Пентью.

Более того, он сам был замешан в отравлении Эхнатона и Нефертити, и он признался в этом Сменхкаре.

Но Нахтмин был прав: Ай был тем человеком, который больше других имел шансы на регентство. Во время короткого правления своей дочери Нефертити он надеялся фактически выполнять функции регента, как это было в последние годы правления Эхнатона. Теперь, преступные или нет, но его действия привели к желаемому результату: он мог официально стать регентом при юном Тутанхатоне.

Пока не высказался только военачальник Анумес. Это был степенный человек, его лицо было темным от палящего солнца пустыни, жесты размеренными.

— Как человек военный, я в течение многих лет сокрушался по поводу упадка нашей армии и думал о том, что если такая ситуация сохранится, то мы рискуем, как сказал Советник Тхуту, снова подвергнуться оккупации. И все это из-за ошибочного понимания, что такое доверие и царская забота. Если Ай и есть тот сильный человек, который нам необходим, ну тогда его надо назначать. Но пусть будет покончено с этими бесконечными интригами, которые мы наблюдаем на протяжении последних нескольких лет. Необходимо действовать быстро.

Со своего места поднялся писарь и направился к двери, чтобы потребовать принести другую чернильницу.

Тхуту снова взял слово.

— Я хочу сейчас передать вам рекомендации, которые этим же утром мне были предоставлены делегацией из Верхней Земли. Я не сообщил вам о них раньше, дабы не оказывать на вас давление. Шесть именитых граждан приходили, чтобы просить меня назначить регентом сильного человека, уважаемого во всей стране, и свой выбор они остановили на Ае.

Хоремхеб шумно вздохнул. Ай, шансы которого, казалось, пошатнулись после выступления Маху, уже через два часа представлялся реальным кандидатом на регентство.

Оба верховных жреца казались задумчивыми.

— Последнее замечание, — сказал Нефертеп. — Предположим, то, что мы спланировали, свершится. Тутанхатон и Анкесенпаатон поженятся, и юный принц будет назначен преемником своего брата Сменхкары. Ай возьмет на себя регентство. И вот внезапно явится Меритатон с законным наследником — своим сыном. Что тогда будем делать?

Майя рассмеялся.

— Это действительно проблема, — заметил Тхуту. — Но я не думаю, что мы с ней столкнемся.

— Почему? — спросил Хумос.

— Потому что, как мне кажется, царица отказалась от власти.

— Не понимаю… — пробормотал Хоремхеб. — Как можно отказаться от власти?

Это замечание заставило улыбнуться даже Нефертепа.

— Думаю, членам этой семьи свойственна мечтательность, — пояснил Тхуту. — Меритатон унаследовала это качество от своего отца. Короче говоря, власть не интересовала Эхнатона. Его единственной страстью было написание гимнов Атону. Не думаю, что царица Меритатон вернется, чтобы отстаивать свое право на власть.

Казалось, что это замечание привело в замешательство всех присутствующих.

— Я уверен, что мы решили этот вопрос, ведь досточтимый Нефертеп рассудил мудро, — продолжил Тхуту. — Мы организуем через какое-то время похороны царицы Меритатон.

— Похороны? — вскрикнул Майя.

Тхуту покачал головой.

— Не добавляет трону славы то, что царица оставила его. Через три месяца мы приступим к процедуре погребения царицы. Мы объявим, что она скончалась от печали, а ребенок умер от болезни.

От такого решения все присутствующие оцепенели.

— Но саркофаг будет пустым? — уточнил Хоремхеб.

— Достойно ли для царицы исчезнуть? — бросил Тхуту, чуть заметно улыбнувшись.

— А Макетатон?

— Мы приступим к процедуре ее захоронения через полгода.

«Даже смерть — меланхолично размышлял Маху, — принадлежит государству».

Существует множество видов смерти, и Начальник охраны решил не придавать значения тому, как умер Сменхкара, он понял, что пора расстаться с иллюзиями. Маху восхищался взлетом этого юного царя и надеялся преуспеть в тени его величия. Он также знал, что отныне — при Ае — он будет лишь второстепенным персонажем.

Бальзамировщики были довольны своей работой.

Тхуту заказал саркофаги и пышное погребальное убранство, достойное смерти его мечты. Он вызвал скульптора, ответственного за изготовление золотых масок и продиктовал ему инструкции:

— Создай образ, который будет символизировать погубленную юность и разбитые надежды. Нечто вроде Осириса, которого ты представишь в тот момент, когда он понял далеко от родной земли, что предан и убит своим родным братом Сетом.

Скульптор казался несколько удивленным; он еще никогда не получал таких указаний от высочайших особ.

— Должен ли я его приукрасить?

— Нет, он и так прекрасен. Ты бы его исказил. Придай ему такой вид, словно он предстал перед богами в тот день, о котором я тебе говорил.

Скульптор покачал головой.

— Не судьба ли людей, господин, воплощает несбывшуюся мечту?

— Нет, — ответил Тхуту. — Большинство стремится к удовлетворению своих слепых амбиций — до самой старости.

Одна навязчивая идея мучила скульптора, но он не осмелился обсуждать с Советником столь возвышенные вопросы, как смысл человеческого существования.

И все же про себя он недоумевал: неужели функция царей состояла в том, чтобы мечтать?

Ему доставили одну из редких статуй, изображавших Сменхкару, чтобы он мог ее изучить. Она находилась в одной из часовен храма Амона в Карнаке. Скульптор, рассматривая ее, узнал руку одного из своих наиболее уважаемых коллег. Изображение поражало своей правдивостью: это был молодой человек с горестным лицом, слабым торсом и мягким животом.

Во многом это соответствовало образу божественной красоты.

В это время Тхуту, казалось, был поглощен своими мыслями; он вспоминал долгий разговор с умершим царем, его обоснование законности политического убийства: раз он слишком слаб, то должен быть устранен. После этой беседы Сменхкара стал мрачным, впал в меланхолию.

Вне сомнения, его недолгое правление было предопределено судьбой, и преданность лекаря не защитила его от убийц.

Наконец Советник вышел из состояния мечтательности и проводил скульптора до двери, пообещав посмотреть его наброски.

Когда Маху покинул дворец царевен в Ахетатоне, Анкесенпаатон и Пасар еще какое-то время оставались наедине, не произнося ни единого слова. Они следили за полетом птиц, рассматривали цветы и Великую Реку, как будто ожидали от них подсказки. Наконец заговорил Пасар:

— Ты сейчас оказалась в той же ситуации, что и твоя сестра Меритатон. Буря.

Они были настолько близки, что слова мало что значили. Она устремила на него взгляд, печальный, исполненный горечи, обозначающий одновременно, что сказанное им ей тяжело слышать и что она не собирается обращать на это внимания.

— Ты обречена стать царицей. Как самая старшая из царевен. Династия должна продолжиться, ты вынуждена будешь выйти замуж за этого Тутанхатона, к которому ты относишься, как к пористому сосуду. Ай намеревался жениться на твоей сестре Макетатон и таким образом взойти на трон. Теперь он вынужден стать вашим регентом, твоим и Тутанхатона, и вы будете действовать согласно его прихотям.

— Ты меня раздражаешь! — воскликнула она. — Маху должен передать Тхуту все, что я ему рассказала. Они не смогут назначить этого убийцу Ая регентом!

Он пожал плечами.

— Ты мне не веришь? — спросила она вызывающе.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у тебя нет никакой власти. Даже то, что ты говоришь, для них неважно. Ты думаешь, что они могут быть откровенными друг с другом. Ничего подобного! Они уничтожили твоего отца, затем твою мать, а потом Сменхкару.

На какое-то мгновение эти признания заставили царевну задуматься.

— Ну так что же? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Чтобы я сбежала с тобой? Это твоя давняя мечта?

Он вновь пожал плечами.

— Мне всего лишь двенадцать лет, у меня нет денег, нет лодки, и ты тоже без денег. Не сейчас. Вот что я хочу тебе посоветовать: не поворачивайся спиной к этому старому шакалу Аю. Мой отец говорил, что он и Хоремхеб — самые могущественные особы в царстве. С ним надо лукавить.

— Ты хочешь, чтобы я договаривалась с этим отравителем? — вскричала она негодуя.

— Он не единственный отравитель, Анкен, доказательством этого является смерть твоей матери и сестры Макет, причем не от его руки. Ты не защищена. Договаривайся с ним до того момента, когда сможешь ему противостоять.

Она не сводила с мальчика взгляда.

— Когда ты сможешь его отравить, — добавил он.

Она задумалась.

— Возможно, ты прав, — наконец согласилась она.

Они больше не рыбачили и не запускали воздушных змеев, отказались от любимых когда-то забав. Они повзрослели. Единственным их удовольствием было остаться в уединенном месте на севере от дворца и, сплетясь обнаженными телами, кататься потраве, познавая прелести преждевременной любви.

Она поднялась и медленно направилась к тому месту, где заканчивался сад, к реке, туда, где за стеблями камыша и папируса скрывались тайны дикой природы, где птицы вили гнезда, водились лесные мыши и молодые крокодилы.

Он взял ее за руку.

— Они не станут долго ждать, — промолвил он. — Поверь мне.

Она повернулась к нему и покачала головой. Это было очевидно. Они вскоре явятся во дворец.

Внезапно сады наполнились возгласами: в сопровождении своих кормилиц неожиданно появились три младшие царевны, освобожденные своими наставницами от занятий.

Когда военачальник Хоремхеб вернулся домой, в Мемфис, слуге-карлику его жены, Менею, достаточно было лишь взглянуть на его лицо, чтобы понять, какая буря разразилась у него внутри.

Раскачиваясь, как бабирусс,[1] он помчался в покои госпожи Мутнехмет, владелицы дома, и стал возмущаться, как обычно, гнусавя.

— Сегодня боги перднули!

Мутнехмет давно привыкла к солдафонским выражениям и крысиному чутью своего карлика, к его выпученным глазам. Он рассматривал каждого, а потом громогласно сообщал секреты, которые, как он думал, смог разгадать. Это создание являло собой настоящий скандал на коротких ножках.

Она повернула к уродцу свой надменный профиль.

— Что ты сказал?

— Что он злой, как шакал. Он не получил регентства, я в этом уверен. Он сейчас в компании своего домашнего лиса.

Она нахмурила брови и направилась в покои своего супруга. Там она нашла его и командира Хнумоса, которого Меней прозвал «домашним лисом». Ей было известно, что этот командир отвечал за армейскую разведку и проводил расследования по поручению своего начальника, который занимался не только делами армии. Вне сомнения, Хнумос был так же разочарован, как и его господин: если бы тот получил регентство, его бы назначили главой охранного ведомства.

Двое мужчин сидели на корточках друг перед другом, склонившись над двойной доской для игры в зенет,[2] расчерченной на тридцать клеточек, держа в руках кружки с пивом. Еще издали Мутнехмет услышала стук шашек, как обычно, сопровождаемый ругательствами. Кружки с пивом были наполовину опустошены. Игроки подняли глаза, и командир, который был хорош собой, поднялся, чтобы сделать комплимент супруге своего начальника.

— Ужин готов. Командир присоединится к нам?

Хнумосу это приглашение польстило. Хоремхеб какое-то время рассматривал оставленную игровую доску, а затем тоже встал.

— Маат щедро одарит тебя своими благодеяниями, — сказал он, обращаясь к жене.

Его тон был довольно холодным. Мутнехмет пристально посмотрела на мужа.

— День был неблагоприятным, — произнесла она.

— Да, — подтвердил он хрипло, опустил голову и последовал за ней в главный зал.

— Мой отец назначен регентом?

— Да, — снова подтвердил он, садясь на корточки перед низким столом, который уже был накрыт.

Карлик ужинал в одиночестве за столом, стоявшим неподалеку, ничего не пропуская из разговора.

Командир был доверенным лицом Хоремхеба, поэтому уже слышал по крайней мере половину повествования; пока подавали огуречный салат со сметаной, лук, приправленный маслом и уксусом, и бобы, тушеные в свином жире, Мутнехмет вопросительно смотрела на мужа. Стол в доме Хоремхеба не славился изысканными блюдами.

— Верховный жрец Нефертеп был против назначения господина Ая, — пояснил Хнумос, — но военачальник Нахтмин посчитал, что твой отец — единственный человек, который обладает достаточным опытом и авторитетом как внутри страны, так и в иностранных державах, и только он может взять на себя регентство.

Прожевав с хрустом ломтики огурца в сметане, Мутнехмет заметила:

— Моему супругу тридцать шесть лет, а отцу — пятьдесят шесть. Он достаточно долго и терпеливо ждал.

— Терпение нужно, когда мечтаешь о хлебе насущном! — прокричал из-за своего стола карлик.

— Сегодня же вечером я надеру тебе задницу! — воскликнул Хоремхеб, притворяясь разгневанным.

— А удовлетворение получаешь, когда вкушаешь тот хлеб, которого не было накануне!

Сделав вид, будто поднимается, дабы выполнить обещанное, Хоремхеб повернулся к Менею, который стал кричать как ошпаренный.

— Мне не понятно, — продолжила Мутнехмет, — почему отец не взял в супруги Бакетатон, сестру Сменхкары? Ведь она царевна! Таким образом он мог занять трон вместо того, чтобы стать регентом.

Хоремхеб бросил вопросительный взгляд на Хнумоса. Его самого привлекал этот план, и он от него пока не отказался.

— Вероятность этого еще существует, — ответил командир. — Совсем недавно Ай нанес визит царевне в ее резиденции в Нижней Земле.

— Ну и что?

— Точно не известно, что он ей говорил, но слуга царевны сообщил одному из моих людей, что ее силы истощены из-за следовавших одна за другой смертей двоих братьев и Нефертити. Она глубоко страдает и не желает становиться царицей. Она уверяет, что груз такой ответственности ее прикончит.

— Еще одна отказавшаяся от власти! — бросил Хоремхеб.

— Во всяком случае, если мой отец не окажется у власти, он будет еще опаснее, — заметила Мутнехмет, отведав бобов в свином жире. — Слишком долго он о ней мечтал.

Хоремхеб бросил на нее задумчивый взгляд.

— Возможно, это так, — сказал он. — Какое-то время торговцам ядами будет явно недоставать клиентов.

На ее лице молниеносно отразилось неодобрение. Такое замечание в присутствии постороннего! Хоремхеб это осознал и, тяжело вздохнув, продолжил:

— Хнумос мне сообщил, что в последнее время в Фивах и Мемфисе часто видел торговцев ядами, которые представлялись поставщиками опиума и благовоний. Один из них направлялся в Царский дворец незадолго до смерти Сменхкары.

Мутнехмет вытаращила глаза: одно упоминание слова «яд» приводило ее в ужас. Не говоря о том, что этому слову сопутствовали несчастья. Даже то, что она сообщила своей племяннице Меритатон о подозрениях относительно роли Сменхкары в отравлении Нефертити, привело к страшной ссоре между Меритатон и ее сестрой Макетатон, в результате чего последнюю сослали в Северный дворец, а затем она якобы отравилась. Она знала, что в последнее время в истории ее семьи яды играли фатальную роль.

— Все еще неизвестно, что случилось с моей племянницей, царицей? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Похоже, она уехала вместе со своим любовником и ребенком.

— Уехала? Куда?

— Никто не знает, кроме, разумеется, твоей племянницы-ведьмы Анкесенпаатон. Маху и Тхуту утверждают, что она отказалась от власти. Подумать только — отказаться от власти!

Казалось, Мутнехмет была чем-то обеспокоена.

— Надеюсь, с ней не случилось ничего плохого, — пробормотала она.

— Если с ней и произошло несчастье, то не по вине твоего отца, — заявил Хоремхеб. — Узнав о ее исчезновении, он пришел в ярость. А ведь, кроме него, у нее не было других врагов.

Мутнехмет отступила; в этот вечер, определенно, откровения лились потоком.

Командир покончил с остатками бобов, а Хоремхеб допил вино. После ужина все пребывали в мрачном настроении.

Мутнехмет думала о своей сестре и умершей племяннице, и о другой племяннице, которая исчезла. Она пообещала себе выпытать все, что знала об этих родственницах еще одна ее племянница, Анкесенпаатон.

Военачальник Хоремхеб размышлял о том, в каком затруднительном положении оказался его победивший соперник.

Командир Хнумос прикидывал, удастся ли военной разведке обезвредить военачальника Нахтмина.

Карлик Меней выкрикнул:

— Лисы охотятся ночью!

Все в удивлении повернулись к нему. Фраза вполне соответствовала их мыслям.

Власть провозглашают днем, но завоевывают ночью.

«Возможно ли ненавидеть свою собственную кровь?» — думала Анкесенпаатон.

Расположившись на террасе Дворца царевен вместе со своим верным Шабакой, Ай, насупившись, рассматривал кормилицу Сати и Пасара, которые стояли позади Анкесенпаатон.

— Что оправдывает присутствие этих людей? — спросил он властно.

Это единственное замечание заставило Анкесенпаатон забыть о намерениях примириться, что советовал сделать Пасар.

— Моя воля, — ответила она сухо.

Ответ озадачил, а затем вызвал раздражение у деда. Во время своего предыдущего визита в Ахетатон он уже имел возможность столкнуться с наглым поведением своей внучки, но теперь он понял, что наглость стала чертой ее характера.

— Нам необходимо обсудить дела большой важности, — заметил он. — Это не должны слышать чужие уши.

Он окинул Сати взглядом с головы до ног, удивившись тому, что в такую жару на ней была свободная черная накидка, скрывавшая руки. Затем его взгляд переместился на Пасара, о существовании которого шпионы уже доложили Аю.

— Эти дела касаются меня, и так же, как ты привел с собой человека, которого я не знаю, я хочу, чтобы с моей стороны присутствовали Сати и Пасар, — заявила она. — Не забывай о том, что ты подписал документ, принятый Царским советом, согласно которому я обладаю абсолютным правом решать все вопросы, касающиеся моего окружения и персонала дворца, и что моя воля преобладает над твоей.

— Ты еще не царица, — заметил он. — Этот документ пока не вступил в силу.

— И ты пока что не регент, — парировала она. — У тебя нет никаких прав ни в этом дворце, нив каком-либо другом. Ни в Ахетатоне, ни в Фивах, ни в Мемфисе.

Это был вызов. Почувствовав, с какой уверенностью говорила внучка, Ай наклонился вперед и впился в нее взглядом. Его темные глаза полыхали огнем. Если он думал, что сможет испугать ее, то глубоко ошибался; она приняла вызов старика с холодностью, которая, как она знала, раздражала его.

Стоявшие позади нее Сати и Пасар не спускали с него глаз.

Он откинулся назад, сжав челюсти.

— Ты уже проявил неучтивость, — сказала царевна, — не выразив ни единым словом сострадания по поводу смерти моей сестры Макетатон и исчезновения моей сестры Меритатон, что было вызвано известными тебе событиями. Если ты намереваешься стать регентом таким способом, то совершаешь серьезную ошибку, дед Ай, поскольку в случае, если ты не изменишь своей позиции, я не буду вступать в брак с Тутанхатоном, и ты не станешь регентом. Тогда тебе надо будет прибегнуть к другим уловкам, дабы заполучить власть, которой ты добиваешься так давно.

Ай был ошеломлен; на протяжении пятидесяти шести лет его жизни никто никогда не разговаривал с ним таким тоном. Хуже того, эта девчонка, не достигшая еще двенадцати лет, намеревалась провалить его далеко идущие планы. И она могла это сделать.

Он считался мастером маневра, и отлично понимал, к чему это приведет. Она знала его очень хорошо, но и он видел ее насквозь.

Для него невыносимым было осознавать, что в этот момент истинная власть царства находилась в руках этого хрупкого, как цветок боярышника, создания. Деньги, связи, преданные люди ничем не могли помочь. Все, что мог сделать Ай, так это убить ее и сочетаться браком с Бакетатон или самой старшей из трех царевен.

О, если бы он мог жениться на Бакетатон, то уже сделал бы это, но этому помешало одно обстоятельство. Что касается Сетепенры, ей исполнилось семь лет, и династический брак был вполне возможен. Но этот союз вызвал бы у большинства только чувство отвращения и насмешки.

К тому же она знала: теперь Ай подозревался в совершении большого количества убийств. Царский совет вполне мог отклонить его кандидатуру, и именно Хоремхебу досталось бы регентство, а возможно, и трон. Он рисковал даже закончить свою жизнь в тюрьме.

И Шабака присутствовал при его унижении!

Снова в голове раздался крик попугая: «Грязный пердун!»

На какое-то мгновение он задумался. И решил выбрать другую тактику.

Заметив сверкание молнии в ее взгляде, он поднял глаза к небу и воскликнул:

— А ты действительно дочь своей матери!

Затем он рассмеялся, и Шабака тоже разразился резким смехом.

Ни у Сати, ни у Пасара не дрогнул ни один мускул на лице. Но Анкесенпаатон неодобрительно поджала губы.

— Тот же характер кобры.

— Это покровительствующее нам животное.

— Ты права — я не выразил тебе соболезнований, что должен был непременно сделать. Но ты же знаешь, какая меня охватила печаль после смерти Макетатон, и в какое смятение меня повергло исчезновение Меритатон.

Шакал вилял хвостом.

— Все эти события подвергли царство опасности, — продолжил он. — Я брат твоей бабушки Тиу, отец твоей матери, царицы Нефертити. Как мог я не осознавать всю опасность данной ситуации?

Она слушала его, нахмурившись.

— Нет, — заключил он, — я не намерен превращать регентство в дуэль с тобой. Я думал, что разговариваю со своей внучкой, и забыл, что говорю с Третьей царской женой.

— Тогда все в порядке, — сказала она безразличным тоном.

Она повернулась к кормилице и велела подать прохладительные напитки. В дверях террасы появились слуги. Один из них принес высокий стол.

— Что же стало с Меритатон? — спросил Ай.

Она подчеркнула взглядом неуместность вопроса.

— Мне это неизвестно.

— Мне все говорили, что вы были привязаны друг к другу. У тебя должно быть какое-то предположение.

Слуги подали напиток из фиников. Анкесенпаатон снова повременила с ответом.

— Явился убийца, — сказала она.

У всех застыли лица.

— Его труп был обнаружен в саду, — пояснила она. — Я думаю, что именно Неферхеру убил его. Не знаю только, что произошло потом. Меритатон взяла своего ребенка и убежала вместе с Неферхеру.

— Убежала? Ночью? — воскликнул Ай.

Она смотрела на него все так же хмуро.

— Мне это неизвестно.

— Тебе это неизвестно? Неужто она с тобой не попрощалась?

— Мне это неизвестно, — повторила она, повернувшись лицом к Аю. — Да, она не попрощалась со мной.

— Тогда откуда ты знаешь, что она убежала?

— Я думаю, что она испугалась, — ответила Анкесенпаатон с такой яростью, что он вздрогнул.

Разумеется, она знала больше, чем говорила. И он не хотел, чтобы она заявила об этом во всеуслышание. Поэтому он решил больше не задавать вопросов, так как ее внезапное молчание говорило о многом.

— Труп лежал в саду, — сказала она.

Этот сад некогда был местом ее игр с одним мальчиком по имени Пасар, который был выходцем из народа, и вот в этом саду произошло нечто ужасное, после чего нашли мертвого человека с обезображенным лицом и ртом, полным яда.

— Я знаю.

Послеполуденный бриз всколыхнул тишину. Пасар отхлебывал напиток из фиников.

— Ты все же собираешься вступить в брак с Тутанхатоном… — возобновил разговор Ай.

Намеревалась ли она действительно стать его женой? И вновь она подумала о том, что если бы могла убежать с Пасаром, как ее сестра с Неферхеру, то не колебалась бы ни одной секунды.

— Да. И ты будешь регентом.

Ай, тот самый господин Ай, который в своей жизни столько получил и столько нанес оскорблений, думал о том, что у него, вне сомнения, не было врага более грозного, чем эта юная девушка, которая только-только вступила во взрослую жизнь.

— Итак, царство будет сохранено, — сказал он. — Амон смилостивился.

«Амон! — подумала она. — Но ты же всю свою жизнь превозносил Атона, пока это было в твоих интересах!»

Он встал, за ним поднялся Шабака, она также встала, довольная тем, что этот высокомерный старик уходит, наконец, отсюда. Он заключил Анкесенпаатон в объятия, а затем протянул ей тяжелый золотой браслет, на котором был выгравирован глаз Хоруса.

— Держи, милая, в знак моей признательности.

В тот момент, когда он уже собирался выйти с террасы, к нему направилась Сати.

— Господин Ай, — заговорила она, — в лице Меритатон я потеряла дочь, и отныне являюсь защитницей этой девочки.

Он слащаво усмехнулся.

— Я была свидетельницей несчастий, случившихся в этой семье.

Он внимательно смотрел на кормилицу, удивленный тем, что издевательским тоном она говорила о серьезных вещах.

— Если что-нибудь случится с Анкесенпаатон, ее враги за это поплатятся.

Ай закричал, и следом за ним вскрикнул Шабака. Из-под своей черной накидки Сати вытащила кобру.

Вот почему она прятала руки!

Кобра метнула свою овальную голову к застывшему от ужаса Аю.

— Эта Кобра, господин Ай, — хранительница короны, тебе это известно. Ия — одна из служанок Кобры.

Служанки Кобры! Ай от изумления открыл рог. Он знал об этом сообществе колдунов и колдуний, которые официально дали обет защищать честь и верность. Для них не важно было, к какому сословию принадлежала жертва, чье преступление нарушало законы морали. Ни начальник охраны, ни охранник, ни знатный торговец — никто никогда не мог уйти от служителей Кобры, и даже один из его продавцов был ими сильно напуган, когда они обнаружили, что он продавал яды.

— Сати! — испуганно прошептала Анкесенпаатон.

— Кобра, господин Ай, повсюду найдет врагов Третьей царской жены, — произнесла кормилица хрипло.

Ай тяжело дышал. Шабака оцепенел.

— Ты мне угрожаешь? — воскликнул Ай.

— Я? Никогда! Разве посмела бы я угрожать господину, такому, как ты? Это Кобра тебе пригрозила, — сказала Сати, — покачав головой рептилии с лицом властителя.

Ни для кого не секрет: только те, кому было подвластно течение жизни, могли безнаказанно манипулировать кобрами; рептилии их почитали, подчинялись им и даже защищали от воров и убийц. Впрочем, Сати обладала не воображаемыми полномочиями; она действительно являлась одной из служительниц Кобры.

— Спи спокойно, если твоя душа чиста, — продолжила она, — но расскажи всем: Анкесенпаатон под защитой Кобры.

Змея посмотрела направо, затем налево. Сати спрятала ее под своей накидкой. Ай в ужасе вытаращил глаза и быстро пошел к двери в сопровождении Шабаки.

Пасар смеялся во весь рот.

Растянувшись на траве, обнаженный Пасар рассматривал пушинку одуванчика, что едва заметно дрожала на его колене, изящно соскользнув по бедру, и, словно усомнившись в том, что следует оставаться на его ноге, неожиданно слетела на блестящие, уже отросшие волосы на лобке Анкесенпаатон, которая лежала подле него, тоже нагая. Явно легкомысленная летающая пушинка на какое-то мгновение замерла и задрожала, прежде чем снова взлететь в воздух и умчаться в сопровождении шмеля.

Эта легчайшая блуждающая звездочка пробудила в нем легкую грусть. «Вот так и я оторвался от своего дома, — пришло ему в голову. — В никуда».

Он повернулся к Анкесенпаатон, затем накрыл ее своим телом и осыпал безумными поцелуями. Она отбивалась, смеясь.

— Два раза подряд, ты — сумасшедший!

— Почему нет? Ты принадлежишь мне.

— Но я также принадлежу себе! — заявила она, с силой отталкивая его. — Если бы я тебя не останавливала, то забеременела бы.

— Ну и что тогда?

— Совсем сошел с ума!

Она оделась и надела сандалии. Он неохотно закрепил свою набедренную повязку и пошел за девушкой обратно к дворцу.

После визита Ая прошло десять дней и девятнадцать — со дня смерти Сменхкары. На протяжении шестнадцати дней бальзамировщики трудились над телом усопшего царя. Во время траура нельзя было заключать браки, то есть в течение семидесяти дней бальзамирования и недели похорон. Это означало, что брак мог быть заключен не раньше, чем через два месяца, где-то в начале сезона Паводка.

Такая задержка могла изменить планы. И у такого человека, как Ай, всегда имелись запасные варианты.

— А если бы он заключил брак с Бакетатон? — процедила сквозь зубы она, когда они пришли в сад.

— Тогда мы были бы свободны! — воскликнул он.

«Интересно, позволили бы мне вступить в брак с Пасаром?» — подумала она.

Они нашли кормилицу, которая их явно ожидала, она была чем-то огорчена.

— Прибыл гонец, — сообщила она.

Это был управитель Бакетатон, он сообщил, что его госпожа умерла.

Чувствуя неизбежность конца, она велела вручить своей племяннице диадему: странные камни были оправлены в золото, и у этих камней беспрерывно менялся цвет.

Анкесенпаатон расплакалась.

— Нашу семью преследует смерть! — вскрикнула она. — И никто не рождается!

Спустя три дня другой гонец прибыл из Фив, чтобы вручить Третьей царской жене послание от Царского совета, согласно которому ее брак с принцем Тутанхатоном должен быть заключен на седьмой день второго месяца сезона Паводка.

План начал исполняться.

Двумя месяцами позже посол Ассирии в Фивах составлял для своего царя, Ашурубали, его шурина, длинное послание, в котором описывалась политическая ситуация, сложившаяся после недавних событий в царстве Двух Земель.

На этот момент Ассирия только что стала независимой. Пользуясь тем, что владыка соседнего государства — бравый император Суппилулиумас Первый — всячески пытался подчинить себе другое сопредельное государство во главе с царем Маттивазой Миттани, сыном известного Тушратты, бывшего союзника фараонов, Ассирия перестала быть зависимой от Суппилулиумаса. Это послужило подтверждением правильности старой поговорки — невозможно быть одновременно в печи и на мельнице.

Посол повиновался настоятельному требованию своего царя, понимая, что тот хочет быть информированным о положении дел в соседних странах, особенно в Мисре,[3] для того чтобы определиться, на кого он может рассчитывать и где чем можно поживиться.

Вместе с посланием посол отправил царю из Мисра несколько традиционных сувениров: позолоченную статуэтку Исис, нагрудное украшение с кусочками стекла и сердолика, браслет с выгравированным глазом Хоруса…

Ай и Тхуту обменялись взглядами: у одного направление взгляда было нисходящим, а у другого восходящим, так как, усевшись на трон, регент оказался на возвышении, а Советник сидел в кресле внизу. Носителям опахал было велено ожидать снаружи.

Ходатайство, которое было подано Аю и Тхуту на рассмотрение, в действительности требовало не только размышления, но должно было держаться в тайне. Оно было весьма неожиданным. И просителем был, ни много ни мало, сам верховный жрец Амона Хумос, сидящий в кресле лицом к тем, кому он соответствовал по своему рангу.

Он просил регента и Советника рассмотреть возможность его отдаления от царя. Именно он несколькими месяцами раньше возмущался тем, что предшественник Тутанхамона Сменхкара проводил много времени в Ахетатоне и редко бывал в столице, а теперь он обратился с ходатайством, прямо противоположным по смыслу.

Следует заметить, что регент и Советник, как ни странно, были готовы согласиться с его мнением.

И не только они: многие высокопоставленные особы двора также поддерживали Хумоса. Не говоря уже о простых людях.

Церемония коронации и особенно царское шествие, состоявшееся на следующий день после возведения Тутанхамона на престол, произвели удручающее впечатление.

— Вы понимаете, — пояснял Хумос, — у меня мало оснований уверять народ, что этот мальчик — живое воплощение бога.

— Он действительно немного слаб, — осторожно высказался Ай, у которого такое положение дел вызывало глухую тревогу.

— Ты хочешь сказать, что он не держится на ногах, — поправил его Хумос.

Тхуту воздержался от того, чтобы напомнить присутствующим о заключении лекаря Сеферхора, более суровом, нежели утверждение верховного жреца. Приближенный к телу царя был вызван вечером после шествия, потому что у молодого царя были невыносимые боли в спине и он слег в постель. Массажи с применением мака и растирания камфорным маслом после теплой ванны способствовали тому, что на следующий день ему стало немного легче.

Но было очевидно, что проблема со здоровьем царя существует.

Благодаря своим знаниям и опыту, Сеферхор считался одним из лучших лекарей царства, его приглашали во многие богатые дома. Поставленный им диагноз оказался неутешительным: у Тутанхамона был слабый позвоночник и врожденный дефект бедра; непривычные мышечные усилия привели к тому, что возникли сильные боли. Кроме того, так как в предыдущие годы молодой царь мало занимался физическими упражнениями, его ноги были плохо развиты, они походили на две жерди, которые больше держались за счет сухожилий и связок, нежели благодаря мышечной массе.

Сеферхор рекомендовал вести такой образ жизни, чтобы можно было постоянно выполнять соответствующие физические упражнения, чередующиеся с отдыхом. Но такого распорядка не мог придерживаться монарх, даже если бы регент взял на себя большую часть его обязанностей.

Кроме того, в своем заключении, которое держалось в тайне, Сеферхор отметил, что, учитывая развитие гениталий царя, нельзя ожидать крепкого потомства. «Половые органы пятилетнего ребенка», — написал он.

— Но он не закончил расти, — заметил Тхуту.

— Тогда, пока он не вырастет, я попрошу вас как можно меньше показывать его публике.

— Это серьезное решение, — заявил Ай. — Оно вызовет столько же критических высказываний, сколько и его пребывание в Фивах.

— Послушайте, — сказал Хумос, — мои писцы слышали во время возведения на престол, и главным образом со стороны иностранных послов, комментарии, которые были откровенно нелестными. Не желаете ли, чтобы я велел им повторить их?

— Нет, — отрезал Ай.

— Если царь не закончил расти, отправьте его в уединенное место до тех пор, пока он не подрастет и не наберет немного в весе.

«Отправьте его! В действительности то, что верховный жрец Амона сказал о живом боге, почти оскорбительно!» — подумал Тхуту.

— Таким образом, ты желаешь, чтобы он обосновался в Ахетатоне? — спросил он.

— Ты меня убедил в том, что там климат лучше, — ответил Хумос ироническим тоном.

— Значит, ты одобряешь его возвращение туда?

— Я готов одобрить что угодно, лишь бы только не подвергаться больше таким испытаниям, которые пришлось выдержать во время возведения его на трон и шествия! — воскликнул сильно раздраженный Хумос. — Как могли вы оба не почувствовать то же, что и я?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — ответил Ай, — все это ни у кого не вызвало одобрения. Но я бы предложил Мемфис.

— Этот город больше, чем Фивы, поэтому еще труднее будет изолировать царя, — не согласился Хумос.

Ай без труда представил, как знать спешит повидать молодого монарха, словно экзотическое животное в зверинце.

— Итак, решено; мы собираемся перевезти царя, как частное лицо, в Ахетатон. Ему знакомы те места, и там он не будет доступен высшему свету.

Верховный жрец встал и попрощался.

Ай и Тхуту снова обменялись взглядами.

Их задача усложнялась.

Регент вспомнил о своих впечатлениях от предыдущих коронаций. Он чувствовал себя нянькой двоих детей, один из которых был явно отстающим учеником.

Советник в это время снова испытал горечь от того, что смерть Сменхкары наступила так быстро и внезапно.

Переезд осуществили тайком. На рассвете Тутанхамон, Анкесенпаатон, Сати и Пасар отправились в порт Фив в сопровождении своих личных слуг и приближенных, а также лекаря Сеферхора. Три младшие царевны остались в Фивах под присмотром своих кормилиц, что вызвало некоторое сожаление у Анкесенпаатон. Ай действительно считал необходимым избежать массового перемещения, чтобы в Фивах снова не создалось впечатление, что царская семья в полном составе перебирается в бывший царский город, — это было в свое время предметом многих разногласий — и не вызывать у жителей Ахетатона ненужного любопытства.

Ай, Тхуту и Уадх Менех ожидали их у пристани. Несколько сундуков составляли весь багаж, и его быстро погрузили на корабль «Слава Амона». К счастью, в Ахетатоне оставалось достаточно имущества, чтобы избегать дорогостоящих переездов, которые были достаточно частыми в первые месяцы правления Сменхкары.

Ай велел доставить корзину с фруктами, украшенную цветами, Тхуту — двенадцать глиняных кувшинов вина.

Путешественники были обеспечены едой и питьем до вечера.

В связи с чрезвычайными обстоятельствами отъезд, очень скромный, был осуществлен скрытно, в духе Тебаин.

Днем один высокий, бородатый, с величественной осанкой мужчина лет пятидесяти явился во дворец и через Уадха Менеха попросил аудиенции у регента. Его звали Сосенбаль, и прибыл он в сопровождении своего сына. Уадх Менех его знал, так как несколькими неделями раньше также передавал Тхуту просьбу об аудиенции от этого человека. Это был сирийский принц, который три года назад укрывался сначала в Ахетатоне, затем в Фивах, когда его земли захватили хетты из-за отсутствия помощи гарнизонам Палестины.

Ай также знал этого посетителя, который обвинял военачальников Анумеса и Нахтмина в том, что те пропустили захватчиков хеттов, лишивших его всего.

Итак, Ай принял Сосенбаля и его сына. После взаимных приветствий посетители сели в кресла, которые им придвинули слуги. Носитель опахала находился возле трона, слева от сидевшего на корточках секретаря. В глубине зала нубиец Шабака был занят сортировкой ведомостей. Два писца то входили, то выходили из зала. Слуги принесли посетителям прохладительные напитки.

— Регент, — начал Сосенбаль, — это мой четвертый визит в царский дворец.

— Но ко мне, принц, ты явился впервые.

— Это правда. Первый раз меня принимал Первый советник Тхуту. Второй раз — царь. Третий раз — снова Тхуту.

— Какова цель твоих визитов, принц?

— Ты не можешь этого не знать, регент, так как военачальник Нахтмин — твой брат. Я потерял свои земли, потому что Миср не откликнулся на мои просьбы о помощи. Трех тысяч воинов было бы достаточно, чтобы отстоять крепость Акшич, которая защищала мои границы. В ваших гарнизонах в районе Синая насчитывалось более десяти тысяч человек. Ко мне не направили ни одного. Благодаря защите Бааля я сумел спасти свою шкуру и жизнь своего сына, который теперь здесь со мной. Я бежал морем в страну, которая обещала мне помощь, согласно договору, подписанному рукой вашего царя Эхнатона.

Ай покачал головой.

— Это обязательство царя.

Сосенбаль повысил голос.

— Получается, что царская власть — это купцы, долги которых погашаются с их смертью? Я прав, регент? — Теперь он говорил еще громче. — Первый советник Эхнатона сейчас твой Первый советник. Это ему я направлял свои требования помочь. Он на них не отреагировал. Я считаю, что с него не снимается ответственность за случившееся.

— Мы не можем объявить войну хеттам, чтобы вернуть тебе твои земли, принц, — сказал Ай, притворившись, что у него нет намерения указать на неуместность речей Сосенбаля.

Право же, сравнить царскую власть с купцами!

— Этого я не прошу. Вы не сдержали данное слово, поэтому я требую компенсации.

— Почему ты не обращаешься к Первому советнику, принц? Я ничего не обещал и не подписывал договор, о котором ты говоришь. Поэтому я ничего не обязан тебе возмещать.

— Я уже обращался к Тхуту, регент! — воскликнул Сосенбаль, выходя из себя. — Он мне ответил, что это не его ошибка, раз царь Эхнатон не направил мне помощь, и что относительно моего требования должен был принимать решение царь Анхкеперура. Меня принимал царь. Он подчеркнул, что не знает причин, почему предыдущий царь, его сводный брат, не послал войска, чтобы защитить Акшич, и что именно к тогдашнему Первому советнику поступило мое обращение. По его мнению, именно Тхуту надлежало решить, предоставлять ли мне возмещение, в крайнем случае, он сам готов был это сделать.

— И что же?

— Тхуту меня уверил, что изучит мой запрос и подаст свое решение царю, — продолжил Сосенбаль горячась. — Затем царь внезапно умер. С тех пор не последовало никакой реакции с вашей стороны! В течение трех лет вы выражали мне свое презрение! Ни одной попытки выразить сочувствие или помочь! Ни малейшей компенсации за потери, понесенные мной и моей семьей, за утрату моих территорий и ценностей! У меня нет больше ничего! Вчера пришли кредиторы, чтобы забрать кое-какое имущество, еще оставшееся у меня! Я доведен до нищеты из-за того, что Миср не сдержал своего слова! Уже не один месяц я бегаю по приемам, и меня вежливо выпроваживают, давая одни и те же уклончивые ответы и отделываясь отговорками! Так не может больше продолжаться, регент! — прогремел Сосенбаль, вставая.

Ай встревожился, как и его секретарь и писец, который вел запись беседы.

— Принц, — заявил регент твердо, — царство не может предоставлять компенсации всем тем, кто не смог защитить свои территории!

— Тогда вы — люди без чести! — вскричал Сосенбаль, продвигаясь к трону.

— Была ли компенсация предусмотрена в договоре?

— Именно такой вопрос поставил Анхкеперура! Это отговорка! Измена!

— Принц, мы не можем продолжать беседу в таком тоне. Вернись на свое место, я прошу тебя.

— Я требую здесь и сейчас, регент, чтобы ты мне предложил компенсацию! Я не намереваюсь соглашаться на другие условия.

Сын Сосенбаля также встал и подошел к отцу.

— Я не могу, принц, дать ход прошению, подаваемому в таком тоне! Разговор закончен.

— Он закончен для тебя, гиена! — закричал Сосенбаль, бросившись на Ая с кинжалом в руке.

Его сын тоже метнулся к регенту.

Секретарь схватил опахало и нанес жестокий удар Сосенбалю, из-за чего тот потерял равновесие. Шабака также поспешил на помощь своему хозяину. Сын сирийца бросился на секретаря. Слишком поздно! Шабака схватил хозяина за руку и потащил его подальше от трона. Услышав крики, на помощь прибежали охранники. Секретарь получил удар кинжалом в плечо от Сосенбаля, после чего сириец побежал вдогонку за Аем. Но в этот момент двери открылись и шестеро охранников ввалились в зал судебных заседаний. И так как Сосенбаль и его сын отбивались с оружием в руках, один из охранников пронзил сирийского принца копьем. Сын с отчаянным криком прыгнул на охранника. Его почти обезглавил другой охранник, попав ему копьем в шею.

Два тела рухнули на залитый кровью пол. Ноги Сосенбаля дернулись, и он застыл. Сын его умер мгновенно. Уадх Менех, прибежавший с охранниками, был мертвенно-бледен. Вскоре появился Тхуту.

— Но это же война! — воскликнул он.

— Вызовите срочно лекаря! — закричал Ай, склонившись над своим секретарем, который истекал кровью.

Одни слуги стали вытаскивать трупы из зала, другие принесли бадьи с водой и половые тряпки, чтобы вымыть пол.

— Вот результат политики Эхнатона! — кричал Ай, дрожащий от ужаса и гнева.

Шабака возвратился с лекарем, который взял с собой набор инструментов для операций. Лекарь подложил под голову секретаря, который растянулся на полу, маленькую подушечку. Рана была глубокой, как сообщил вскоре лекарь, но кинжал пронзил только плечо, поэтому ни один жизненно важный орган не был задет.

— Необходимо предотвратить распространение информации об этом инциденте, — заявил Тхуту. — Иначе все ссыльные из Палестины и Сирии начнут здесь буянить и попытаются совершить то, что не удалось сделать сирийцу.

Но было поздно: более двадцати человек, находившихся во дворце, среди которых были трое знатных особ, также ожидали аудиенции, и они сразу же узнали о нападении двух сирийцев на регента. Разумеется, аудиенция была перенесена на следующий день.

Вечером все Фивы знали об инциденте. Слухи распространялись невероятные: регент был тяжело ранен двумя посетителями и даже в результате этого скончался. Несколько разгоряченных голов дошли до того, что уверяли, будто Тхуту взял на себя регентство. Дворец, действительно, вдруг превратился в крепость, оттуда выходило слишком мало информации, и посему неизвестность будоражила воображение людей.

Хумос узнал об этой новости только вечером; она его встревожила, поскольку он как раз получил другую, подробную и достоверную, информацию о более серьезной проблеме. На следующее утро он переплыл Великую Реку, чтобы прояснить ситуацию. По воле случая он прибыл во дворец в тот самый момент, когда Ай и Тхуту отправлялись в Зал судебных заседаний в сопровождении своего обычного эскорта.

На мгновение оба мужчины повернулись к посетителю, и то удивление, которое отобразилось на лице верховного жреца, как нельзя лучше показало регенту и Первому советнику, какова цель этого визита. Было очевидно, что Хумос поверил слухам.

— Вне сомнения, тебе сообщили, что я умер, — сказал Ай слащавым тоном, усаживаясь на трон.

После он поведал верховному жрецу о случившемся.

Но Хумос оставался все таким же озабоченным.

— Я велю принести жертву, чтобы поблагодарить Амона за то, что он отвел оружие этих сирийцев, — сказал он. — Но, регент, я пришел, чтобы побеседовать с тобой на малоприятную тему.

Он смотрел на Ая и Тхуту, удобно расположившихся на своих местах с таким видом, будто им удалось спастись от бури.

— Вы, вероятно, знаете господина Апихетепа?

— Конечно! — воскликнул Ай. — Это самый богатый человек в Нижней Земле. Он присутствовал по моему приглашению на церемонии коронации.

Хумос сокрушенно покачал головой.

— Он преподнес царю роскошный подарок, — добавил Ай, — тройное ожерелье из электрума, инкрустированное голубыми камнями, равного которому я не видел, особенно если учесть его величину.

— Апихетеп, — продолжил Хумос, — намеревается пойти на штурм Мемфиса и провозгласить себя царем Нижней Земли.

Ай захлопал ресницами. Тхуту вытянул шею.

— Я не знал, что Апихетеп безумен. При наличии войска в несколько десятков человек его попытка не может увенчаться успехом, — заметил регент.

— Несколько десятков человек?! — воскликнул Хумос, поднимая брови. — В распоряжении Апихетепа ополчение из тысячи двухсот человек.

— Что?!

Ай открыл рот от изумления.

— Подожди, прошу тебя, я позову Маху, — попросил Тхуту, сделав знак своему секретарю, чтобы тот пошел за Начальником охраны.

Когда Маху прибыл, Ай сразу же спросил его:

— Ты знал, что Апихетеп располагает войском в тысячу двести человек?

— Я лично спрашивал господина Апихетепа об этом, — ответил Маху, — потому что действительно ходило много слухов об этой его личной армии. Он меня уверил, что содержит ради собственной безопасности личную охрану из девяноста человек. Я подозревал, что у него больше людей. Но чтобы тысяча двести? — недоверчиво произнес он, подняв брови. — Это мне кажется слишком. Откуда такая цифра?

— Наши писцы, что живут в том месте, — пояснил Хумос, — очевидно, лучше информированы, чем ваши соглядатаи. Вчера я принимал двоих из тех, кто закреплен за маленькими храмами Амона в Пашнамоне и Метенисе. Владения Апихетепа охватывают шесть номов.[6] В каждом номе он призвал на службу по двести человек. Эти воины великолепно вооружены и организованы. У них даже шесть колесниц.

— Шесть колесниц! — воскликнул Маху. — Но это невозможно! Откуда он их взял?

— Оттуда, откуда и вы, — спокойно ответил Хумос. — Из Сирии. Они ему были доставлены на корабле, чтобы ваши пограничные посты и таможни об этом ничего не знали. У Апихетепа есть в наличии пехотинцы, легкая конница, тяжелая конница, и все они регулярно обучаются военному делу.

— И номархи нас не проинформировали об этом! — воскликнул Тхуту.

— Неудивительно, — заявил Хумос. — Они продали свои тела и души Апихетепу.

Напряженная тишина воцарилась в зале. Даже писцы осмелились запечатлеть на своих лицах изумление.

— Это еще не все, — продолжил Хумос. — Известно ли вам, сколько ивритов проживает в Нижней Земле?

— Около шести тысяч, — ответил Тхуту.

— Когда проводилась последняя перепись, Советник? — издевательским тоном спросил верховный жрец. — Во времена регентства Сменхкары? С тех пор прошло около восьми лет. Ивритов теперь более двадцати тысяч. С тех пор как наши предки прогнали гиксосов — много лет тому назад, — они размножились.

— Ивриты всегда враждебно воспринимали перепись, — вмешался Маху. — Они утверждают, что их бог этому противится, так как он один имеет право пересчитывать свои создания. Кроме того, мы знаем, что при последней переписи они сообщили только о взрослых.

Хумос нетерпеливо пожал плечами.

— К тому же каждый год неопределенное число ивритов прибывает из Палестины и требует от пограничной охраны пропустить их, чтобы они могли пасти свои стада. Около двух месяцев они живут на одном месте, а потом снова отправляются в пустыню, а затем на другой берег Тростникового моря, простирающегося перед страной Пунт.

Ай внимательно слушал верховного жреца, удивляясь полноте информации, которой он обладал. Сам по себе этот человек стоил целого учреждения!

— Но они не все возвращаются, — возобновил свой рассказ Хумос. — Многие из них, особенно те, кто еще только начинает строить свою жизнь, тайно остаются в Нижней Земле, соблазненные природой зеленой страны и избытком воды. Следует заметить, что господин Апихетеп обещал им выплачивать жалованье наемников, если они присоединятся к его ополчению. Впрочем, «ополчение» — неточное название, так как фактически это — войско. В общей сложности Апихетеп может мобилизовать около двух тысяч пятисот человек. Вот почему он хочет, как сообщили мне писцы, атаковать Мемфис внезапно, на рассвете. Он думает, что с такими силами он сможет захватить город к полудню. Тогда он провозгласит себя царем и полностью отделит от царства Нижнюю Землю.

— Но откуда ты все это знаешь, верховный жрец? — спросил Маху.

— У одного писца брат служит командиром у Апихетепа, у другого — зять. Вино развязывает языки. Первый из писцов полагал вначале, что его брат бредит, но когда второй ему сообщил почти те же самые сведения, они встревожились, и, будучи преданными слугами Амона, решили проинформировать меня.

— Знает ли об этом намерении Апихетепа Нефертеп? — поинтересовался Ай.

— Вряд ли. Он мне об этом не говорил.

— И когда Апихетеп намеревается взять Мемфис?

— Во время Праздника сева, как сказали мне писцы. Но Апихетеп может изменить свои планы и пойти в наступление раньше.

Праздник сева должен был состояться через двадцать три дня. По времени это было и много, и мало одновременно.

Тхуту был задумчив: по всей видимости, Апихетеп вел себя агрессивно из-за того, что царская власть была неустойчивой, монархи сменяли один другого после смерти Эхнатона, к тому же катастрофой стало возведение на престол Тутанхамона. Маленький царь был живым подтверждением вырождения династии и развала царства — так думал Тхуту, не зная, что использует почти те же термины, что и посол царя Ассирии. Но что он мог сделать? Кто мог бы что-то сделать? Все свои надежды он возлагал на правление Сменхкары, но после его смерти надежды рухнули.

И чего теперь ждать? Хватит ли хитрости, целеустремленности и силы воли Ая, чтобы спасти царство?

— Я тебе глубоко признателен, верховный жрец, — заявил Ай.

— Я счастлив, что ты придаешь большое значение союзу со мной, — ответил Хумос. — Между тем, регент, любой труд застуживает вознаграждения, и я полагаю, что наиболее подходящим могли бы стать средства, которые позволят восстановить не только храм в Карнаке, но также и те, что находятся в других номах.

— Ты получишь эти средства, верховный жрец, — подтвердил Ай. — Я сразу же приступлю к переговорам с казначеем Майей, и к концу недели мы проведем собрание Совета. Я только прошу тебя об отсрочке, чтобы мы могли предотвратить опасность, о которой ты нам сообщил.

Хумос кивнул и встал. Ай, Тхуту и Маху также встали, чтобы сопровождать его до двери.

Теперь все усилия надо было бросить на противостояние монархическим планам Апихетепа.

Попытка убийства и угроза восстания определенно взволновали демона Апопа.

«Муж ли он мне или младший брат? Может, даже сын?» — печально размышляла Анкесенпаатон на следующий день после прибытия в Ахетатон.

Знакомый с детства пейзаж пробуждал в Анкесенпаатон только демона грусти. Повсюду ей виделся образ Сменхкары: в розариях, в садах, в беседках и на террасе, где, бывало, они вместе играли в шашки.

У товарища по учебе, которого царь привез с собой, чаще всего было хорошее настроение, и он всегда старался найти себе развлечение. К счастью, лекарь Сеферхор, которому Тхуту с согласия Ая поручил заботиться о царской особе, быстро нашел в Ахетатоне двух необходимых для физических упражнений специалистов. Оба они состояли в прошлом на службе в личной охране Эхнатона, один был лучником, а другой — конником, и оба обладали необходимыми знаниями о теле, что способствовало точному следованию советам Сеферхора.

В зале цокольного этажа царь занимался физическими упражнениями.

Отдыху также придавалось большое значение: по приказу Ая и Тхуту визиты во дворец были запрещены, и если кто-либо расспрашивал о живущих во дворце, Второй управитель, слуги и охрана обязаны были отвечать, что никто не пребывает там постоянно. Представители высшего света, все еще проживавшие в бывшей царской столице, не пытались наносить нескромные визиты по поводу или же в отсутствие такового, дабы еще раз увидеть воплощение живого бога. Только Панезий был в курсе этой тайны, и он уверил жителей города в том, что царские дворцы при случае использовались как место отдыха для внуков и племянников регента. Даже некоторые из тех, кто был занят работой в кухнях и складских помещениях, полагали, что во дворце проживали только незначительные особы.

Сеферхор все свое время посвящал тому, чтобы успешно осуществить поставленную перед ним задачу. Утром, после уроков истории богов и царства, которыми Тутанхамон занимался вместе с его товарищем, царь попадал в руки тех, кто призван был развить его тело.

— Надо укреплять ноги, руки и спину, — предписал лекарь.

Таким образом, мальчик должен был делать упражнения на сгибание и разгибание, поднимать тяжести, выполнять другие упражнения. Но первые занятия были укороченными, так как быстро утомляли ученика. Они больше развивали терпеливость наставников, нежели его мускулатуру, несмотря на то что он охотно шел на эти пытки.

Подумав о том, что плавание могло бы стать более приятным средством развития всего тела подопечного, Сеферхор велел построить для царя большой бассейн — глубиной четыре локтя и двадцать локтей длиной.[7] Лекарь и наставники находились в воде, когда обучали своего ученика координации движений и искусству держать голову над водой для того, чтобы дышать. Но узкая грудь мальчика не позволяла легким выдерживать нагрузки более десяти минут, после чего надо было извлекать запаниковавшего пловца из воды, поскольку тонкая вялая кожа не позволяла телу держаться на поверхности. Он шел ко дну, как мешок зерна.

Конные прогулки, предложенные наставниками как средство для укрепления мышц бедер, не дали никаких убедительных результатов. Молодой всадник боялся, к тому же даже легкая рысь, которую командир конников считал наименее изнурительной, вызывала у него неприятные ощущения в спине. Решено было ехать шагом. Но взбираться на лошадь и слезать с нее — эти действия являли собой предмет наибольшего беспокойства.[8] Когда Тутанхамон наконец усаживался на лошадь, он то и дело норовил соскользнуть с нее на ту или другую сторону. Вместо того чтобы научить его ездить верхом без седла, как наставник надеялся, велено было изготовить по заказу седло, которое удерживало бы его ягодицы.

В то время как лучники царской армии пытались защитить царство от мятежников, царь упражнялся в стрельбе из лука. Ему было не под силу даже натянуть лук размером в три локтя. Потребовалось изготовить лук в два с четвертью локтя из более гибкой древесины, а к нему пришлось изготовить и более легкие стрелы.

В приватной беседе Сеферхор рассказывал Анкесенпаатон о результатах всех этих занятий.

— Понятно, что за несколько дней мы не могли достигнуть желаемого, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Его величество сообщил тебе о своих ощущениях после занятий?

— Царь осознает, что ему потребуется терпение, — ответила она.

На самом деле Тутанхамона периодически охватывало уныние, и она изо всех сил пыталась вернуть ему уверенность в себе. Был риск, что большие надежды приведут к разочарованию.

— Посмотри, — сказал он однажды, указывая на свои голые ноги при выходе из бассейна, — я немного окреп, не так ли?

Действительно, он держался немного тверже на ногах, но трудно было не заметить, что левое плечо было явно ниже правого. Она пыталась исправить перекос, надавив рукой на плечо, но тогда он становился кривоногим. Очевидно, в этом была повинна левая нога, которая была короче правой. Или что-то было не так со всей правой частью тела? Она не могла этого понять. Тогда она спросила об этом у Сеферхора.

— У твоего величества острый глаз, — заметил он. — Действительно, есть врожденный дефект — левая нога более короткая, и тело приспособилось к этому, а я стараюсь исправить перекос.

Все, что она могла, — так это поверить Приближенному к телу царя.

Тем временем она возобновила интимные отношения с Пасаром. Ввиду того что вся территория дворцов усиленно охранялась, влюбленным трудно было пробраться в уединенные места, которые находились на севере от дворцов. Они встречались в одной из комнат, предназначенных для прислуги, пустующих уже долгие годы и занимающих большую часть дворца. Их встречи происходили реже, чем раньше, но стали более страстными. Между тем они практиковали прерванный половой акт, что всегда сильно огорчало Пасара.

— Сейчас, если бы родился ребенок, ты вполне могла бы сказать, что это ребенок царя, — заявил он однажды.

— Ты шутишь? Всем известно, каково его состояние.

Во время уроков плавания Тутанхамон был голым, и его жена, так же как и ее любовник, могли удостовериться в правдивости выводов Сеферхора, в конфиденциальной беседе обратившего внимание регента на этот недостаток.

Тем не менее Пасара сильно раздражала зависимость от сексуальной неспособности другого мужчины, пусть даже это был царь.

— Он никогда не сможет зачать ребенка! — воскликнул он.

— Замолчи, он еще продолжает расти. Увидим. В любом случае, сейчас я не могу вынашивать ребенка, даже думать об этом нельзя. Тогда пришлось бы оставить царя здесь и возвратиться в Фивы под наблюдение Ая.

Чем больше она размышляла, тем больше понимала, какую ответственность взял на себя Ай. Постепенно она осознала, что он прибег к убийству, чтобы иметь возможность защитить царство.

Первый советник обладал правом присутствовать на всех судах царства, но было вполне очевидно, что Тхуту отправился в Мемфис не затем, чтобы рассматривать дело о супружеской измене.

После визита Хумоса в зале судебных заседаний незамедлительно состоялся настоящий военный совет с участием регента Ая, Тхуту и Начальника охраны Маху. Обсуждалась необходимость принятия мер для того, чтобы нейтрализовать господина Апихетепа, прежде чем он начнет операцию по завоеванию Мемфиса. Даже предположив, что в подавлении повстанцев будут задействованы армии Севера и Юга, трое мужчин прекрасно осознавали, что захват Апихетепом города с таким местоположением приведет к многочисленным жертвам и политическим потрясениям огромной силы.

Подобную катастрофу необходимо было предупредить любой ценой.

Вызвали военачальника Нахтмина и поспешили отправить верхом гонца к военачальнику Анумесу, который накануне уехал в восточные пограничные районы, где нападения бедуинов на гарнизоны доставляли много забот. Ему был дан приказ срочно завербовать две тысячи наемников и держать их наготове, чтобы в случае необходимости они могли спуститься к дельте Великой Реки.

По мнению Ая, единственно верная тактика состояла в том, чтобы послать войска в Нижнюю Землю и разместить их в тех шести номах, где Апихетеп сосредоточил свое ополчение, затем начать боевые действия и уничтожить его отряды. Тхуту настаивал на другом варианте. Он считал, что лучше подождать, когда Апихетеп встретится со своими командирами в одном месте, и тогда напасть на них, захватить и доставить в Фивы, где они будут осуждены за государственную измену и убиты.

— Судить такого негодяя — только понапрасну тратить время судей! — пробормотал Ай.

Эта операция требовала предварительного сбора информации о регионе, который в Фивах знали плохо, к тому же в тех местах всегда ощущалось настойчивое стремление отделиться от центральной власти. Например, разузнать, где находится командный пункт Апихетепа, можно было только у местных жителей или используя разведчиков. Сведения Хумоса были ценными, имена писарей, сообщенные им, были тщательно записаны Маху; без сомнения, они могли предоставить больше информации. Но, как утверждал Нахтмин, намного больше можно было узнать, подробнее расспросив первого жреца Пта в Мемфисе, Нефертепа. Действительно, культ Пта охватывал также храмы в Нижней Земле, и вполне вероятно, что их жрецы и писцы могли быть в курсе того, что происходило в тех местах. Впрочем, Тхуту выразил удивление по поводу того, что Нефертеп не послал гонца в Фивы, более того, он уже мог бы прибыть сюда и сам.

Собрать нужные сведения с помощью Нефертепа представлялось для Тхуту весьма ответственным делом. Обычно сбором информации занимался Начальник охраны. Тхуту считал, что он как Первый советник сможет добиться большего от верховного жреца. Он прибыл в Мемфис вместе с Маху и дюжиной тайных соглядатаев, тщательно им отобранных для разведки в тех населенных пунктах, где Апихетеп готовился осуществить свои зловещие замыслы. Там они должны были проникать всюду, не привлекая внимания.

Первый советник прибыл в главный храм Пта в тот момент, когда Нефертеп собирался в суде храма заменить заболевшего судью. Не раскрыв сразу цели своего визита, Тхуту выразил удивление по поводу присутствия верховного жреца в суде храма.

— Моя задача, — пояснил Нефертеп, — состоит в том, чтобы остановить поток жалоб по поводу супружеской измены, которыми завален суд. Всякий обманутый муж видит в этом возможность не только освободиться от своей супруги, чтобы взять другую, но, главным образом, чтобы законно получить от любовника весьма значительную сумму. В наши дни любовников больше не убивают — их разоряют. Так как судьи — мужчины, к тому же жрецы, то есть защитники общественной морали, истец рассчитывает на их солидарность, и действительно, большая часть обманутых мужей выигрывает дело. Я нахожу это опасным, потому что именно судьи устанавливают сумму штрафа, а истцы умеют договариваться с некоторыми из них, а потом делятся с ними средствами, полученными от ухажера. Дошло до того, что пришли в упадок некоторые торговые предприятия в городе лишь потому, что их владельцы согрешили с замужними женщинами.

Несмотря на то что на первом месте у него были другие заботы, Тхуту заинтересовали аргументы Нефертепа.

— Раз уж ты в Мемфисе, Первый советник, пойдем со мной на заседание суда. Ты возглавишь суд. Это займет у тебя только час времени, и затем мы вместе пообедаем.

Вот так Первый советник Тхуту спас неверную жену от позора, а влюбленного торговца от разорения.

При выходе из суда он заявил верховному жрецу:

— Дело, о котором я хочу побеседовать с тобой как можно быстрее, чрезвычайно важное.

— Я в этом не сомневаюсь, если ты сам приехал в Мемфис, дабы увидеть меня. Но у меня также есть что тебе сказать.

Едва они уселись за обеденный стол в доме Нефертепа, как жрец сразу же спросил:

— Встретил ли ты моего посланника?

— Нет. Какого посланника?

— Пять дней назад я направил к тебе писца, чтобы предостеречь от сирийца по имени Сосенбаль.

Тхуту был настолько ошеломлен, что Нефертеп забеспокоился:

— Что происходит?

— Я тебе объясню, когда ты закончишь рассказ. Почему ты хотел предостеречь меня от этого сирийца?

— Потому что его подстрекает один из любимчиков Ая, которого я считаю опасным искателем приключений. Более того, это самый богатый человек в Нижней Земле, Апихетеп…

При этом имени Тхуту, который пил пиво, поперхнулся. Он закашлялся и с трудом восстановил дыхание.

— В конце концов, что происходит, Советник? — воскликнул верховный жрец.

Восстановив, наконец, дыхание, Тхуту произнес:

— Три дня тому назад этот Сосенбаль и его сын совершили попытку убить Ая в зале судебных заседаний дворца.

— Как?! — вскрикнул Нефертеп.

Теперь наступила его очередь изумляться, ему не удалось сохранить спокойствие. Он подался всем телом вперед, и его выпуклые глаза готовы были выскочить из орбит.

— Регенту удалось ускользнуть в последний момент. Стражники убили сирийца и его сына. Секретарь регента был ранен в плечо.

Нефертеп лишился дара речи. Достаточно долго он пребывал в задумчивости. И тогда Тхуту подробно рассказал ему о том, что произошло.

— Дело оказывается намного серьезнее, нежели я думал, — произнес наконец Нефертеп. — Получается, что Апихетеп подослал Сосенбаля, чтобы освободить путь себе.

Тхуту уже понял, что эти события взаимосвязаны.

— Освободить путь?

— Убить Ая, чтобы создать беспорядок в стране и захватить трон.

— Что ты знаешь об Апихетепе? Цель моего визита состоит в том, чтобы узнать о нем как можно больше.

— В своем послании я просил тебя направить ко мне Маху, ибо мне стало известно от моих писцов о подозрительных действиях Апихетепа.

— Маху в Мемфисе.

— Почему он не с тобой?

— Он сейчас в управе, занят организацией противодействия планам Апихетепа.

— Значит, вы в курсе?

— Благодаря Хумосу, а ему сообщили об этом писцы храма в Дельте.

— Думаете ли вы теперь опираться на духовенство? — иронически бросил Нефертеп.

Тхуту довольствовался тем, что улыбнулся и спросил:

— Но куда же тогда делся твой писарь?

— Это меня тоже интересует, — озабоченно сказал Нефертеп, — теперь я склонен думать, что он выполнял приказы Апихетепа. Очевидно, он понял, что послание могло помешать выполнению планов его нового хозяина. Он был подослан в мой храм.

Оба ели без аппетита. Тхуту машинально пережевывал нарезанное кусочками мясо ягненка и отхлебывал из кубка пиво. Нефертеп задумчиво грыз лук. Неожиданно он прекратил жевать.

— Верховный жрец, ты знаешь, где обосновался Апихетеп?

— Нет. Я знаю, что его дом находится в Саисе, и думаю, что он его использует в качестве командного пункта. Но вполне возможно, что он собирает единомышленников в другом месте. Во всяком случае, необходимо как можно быстрее послать людей в те храмы, которые я тебе укажу. Пусть эти люди выдадут себя за родственников моих писцов и поживут с ними несколько дней. Возможно, писцы узнали об этом больше уже после того, как приходили ко мне. Как только им станет известно, где Апихетеп встречается со своими командирами, их можно будет арестовать.

Верховный жрец составил точно такой же план сражения, как Тхуту и Маху. Это показалось странным; Первый советник пристально посмотрел на Нефертепа.

— Все это серьезно, очень серьезно, — пробормотал верховный жрец.

Обед уже чересчур затянулся, и Тхуту поднялся, чтобы позвать своего секретаря и отправить его в управу с тем, чтобы известить Маху. Затем он снова сел.

— Ай, — сказал Нефертеп, — не смог остановить развал страны. После смерти Эхнатона надо было посадить на трон сильного человека. Вместо этого, как мы видим, безжалостно столкнулись личные амбиции в борьбе за трон, который с каждым днем теряет свое влияние. И Ай принимал участие в этих бесконечных интригах и намеревался продолжать игру.

Он опустошил свой кубок с пивом и сам налил себе еще.

— Кто же тот сильный человек, которого ты хотел бы видеть на троне? — спросил Тхуту.

— Не знаю… Возможно, им мог быть Хоремхеб. Нужен человек военный, не участвовавший в дворцовых интригах, ведь в них все, включая Ая, запутались, как дети, играющие с куклами, которых дергают за бечевки.

Тхуту грыз хлебец с кунжутом, запивая пивом. Он так почти ничего и не съел.

— Ай вел себя как человек старой закалки, — продолжил Нефертеп. — К тому же он был почитателем Атона, жертвой колдовства этого разрушителя устоев Эхнатона, охватившего все его окружение. Сначала Ай пытался править, используя свою дочь, не замечая, что та была не способна осуществить самую незначительную реформу. Эта тщеславная и властная женщина стремилась сохранить то зыбкое положение в стране, которое сложилось после правления ее мужа. Когда мы с Хумосом попросили Нефертити об аудиенции, чтобы поговорить о восстановлении культов, она отказалась нас принять. Затем Ай был занят организацией заговоров против Сменхкары. И в конечном счете он нам навязал этого отставшего в развитии мальчика, из которого он хочет сделать марионетку! Как и его зятя Эхнатона, Ая не волнует, что происходит со страной. А мы… Мы потеряли три года. И теперь Двум Землям угрожает этот заговор. Возможно, было бы не так уж плохо, если бы Апихетеп захватил трон.

Тхуту, до тех пор казавшийся подавленным, вздрогнул.

— Как ты можешь такое говорить, верховный жрец?

— Если он достаточно отважен, чтобы планировать захват трона, тогда он, возможно, сумеет осуществить и необходимые реформы.

Первый советник наконец понял, почему таким беспокойством были охвачены умы людей: если сам верховный жрец Пта благоволит заговорщикам!..

— Самой ужасной была коронация Тутанхамона, — продолжил Нефертеп. — Показать стране мальчика, который не в силах держаться на ногах, — это уж слишком!

— Ты, кажется, недоволен Аем, — заметил Тхуту. — Почему ты тогда сотрудничаешь с нами?

Нефертеп посмотрел Тхуту в глаза, это был взгляд проницательного и хладнокровного человека.

— Я боюсь, что Апихетеп откажется от своих намерений, и тогда беспорядок в стране усугубится! Поэтому я предпочитаю сохранить порядок тем, что мешаю его нарушить.

Такое объяснение неприятно поразило его собеседника.

Ночью, за четырнадцать дней до Праздника сева, один из тайных соглядатаев, которому Маху поручил следить за домом Апихетепа, расположенным в северной части Саисы, услышал, как залаяли собаки. К их лаю добавилось гоготанье гусей.

Состарившись на военной службе, этот соглядатай, командир по званию, мастерски мог перевоплощаться из одного образа в другой. При необходимости он вполне мог сойти за писца при храме, продавца дынь и огурцов или военного в отставке. Теперь он выдавал себя за освобожденного раба, который за несколько золотых колец желал вместе с сыном, роль которого играл молодой охранник, купить землю под огород и обосноваться в этих местах. Они снимали комнату у второго жреца храма Пта в Саисе, в поселке Белых Ибисов, что находился на расстоянии меньше одного хетта[9] от дома Апихетепа.

Сведения, полученные от писарей, подтверждались: именно там собирались заговорщики. Задача соглядатая состояла в том, чтобы узнать дату ближайшего собрания и сообщить о намерениях преступников.

В течение дня оба охранника помногу гуляли, притворялись, будто испытывают слабость к питию и отпускали скабрезные шуточки. На самом деле они изучали прилегающую к дому местность и все, что происходило вокруг него. Ночью они спали по очереди, чтобы ни на одно мгновение не упускать здание из виду.

Как только кто-либо из них замечал признаки необычной активности в жилище, его компаньон отправлялся в форпост, который находился в расположении одного из лагерей Нахтмина, в трех хетах в восточном направлении.

Этот соглядатай по имени Нефербека, что означает «Красивое утро», знал, что животные, в отличие от людей, не будут беспокоиться по пустякам. Дело шло к полуночи, когда это произошло. Что могло заставить лаять собак и гоготать гусей в такой час? Ветер принес запахи и звуки. Нефербека смочил палец слюной и поднял его повыше: ветер дул с северо-запада. Находясь в южной части города, он посмотрел в западном направлении, так как не мог видеть дороги, подходившей к дому с севера. Ночь была безлунная, и ничего не было видно. Он двинулся к виноградникам, которые простирались вдоль канала, в сотне шагов от дома, где он снимал комнату. Оставаясь невидимым, он также не мог увидеть больше.

Он крался в течение приблизительно двадцати минут, напрягая зрение.

Приблизившись к дому, он отчетливо разглядел там свет. Много света. В полночь? Собаки и гуси продолжали шуметь. Нефербека подошел еще ближе.

Наконец он различил за виноградниками движущиеся тени. Очертания людей. Он притаился и стал наблюдать. Они направлялись к дому. Попытался их сосчитать: судя по всему, их было около тридцати человек. Разве может столько людей прийти ночью в дом? Даже трактиры в Фивах не знали подобного наплыва людей. Он покачал головой и вернулся к своему жилищу.

Кто-то сумел заставить замолчать собак, но не гусей. Священное животное Амона не поддалось уговорам.

Он решил разбудить своего товарища.

— Тридцать человек только что подошли к дому с запада. В доме много света. Мчись туда, куда следует. Я буду тебя ждать.

Второй охранник сразу же поднялся, поправил набедренную повязку, надел сандалии, извлек из своей сумки несколько стеблей ката и отправился в путь.

Нефербека также вытащил из своей сумки стебель ката, который всегда использовался для бодрости, если надо было вести наблюдения, оторвал от него три листочка, положил их в рот и разжевал, затем сел на корточки. Он почувствовал терпкий вкус ката, и не сомневался, что теперь он будет оставаться настороже.

Он очень надеялся, что военачальник Нахтмин добьется успеха. Иначе будет бардак. Словом, еще более страшный беспорядок. Это насколько же должна ослабеть власть, чтобы у землевладельца внезапно появилось намерение захватить трон?

— Как тебе пришла идея проследить за нами во время атаки? — спросил Маху.

«Мудрость Хоруса», корабль Первого советника, спокойно поднимался по Великой Реке под огромным желтым парусом, раздувающимся над белым корпусом.

Двое мужчин пили пиво, глядя на ибисов, которые тоже на них смотрели, насмешливо и разумно. Сидя лицом к корме корабля, Маху не сводил глаз с обеих шедших следом лодок, в каждой из которых было приблизительно по двадцать пленников, находившихся под охраной такого же количества вооруженных стражников.

Гхуту не считал необходимым сообщать Маху обо всех причинах, заставивших его наблюдать за атакой и ради этого мучиться в душной комнате в доме одного мещанина Саисы, от которого потребовали держать язык за зубами. Будучи хорошим сыщиком и не доверяя даже военным, Маху внедрил в окружение Нахтмина своего разведчика, велев тому предупреждать его незамедлительно о любых подозрительных действиях военных, в любой час дня и ночи. Как только явился разведчик, Маху разбудил Тхуту, так как, в свою очередь, получил от него такой же приказ. Двое мужчин верхом на лошадях помчались к дому Апихетепа. Тридцать охранников устремились следом за ними, отставая на несколько минут.

Они прибыли вскоре после того, как солдаты Нахтмина вломились в дом. И как раз вовремя, чтобы спасти жизнь заговорщикам.

И чтобы узнать тайну этого заговора, а также его связь с попыткой убийства Ая.

— Возможно, Маху, мне самому неведомы все причины, по которым я выбрал эту стратегию, — пояснил Тхуту. — Но, разумеется, я был заинтригован связью между действиями Апихетепа и попыткой Сосенбаля совершить убийство, о которой мне сообщил Нефертеп. Я вспомнил о том, что Апихетеп хорошо знал Ая, — ведь именно регент пригласил его на праздник коронации. Если верить словам Нефертепа, он был даже любимцем Ая. Мне показалось, что Апихетеп мог прояснить ситуацию.

— Но что он мог сообщить? Почему Нахтмин так старался заставить Апихетепа замолчать? Почему Ай дал ему такой приказ?

Тхуту окинул начальника охраны долгим ироничным взглядом.

— Ты — умный человек, Маху. Почему задаешь мне вопросы, на которые ты, кажется, знаешь ответ?

У Маху вырвался короткий смешок.

— Потому что разоблачения Апихетепа могли скомпрометировать Ая, не правда ли?

Тхуту вздохнул.

— Первый советник, — продолжил Маху, — я прошу твоей помощи при допросе Апихетепа и его командиров. Ведь ты возглавишь чрезвычайный суд, не так ли?

Тхуту покачал головой.

— Может ли Ай помешать ведению этого процесса?

— Это то, что нам предстоит узнать, — ответил Тхуту.

— Может ли он возглавить суд?

— Нет, если только Царский совет не изменит своего решения.

— У меня голова идет кругом, ведь я приказал арестовать Нахтмина, — сказал Начальник охраны.

Тхуту улыбнулся.

— Маху, пока мы у власти, головы у нас безостановочно будут идти кругом.

Маху подумал, что однажды ему уже довелось обманывать Ая, когда тот пытался любой ценой узнать, кто был любовником царицы Меритатон. И вот он обманывает его во второй раз. И снова с благословения Амона!

Ох, уж этот старый шакал!

В коконе сна стали появляться просветы, которые быстро разрастались, и затем буквально в одно мгновение он был разрушен.

Анкесенпаатон проснулась и села в постели. Ей это не приснилось. Поблизости слышались голоса. Она узнала голос Сати. С бьющимся сердцем Анкесенпаатон поднялась.

Лежавший подле нее Пасар тут же проснулся.

— Что это?

Она повернулась к нему и приложила палец к губам.

— Во дворце люди, — прошептала она.

Осторожно открыв дверь, она выглянула в коридор, который через определенные промежутки освещался масляными светильниками. Голоса явно доносились со стороны покоев Тутанхамона. Там же находилась и Сати. Пасар хотел было пойти вместе с ней.

— Нет, останься, — тихо сказала она. — Никогда не знаешь…

Босая, с сильно бьющимся сердцем, она двинулась вперед.

Голоса звучали гневно. Она едва сдержалась, чтобы не закричать. На полу, в луже крови, лежало тело стражника. Он не шевелился. Чуть дальше она разглядела еще одно тело. Выходит, убили стражников. Ее охватила дрожь. Она дошла до покоев Тутанхамона. Дверь была открыта, но комната оказалась пустой. Голоса доносились из комнаты Сати, дверь в которую также была открыта. От увиденного у нее застыла кровь. Восемь мужчин с кинжалами в руках замерли у двери, Сати и Тутанхамон, мертвенно-бледные, стояли у окна.

— Отдай нам царя! — требовал один из этих восьми.

— Нет! — отвечала Сати.

— У нас нет приказа убить тебя, но мы это сделаем, раз уж на то пошло, — сказал тот же человек, продвигаясь к Сати.

Она повернулась, быстро сняла крышку с большой, стоявшей возле окна корзины и испустила крик, напоминавший рычание.

— Взять!

Выступивший вперед мужчина испустил вопль и замер.

Из корзины появились головы двух кобр. Мгновенно их капюшоны раздулись от ярости. Рептилии вывалились из корзины, быстро поползли к двери и подняли головы, остановившись перед незнакомцами. Они были более чем в две руки длиной и в обхвате более толщины руки.

— Что это такое? — закричал другой.

Еще двое попятились к двери и увидели Анкесенпаатон.

— Вот она, царица! Хватай ее! — закричали они.

— Подождите…

В это мгновение кобра прыгнула на одного из них и яростно впилась в его тело. Тот взвыл и попытался оторвать рептилию от своей руки, но она извивалась, как хлыст. Через несколько секунд мужчина упал, рептилия оставила свою добычу и направилась к другому нападавшему, который бросился прочь из комнаты, в ужасе отталкивая двоих, державших Анкесенпаатон.

Она краем глаза заметила движение неподалеку и, присмотревшись, увидела лекаря Сеферхора, который, прижавшись в тени к стене, прижал ко рту кинжал в знак молчания. Один против восьми он ничего не мог бы сделать и лишь понапрасну рисковал бы своей жизнью. И все же он выжидал подходящего момента, чтобы начать действовать. Возле него, тоже прижавшись к стене, замер соученик Тутанхамона.

Вторая кобра прыгнула на того, кто, кажется, возглавлял нападающих. Она добралась до его лица, нанося одновременно жестокие удары по телу.

— Нет! — взвыл мужчина, падая на пол, стараясь оторвать рептилию от своей щеки и вырывая вместе с ней чуть ли не половину лица.

Он выронил кинжал. Сати наклонилась и резким взмахом руки указала на четверых оставшихся мужчин.

В этот момент из корзины появились головы трех маленьких кобр.

— Взять! — раздался рык Сати.

Взрослая кобра, та, что убила первого мужчину, впилась еще одному в лодыжку. Малыши извивались по полу, уже раздув капюшоны и выискивая жертв.

Вскоре воздух уже сотрясался от завываний. Мужчина, которого еще не укусила змея, быстро развернулся и кинулся в дверь. Сати всадила ему в спину кинжал. Он свалился на других, попытался ползти, но вскоре рухнул на пол.

В комнате остались только двое из нападавших, глаза у них готовы были выскочить из орбит. Один из них, обезумев от ужаса, бросился на Сати. Тутанхамон, стоявший около кормилицы, схватил кинжал. Он ткнул им перед собой и попал мужчине в живот. Тот посмотрел на царя недоверчиво, открыл рот и подхватил руками свои внутренности, которые стали вываливаться из раны.

Еще одного из нападавших укусила за икру одна из маленьких кобр. Его лицо исказилось от ужаса. Взмахнув руками, он завыл и упал, пытаясь оторвать рептилию от своей икры ножом.

В этот момент те, что схватили Анкесенпаатон, отпустили ее. С дикой силой Сеферхор нанес удар одному из них. Другой бросился бежать. Он споткнулся, зацепившись за плиту пола, потерял сандалии и продолжил свой бег уже босым.

Пять кобр медленно ползли по полу, залитому кровью и заваленному телами. Некоторые раненые вздрагивали и хрипели. Капюшоны кобр медленно сдувались. Сати поставила корзину на пол и стала заговаривать змей, размахивая перед ними золотой погремушкой.

Почти обезумевшая Анкесенпаатон искала взглядом Пасара. Наконец она позвала его.

Его голос донесся из сада. Но вместе с ним там раздавались и другие сердитые голоса, удары металла об металл, ругательства, горестные вскрики. Она перешагнула через тела на полу, через кобр и выбежала на террасу.

В саду происходила ужасная драка. Гарнизон, поднятый по тревоге Пасаром, уже завершал рукопашный бой с другими нападающими. Но сколько же их было? В свете факелов она увидела стражников, разящих врагов, освобождающих себе дорогу ударами мечей. Ее стошнило, и она возвратилась в комнату.

Появился Пасар. Она бросилась в его объятия и зарыдала, сотрясаясь всем телом от пережитого ужаса. Тутанхамон тоже дрожал. Сати и соученик царя обняли его и пытались успокоить, затем Сати отвела его в ванную, а оттуда направилась с ним в его покои, подальше от умирающих.

Пасар тоже увел Анкесенпаатон в большой зал.

Медленно ступая, Сати снова вошла в комнату. Она погладила каждую кобру и посадила змей по очереди обратно в корзину. Затем накрыла корзину крышкой и пошла к Тутанхамону.

Крики в саду постепенно смолкали. Вскоре Начальник охраны спустился туда и осмотрел сад и его окрестности.

— Но кто убил всех этих людей? — вернувшись во дворец, спросил он, глядя ошеломленно на шесть трупов, валявшихся в комнате кормилицы.

— Царь убил одного, я убила другого, и Уаджиит расправилась с остальными, — ответила Сати.

Уаджиит — богиня-кобра. Командир посмотрел на Сати как на сумасшедшую.

— В садах их было около тридцати! — воскликнул командир. — Мы их уничтожили. Другие убежали. Они убили четырех стражников, охранявших покои царя. Чего они хотели?

— Похитить царя или убить его, — ответила она, совершенно обессиленная.

— Но кто были эти убийцы? — спросил Пасар.

Командир покачал головой.

— Не знаю. Действительно не знаю. Но, к счастью, ты вызвал нас.

По распоряжению Сеферхора командир вышел на террасу и позвал своих людей, чтобы они вынесли трупы. Слуг, разбуженных грохотом битвы, заставили подогреть молоко. После, когда уже забрезжил рассвет, они явились, чтобы вымыть комнату, в которой произошло массовое убийство.

Тутанхамона уже уложили в постель. Анкесенпаатон с Пасаром пришли его навестить — у царя был жар. Сидя в его изголовье, Сеферхор казался озабоченным и рылся в своем сундучке с флаконами. Мальчик произносил бессвязные слова.

Анкесенпаатон, Пасар, Рехмера, соученик Тутанхамона, и Сати перешли в зал, что находился на нижнем этаже. Анкесенпаатон села на край большого фонтана, где вскоре должны были распуститься лотосы. Эти цветы, как ей когда-то говорили, закрывались во время шествия Анубиса.

Все четверо пили теплое молоко, наблюдая за тем, как разгорается день. Стояла полная тишина.

Вскоре из покоев царя вышел Сеферхор и обратился к царице:

— Шок от стольких убийств и от того, что он сам убил человека, вызвал у него повышение температуры. Я дал ему снотворное, чтобы он успокоился. Он что-то бормочет о дочери Амона, но я не смог этого понять, и вполне возможно, что он не вспомнит более об этих событиях.

— Тем лучше, — сказала Анкесенпаатон.

Когда занялся день, Сати наполнила чашку молоком и отнесла ее в свою комнату, где уже было чисто.

Не было необходимости что-то говорить: все знали, что она понесла молоко кобрам.

Низшим богам.

Между тем беспокойство Ая и Тхуту лишь усиливалось, и совершенно очевидно, что то же самое испытывали все остальные — их соратники и подчиненные.

На следующий день после бурной встречи с Аем Тхуту принимал у себя верховного жреца Хумоса, которому кто-то из его людей сообщил о возвращении Первого советника, и он пришел узнать новости об исходе военной операции против Апихетепа. Встреча была конфиденциальной, поэтому на ней не присутствовали ни секретари, ни писцы. Велено было ни под каким предлогом не беспокоить Советника.

Тхуту как раз рассказывал Хумосу о том, что ему поведал Нефертеп, когда негромко постучали в дверь. Первый советник бросил в сторону двери раздраженный взгляд и продолжил свое повествование:

— Нефертеп сообщил мне очень важную деталь, которая указывает на связь между Сосенбалем и Апихетепом…

Стук в дверь стал более настойчивым. Хумос казался раздосадованным, и, резко встав, Тхуту направился к двери. Открыв ее, он увидел своего секретаря, у которого был растерянный вид.

— Я же велел меня не беспокоить!

— Твое превосходительство…

И секретарь наклонился, чтобы прошептать что-то Тхуту на ухо. Казалось, что Советника чрезвычайно заинтересовало это сообщение.

— Впусти его сейчас же!

Почти сразу в комнату вошел юноша, еще не успевший стряхнуть с себя дорожную пыль. Посматривая то направо, то налево, этот почти еще мальчик, явно из крестьян, совсем растерялся, не зная, который из двоих вельмож был Первым советником.

— Вот — Советник, — подсказал ему секретарь. — Говори.

— Господин главнокомандующий, — произнес юноша, который, очевидно, не знал другой формы выражения почтительности, — я служу в коннице гарнизона царского дворца в Ахетатоне. Накануне вечером мой командир отправил меня к тебе предупредить о том, что вчера вооруженная банда пыталась убить царя.

Если всадник на лошади добрался сюда так быстро, значит, он мчался во весь опор. Тхуту и Хумос от неожиданности оцепенели.

— Случилось ли что с царем? — воскликнул Тхуту.

— Нет, мой господин. О том, что во дворце несколько человек захватили в заложники царя, царицу и кормилицу, нас предупредил писец. Когда командующий Хенекту отдал приказ об атаке, мы обнаружили в садах еще тридцать человек. Мы всех уничтожили, за исключением двоих, взятых в плен.

Тхуту не знал, что сказать.

— Вот оно что… — задумчиво произнес он и обратился к секретарю: — Пусть этот человек отдохнет и восстановит силы, и дай ему вознаграждение, а затем отправь его обратно в Ахетатон. После предупреди об этом регента.

— В письменной форме, твое превосходительство?

— Нет, устно. Затем пошли писца, чтобы тот вызвал Маху ко мне в кабинет.

Оставшись вдвоем, Тхуту и Хумос какое-то время сохраняли молчание.

— Царство действительно в опасности, — произнес верховный жрец. — События, происшедшие накануне, со всей очевидностью это подтверждают.

— Того же мнения придерживается Нефертеп, — сказал Тхуту. — Вот почему мне нужна твоя помощь.

— Но не ты устанавливаешь правила игры.

— Со вчерашнего дня регент уже не всемогущ. Я заручился поддержкой Хоремхеба.

— А Нахтмин?

Мгновение Тхуту колебался, прежде чем ответить.

— Он находится под арестом в главной казарме.

— Под арестом? Нахтмин? Брат Ая? — переспросил Хумос недоверчиво.

— Я собираюсь освободить его из-под ареста и отослать сюда. Нахтмин больше не является главной фигурой в игре. Сомневаюсь, что он смог бы ею снова стать.

— Если ты хочешь заручиться поддержкой духовенства, необходимо совершить нечто такое, что для народа означало бы полное восстановление древних культов. Того, что вы с Аем сделали в этом отношении, недостаточно.

Тхуту одобрительно закивал. Снова раздался стук в дверь.

— Но что же такое происходит? Скоро мне сообщат, что сам бог Амон спустился в Фивы! — воскликнул Тхуту, лишаясь терпения.

Он пошел открывать дверь и оказался лицом к лицу с военачальником Хоремхебом и посыльным. Тогда он шире открыл дверь, и командующий вошел. Посмотрел пристально на Хумоса и выразил ему знаки уважения, согласно протоколу.

— Я пришел попрощаться с тобой, — сказал он Тхуту, — потому как не могу долго оставаться в Фивах.

— Военачальник, в тот момент, когда я сообщал первому жрецу о результатах проведенной операции, из гарнизона Ахетатона прибыл отправленный в срочном порядке гонец, дабы известить меня о том, что позавчера ночью вооруженная банда совершила попытку захватить или убить царя и царицу.

Хоремхеб казался удрученным. Затем он поднял глаза на Тхуту.

— Как ты собираешься сохранить царство, которое рушится с каждым днем?

— Я рассчитываю на твою помощь. С такой же просьбой я обращаюсь к верховному жрецу.

— И тебе нужна поддержка армии. Прежде чем уехать, я пришел к тебе, чтобы заверить в поддержке армии и просить незамедлительно освободить Нахтмина.

Просьба казалась парадоксальной: ради сохранения сплоченности армии Хоремхеб просил о помиловании своего злейшего врага.

— Я прошу тебя сделать это сразу же, чтобы я сам мог освободить Нахтмина.

Тхуту задумался. В конце концов, это было не такое уж плохое решение. Проявив снисхождение, Хоремхеб тем самым привлек бы на свою сторону врага. Советник вышел, чтобы позвать писца, затем продиктовал ему приказ об освобождении Нахтмина и еще один приказ о направлении его в пограничный гарнизон, и, наконец, о назначении военачальника Анумеса командующим гарнизоном Фив вместо Нахтмина. На всех трех документах стояла печать Первого советника.

Пришел Маху. Тхуту коротко проинформировал его о попытке убийства Тутанхамона и велел сопровождать Хоремхеба в главную казарму. Первый документ Маху должен был вручить коменданту казармы, а второй приказ Нахтмину вручит Хоремхеб. Третий будет отправлен Анумесу помощниками Советника. Затем Маху должен отправиться в Ахетатон расследовать преступление.

Хоремхеб попрощался и ушел в сопровождении Маху. Изнеможенный Тхуту вновь сел на свое место и оказался лицом к лицу с верховным жрецом.

— Надо вскрыть нарыв, — сказал Хумос. — Ты прав. Процесс следует вести при закрытых дверях. Наконец-то! — добавил Хумос с едва заметной улыбкой.

То есть в присутствии верховных жрецов.

Близился полдень. Хумос простился с Первым советником. В тот момент, когда он уже собирался выйти из кабинета Тхуту, прибыл секретарь Советника и проинформировал своего хозяина о том, что регент Ай слег в постель и в течение дня так и не появился.

Хумос и Тхуту воздержались от улыбок. Оказаться вдруг взнузданным — это суровое испытание для того, кто, как считалось, обладал безграничным могуществом.

Потрясенный такими событиями, Тхуту наконец остался один.

Именно тогда произошел любопытный, казалось бы, почти ничего не значащий инцидент.

На балюстраду, окаймлявшую террасу кабинета, сел ястреб. Он повертел головой в разные стороны, а затем с видом вершителя судеб уставился на Советника. Обычно эти хищники пугливы, но этого, казалось, нисколько не тревожил находящийся рядом человек. Тхуту улыбнулся.

Бог Хорус явился засвидетельствовать свое покровительство. Стало быть, он доброжелательно настроен по отношению к Советнику.

Во второй половине второго дня слушали зачинщика всех этих беспорядков, Апихетепа.

Тюрьма его не сломила. Мужчина в возрасте приблизительно сорока лет, хорошо сложенный, подтянутый, с обнаженным торсом, босой, на теле которого была только набедренная повязка, предстал наконец перед судьями. У него были ровные и плотные бороды, а парик, очевидно, исчез во время неожиданного нападения, так же как и драгоценности, которые были на нем во время ареста. Люди Нахтмина не отказали себе в удовольствии разграбить дом, который они осаждали. Апихетеп поднял голову. У него было скуластое лицо с широким крупным носом и тонкими губами. Он посмотрел вокруг.

— Привет всем в этом зале, всем тем, кто, в сущности, свободен от лжи, кто живет по законам справедливости! — крикнул он несколько театрально.

Это было начало старинной молитвы мертвых.

— Вот пришел к вам без грехов, без правонарушений, без низости…

— Достаточно! — прервал его Тхуту. — Ты еще не умер, и твоя молитва оскорбляет богов!

Апихетеп улыбнулся.

— Стало быть, процесс проходит при закрытых дверях, — ухмыльнулся он. — Опасаетесь, что правда станет известна всем.

Согласно обычаю, в царстве обвиняемый защищался сам, но ему позволено было только отвечать на вопросы. Уже с первых слов каждый мог почувствовать разницу между Апихетепом и предыдущими обвиняемыми. Он изъяснялся легко и ясно, блистал красноречием.

— Наглость не приемлема в речах на суде, — возразил Тхуту. — Лучше скажи нам, что тебя толкнуло на такое преступное предприятие, как взятие Мемфиса и убийство царя.

— Какого царя?

Никто не соизволил ему ответить.

— Вы называете Тутанхамона царем? Вашим затуманенным мозгам не доступно даже понимание того, что собой представляет царь. Это тот человек, который стремится дать своему народу благосостояние и благополучие, защищает его от врагов и заставляет уважать богов. Но этот бедный мальчик не способен даже вытащить стрелу из колчана, и если бы он смог это сделать, то не знал бы, куда сначала стрелять: враги столь же многочисленны внутри страны, как и за ее пределами.

— Избавь нас от своих тирад, скажи, что ты намеревался сделать, случись это несчастье и твои наемные убийцы убили бы нашего суверенного правителя.

— Вступить в брак с царицей. Я завладел бы тогда Мемфисом и был бы провозглашен царем Нижней Земли.

— Кто тебя короновал бы?

— У Нефертепа, без сомнения, хватило бы здравого смысла, чтобы возвести меня на трон. Он умеет различить настоящего правителя, когда видит такового перед собой.

Он остановил взгляд на верховном жреце; последний оставался бесстрастным. То, что говорил Апихетеп, почти соответствовало истине — Нефертеп сам признался в этом Тхуту.

— Но почему ты пытался убить регента руками своих людей — сирийца Сосенбаля и его сына?

— Как я мог не попытаться убить его? Кто из здесь присутствующих не мечтал прервать дни этого старого шакала? Во времена господства флейтиста Сменхкары он меня сначала очаровал речами о необходимости реформ в царстве. Обещал назначить меня Первым советником, как только освободится от этой куклы для сераля и возьмет власть в свои руки. Потом он предполагал заключить брак с сестрой царицы, Второй царской супругой, Макетатон. Ведь так, Шабака? — бросил он нубийцу, которого заметил в зале. — Ты присутствовал при этих переговорах. Ты же все помнишь, разумеется?

Шабака окаменел. Его гортань сжимали спазмы в то время, как он старался проглотить слюну. Никто не осмелился спросить у него подтверждения заявлений обвиняемого.

Писцы канцелярии суда качали головами.

На лбу Маху крупными каплями выступил пот, и Начальник охраны осторожно стирал его куском полотна.

— Мне не все известно, — продолжил Апихетеп, — но его план не сработал. Он поставил на трон Тутанхамона. И полностью забыл свои обещания. И о реформе в том числе.

Судьи пристально смотрели на Апихетепа, как будто надеялись единственно силой своих взглядов заставить его замолчать. Правда может быть невыносимой для тех, кто ее знает. Казалось, защищенный невидимыми доспехами, обвиняемый не боялся стрел, которые летели со всех сторон.

— Почему среди вас нет божественного отца Ая? — спросил Апихетеп насмешливо. — Он боится услышать то, что я буду говорить?

Он выдержал паузу.

— Верно то, — затем продолжил он, — что я не должен был более существовать. Тем, что я еще жив, я обязан только Первому советнику, — он указал пальцем на Тхуту, — и Начальнику охраны, — он показал подбородком в сторону Маху, — которые в последний момент позволили мне избежать участи быть растерзанным конниками командующего Нахтмина.

Некоторые судьи проигнорировали это замечание, но направили на Тхуту вопрошающие взгляды.

— Почему военачальник Нахтмин, брат регента, так торопился отправить меня на попечение Анубиса? Именно это я вам собираюсь объяснить, уважаемые судьи. Чтобы избежать моих разоблачений — вот причина! Не моих признаний, а моих разоблачений!

Манера, в которой обвиняемый вел дебаты, сильно раздражала Тхуту.

— Апихетеп, ты здесь предстал в качестве обвиняемого в ужасных, кощунственных преступлениях! Тебе никто не позволял задавать вопросы и выдвигать обвинения. Продолжи свой рассказ.

Человек, который мечтал стать царем, бросил долгий взгляд на Тхуту и продолжил:

— Тогда я понял, что Ай — ужасный негодяй, подобный тем хищникам, на которых охотятся крестьяне, защищая свои стада. Он не знает, что означает служить царству, — негодовал Апихетеп, — он все делал исключительно для себя и ни для кого больше! Он раздавал обещания и яд ради своих махинаций! Он получил то, чего желал более всего на свете, — власть, и вы, вы служите этому шакалу и обвиняете пастуха!

Судьи были озадачены. Опасаясь того, что обвинения прозвучат и в их адрес, они горели желанием приговорить подсудимого к обезглавливанию на месте. Они готовы были убить его прямо в помещении, где проходил суд. Они не могли более слышать столь откровенное осуждение того режима, которому сами служили.

Они слишком хорошо знали, на чем основывается режим: они все были сообщниками. Они предполагали осудить самого заклятого врага царства, но дело повернулось таким образом, что они сами оказались подсудимыми.

Шабака, похоже, готовился к тому, что на него может обрушиться потолок. Маху размышлял о том, что он мог бы действительно сообщить регенту о заговоре.

— Итак, я сам решил, — продолжил Апихетеп, — воплотить план, которым Ай неосторожно поделился со мной: устранить приверженцев власти, истинных и мнимых, его самого и Тутанхамона, и захватить для начала власть в Нижней Земле. Этот план я разработал не для личной выгоды — я стремился сделать страну процветающей, государством, где главенствует закон. После этого потребовалось бы не так много времени, чтобы захватить Верхнюю Землю. Кто бы вас защитил? Ваша армия? Долгие годы она находится в унизительном состоянии. Военные видят слишком хорошо, как распределены трофеи прошлых завоеваний. Но для завоеваний армия мало что сейчас делает, — добавил Апихетеп, вызывающе глядя на Хоремхеба.

На самом деле владетель провинции хорошо знал этого военного; он видел его во время многих церемоний и праздников, они, без сомнения, обменивались похвалами и вкушали одно и то же вино ликования. Он только что выступил непосредственно против него. Хоремхеб даже не пошевелился.

— А боги? — спросил Хумос. — Что ты сделал бы для наших прадавних культов?

— Ты же хорошо знаешь, верховный жрец, что я их приверженец. Они всегда справедливы к нам. Я бы не только поклонялся нашим богам, но и возвысил бы их. Поверишь ли ты в то, что в Нижней Земле нет покинутых храмов? Они все еще держатся, и только благодаря набожности своих приверженцев и их пожертвованиям. В том числе и благодаря мне, — заявил он, обращаясь к Нефертепу. — Неужто ты забыл, верховный жрец, о моих пожертвованиях на восстановление храмов Пта?

«Да, — подумал Тхуту, — духовенство одобрило бы замысел Апихетепа, если бы он добился успеха». На какое-то время они становились союзниками. Они также были замешаны в заговорах, которые привели к смерти Эхнатона.

— Я знаю, — сказал в заключение Апихетеп, — что мне не стоит ждать милости от вас. Вы собираетесь послать меня на смерть. Но моя смерть не освободит вас, судьи, от мук совести. Вы знаете слишком хорошо, что мой приговор не будет соответствовать духу правосудия, он будет вынесен из чувства страха, чтобы отомстить мне. Вы будете слышать мой голос весь остаток своей несчастной жизни. Вы вспомните о гневных словах Ра: «Я остерегал людей от совершения несправедливости. Но их сердца разрушили то, что предписывало мое слово». Мне больше нечего сказать.

Он скрестил руки на груди. Мучимые жаждой судебные делопроизводители опустошили глиняный сосуд. Тхуту приказал страже вывести заключенного. Маху велел принести дюжину глиняных сосудов. Хотя судьи не произнесли ни слова, у них также пересохло в горле. Их могущество и слава были подвергнуты суровому испытанию. Они принялись пить сверх всякой меры.

— Итак, приступим к обсуждению, — произнес Тхуту.

Ответом на это предложение было гробовое молчание.

— Определена ли цель обсуждения? — спросил один из судей Главного суда Фив. — Согласно закону правосудия этот человек совершил два в высшей степени безбожных преступления: он пытался убить двух самых именитых особ царства — регента и царя. Но…

Он не закончил фразы, но все поняли то, что не было сказано: согласно разуму правосудия, его следовало назначить царем.

Хоремхеб вздохнул.

— Смерть, — сказал он.

Это предложение было поддержано единодушно.

Апихетеп был обезглавлен в помещении суда центральной тюрьмы Фив до захода солнца.

Ни у кого не было настроения участвовать в банкете. Между тем Тхуту из вежливости пригласил судей отужинать. Как это обычно бывает на официальных приемах, девушки, играющие на лирах, разбавляли звучанием своих инструментов установившееся молчание. Но в какой-то момент контраст между этими нежными аккордами и тем, что собравшимся здесь только что довелось услышать и что еще звенело в их ушах, показался разительным. Двое судей, одним из которых был Хумос, попросили Первого советника приказать музыкантам смолкнуть.

Так что банкет был больше похож на поминки.

Толи госпожа Несхатор носила предопределенное ей имя, то ли она его придумала, но оно означало «Язык Хатор», а Хатор была одновременно богиней любви и танца. Она держала в Фивах, неподалеку от главной улицы Амона, заведение, предназначавшееся для зажиточных мужчин, которое называлось «Милый дом». Некоторые жены называли его пренебрежительно кабаком, те мужчины, кому было не по карману пойти туда — борделем, а его клиенты — домом танцев.

То, что имело столько оттенков на языке царства, грамотеи наперегонки обсуждали в Домах Жизни. Определяется ли предмет тем, как фактически его использует индивидуум? Или он наделен универсальным смыслом? Таким образом, палку можно использовать по-разному: если воткнуть палку в землю, то отбрасываемая ею тень будет указывать время дня; на нее может опираться инвалид и старик; ею можно поколотить противника. Так что же это такое: полезный инструмент, подпорка или оружие?

Еще красивая, несмотря на заметное утяжеление прелестей, приближающаяся к своему сорокалетию, Несхатор готовилась в это утро к двум событиям: одно относилось к ее профессии, а другое носило частный характер. Первым событием было прибытие трех новых танцовщиц, одной нубийки и двух сириек, с которыми накануне она удачно заключила контракты. Ими она решила заменить трех своих служительниц, которые покидали ее заведение, так как не научились пользоваться противозачаточной пастой. А ведь это было делом нехитрым: пропитывали тампон смолой акации, мякотью финика и медом и вводили его в деликатный проход. С незапамятных времен это действовало безотказно. Но эти тупицы забеременели.

Она была очень рассержена. Не засовывать же ей самой тампоны во влагалища этих дур!

Вполне возможно, что дело было не в их глупости. Несхатор гнала от себя подозрения, вызвавшие столько огорчений: эти неумехи, как выяснилось, удачно вышли замуж. Одна вступила в брак с мужчиной из живущего в достатке семейства, другую взял второй супругой столь же удачливый, сколь и развратный старикашка, а третья вступила в брак — кто бы мог подумать! — не с кем иным, как со вторым писцом Советника царя! Понятно, почему они забыли воспользоваться тампонами! В результате «Милый дом» потерял троих очень выгодных клиентов, настоящих ценителей женской красоты.

В комнату вошла женщина. Несхатор была полностью обнажена.

— Ну вот, — сказала она вошедшей, — я готова.

Женщина поставила на треножник чашу, под которой установила масляный светильник. Вскоре из чаши стал подниматься ароматный дымок. Женщина внимательно следила за содержимым чаши, осторожно помешивая его длинной палочкой, затем взяла из чаши небольшую порцию полужидкого вещества коричневого цвета и ловко положила его на ногу своей клиентки.

— Ой! — закричала Несхатор. — Слишком горячо!

— Оно должно быть горячим, тогда воск пропитывает волос, а масло размягчает его.

— Чертовы волосы!

Новая порция, затем еще и еще, пока голень Несхатор не покрылась этой смесью до колена, что сопровождалось теми же нареканиями. Затем женщина, удалявшая волосы, неожиданно резко сорвала затвердевший слой смеси. Несхатор испустила такой крик, что в комнату вбежала служанка узнать, что происходит.

— Сначала ты меня обожгла, а теперь живьем сдираешь кожу! Что ты положила в этот раз в свою адскую смесь?

— Я добавила пчелиный воск, который лучше пропитывает волосы, и уменьшила порцию смолы акации, — ответила женщина, невозмутимо срывая следующий затвердевший слой.

— Ой! Они снова не вырастут, как было последний раз?

— Они растут всегда, но с каждым разом все слабее и слабее.

— Через две недели после того, как ты мне удаляла волосы последний раз, у меня вскоре появилась щетина!

— Ты сбрила волосы. Не надо брить. Это лишь укрепляет волос.

Несхатор промолчала — она действительно побрила ноги. Более того, она при этом поранилась.

Закончив с ногами, женщина перешла к лобку, волосы на котором были предварительно сбриты. Вот когда ее клиентка стала испускать ужасающие крики. Но когда закончилась эта процедура, она внимательно рассмотрела гору Хатор, которая была теперь ярко-розового цвета, и, проведя пальцами по ее поверхности, объявила, что довольна результатом.

— Гладкая, как слоновая кость, — заключила женщина, подчеркивая уровень своего мастерства при обработке промежности клиентки. — Попробуйте найти в Фивах другого такого специалиста по удалению волос.

В конце сеанса она занялась подмышками, где волосы у Несхатор были очень густыми.

Наконец можно было искупаться. После этого, благоухая маслами сандала и жасмина, госпожа Несхатор отдалась в руки своему парикмахеру. Как все модницы, она носила парик, но природа снабдила ее обильной блестящей шевелюрой, которая была предметом ее гордости. Существовала единственная проблема — седые волосы, которых было уже очень много.

Когда появились первые серебряные нити, Несхатор велела своей главной служанке выдергивать их одну за другой. Но когда их стало очень много, пришлось прибегнуть к услугам парикмахера.

Ахшен, что значило «Сверкающая шевелюра» и больше напоминало название лавки, на самом деле звали Туерис — по имени богини, помогающей при родах. Она была самым известным в Фивах парикмахером и поэтому наиболее дорогим. Ахшен обладала бесценной тайной сокрытия седых волос. Она не использовала хну, медные отблески которой при ярком солнце прямо говорили о применяемой уловке, но свой секрет отказывалась открыть. Ахшен пропитывала волосы чернильной жидкостью каракатицы, и после их высыхания протирала смесью, в состав которой входило масло можжевельника и жировая смазка змеи, что позволяло сохранить цвет и придать волосам блеск.

В конце первого часа манипуляций она попросила служанку оценить результат; та пришла в восторг. Несхатор решила сама проверить, что получилось, с помощью зеркала в серебряной оправе, и согласилась с тем, что метод Ахшен был на самом деле эффективным.

Ко всему прочему Несхатор готовилась ко второму упомянутому выше событию: прибытию одного из женихов. Все, что она знала об этом мужчине, который нанес ей ответный визит месяц назад, ограничивалось тем, что он жил в Нижней Земле и был богат. Очень богат. И он не слишком поддавался обольщениям хрупких танцовщиц; в отличие от своего товарища, молодого неискушенного юноши, он не был, как он говорил, любителем незрелых плодов. Он бросился в атаку, пытаясь завоевать хозяйку этого заведения. Так как он был столь же щедр, как и горяч, настоящий царь соблазна, и у него были великолепные манеры, Несхатор дрогнула, наконец сдаваясь его ухаживаниям.

Он действительно ею обладал. Их ночь была жгучей, и страстные соития довели их до изнеможения лишь на рассвете. Это был воистину дьявольский любовник! Одновременно и завоеватель, и ненасытный и искусный любовник, Апис собственной персоной!

Он отказался назвать свое имя.

— Жди меня, — сказал он при расставании. — Я возвращусь в следующем месяце. Ты будешь моей женой. Ты ничего не знаешь обо мне и не можешь представить себе, что тебя ожидает. Каждый день благодари богиню Хатор, которая хотела нашей встречи.

И он оставил на постели ожерелье из маленьких золотых дисков, которому могла позавидовать любая из царских наложниц, если таковые были.

С волнением в сердце она ожидала своего любовника и жениха.

Наступил вечер, и ее волнение усилилось.

Прибыли музыканты, и старый слепой арфист, которого вели коллеги, устроился на подмостках. Затем бывшая танцовщица, ставшая музыкантшей, пристроилась возле него, присев на корточки, и достала двойную флейту. С левой стороны расположился мужчина, играющий жемчужинами минот, а также на цистре — эти инструменты непрерывно поддерживали ритм. Место справа от арфиста занял его коллега, играющий на кемкем.

Несхатор велела подать им пива. Она потребовала, чтобы глиняные кувшины с вином и пивом были хорошо охлаждены на дне колодца, чтобы пиалы с поджаренными зернами арбуза были полными и чтобы было достаточно хлебцев в кунжуте на случай, если клиенты захотят ими подкрепиться.

Затем она отправилась побеседовать с новыми танцовщицами.

В этот вечер всего было вдоволь. Сразу после ужина, примерно через час после наступления сумерек, стали подходить клиенты.

Они заполняли зал, входя в обе двери, рассаживаясь на скамьях, по два или три человека за столом, или устраивались на обитых кожей табуретах, чтобы выпить молодого вина или пива или же отведать, если таковое имелось, выдержанного вина, изготовленного ивритами в Нижней Земле.

Вскоре пришел Шабака, который за два дня судебного процесса испытал столько, что не мог себе этого даже представить. Не дождавшись возвращения своего хозяина, он к концу недели казался обескураженным, словно не находил себе места.

С тех пор как он прибыл в Фивы со свитой регента, нубиец так и не смог преодолеть чувство потерянности в новой, непривычной обстановке; он тосковал по размеренной жизни в Ахмине и спокойному течению жизни в большом доме Ая, сладострастным сиестам с одним из рабов, по благоуханным вечерам с выступлениями музыкантов. Но больше всего ему не хватало ощущения безопасности, которую обеспечивало всемогущество его хозяина. Кто бы мог подумать, что ему будет недоставать криков попугая, не устававшего повторять: «Bin tchao». В Фивах он испытывал только волнение и раздражение.

Он был уже не среди тех, кто привык к большим вольным пространствам; как только такие люди оказывались в городах и на их горизонте то и дело появлялись чужаки, они никак не могли смириться с тем, что не являются более царями.

Несхатор, видевшая его не раз в своем заведении, благосклонно поприветствовала его, не зная в действительности, кем он был, кроме того, что он служил во дворце. Он заказал чашу дорогого вина, дважды перебродившего, и стал с удовольствием его смаковать.

Затем она направилась поприветствовать других клиентов, тех, кто всегда оставлял одно или два медных кольца.

Волнение цистр и грохот кемкем возвестили о начале представления. Появилась первая танцовщица, сирийка. С обнаженной грудью, окрашенными кармином сосками и бедрами, подпоясанными ярко-красным платком, скорее для красоты, а не для того, чтобы прикрыть свои прелести, она появилась, сплетя руки над головой и чуть заметно извиваясь телом.

Клиенты заведения видели ее впервые; они ее рассматривали как знатоки. Ее тело отличалось от тел египтянок: более светлая кожа, более округлые груди и более пухлые ягодицы. В общем, как понял Шабака по комментариям, тонувшим во взрывах смеха, ее тело напоминало абрикосы, покрытые нежным пушком.

Среди клиентов появился чужестранец, о чем свидетельствовала его раскидистая борода цвета светлой бронзы, и лицо Несхатор засияло.

Это был компаньон ее жениха, значит, тот был где-то рядом.

Шабака смутно почувствовал связь между хозяйкой заведения и чужестранцем.

— Ты довольна моими танцовщицами? — спросил последний.

— Две жемчужины!

Мужчина сел неподалеку от Шабаки. В это время танцовщица исполнила фигуру, которую все ожидали: большую арку. Она отклонилась назад, сделала прыжок и уперлась руками в пол. Затем, подняв в такт музыки одну ногу, потом другую, и заставив дрожать обручи из жемчужин минот на лодыжках, стала вращаться, как будто вокруг невидимой оси. Казалось, эта поза доставляет ей невыразимое наслаждение.

В действительности выполнить вращение было неимоверно сложно.

— Ах, абрикос! — бросил один клиент.

Раздался взрыв смеха. Затем быстрым движением, подобно тому, как скорпион отбрасывает хвост, танцовщица выпрямилась и заняла прежнюю позицию, заставив дрожать все тело и жемчужины минот на лодыжках и запястьях.

Артистку благодарили бурными аплодисментами и медными кольцами, полетевшими к ее ногам. Шабака бросил два. Кто-то бросил даже золотые кольца, и танцовщица их быстро разглядела; зажав их между большим и указательным пальцем, она триумфально подняла их над головой, очаровательно при этом улыбаясь.

Последовала музыкальная пауза, и Несхатор воспользовалась этим, чтобы подойти к столу, за которым сидел чужестранец. Шабака был рассеян и не слышал их речей. Очевидно, Несхатор о чем-то спросила. Повернув голову, Шабака вдруг увидел, что ее лицо приняло напряженное, трагическое выражение.

— Он не придет, — произнес чужестранец.

— Почему? Его что-то задержало?

— Он не придет больше никогда.

— Но почему? — почти закричала хозяйка заведения.

— Он женился на Астарте.

— На Астарте? — переспросила она, наклоняясь к мужчине.

— Он умер, — сказал мужчина, характерным жестом проведя по своей шее.

Слезы брызнули из глаз Несхатор, и она быстро ушла. Шабаку увиденное сначала заинтриговало, а затем он ощутил смутную тревогу. Кто был тот человек, которого она ждала, и чья голова слетела с плеч? Возможно, он был одним из заговорщиков, которые попали под лезвие меча?..

В этот момент чужестранец перехватил его взгляд и стал смотреть на Шабаку бесстрастно, но с упрямством.

— Кажется, я видел тебя с регентом, — сказал он.

Шабака, не на шутку встревожившись, не ответил. В его голове промелькнула мысль о том, что танцовщица была сирийкой, что именно этот чужестранец привел ее в «Милый дом», что он тоже был сирийцем и что… Друг Сосенбаля? Апихетепа? Обоих?

— Ты только что видел одну из рабынь Сосенбаля, — снова заговорил мужчина. — Одну из тех, которых он обязан был продать. Сосенбаль — тебе не известно это имя? — Этот вопрос прозвучал одновременно и насмешливо, и оскорбительно.

— Чего ты хочешь от меня?

— Чего я мог бы хотеть от бабуина?

И он плюнул в лицо Шабаке. Перепалка привлекла внимание других клиентов. Нубиец встал, задыхаясь от гнева. Схватил свою чашу и выплеснул остатки содержимого в лицо сирийцу. Тот, в свою очередь, тоже поднялся и попытался сразить противника ударом кулака. Шабака уклонился от удара и направил свой удар в грудь противника.

Цистры и тамбурины стали играть громче, чтобы заглушить шум драки.

Сириец вытащил кинжал. Раздались крики, клиенты повскакивали с мест, чтобы растащить дерущихся. Прибежала Несхатор. Оба мужчины не собирались отступать. Сириец не выпускал из руки кинжал. Кто-то попытался его удержать, но он отбился и снова стал плевать в лицо Шабаки. Тогда тот ударил его ногой, и это вызвало крик боли у пострадавшего и заставило его согнуться пополам.

Без сомнения, кто-то из клиентов позвал охранников, всегда патрулировавших в этих местах, где часто случались неожиданные потасовки. На входе появились двое толстомордых охранников. Музыканты умолкли.

— Я — секретарь регента, — кричал Шабака, заглушая шум голосов. — Я вам приказываю арестовать этого человека и бросить его в тюрьму, пока Начальник охраны не решит его судьбу.

Мужчина пришел в ярость. Его передали охранникам, которые быстро скрутили ему руки.

Шабака ушел. Он не увидел выступления еще двух танцовщиц. В конечном счете, этот вечер плохо закончился для всех.

Анкесенпаатон решила поговорить с Тхуту. «Что ты хочешь ему сказать?» — в один голос спросили Тутанхамон и Пасар.

Товарищ царя, Итшан, чье имя означает «Тысяча красавиц», слушал с серьезным видом. Допущенный к тайнам жизни царя, он хорошо знал, что от ушей больше пользы, чем ото рта.

Закат солнца сопровождался щебетаньем птиц. В саду можно было видеть носимые бризом облачка, переливающиеся всеми цветами радуги — там летало множество мошек. Сидя на террасе, трое молодых людей наслаждались прохладой, смакуя неразбавленное пальмовое вино с пряным вкусом, которое позволяло утолить самую мучительную жажду. Скоро должны были подать ужин. К ним собирались присоединиться Сеферхор и Сати, и после трапезы Тутанхамон хотел поиграть в шашки с Сеферхором, Рехмерой или Итшаном, в то время как Анкесенпаатон предпочитала игру «собаки и шакал»: вместе с Пасаром или Сати она будет колоть палочкой бегемота из голубого фаянса.

— Мы здесь как жертвенные животные. Нам ничего не сообщают, — вновь заговорила она. — Нам не известно, наказаны ли заговорщики.

Со времени ночного нападения иллюзия безопасности и беспечности жизни в Ахетатоне была разрушена. Визит Маху ничего не прояснил, кроме того, что к этому нападению причастны власти Фив. Но кто спланировал попытку убийства? И ради чего? Быть царем, царицей — и ничего не знать!

— Да, надо бы поговорить с Тхуту, — согласился Тутанхамон. — Но как мы доберемся до Фив? У нас нет корабля.

«Слава Амона» возвратился в Фивы сразу же после того, как доставил их в Ахетатон.

Упоминание о корабле пробудило в Анкесенпаатон воспоминание о той лодке, которая была у ее сестры и Неферхеру[10] и позволила им спастись от ада.

Пасар вернулся к вопросу о корабле.

— Мы могли бы воспользоваться кораблем Управления финансов, который курсирует два раза в месяц.

Она размышляла над тем, что в Фивах ей неизбежно придется встретиться с Аем, которого она подозревала в организации попытки убийства. И эта перспектива ее совсем не привлекала.

«Я прекрасно все понимаю! — заявила она Пасару на следующий день после ужасной ночи кобр. — Он хотел убить Тутанхамона, чтобы вступить со мной в брак».

— Нет, — возразила она. — Нас некому будет защитить. — Она повернулась к супругу и, немного помолчав, добавила: — Напиши Тхуту, чтобы он приехал сюда. Тхуту — хороший человек. Полагаю, мы сможем поговорить с ним. Послания в Фивы отправляют каждую неделю.

Он покачал головой. Пришел Сеферхор, чтобы присоединиться к ним. Они поужинали и, как и было предусмотрено, закончили играть за час до отхода ко сну.

На следующий день письмо было готово, свиток старательно скрепили царской печатью, затем вручили начальнику гарнизона, несколько удивленному, так как послание такого рода ему доверили впервые.

Распечатывая послание, Тхуту испытал шок, ибо такое он тоже читал впервые. Он чувствовал себя виноватым. Как он не подумал о том, что после ужасной ночи, которую им довелось пережить, надо было поехать к ним, чтобы успокоить и утешить царскую пару? Но он вспомнил, что был поглощен организацией захвата дома Апихетепа, проверкой сил, способных противостоять Аю, и судебными процессами, которые за всем этим последовали. Он вздохнул: кроме Маху, у него не было доверенных лиц, да и тот побывал в Ахетатоне только в качестве Начальника охраны.

Ай только что вернулся с Праздника Долины и закрылся с Шабакой, вне сомнения, заставив того предоставить отчет о процессах. Тхуту решил не предупреждать его о своем отсутствии и велел незамедлительно снарядить «Мудрость Хоруса». Часом позже он уже был на борту корабля вместе со своим секретарем и писцом.

Обхватив тонкий ствол пальмы сильными ногами, мальчишка высоко забросил веревку, по которой собирался подниматься, и, схватив скользнувший вниз конец, прикрепил его к одному из выступов — очевидно, это был обрубок упавшей или отрезанной пальмовой ветви. После этого он подтянулся почти на целый локоть, используя силу ног, каждым пальцем вцепившись в шероховатую поверхность ствола и стремясь изо всех сил удержаться.

Под пальмой стоял, наблюдая за ним, писец, несколькими годами старше, с выражением интереса и тревоги на лице.

Мальчишка подбирался к вершине пальмы. Там он схватил большой нож, висевший у него на шее на ремешке, и срезал у основания ветку с финиками, ставшую предметом вожделения. Затем он сбросил ее вниз своему старшему товарищу, который схватил ветку на лету.

Мальчишка спускался быстрее, чем поднимался, но не забывал при этом использовать веревку.

Невзирая на то что он тяжело дышал от напряжения, у него был сияющий вид.

— Писцу не пристало выполнять такую работу, — сказал мальчишке его старший товарищ. — Для этого есть садовник.

Садовник как раз наблюдал за ними издалека.

— Я знаю, — ответил мальчишка, потирая руки. — Но у меня тогда было бы чувство, что я ниже садовника, если не умею сделать так же, как он.

— Посмотри, ты ободрал руки. У писца они должны быть гладкими.

— Я предпочитаю иметь менее гладкие, но более сильные руки.

Он оторвал от ветки один финик, обгрыз его и выплюнул косточку настолько далеко, насколько позволяло это сделать его учащенное дыхание.

— По меньшей мере три локтя! — воскликнул он.

Тот, что был постарше, принялся смеяться и гоже сорвал финик с ветки.

— Ты, может, еще собираешься стать плотником?

— Почему бы нет? Я люблю тренировать свое тело. Я уже сильнее, чем ты!

Он толкнул локтем товарища, который ткнул ему ветку с финиками в лицо.

Не прекращая смеяться, они зашли в дом, расположенный неподалеку от храма Амона в Карнаке, окруженный огромным садом, с которым соседствовала пальмовая роща.

Это был Дом Жизни.

По прошествии нескольких дней после визита Тхуту с борта «Мудрости Хоруса» сошел представитель Первого советника в Фивах.

В тот день Тутанхамон и его соученик Итшан, которого он взял с собой в ссылку, отдыхали, позанимавшись гимнастикой и борьбой. Во время этих опасных занятий Итшан проявлял должное почтение к царю. Будучи юношей крепкого телосложения, он был обязан под контролем Сеферхора обучать царя оказывать сопротивление противнику, который мог схватить его за плечи или даже — неслыханное преступление! — сбить с ног. Сотни раз ему приходилось сдерживать свою силу, чтобы не отбросить партнера-царя на другой конец зала. Оба мальчика отдыхали на террасе, пробуя напиток, изготовленный по рецепту Сеферхора из меда и пальмового вина, разбавленного водой с добавлением настоя роз.

Анкесенпаатон и Пасар играли в «собаку и шакала». Сати гуляла с кобрами в саду, наводя на садовника священный ужас.

Представитель вручил Второму придворному два папируса в футлярах и тот поднялся на террасу, чтобы, в свою очередь, передать их Тутанхамону. Первый папирус информировал его величество о том, что Хоремхеб назначен командующим. Затем следовали похвальные слова в адрес военачальника, имевшего давние связи с царской семьей.

Во втором папирусе сообщалось о том, что Царский совет высказал пожелание царице согласовать свое имя с именем супруга и отныне именоваться Анкесенамон.

— Атон, Амон, — бормотала она, когда Тутанхамон сказал ей о послании.

Солнечный Диск, обожаемый ее отцом до умопомрачения, не внушал ей никакого особенного уважения. Могло ли изменение имени сделать ее другой?

К тому же богов было много. Который из них должен был умолять женщину, чтобы она пожелала ребенка от своего мужа? Фаллический Мин в странном плотно облегающем одеянии или безобразная Туерис с глупой улыбкой бегемота? Тому, кто хотел передать послание, требовалась помощь писца. С тех пор как она начала размышлять над этими вещами, а особенно со времени смерти своего отца, она стала смутно ощущать, что на самом деле есть только один-единственный бог, как некогда написал писец о том, что сказал ему учитель во время урока:

При оповещении послания Царского совета она подавила в себе желание пожать плечами, так как за ней наблюдали Второй придворный, единственный служащий царского дома, пребывающий в Ахетатоне, Сеферхор и Итшан.

— Командующий… что это значит? — спросил царь своего лекаря Сеферхора, который был достаточно зрелым и опытным человеком, чтобы знать, что это за звание, к тому же он был одним из немногих приближенных царской четы. Ситуация была парадоксальной: царь не знал, какова роль его командующего.

— Государь, в действительности это означает, что он является заместителем регента.

Анкесенамон выразила удивление. Ай согласился, таким образом, с тем, что будет с кем-то делить власть? Как Тхуту удалось навязать ему это решение? Она стала думать о Советнике. Очевидно, в нем больше силы, нежели она предполагала.

На девятнадцатый день четвертого месяца Ахета, с которого начинался сезон Паводка, необычная и многочисленная толпа собралась у храма Карнака, на противоположном Фивам берегу. Там было порядка трех тысяч человек — военные и гражданские чины, высокопоставленные лица двора и царства, верховные жрецы и жрецы рангом ниже, знать вместе со своими женами.

Более сотни кораблей, великолепных и более скромных, зафрахтованных для этого случая, были пришвартованы перед храмом.

Все не могли поместиться в большом зале с колоннами. Предусмотрев эту ситуацию, Хоремхеб отправил триста конников с заданием сдерживать толпу и создать барьер на проходе между пристанью и храмом.

Царь находился в зале перед большой стелой. Хумос, Ай и царица держались позади него, за ними — Хоремхеб и Тхуту. Затем стояли вторые и третьи жрецы, многочисленные писцы, чиновники, знатные особы. Среди женщин Анкесенамон заметила свою тетю Мутнехмет и супругу Тхуту, нарядившихся так, что стали похожи на статуи Исис.

Жертва уже была принесена на алтаре перед изображением Амона.

Царь потянул за шнурок, который удерживал большой кусок желтого льна.

Появилась стела.

Она находилась под полумесяцем арки, а слева и справа стояли цветы и другие подношения богу Амону и богине Мут.

Верховный жрец приблизился к стеле и начал торжественную речь:

Последовало перечисление всех титулов царя, который слушал с застывшим лицом, более бесстрастным, чем когда-либо. Его величали «хорошим сыном, сыном Амона, сыном Камутеф», что означало «Бык своей Матери», называли Хорусом и определили как «святое яйцо, созданное Амоном, отец Двух Земель» и другими божественными званиями.

Анкесенамон слушала этот странный текст, впав в оцепенение: сочинитель говорил, что царь сразу после прихода к власти с радостью начал осуществлять задуманное, собираясь отменить зло во всей стране и «заставить снова зацвести руины», превращая их в памятники вечности.

«Он?» — спросила она себя недоверчиво и встряхнула головой, чтобы вырваться из умственного оцепенения.

«И как он об этом узнал?» — подумала она. Вне Ахетатона он был только в Фивах! Кроме того, она не находила, что храмы Карнака были похожи на развалины.

Зачем же все так преувеличивать! Почему же боги снова обратили на них свои взоры? И в ночь кобр — это тоже была благосклонность богов? Она посмотрела на Ая и заметила его стеклянный взгляд. Может, вокруг нее были одни мумии?

Она удержалась от возгласа. Услышала легкое покашливание сзади и повернулась: Тхуту строго смотрел на нее.

«Я сойду с ума!» — говорила она себе. Но он никогда не был в Мемфисе! Все это чистые выдумки! Было странным также то, что сочинитель этого текста датировал его первым годом правления ее супруга, в то время как шел уже второй год. Она решила больше не слушать, посмотрела на потолок, затем на ноги, и снова покашливание сзади напомнило ей о необходимости соблюдать приличия.

«И где же эта изумительная статуя?» — заинтересовалась она, ошеломленная такими подробностями.

Все это продолжалось больше часа. У нее чуть не началась истерика, когда сочинитель стал уверять, что царь заставил строить новые лодки бога из лучшего дерева и покрывать их золотом. И все это было выгравировано на камне!

Ее не интересовало, что сочинил текст стелы Хоремхеб, просвещенный человек, который в молодости учился в Доме Жизни. Там он постиг мудрое правило:

Используя непочтительные термины, можно было бы сказать иначе: «Лги до тех пор, пока не окажешься прав». Ее не интересовало, что ложь, запечатленная на стеле, была программой реформ. Она не училась в Доме Жизни, так как женщин туда не брали.

«А он, — подумала она, — что он думает обо всех этих изобретениях? Неужели он хочет начать свое правление с такого невероятного хвастовства?»

Речь была закончена. Помощники расслабились. Предусмотрены были банкеты в храме, во дворце, у Первого советника. В Фивах все должны были ликовать. Людям раздавали зерно и вино. На улицах появились музыканты, танцоры и танцовщицы. Пригласили певцов. Наступала белая ночь.

Тутанхамон повернулся к своей супруге. Лукавый взгляд, который она на него направила, неожиданно застыл, она оцепенела. Перед ней была маска. Остановившийся взгляд, высокомерная, словно специально подобранная улыбка. Он поверил в то, что услышал. Он поверил в тот образ, который описали придворные! У Анкесенамон кровь застыла в жилах. Болезнь семьи дала о себе знать.

— Пойдем, — сказал он ей высокомерным тоном, как будто действительно был воплощением Амона.

Она повернулась и заметила серьезное выражение лица Тхуту. Он гоже понял? И почему Мутнехмет выставила напоказ эту циничную полуулыбку?

Она расположилась рядом со своим царственным супругом и, соблюдая церемонию, прошла к выходу размеренным шагом, не преминув заметить хромоту мальчика, который двигался, опираясь на высокую трость.

Фраза упала, как метеорит, в зале дворца Ахетатона, где после ужина царь играл в шашки с Пасаром:

— Ты — мое истечение.

Итшан это услышал. Рехмера также.

И, очевидно, Анкесенамон. С бьющимся сердцем она подняла глаза от свитка.

— Ты — испарение моего тела. Несомненно, ты будешь прославлен в соответствии с твоим рангом.

Со времени коронации прошло более двух лет. Тутанхамону исполнилось двенадцать лет, Анкесенамон четырнадцать, Пасару было около пятнадцати. Царская чета уже не была настолько изолирована, как в течение первого года их так называемого правления. Действительно, со времени установления стелы Реставрации Тутанхамон часто посещал разные места царства, чтобы торжественно открыть работы по благоустройству и расширению того или иного храма, по установке статуй Амона, Пта, Осириса, Маат, Мут и других богов. После десятилетий покоя Две Земли ощутили несколько подземных толчков — судороги Апопа, как называло их духовенство. Несколько строений были повреждены, другие обрушились; архитекторы, бездельничавшие уже многие годы, возобновили работу, тысячи рабочих и рабов трудились по всей Долине. Были повреждены статуи, и скульпторы также приняли участие в их восстановлении. Назначались новые жрецы, снова перераспределялись земли.

Получив согласие Хоремхеба, Тхуту тайно велел отчеканить несколько барельефов во славу Атона для Фив и Мемфиса. Храмы Атона были снова освящены, хотя во время поездок управители, которые сопровождали царя, искусно проводили юного монарха мимо этих отступнических мест.

На самом деле официальное отречение от культа Атона еще не было провозглашено.

Тутанхамон выполнял свои обязанности по мере сил. Он воспринял речь у стелы Реставрации буквально. Ни один бог не был оставлен им без внимания. Отныне его время было разделено между группами архитекторов и скульпторов.

От такого заявления Пасар застыл.

Анкесенамон ему сообщила, что после трех или четырех столь же жалких попыток, как и первая, царь отказался от своих супружеских прав. Он слишком хорошо осознал свою непригодность выполнять такого рода обязанности, и если у него возникала в этом потребность, несколько возмущенных вздохов его супруги подтверждали ему эту непригодность.

Он не был способен к продолжению рода, не говоря уже об удовольствии.

Выход из затруднительной ситуации был предложен самой Анкесенамон. Итшан и Тхуту сумели скрасить пребывание царя в Долине с помощью нескольких наиболее опытных и соблазнительных проституток. Их приводил в его комнату Хранитель гардероба. Иногда их быстро спроваживали без всяких церемоний, но бывали дни, когда они выбивались из сил, угождая животным инстинктам его величества.

— Целый час ради одного чиха! — осмелилась заявить одна из этих несчастных Хранителю гардероба, который передал это Тхуту, а тот в более деликатных выражениях сообщил об этом царице.

Царь возложил те свои обязанности, которые касались тела царицы, на Пасара. Получалось, что последний занимался любовью по доверенности, стараясь всячески угождать царице.

И вот произошла официальная передача полномочий. Так как Пасар занимался любовью с царицей, он был его истечением.

— Я начну с того, что прославлю твоего отца, — сказал он, двигая шашку на доске.

Пасар не растерялся.

— Это огромная честь, государь.

— Твой отец Гуя прежде работал во дворце, как мне сказали.

Анкесенамон не могла больше прочесть ни одного слова. Тутанхамон предварительно навел справки об отце Пасара.

— Он был писцом наместника страны Куш, Мериме, назначенным твоим августейшим отцом Аменхотепом Третьим, — сказал Пасар.

— Он был посланцем государя во всех землях, — уточнил царь. — И его отец был начальником таможен моего отца.

Анкесенамон была изумлена. Скоро пять лет, как они знали друг друга, но Пасар никогда не рассказывал ей ни о своем отце, ни о своей семье. Случайно она узнала имя его отца. Скромность или скрытность заставила Пасара не афишировать отношения со своей любимой и свою преданность ей с того памятного дня, когда ему была вверена обязанность носителя камня в качестве предостережения.[15] Опасался ли он прослыть лицом заинтересованным? Никогда он не просил другой милости, нежели принадлежать той, кем была тогда эта девочка, Анкесенпаатон.

Между тем разоблачения, которые она только что услышала, открывали ей возможную причину преданности Пасара: если его отец был высокопоставленным чиновником Аменхотепа Третьего, следовательно, преданность царской династии была наследственной в его семье.

— Тхуту мне рассказывал, — продолжил Тутанхамон, — что Гуя занимал место между носителями опахала, справа от моего отца. И он был Храбрецом его величества в коннице моего брата Эхнатона.

Сконфуженный Пасар бросил украдкой взгляд на Анкесенамон; у нее были широко открыты глаза: оказывается, ее любовник принадлежал к богатой семье царства. Он с трудом сосредоточился на игре.

— Я решил, — заявил Тутанхамон, «съев» шашку противника, — что твой отец будет моим посланником в стране Куш. Мы так постановили с моим Первым советником.

Нет, уже больше не походило на то, что в комнату упал метеорит, пожалуй, с небес свалилась луна.

— Ты будешь Начальником моих конюшен. Ты больше не играешь?

— Государь… — бормотал Пасар. — Столько почестей…

— Ты человек благородных кровей. И ты — мое истечение.

— Позволь, государь, поцеловать твою руку.

Тутанхамон протянул свою тонкую нежную руку над игровой доской, и Пасар ее поцеловал.

— А что по этому поводу говорит регент? — спросила Анкесенамон, поднявшись.

— Он с этим полностью согласен.

Анкесенамон подумала о том, что Ай и Гуя на самом деле должны были знать друг друга уже давно. Она задумалась над тем, не является ли это назначение продуманным ходом регента, или Первого советника, или их обоих. Но ей трудно было это представить. Возможно, они хотели удалить от нее Пасара?

— И Пасар уедет в Куш? — спросила она.

— Нет, так как он — Начальник моих конюшен.

Она мимоходом отметила, как символично, что ему досталась именно должность Начальника конюшен, и была настолько озадачена, что не могла соединить эти две идеи вместе.

— Все это вызвало у меня сильную жажду, — сказала она.

И велела слуге принести им пива.

— Если ты больше не играешь, — заявил Тутанхамон, — значит я выиграл.

— Простите, государь, — сказал Пасар, возвращаясь к игровой доске.

Анкесенамон вспомнила об их с Пасаром шалостях в окрестностях северной части дворца. Казалось, что это происходило давным-давно. Теперь, когда этим отношениям придали официальный характер, их у нее словно украли.

Иногда во снах являются близкие люди, но их поведение бывает настолько невероятным, что это вызывает у спящего тягостное ощущение; он внезапно просыпается и начинает опасаться того, что кошмар является предзнаменованием чего-то ужасного. Неужели заболеет или умрет близкий человек?

Точно так видение Тутанхамона вырвало Анкесенамон из сонного состояния. Ей приснилось, что он сидел перед ней, совсем один, и играл в шашки, а его окружало огромное и мрачное пространство. Она резко села в постели, и тут же проснулся Пасар.

— Что случилось? — спросил он, положив руку на руку своей госпожи.

Она рассказала ему о сне, добавив:

— А что, если он умрет?

— Он не может умереть. Он уже мертвый.

— Как?! — воскликнула она.

— Разве ты этого не видишь? Его немощное тело неживое. Его взгляд — это взгляд посмертной маски. В нем нет никакой страсти. Когда я вижу, как он ест, у меня иногда создается впечатление, что он глотает не пищу, а раскрашенный гипс, который кладут в гробницы для якобы приемов пищи душами умерших. Он превратил свое существование в нескончаемую похоронную церемонию.

— Замолчи, — сказала она неуверенно.

Но большей частью это было правдой, в глубине души она это знала. Во взаимоотношениях с супругом больше не было места ни волнениям, ни другим человеческим чувствам: все встречи проходили будто по ритуалу, и как только что-то начинало происходить не по правилам, впрочем, установленным им самим, он становился немым, выражая свое неодобрение молчанием. Во время их первой встречи, утром, он неизменно спрашивал у нее:

— Хорошо ли спалось моей божественной супруге?

Иногда раздраженная тем, что мальчик в возрасте двенадцати лет был до такой степени церемонным и так мало в нем было непосредственности, она говорила, что ее беспокоили комары или что у нее плохо с пищеварением, даже если это было не так. Но он держал маску каменной невозмутимости, не отвечая и не предлагая никакого утешения.

Она знала: бесполезно сообщать ему о чем бы то ни было, что не соответствовало определенному ритуалу.

Иногда она ела рыбу, которую готовили только для нее, поскольку он ее никогда не употреблял в пищу. Рыбу не ели только те, для кого она была священным животным, но царь считал, что должен соблюдать ритуалы тщательнее всех. Он не ел также лук, узнав, что это растение было запрещено принимать в пищу жрецам, готовящимся к совершению обрядов. Но к каким обрядам готовился он? Анкесенамон ела лук чаще, чем хотела, чтобы ему досадить. Удавалось ли ей это? Он ни разу не упрекнул ее, только отводил глаза от недостойной пищи, и его взгляд витал над столом.

Но она понимала причины этой жесткости. После смерти его брата Эхнатона мальчика-сироту выволокли из дворца, как статую из лавки, и бросили в битву монстров. Его мать Сатамон, дочь отца маленького принца, умерла вскоре после его рождения. У него не было тогда другого утешения, кроме сострадания слуг и рабов.

Затем убили другого его брата, Сменхкару, его единственную поддержку.

И он знал организатора убийств и не мог рассчитывать на правосудие.

Затем его женили и короновали. И заставили осознать слабость своего тела.

Наконец, его пытались убить.

Поэтому он замкнулся в себе. Вот откуда маска и хитрость.

Она подумала, что явно проявилось это изменение, по всей видимости, в «ночь кобр», когда священные животные Сати его защитили. Верил ли он тогда в свою божественную суть? Было ли это причиной его холодности, этой духовной смерти, и поэтому ли он слишком рано надел маску?

Она продолжила размышления, вспомнив то, что сказал Пасар.

Супруг иногда вовлекал в свои занятия Анкесенамон, но для нее предшествующая жизнь исчезла, как будто ее отсекли долотом рабочие фараона, приказавшего уничтожить следы своего предшественника. Так бросают камень в воду: после нескольких волн он уходит на дно, а поверхность над ним снова становится гладкой.

Никогда и никаких больше напоминаний о Сменхкаре, исчезновении Меритатон, Неферхеру и их сына, о «ночи кобр», о попытке переворота, предпринятой Апихетепом. Ничего подобного не было. Таков был закон царства. Жили только настоящим и готовились к смерти. О реальности не упоминали никогда.

Прошлого не было. Ничего, кроме совершения нескончаемого ритуала.

Ощутив покой, исходящий от вновь заснувшего Пасара, она погрузилась в сон.

Миновал сезон Сева. На серебристом небе первые стаи перелетных птиц чертили иероглифы, направляясь на север.

Оставалось больше двух месяцев до праздников Паофи и Опет. Их суть заключалась в том, что Амон и его супруга Мут в сопровождении их сына, лунного бога Хонсу, что значило «Великодушный», отправлялись в свой Южный Гарем.[17]

Для народа это был повод увидеть мельком Творца мира или, по крайней мере, его изображение на монете.

Тутанхамон там не бывал никогда. Когда Ай, члены Царского совета и верховный жрец Карнака обратились к нему с просьбой возглавить церемонию, он не заставил себя уговаривать. Не он ли велел построить, согласно стеле Реставрации, три лодки бога?

— Это — мой отец, — сказал он вполне серьезно ошеломленным Анкесенамон и Пасару.

Тотчас он отправился в Фивы в сопровождении Сеферхора и Итшана с тем, чтобы верховный жрец объяснил ему, каковы этапы этого праздника и что их символизирует. Анкесенамон и Пасар должны были присоединиться к нему накануне выхода бога.

Как раскат грома восприняли они новость о том, что царским Рескриптом Таемуадхису, родная мать Пасара, назначена матроной царского гарема. Ни царица, ни Начальник конюшен об этом не были проинформированы. Этот необдуманный поступок, казавшийся недопустимым, их поразил.

— Он делает из моей матери содержательницу! — гремел Пасар.

Но затем он расхохотался.

— И для чего нужен этот гарем? — прошептала Анкесенамон, действительно не понимавшая этого.

Цари всегда держали гарем. Но Тутанхамон, он же так молод… Ради плотских удовольствий монарха Таемуадхису необходимо было собрать самых красивых девушек страны.

Для кого? Ее удивлению поступкам этого мальчика, похоже, никогда не будет конца.

Вместе с Пасаром она прибыла в Фивы. Во дворце царило возбуждение. Главный распорядитель церемоний, Уадх Менех, пытался успокоить знатных особ, которые на грани истерики требовали того или иного места на празднествах в храме. Пасара словно в воронку затянуло это сумасшествие; будучи Начальником конюшен, он обязан был организовывать шествие царя от дворца до пристани. Эта часть церемонии предположительно должна была занять только четверть часа, но казалось, что речь шла о военном наступлении с участием ста колесниц. Его задача состояла в том, чтобы находиться при царе и управлять четырьмя лошадьми царской колесницы, и так как царь должен был в ней стоять, необходимо было заставить лошадей идти легкой рысью, дабы избежать толчков. После того как царь поднимется на борт корабля, на котором он пересечет реку, Пасар должен был отвести лошадей в конюшню.

У Анкесенамон появилась возможность снова увидеть своих трех сестер, Нефернеферуатон-Ташери, Нефернеферуру и Сетепенру, с которыми она не встречалась со времени коронации. Им было одиннадцать, десять и девять лет: они уже почти не играли в куклы. Встретившись после разлуки, они залились слезами и очень разволновались. Оставленные на попечение кормилиц, иногда опекаемые их тетей Мутнехмет и женой Тхуту три молодые царевны казались потерянными: райские пташки были далеки от реальных событий. Они справились о Меритатон и удивились тому, что не увидят ее на празднике, затем они спросили о Сменхкаре. После они расспросили о своем отце и матери.

— Ты — царица? — спросила Сетепенра.

Неужели они лишились разума? Испытание оказалось слишком тяжелым для Анкесенамон, она оставила сестер в слезах и стала ожидать возвращения Пасара.

На следующий день началось новое испытание.

Царица, все чиновники и другие высокопоставленные особы уехали рано, чтобы ждать царя на пристани. Они были заняты пустячными разговорами под любопытными взглядами толпы, отмахиваясь от надоедливых мух.

К десяти часам Тутанхамон отъехал от дворца на колеснице под грохотание труб. Пасар, на котором была простая набедренная повязка, привел лошадей. Командир небольшого роста, тоже с обнаженным торсом, один, чтобы не огорчать царя, подвинул колесницу, пытаясь помочь монарху. Находившемуся между двумя молодыми людьми Тутанхамону в длинном одеянии из белого заложенного в складки льна необходимо было удержать равновесие, проходя этот путь, при этом держа в одной руке цеп, а в другой — скипетр. Ему не за что и не за кого было уцепиться.

Вдоль всего пути толпилось множество людей, кричащих здравицы сквозь грохот труб, мычание коров и ритмичные удары тамбуринов. Все бросали цветы.

На мостках, окруженных древками, на вершине которых хлопали белые и красные орифламмы, Пасар и командир помогли царю спуститься. Уадх Менех взял у него из рук символы царской власти и протянул царю его трость. Тутанхамон поднялся на борт вместе с царицей. Неподалеку стояло на якорях множество лодок. Получасом позже, оказавшись на другом берегу, кортеж отправился пешком к храму Амона. Играли военные музыканты.

Верховный жрец ожидал царя. Он повел его совершить жертвенные возлияния и подношения. Затем в храм направились группы жрецов и писцов за первой из трех божественных лодок, о которых упоминалось на стеле Реставрации, подняли лодку на плечи и направились к берегу спускать ее на воду. Каждый мог пощупать лодку: она действительно была сделана из кедра, инкрустированного золотом. Затем тот же путь проделала вторая лодка, больше размером. Затем третья.

Сделать это было не просто, так как пространство между храмом и берегом было занято уличными торговцами, которые предлагали толпе всякие вкусности: поджаренные ломтики рыбы и мяса, огурцы в уксусе, хлебцы с кунжутом или медом, финики, пиво в кружках — для всех желающих. Обливаясь потом, сгибаясь от тяжелого груза, порядка двухсот человек, несущих лодки, должны были пробираться через лотки, сопровождаемые ругательствами, более или менее заглушаемыми музыкой.

Жрецы и писцы возвратились в храм и уложили на огромные носилки большую статую из золота высотой тринадцать палок, чтобы отнести ее на вторую лодку, «Усерхет Амон».

Сотни рук напряглись, прикоснувшись к богу, который улыбался, глядя на небо.

Статуя Маат, также золотая, была следующей.

Затем статуя Хонсу.

На берегу уже собралась толпа. Но что уж говорить о тех, кто был на лодках! Некоторые лодки вырвались вперед, чтобы любопытные, сидевшие в них, оказались поближе к месту главных событий. Дикие крики смешивались с громкой музыкой, создавая невообразимый шум, расстилающийся над водой от одного берега до другого.

Жрецы и писцы выбивались из сил, помещая статуи в лодки и закрепляя их там. Им пришлось также разыскивать церковную утварь, которую должны были установить на божественных лодках, сзади и в передней части, так как пассажиры собирались плавать на лодках в течение двух недель.

Наконец, к четырем часам после полудня, царь поднялся на борт «Усерхет Амона» в сопровождении Итшана, Хранителя гардероба, лекаря Сеферхора, на всякий случай, и жреца лодки. Затем гребцы, от которых зависела большая часть успеха этого предприятия, заняли место на борту.

Амон сверкнул на солнце.

Царевны сияли. Анкесенамон часто моргала.

Был дан сигнал отправления. Лодка Амона пошла первой и направилась к середине Великой Реки, туда, где в результате паводка образовалось много коварных течений, а волнение было сильным. Лодки, на которых находились жена и сын божества, отправились следом и вскоре присоединились к первой лодке. Так как божественные лодки были без парусов и плыли против течения, которое усилилось во время паводка, они продвигались только за счет того, что гребцы старались изо всех сил.

Амон, его жена и сын раскачивались в лодках, как пьяные гуляки. Правда, это соответствовало их образу жизни.

Лодки высокопоставленных особ шли следом.

В этот момент все зрители с обоих берегов могли увидеть, как царь располагается на корме «Усерхет Амона» с помощью молодого человека, в котором Анкесенамон узнала Итшана. Поддерживаемый им, он схватился за весло и стал делать вид, что вертит им, словно сам управляет лодкой своего отца.

Раздался взрыв аплодисментов. Анкесенамон опасалась, как бы царь не поплатился за эту дерзость, оказавшись в воде. Между тем он ничем не рисковал, так как после символического управления лодкой царь поднял руку, чтобы поприветствовать народ, и возвратился в свою кабину.

Итак, все благополучно добрались до Южного Гарема, и в течение одиннадцати следующих дней царь сопровождал своего небесного отца на обратном пути, чтобы возвратить его вместе с женой и сыном в Карнак.

Выбившаяся из сил от усталости, жары, волнения и шума, Анкесенамон была безмерно счастлива возвратиться обратно. Она спрашивала себя, вернется ли Тутанхамон живым из этой экспедиции. Со своей стороны, она охотно оставила сына бога, чтобы тот сопровождал своего отца в Гарем.

Ее поразило совпадение: отец отправился в Гарем, когда сын следовал к своему гарему. Два мнимых гарема.

Будучи сыном Творца, царь считался центром мира, и никому не могла прийти в голову мысль обвинять его в этом. Между тем дочь живого бога, божественное существо, Анкесенамон не могла избавиться от ощущения, что поведение ее божественного супруга уже противоречило некоторым представлениям о нем.

Он еще не возвратился с праздника Опет; таким образом у нее было время поразмышлять о земной и божественной природе Тутанхамона.

Во время беседы о качестве зеркал, которые можно было раздобыть в Долине, Первая придворная дама сказала ей:

— Накануне твое величество беспокоилось, не зная, сумел ли народ разглядеть августейшее лицо твоего божественного супруга во время церемоний. Могу тебе сказать, что даже если его не видят из-за большого расстояния, которое отделяет народ от царя, людям кажется, что они действительно узнают его черты.

Анкесенамон не поняла того, что хотела этим сказать придворная дама.

— Его изображения теперь столь многочисленны, — объяснила та, — что уже мало кто не знает облика твоего любимого супруга.

Действительно ли только это она имела в виду?

— Там, где проживают тебаины, их очень много, — добавила придворная дама, явно восхищенная этим.

Удивленная Анкесенамон призналась, что не знала об этом. Она изъявила желание их увидеть. Обе женщины решили вместе с Уадхом Менехом и Главным управителем организовать туда прогулку на один день. Они отправились верхом на мулах в сопровождении всего лишь двух стражников, поскольку днем пригороды столицы не были опасны. Оделись женщины прилично, но без ненужной пышности, не желая привлекать внимание, но в любом случае лицо царицы было почти никому не известно.

Примерно через час после того, как они покинули дворец, придворная дама указала царице на две новые статуи, которые стояли по обе стороны городских ворот. Они остановились. Анкесенамон увидела две колоссальные статуи своего супруга, причем формами они совсем не напоминали царя. Но больше всего ее поразила корона, которой монарх был увенчан в этих представлениях, — нетрадиционная двойная корона Верхней и Нижней Земель, а корона Осириса, которую еще называют венцом атеф: белого цвета, возвышающаяся над двумя расположенными по бокам перьями страуса и закрепленными горизонтально рогами барана.

Божественный венец.

Странная деталь: венец Геба, бога Эннеады[18] и первого фараона страны до появления царей в людском обличье, получил иную интерпретацию: лунный шар, который обычно возвышался между двумя перьями страуса, размещался непосредственно на голове царя.

Она была обеспокоена. Прежде всего, шар был намного больше, чем положено, и очень напоминал тот, что был у Атона; и потом, даже Эхнатон был изображен увенчанным царской короной, а не божественным венцом. Но она воздержалась от вопросов и комментариев; ее спутница, судя по всему, плохо разбиралась в царских атрибутах, так что лучше было не обращать ее внимания на эти особенности.

Небольшой кортеж продолжил свой путь и вскоре добрался до пристани; через полчаса все, включая мулов, были уже на другом берегу. Придворная дама направилась к новому храму. Он был посвящен Хонсу, сыну Амона, за золотой статуей которого во время праздника Опет по реке следовала статуя бога-царя. Скульпторы заканчивали полировать две грандиозные статуи, которые стояли по обе стороны от входа, и художники раскрашивали их в желтый, белый, охровый и красный цвета: это были еще два изображения царя. Совершенно свежие надписи на постаменте придавали им божественности. Но вместо голов ястреба там были головы с чертами Тутанхамона. Между тем ястреб тоже присутствовал: он распростер крылья за головой царя. Традиционный образ был изменен в пользу монарха.

Снова Анкесенамон сумела скрыть свою тревогу. Она притворилась, что восхищается зданием, и вошла внутрь, чтобы рассмотреть барельефы. Оцепенев, она уставилась на расположенные в локте одно от другого изображения своего супруга, воюющего против врагов страны. В тринадцать лет? Когда? Где?

Возможно, придворная дама также была удивлена. Когда их взгляды скрестились, Анкесенамон заметила, что в глазах сопровождавшей ее дамы что-то мелькнуло, возможно, ирония. В любом случае, их молчание было красноречивым.

— Твое величество, без сомнения, пожелает увидеть также комплекс из трех статуй в храме Амона, — сказала придворная дама.

Анкесенамон кивнула, и они направились к этому храму. Они прошли вдоль белоснежной часовни Аменхотепа Первого и дошли до храма Атона. Анкесенамон выразила желание остановиться. Законное желание: она решила, что это храм, который построил ее отец. И к тому же визит был неофициальным. И храм казался покинутым. Ни одного верующего. Ни одного жреца.

Как только она вошла, у нее захватило дух. Гигантское изображение Эхнатона возвышалось в огромном зале. С бьющимся сердцем она рассматривала портрет, излишне стилизованный, но все-таки достаточно правдивый: искривленные губы, удлиненные глаза и это лисье лицо, застывшее в упорной решимости. Ее отец. Она сдержала слезы. Тот отец, который всегда отсутствовал. В памяти промелькнули последние годы, его мистическое сумасшествие, заточение в собственном доме в обществе Сменхкары, дни, прошедшие в написании гимнов Атону, которые царь поручал Панезию переписывать в Доме Жизни. Она вспомнила мать, высокомерную, таинственную и злопамятную, жившую в уединении, в компании кормилиц и слуг.

Она ощутила острую тоску по Меритатон. Хотелось горячо обнять сестру и поплакать на ее плече. Она была настоящей царицей.

На алтаре, где совершались жертвоприношения, виднелись давние следы сожжения. На цоколе темнели следы последних возлияний. Между плитами пробивалась трава. По барельефам бегали ящерицы.

Анкесенамон проглотила слезы и вышла. Смоковницы отбрасывали освежающую тень, пели птицы, мелькали бабочки. Но окружающая обстановка казалась похоронной.

Обе женщины и стражники направились к храму Амона.

Там сверкали на солнце золотые верхушки обелисков. Бились желтые орифламмы на легком ветру. Они прошли через двор, где фараон совершал ритуал очищения, прежде чем попасть в первый зал. Суетились жрецы. Слуга подметал пол. Жрец в окружении верующих приносил жертву, и воздух был наполнен запахом пригоревшего мяса и молока.

Придворная дама повела свою госпожу к стене часовни. Там была огромная скульптура. У Анкесенамон перехватило дыхание. Тутанхамон стоял между Мут и Амоном, держа их фамильярно за руки, как равных, и якобы тянул за собой на сельский танец. На его голове был венец атеф.

Он занял место бога Хонсу.

Сирота обзавелся родителями.

Придворная дама предложила посетить другой храм, но царица сослалась на то, что была утомлена, и пожелала возвратиться в Фивы.

— Увезу моих сестер в Мемфис, — проговорила Анкесенамон, глядя в сторону.

Она сама не знала, к кому обращалась: к придворным дамам? К Хранительнице своего гардероба? Никто не мог ей в этом отказать. Уадх Менех не в состоянии был найти Тхуту. Хоремхеб находился в Мемфисе вместе с царем. Ай уехал на несколько дней в Ахмин отдохнуть. Во всяком случае, решение этого вопроса было в ее власти, и только. Она велела кормилице приготовить сундуки царевен для отъезда на следующий день.

Она не могла оставить трех своих сестер пропадать в равнодушии и сумасшествии дворца Фив. «Но разве атмосфера во дворце Мемфиса здоровее?» — спросила она себя.

На следующее утро царевны, болтающие без умолку от радости из-за появившейся возможности что-то изменить, по крайней мере, переехать, поднялись со своей сестрой на борт «Мудрости Хоруса». На идущей следом лодке находились сундуки царицы и царевен, а также служащие царского дома, срочно созванные для отправки в Мемфис.

На самом деле в то время, когда царица, ее сестры и их свита поднимались на борт корабля, Тхуту и Хоремхеб вели беседу в садах дворца, подальше от нескромных ушей. Они оба только что получили одно и то же послание регента, в котором сообщалось о повышении Пентью до уровня чиновника, ответственного за дипломатические контакты. Иными словами, он должен был налаживать отношения с союзниками. Престижный пост.

Сосланный после своих гнусных признаний около четырех лет назад в недра царских архивов, куда Сменхкара его великодушно перевел в качестве начальника, отравитель вновь оказался на первых ролях.[19] И как будто ради того, чтобы уклониться от неприятных объяснений, Ай сразу же уехал в Ахмин.

— Как ты думаешь, что означают эти перестановки? — спросил Тхуту. — Мне кажется, что это своего рода хитрость. И если я не ошибаюсь, это не предвещает ничего хорошего. Вспомни, как во время чашей встречи с Аем после поездки в Саис, когда мы настаивали на судебном процессе над Апихетепом, он ни за что не хотел этого допустить. Тогда я пригрозил ему арестом за отравление Эхнатона и Сменхкары и неосторожно упомянул о признаниях Пентью. Над ним нависла опасность. Ай не мог этого вынести. Само существование Пентью и риск быть разоблаченным ограничивали его свободу в принятии решений. Он искусно обманул Пентью и, теперь повысив его в должности, завладел его душой и телом. Пентью считал себя навсегда обездоленным. И неожиданно появляется возможность вернуться к публичной жизни, поэтому он не предаст своего благодетеля. Отныне он приговорен к молчанию, понимаешь? Мы не сможем больше угрожать Аю его признаниями.

Тхуту, размышляя, качал головой. Выводы были очевидными. Но противоречивыми.

Командующий казался задумчивым.

— Между прочим… — произнес он.

Тхуту ждал продолжения.

— Между прочим, — снова заговорил Хоремхеб, — мы, возможно, ошиблись, заставив казнить Апихетепа. Следовало сделать вид, что его казнили, и держать его в тайном месте.

Предположение было неожиданным. Советник нахмурил брови.

— Я не знаю, рассказал ли Апихетеп нам все, — продолжил Хоремхеб. — Я думаю, что не только Ай обещал ему пост Первого советника, хотя именно он побудил его к тому, чтобы захватить Мемфис и Нижнюю Землю.

Тхуту размышлял над подозрениями военачальника. Он покачал головой: регент пытался таким образом разорвать царство, чтобы было легче его пожирать!

— Вот в чем истинная причина, — сказал Хоремхеб. — Из-за этого, как только Апихетеп потерпел неудачу, Ай отдал Нахтмину приказ уничтожить Апихетепа на месте, вот почему он так неистово выступал против этого судебного процесса. Это дело имело более глубокие корни. Если бы Апихетеп был жив, мы смогли бы заставить его заговорить. Попытка разделить царства — преступление более серьезное, чем просто сговор знати из провинции и опрометчивые обещания. Мы смогли бы заставить осудить Ая.

Командующий энергично махал своим опахалом на ручке из слоновой кости, чтобы отогнать назойливых насекомых.

— И казнить его, — добавил он.

Еще раз Тхуту мог оценить силу ненависти, которую Хоремхеб питал к своему тестю. Командующий продолжал рассуждать.

— Практически Ай является хозяином Верхней Земли. И он еще больше упрочил свое положение с тех пор, как убедил царя назначить Гуя наместником в стране Куш. Но для захвата власти ему этого не достаточно. Ему нужна поддержка Нижней Земли и в первую очередь Мемфиса. Итак, именно я возглавляю гарнизон этого города и являю собой ту теневую власть, которой он опасается.

Тхуту как Советник недооценил этот нюанс в расстановке сил.

— Вот почему он не возмущается чрезмерными расходами царя в Мемфисе и номах, а также повсеместному появлению статуй Пта, а затем и статуй Амона. Он хочет примириться с Нефертепом и вельможами Мемфиса и Нижней Земли. Он уже заручился поддержкой верховного жреца Амона, но пока его не поддерживает верховный жрец Пта.

Тхуту раздумывал над тем, как можно было затормозить этот демонический механизм.

— В течение всех этих месяцев он старался усыпить нашу бдительность, — заключил он, — позволяя нам предполагать, что он якобы согласен с нашими планами. И внезапно он лишает нас главного оружия — признаний Пентью. Надо отдать ему должное: он маневрировал искусно.

— Это значит, что он готовится к тому, чтобы снова перехватить инициативу, — заметил Хоремхеб.

— Но на что он нацелился?

— На трон. А ты что думал?

— Но он занят царем!

Командующий Хоремхеб бросил на Советника иронический взгляд.

— Эхнатон и Сменхкара тоже были на троне.

Это означало, что Тутанхамон рискует последовать за ними раньше времени. Убийство вновь становилось возможным. Горькая гримаса исказила лицо Тхуту.

— Впрочем, не сразу, — добавил Хоремхеб, опережая вопрос своего собеседника. — Это снова привело бы к нестабильности в стране, и для него это было бы опасно. На данный момент он получил то, что хотел. Заставил нас работать на себя…

Легкая улыбка тронула губы Хоремхеба. Тхуту ожидал объяснения.

— Царь щедро осыпает духовенство милостями и преуспевает в их усмирении, чего Ай смог бы добиться только ценой утомительных бесконечных торгов. Тутанхамон у регента отвечает за культы. Что касается меня, я реорганизовал армию, усилил боевую мощь войск. В стране, похоже, жизнь налаживается.

— Только похоже?

— Налоги чересчур завышены. Мы рискуем получить новые волнения.

— Что мы можем сделать?

— Не терять бдительности. На твоем месте я бы поостерегся этого Узермона, который стал новым фаворитом царя.

Тхуту это уже заметил, он принял предостережение.

— Он уехал вместе с ним в Ахмин, — добавил военачальник. — Только богам известно, что они там замышляют.

Вновь Тхуту ощутил непонятное утомление.

Когда он появился на пороге своего кабинета, он обнаружил там огорченного Уадха Менеха в обществе Панезия, верховного жреца забытого культа Атона. Удивленный Советник поприветствовал верховного жреца.

— Могу ли я зайти к тебе ненадолго, Советник?

Тхуту пригласил его войти, предложил ему кресло и сел сам. Несколько секунд они смотрели друг на друга.

— Я направил два послания регенту, — наконец сказал Панезий. — Он мне не ответил.

Тхуту мог предвидеть эту ситуацию.

— Я написал царю, — продолжил Панезий. — Это было два месяца назад. Все еще нет ответа. Теперь я пришел к тебе. Мне с моими жрецами больше нечего есть. Мы живем за счет милосердия нескольких верующих.

На протяжении семнадцати лет верховный жрец был Солнцем правосудия и царства. При Сменхкаре именно он добился объединения верховных жрецов, что стало началом примирения. Он смотрел на Первого советника с той же ясностью во взгляде, как в былые времена. Неблагодарность регента, та поспешность, с которой он отказался от культа Атона, молчание царя, — из-за этого, как ему казалось, не стоило огорчаться. Это вызывало лишь легкую, немного печальную улыбку.

— Должен ли я просить о помощи верховного жреца Амона? Теперь он процветает.

Тхуту отрицательно покачал головой. Он вызвал своего секретаря и дал тому распоряжение о выделении зерна из резервов Фив, покупке десяти говяжьих туш, двадцати баранов, достаточного, по его мнению, количества глиняных кувшинов вина и об их погрузке на корабль Первого советника. Все это предназначалось верховному жрецу Ахетатона. Панезий покачал головой. Он поблагодарил Советника и на прощание сказал ему:

— И все-таки Атон существует. Несправедливо, что он подвергается унижению.

— Несправедливо, — согласился Тхуту. — Несправедливо, что раздоры людей влияют на богов. Пиши мне, когда у тебя не будет ответа от других. Пока я буду на этом посту, ты можешь на меня рассчитывать.

Услышав последние слова Первого советника, верховный жрец поднял брови, но воздержался от вопросов.

После ухода Панезия Тхуту остался сидеть, размышляя над тем, что же боги думали обо всем этом.

Приехав в свои покои во дворце Мемфиса, Анкесенамон была изумлена: передвигаться было почти невозможно, так как комнаты были переполнены движимым имуществом и статуями. Кресла, столы, сундуки, занавеси, шкуры пантер, статуи золотые, деревянные, каменные, которые, впрочем, почти все представляли Тутанхамона в облике Осириса, Хонсу, Пта.

Она отметила, что ни одна статуя не была сделана по ее подобию. Но она и не была богиней.

И, несмотря на то что покои были просторными, не нашлось места даже для сундуков, привезенных из Фив. Сати держала руку на крышке корзины с кобрами, так как суета их взбудоражила, и заливалась безудержным смехом. Первая придворная дама не удержалась от улыбки. Хранительница гардероба растерялась. Другие также были озадачены таким скоплением вещей, которых хватило бы на два или три дворца.

— Но это — мебельный склад!

— Где царь? — вскричала Анкесенамон.

Первая придворная дама отправилась на поиски Уадха Менеха, который доставил их в царские покои.

Три младшие царевны и кормилицы расположились на террасах, с которых открывался вид на Великую Реку. Они ждали, когда разрешатся затруднения, вызванные загромождением помещений. Анкесенамон рассматривала имущество. Это были незнакомые вещи. Такого великолепия она никогда еще не видела, даже в Ахетатоне, где Эхнатон сосредоточил несметные богатства. Чего стоили только эбеновое дерево, инкрустированное слоновой костью, отделанный золотом и серебром кедр, художественные обивки электрумом или золотом, белоснежные вазы и лампы красивой формы, головы и лапы льва, буйвола и бегемота, высеченные где только было возможно — в изголовье ложа, на подлокотниках кресел, на ножках мебели… Спинки и подлокотники четырех кресел были украшены золотом, поделочными камнями и бисером различных цветов: там были изображены царь и царица, которая протягивала супругу цветок лотоса, а еще царь на охоте, поражающий копьем крокодила. Чистой воды вымысел: именно царь преподнес ей как-то, причем единственный раз, цветы лотоса. Что же касается сцен охоты… Она пожала плечами.

Она вспомнила о барельефах и красивых вещах, которые ее отец размещал во дворцах и храмах в то время, когда жил отшельником в своем доме, отдельно от Нефертити, и давным-давно уже не ходил на охоту.

Появился сконфуженный Уадх Менех: царь уехал на рассвете на освящение храма Пта и возвратится только вечером.

«Наверняка снова венцы атеф», — подумала Анкесенамон.

Первый придворный заявил, что как только его величество возвратится, он сразу же ему сообщит о прибытии царицы и царевен.

— А пока, — сказала Анкесенамон, — пришли нам слуг, пусть вынесут мебель, чтобы мы смогли устроиться.

— Вынесут мебель? — повторил придворный встревоженно. — Но эти сокровища по приказу его величества были изготовлены лучшими ремесленниками Мемфиса и теми, которых ему послал из Куша наместник…

— Это замечательно. Но я не могу все это хранить в своих покоях.

Удрученный Уадх Менех повиновался. Прибыли слуги и начали сносить мебель в большой центральный зал. Анкесенамон оставила только статую царя на лодке с копьем в руках, готового поразить какое-то чудовище. Затем она решила что-нибудь съесть и немного отдохнуть.

Слуги принесли салаты, жареное белое мясо домашней птицы, хлебцы, фрукты.

В то время, когда Анкесенамон вместе с Сати собиралась перенести угощение на террасу, раздались взволнованные крики.

В комнату, смежную с комнатой царицы, где Хранительница гардероба развешивала вещи ее величества, вбежал лев и стал с удивлением всех рассматривать. Полумертвая от страха, Хранительница гардероба стала оседать, и ее подхватил один из слуг. Хищник обнюхивал вещи и внимательно смотрел на кормилиц, примчавшихся на крики и замерших от испуга. Следом за львом появился леопард, так же пренебрежительно поглядывая вокруг. Оба зверя прошли в комнату Анкесенамон. Сати застыла, не сводя глаз с корзины кобр. Глаза царицы расширились.

«Новые чудачества», — подумала она. Если эти хищники гуляли на свободе, значит, им в еду добавляли мак, чтобы ослабить их агрессивность.

Кормилицы, придворная дама, Хранительница гардероба в ужасе наблюдали за дверью в соседнюю комнату, не зная, как царица Тау встретит двух хищников.

Но откуда они появились?

Анкесенамон вспомнила, что животные читают в сердце, как утверждала Сати. Ну что ж! Она бросила льву и леопарду два больших куска белого мяса домашней птицы. Они их проглотили, посмотрели одобрительно и ожидали еще.

— Остальное — для меня, — сказала она им.

Вне сомнения, они ее поняли, так как разлеглись у ее ног и наблюдали за ней, пока она ела. На другом краю террасы три царевны не могли оторвать глаз от этой сцены, не осмеливаясь ни пошевелиться, ни заговорить.

— Я хотела бы вина, — сказала она напуганным слугам.

Она погладила льва по спине, тот зажмурился и поднял к ней морду. Слуги подавали вино, остерегаясь, как бы хищники не схватили кого-нибудь из них за ногу.

— Откуда они пришли? — спросила царица.

Ответ ей дал человек, который, запыхавшись, появился на террасе.

— Твое величество… — еле выговорил он, заметив зверей. — Прости меня… Они сбежали из зверинца.

Сетепенра рискнула приблизиться ко льву и склонилась над ним, чтобы рассмотреть. Огромная кошка, повернув голову, смотрела на нее. Обмен взглядами хищника и царевны длился недолго. Зверь признал свою госпожу и пошел к ней.

— Они меня не беспокоят, — заметила царица, обращаясь к мужчине. — Что еще есть в зверинце?

— Два жирафа, твое величество. Два слона. И носорог.

Она подумала про себя, нет ли там также людей.

— Пойду взгляну на них.

Венцы атеф. Гарем. Изобилие мебели. Зверинец.

Лев и леопард последовали за своим главным кормильцем, не таким прижимистым, как только что прибывшие.

Минуло несколько недель. И как это случается чаще всего, обычная череда дней и ночей побудила некоторые умы заключить, что если они в один из дней находятся в состоянии бодрствования, значит и на следующий день они будут в том же состоянии. Возможно, они будут даже лучше себя чувствовать. Но в любом случае, все, что им уже довелось испытать, могло бы научить их не подвергать снова свою жизнь опасности.

Во всем царстве старались пореже вспоминать поговорку, утверждающую, что плод созревает месяц, а портится за три дня.

По-видимому, мало что менялось в мире, разве что некоторые детали.

Так же было этим утром. Присутствие во дворце Шабаки говорило каждому, что регент возвратился в Фивы. Правда, этого не знал Первый советник Тхуту. Он уехал на другой берег вместе со своим старшим сыном шестнадцати лет, секретарем и одним из лучших погребальных зодчих столицы, дабы сделать то, что любой разумный человек должен был сделать, достигнув зрелого возраста: выбрать место для погребения, которое его устраивает. Это должен быть довольно большой кусок земли, чтобы семья могла там встретиться ради вечной жизни. Когда выбор был сделан, готовилось место и по совету писцов делались соответствующие надписи и другое оформление, что обычно длилось месяцами.

Тхуту не позволил себе там опечалиться; и он, и его отец, и отец его отца поступали в этом случае так же, как и все мужчины, которых он знал. Последние месяцы службы на такой должности раскрыли ему перспективу его существования, подобно тому, как с высоты храма под ослепительным солнцем открывается обширный вид. В течение шести лет он служил уже при третьем царе. Он отдавал делу все свое умение и силы, и теперь он видел, как уничтожается плод его тяжких трудов.

Он знал, что мог заблуждаться, стремясь к власти, поэтому старался умерить свои амбиции. И теперь он видел, что на открывшемся взгляду горизонте стали удлиняться тени. Никогда никто не властен помешать приходу ночи.

Рано или поздно в череде бесконечных битв за власть он станет жертвой или павшим. Он опасался не смерти, но яда: только звери-вредители могут быть отравленными. Он был слишком гордым человеком, чтобы закончить свою жизнь как крыса или пасть как предатель.

Именно это он объяснял своему сыну:

— Все то, что я сделал для Эхнатона, оказалось напрасным. Его имя предано позору, воспоминания о нем уничтожены, поклонение Атону запрещено, и город, который он построил, все больше и больше приходит в упадок. Все свои надежды я возлагал на Сменхкару. Его правление было слишком коротким, чтобы можно было что-то изменить.

— А Тутанхамон? — спросил сын. — Он молодой, у него будет время…

— Меня не интересует, к чему приведут мои усилия, но я опасаюсь не увидеть этого.

Повернувшись спиной к красной горе, они направились к своим вьючным животным, ослам, которые мирно щипали траву. Секретарь и зодчий последовали за ними.

— Почему?

— Снова сталкиваются слишком мощные силы. Лучше не вмешиваться в битву между слонами.

— Какие силы?

К ним присоединились секретарь и зодчий, и Тхуту сделал знак сыну, что они возобновят разговор позже.

На следующий день регент созвал общее совещание правителей. Наконец собрались почти все — не было только заместителя регента Хоремхеба. Помимо Первого советника там был Майя, Маху, Пентью и новый фаворит, Усермон. Сам того не ожидая, присутствовал также Нахтмин. Что здесь делал военачальник, несущий ответственность за границы?

Тхуту был поражен: отодвинув в сторону Майю и Маху, которые считались нейтральными, Ай объединил вокруг себя тех, кого шепотом называли «бандой Верхней Земли». Нахтмин был его двоюродным братом, Усермон был родом из богатой семьи, проживающей в Верхней Земле, к тому же племянником Гуи, еще одним вельможей из Верхней Земли, в настоящее время наместника страны Куш. И Пентью был его новой продавшейся дьяволу душой. Как и предсказывал Хоремхеб, господин Ахмина готовился взять инициативу в свои руки.

И собрание состоялось в отсутствие Хоремхеба, господина Мемфиса, считавшегося главой Нижней Земли. «Какая же цель этого?» — спрашивал себя Тхуту.

Первый раз с того времени, когда бывший царский лекарь оказался в немилости, Тхуту снова увидел Пентью при обстоятельствах отнюдь не случайных. Двое мужчин обменялись любезными приветствиями, но сдержанно. Первый раз Тхуту увидел и Нахтмина после той ночи в доме Апихетепа в Саисе, когда приказал его арестовать и отстранить от должности. В этом случае приветствия прозвучали весьма холодно.

— Я вас созвал, — начал Ай, — чтобы сообщить о решениях, принятых в результате размышлений, пока я был несколько дней в Ахмине. Порой бывает полезно, — отметил он с легкой улыбкой, — оторваться от улья и посмотреть на все со стороны.

С довольным видом он пробежался взглядом по собравшимся.

— Я решил назначить военачальника Нахтмина Управителем охраны царства.

Маху старался сохранять спокойствие.

— Военачальник Нахтмин, — продолжил Ай, — обладает большим опытом и высоко почитаем в армии Двух Земель. После смерти царя Сменхкары его усилия по наведению порядка в царстве были бесценны. Этот человек отличается прекрасным знанием обстановки не только в городе, как считает Начальник охраны Маху, но также и за его пределами.

Иными словами, Нахтмин, получив это назначение, стал бы выше Маху на голову и полностью контролировал бы охрану. Таким образом, регент решил нейтрализовать Маху.

Ай повернулся к Пентью с таким видом, будто ему очень нелегко поднимать этот вопрос.

— Наш уважаемый Пентью, — начал он, произнося каждое слово с едва заметной саркастической интонацией, — руководил до сих пор царским архивом, и теперь он хорошо изучил это дело. Не сомневаюсь, что он приобрел ценный опыт.

Он выдержал паузу.

«Ценный опыт!» — подумал Тхуту. Разумеется, он теперь знает, к чему могут привести тесные взаимоотношения с богом Атоном и каким непростительным был поступок Эхнатона, когда он в то время отказался ответить на просьбы союзников о помощи! Он узнает также, что милость властителей не может защитить от немилости их преемников.

— Думаю, — снова заговорил регент, — что опыт такого человека можно лучше использовать, нежели для хранения документов прошлого. Поэтому я решил, что отныне на него будет возложена ответственность за дипломатические контакты.

Начальник ведомства иностранных дел. Это был престижный пост.

И внезапно Тхуту посетило озарение. Пентью был единственным человеком, который мог разоблачить Ая, подтвердив его вину в отравлении Эхнатона. Помиловав его, он заставлял его молчать! Никто не мог больше ему угрожать вызовом для дачи свидетельских показаний бывшего лекаря, как это делали он сам и Хоремхеб!

Гениальный ход. Сильным был тот, кто умел договариваться, а это старый шакал делал превосходно — он тоже играл в шашки.

Впрочем, иронический взгляд регента так и сверлил его. Ай ожидал, какова будет реакция Первого советника. Тхуту внешне не проявил ни малейшего волнения; он придал своему лицу выражение мягкого одобрения. Маху бросил на него взгляд, который говорил: «Как? Ты ничего не скажешь? Неужели собираешься согласиться с тем, что этот отравитель станет главой ведомства?» Но он ни на что не реагировал.

— Наконец, я решил сделать еще одно представление, — продолжил Ай. — Здесь присутствует Усермон — племянник наместника Гуи. Совсем недавно он был цветком Дома Жизни при храме Осириса в Омбосе. Оценив его глубокие знания в делах божественных и людских, я решил вырвать его из родной почвы ради пользы царства.

Взгляды были направлены на молодого человека, который скромно улыбался.

«Еще один новобранец Верхней Земли», — подумал Тхуту.

— Я решил его назначить заместителем Первого советника, помощником нашего уважаемого Тхуту.

Взгляды обратились на бесстрастного Тхуту.

— Он будет оказывать содействие своему наставнику со всем пылом своего сердца и поможет ему выдерживать груз обязанностей, который, опасаюсь, не стал легче за последнее время.

Ай устремил взгляд на Тхуту, ожидая, по всей видимости, ответа.

— Усермон может рассчитывать на такую же благосклонность с моей стороны, регент. Между тем, я сожалею… — сказал Тхуту, не заканчивая незамедлительно фразы.

Пауза была великолепной. О чем же сожалел Советник? Все ждали резкого замечания. Нахтмин напрягся.

— Я сожалею, что не смогу в полной мере воспользоваться знаниями Усермона, так как в ближайшее время, регент, я намереваюсь сложить свои полномочия.

Это решение он вынашивал уже в течение нескольких месяцев; теперь ему представился удобный случай.

Все в зале молчали. Было заметно, что большая часть присутствующих огорчены. Это означало многое. Все осознавали, что это заявление свидетельствовало о пренебрежительном, если не презрительном, отношении Советника к устремлениям Ая. Очевидно, Тхуту ясно видел цели банды Верхней Земли и не стремился участвовать в сражении ни с одной, ни с другой стороны.

— Но что ты собираешься делать? — спросил Ай раздраженно, в то время как он, казалось бы, должен был радоваться отставке Тхуту.

Неужели это тот человек, который после нападения на дом Апихетепа привел его в ярость? Ирония судьбы: теперь он был раздосадован его уходом! Но Тхуту не строил иллюзий относительно причин этой досады: Ай хотел сохранить спокойствие в стране до того момента, когда будет в состоянии осуществить окончательную атаку и захватить трон. Получается, что именно он, Тхуту, был одним из гарантов этого спокойствия?

— Регент, в стране много мужчин, которые не являются советниками.

Нахтмин нахмурил брови и спросил, явно пытаясь спровоцировать скандал:

— Таким образом, наше дело не достойно твоих усилий, если ты нас покидаешь, Советник?

Все было предельно ясно. Но наглость Нахтмина разозлила Тхуту.

— Военачальник, я буду молиться за успех твоего дела, если твои интересы будут совпадать с интересами царства.

Ответ был столь же ясен.

— Не желаешь ли ты другой должности? — спросил Ай.

— Да, регент, должности отца семейства от восхода до заката солнца. До сих пор служба царству была моей настоящей супругой. Желаю спать спокойно.

Нахтмин сдержал глупую ухмылку.

— Хорошо, — сказал Ай недовольно. — Теперь я хочу, чтобы мы выслушали соображения Управителя казны.

Майя взял слово.

— Вы знаете, так как уже выслушали мой отчет, что со времени последних двух лет правления царя Эхнатона казна опустела. Три последующих года не исправили положение. Действительно, военные подати снизились по известным всем причинам, и они не превышают пятой части от тех, которые были при правлении царя Аменхотепа Третьего. Я надеялся, что назначение наместником Гуи поможет справиться с этими трудностями. Гуя может действовать эффективно как представитель царской власти. Действительно, за шесть месяцев, прошедших с тех пор, как он получил назначение, мои служащие подсчитали, что он отправил в столицу порядка семи тысяч дебенов[20] золота, не считая говядины, эбенового дерева, слоновой кости, жемчуга, кораллов и поделочных камней.

Майя выдержал паузу; даже Тхуту его слушал.

— Однако, — продолжил казначей, — в казну попала только десятая часть от этого.

— Куда пошло остальное? — спросил Усермон.

— Наместник направляет собранное непосредственно царю, — ответил Майя. — Отсюда следует, что около шести тысяч дебенов золота пошли на строительство и восстановление храмов и на создание статуй, а также приобретение мебели.

Усермон широко раскрыл глаза. Майя продолжил:

— Военачальники Нахтмин, Хоремхеб и Анумес требуют от меня средств для оснащения армии согласно обещаниям, которые им были даны. Но я не могу удовлетворить их требования.

— Расходы на восстановление культов были необходимы для поддержания порядка в царстве, — заметил Ай. Но мне кажется, что основное уже сделано. Я собираюсь попросить царя направить большую часть податей Куша в казну.

Казалось, Майя был разочарован, так как ожидал другой реакции. Тхуту такой поворот был ясен. Регент не желал, чтобы армия, возглавляемая Хоремхебом, снова надела шкуру зверя. Задерживая обещанные средства, он также наносил вред репутации командующего. Кроме того, он бросал тень на самого Тутанхамона, выставляя его виновником безудержного перерасхода резервов казны, и усиливал недружелюбное отношение Хоремхеба к молодому царю.

Тхуту поздравил себя с тем, что своевременно принял решение: конфликт казался неизбежным.

Без сомнения, будучи очень раздраженным, Майя сделал неожиданное разоблачение:

— Мне кажется, стоит упомянуть о том, что беспокоит верховного жреца храма Амона в Карнаке, — заявил он.

Ай нахмурил брови; ему было известно о жалобах верховного жреца, но он предпочел бы не слышать об этом на совете. Но он не мог заставить Майю замолчать.

— Верховного жреца и все духовенство Амона беспокоит то, что скульптуры царя имеют много божественных символов, как-то венец атеф бога Геба с рогами барана. Возможно, следовало бы напомнить царю о правилах использования символов, особенно венца. Эти нарушения не способствуют возрождению культов.

— Речь не идет о скульптурах, изображающих царя, — запротестовал Ай. — Речь идет о статуях, представляющих богов.

— У верховного жреца другое ощущение, — возразил Майя. — В Триаде храма Карнака царь представлен вместо бога Хонсу. Скульптура была сделана такой по приказу царя.

— Я объяснюсь с верховным жрецом! — воскликнул Ай. — Это просто недоразумение. Во всяком случае, это никак не касается казны!

Тхуту сдержал улыбку. Сначала Майя привел Ая в ярость. Затем он посеял раздор между членами «банды Юга», чего ни Нахтмин, ни Усермон, ни другие, без сомнения, не ждали: Хумоса, что, очевидно, было на руку этим бандитам, стали выводить из себя эксцентрические наклонности царя.

Возможно, Ай был очень рад тому, что Тутанхамон дискредитирует себя, позволяя всевозможные излишества.

В царстве наступило время жатвы.

С вечно непроницаемым лицом-маской Тутанхамон слушал рассуждения регента. Тот испытывал неловкость; ему казалось, что он разговаривает со статуей, которая не способна на обычные чувства — сострадание, сомнение, а тем более волнение. Ай хотел вовлечь царя в дискуссию, а затем направить разговор в нужное русло с помощью своих обычных хитростей — сочетанием ласки и угроз. Напрасно. Царь проявлял только безразличную холодность. Интересно, не ошибся ли Ай, приняв мальчика за дурака и решив, что тот не разгадал настоящих причин смерти Сменхкары, к которому, как регент знал, Тутанхамон был привязан. Поэтому он решил придержать свои упреки относительно его излишних расходов и злоупотреблений властью, не упоминая об изображениях царя с венцом атеф на голове.

Он ушел, будучи недовольным и встревоженным.

В течение нескольких последующих недель царь все-таки снизил темпы строительства, изготовления скульптур и мебели и велел передавать в казну большую часть тех сотен дебенов золотого песка, которые ему направлял Гуя.

Время, казалось, все-таки его чему-то учило.

Вечером Пасар пришел тихонько сообщить Анкесенамон, что у одной из беременных наложниц царя на седьмом месяце произошел выкидыш. Он узнал об этом от своей матери. За ужином они собирались выразить царю сочувствие. Она посоветовала царевнам, своим сестрам, не веселиться за столом, так как это был неподходящий случай.

Он сел; Анкесенамон, ее сестры и Пасар также сели и стали внимательно вглядываться в лицо царя, но не нашли никаких изменений. Он говорил о колдовской силе своего скипетра, который по мановению ока мог переносить в другой мир приношения, предназначенные для богов.

Возможно, ему не сообщили о выкидыше?

— Одна из твоих наложниц потеряла ребенка, — сказала ему Анкесенамон.

— Я об этом знаю, — откликнулся он, не выказывая большого разочарования. — Это был мальчик. Жаль. Я отдал приказ сделать мумию.

Анкесенамон не промолвила ни слова. Царевны вытянули шеи.

— Происходят странные вещи, — добавил царь.

И возобновил свой рассказ о магической силе царских атрибутов и о свечении, которое появилось вокруг его головы, когда он надевал корону.

Анкесенамон было его жаль: он потерял не только сына, он лишился слез. Ему столько довелось вынести, что он отвергал любое проявление страдания. А у нее на глаза навернулись слезы.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Я оплакиваю тебя и потерянного сына.

Он направил на нее бесстрастный взгляд.

— Но ведь еще один на подходе, — сказал он.

— Никакое существо никогда не заменит другое.

Он не ответил. Его взгляд был отсутствующим. О ком он думал? Кого он любил и кого потерял?

Царь выпил немного вина. До конца трапезы он почти не говорил, правда, попросил Пасара сыграть с ним в шашки. И проиграл. Кормилицы увели изумленных царевен готовиться ко сну.

Не каждый день жизнь во дворце Мемфиса была праздником.

Слова военачальника Хоремхеба гремели в большом зале его дома в Мемфисе.

— Если этот старый шакал думает, что снова сможет усыпить мою бдительность своим притворством и представляя себя умирающим, он ошибается!

Командир Хнумос и верховный жрец Нефертеп, тем не менее, именно этого и ожидали от Ая. Хоремхеб только и делал, что срывал на них свою досаду, если не гнев.

Съежившись в углу, карлик Меней с громадными выпуклыми глазами наблюдал за этой сценой.

— Он воспользовался моим отсутствием, чтобы назначать Нахтмина главой ведомства по иностранным делам! А Усермона — Советником!

— Он выстраивает свои войска, — прокомментировал Нефертеп, как обычно, ровным тоном, — банду Юга. Нахтмин — его двоюродный брат, а Усермон — племянник Гуи, их давнего сообщника.

— Жаль, что Сосенбаль его не уничтожил! — Хнумос вздохнул.

Нефертеп украдкой взглянул на него. Верховный жрец прекрасно знал, что перехват посланника, которого он направил к Тхуту, чтобы предостеречь того от Апихетепа и Сосенбаля, было делом рук Хнумоса. Ничего другого он сделать не мог, но он предупредил, к тому же секретно, Хнумоса, назначенного по приказу Хоремхеба Начальником охраны армии, о содержании послания и личности посланника.

— Сосенбаль был на содержании у Апихетепа, который намеревался перебежать мне дорогу, — заметил Хоремхеб. — Если бы Апихетепу удалось захватить Мемфис и Нижнюю Землю, ситуация стала бы катастрофической. Апихетеп был честолюбивым и нетерпеливым человеком. Дурак.

Хнумос повторно наполнил чаши пивом.

— Не позволим уткам отвлечь наше внимание от крокодила, — сказал Нефертеп. — Назначения регента мы не можем отменить. Опасно то, что в будущем году царь достигнет своего совершеннолетия. Он сможет управлять уже без регента, полномочия которого закончатся. Итак, Тутанхамон злобно настроен по отношению к Аю. Не знаю, как он об этом узнал, но, судя по всему, ему хорошо известно о причастности того к смерти Сменхкары, к которому царь был очень привязан.

— Откуда ты знаешь, верховный жрец, что ему известно об участии в этом Ая? — спросил Хнумос.

— Ибо он это сказал писцу нашего Дома Жизни, которого я ему направил в качестве советчика: они говорили о правосудии загробной жизни, и царь сожалел, что оно не распространяется на земное царство, поскольку отравители Эхнатона и Сменхкары остаются безнаказанными. И писец мне это, разумеется, сообщил и спросил меня, кто эти отравители. Впрочем, не надо быть пророком, чтобы разгадать причину преступления. Тогда Сменхкару и его лекаря обнаружили мертвыми в одной постели. Как только Тутанхамон станет абсолютным хозяином страны, ставлю на кон быка, он сместит Ая.

Хоремхеб вспомнил, как во время столкновения с регентом он сам ему угрожал, обещая, что, если не состоится суд над Апихетепом и его бандой, его арестуют и будут судить за отравление Эхнатона и Сменхкары. Что с ним тогда творилось!

Он велел карлику сходить в кухню за хлебцами в кунжуте.

— Я не сомневаюсь ни на мгновение, — возобновил разговор Верховный жрец, — что Ай тоже осознает опасность, когда на стороне царя будет большинство, в том числе и мы трое.

— И что тогда? — спросил Хоремхеб.

— Ай, как нам известно, не тот человек, который может признать себя побежденным. Ты его называешь шакалом, но у него душа лисы. Слишком давно он страстно желает захватить трон. Он его не упустит, не исчерпав всех своих хитростей.

Карлик возвратился с блюдом с хлебцами и поставил его на стол. Хоремхеб его спровадил и велел не подслушивать под дверью. Карлик уходил, изображая сильное разочарование.

— Он все-таки собирается избавиться от царя, — заявил Хнумос.

Нефертеп повернулся к нему и часто заморгал. Вывод был очевидным.

— Вне сомнения, с помощью яда, — произнес командир.

— Это уже чересчур, — сказал Нефертеп, грызя хлебец. Царь хрупок. Любое неудачное падение может оказаться роковым.

Хоремхеб, казалось, находился под впечатлением от умозаключения верховного жреца.

— Это не будет большой потерей! — воскликнул он.

Отстраненное выражение лица верховного жреца говорило о том, что тот, возможно, не разделяет это мнение.

— Мальчик не глуп, — заметил Нефертеп.

— Он транжирит все золото Куша на храмы, которые строит по всему царству, и заставляет изображать себя в виде бога!

— Он действительно успешно завершил восстановление культов. И он осознает, что возможно столкновение между Пта и Амоном, — настаивал верховный жрец.

Хоремхеб пожал плечами.

— Ты говорил, что ему угрожает преждевременная смерть от руки регента. И что тогда? — спросил он во второй раз.

— И тогда произойдет столкновение между тобой и Аем. Клан Верхней Земли уже достаточно силен. Тебе придется решать, является ли клан Нижней Земли, по крайней мере, настолько же сильным.

Трое мужчин знали: пусть он был заместителем регента, союзников во власти у Хоремхеба не было. Тхуту, чья враждебность к регенту была ему известна, только что отошел от власти. Что касается его многочисленных союзников в Мемфисе и Нижней Земле, они очень хорошо усвоили, что случилось с Апихетепом, и больше не стремились к отделению Нижней Земли.

Но у него в распоряжении был год, чтобы создать свой клан.

Еще не минул год, отделявший царство от достижения Тутанхамоном совершеннолетия, а Анкесенамон была беременной. Она сообщила об этом Пасару на середине второго месяца, как раз в то время, когда сезон Сева близился к концу. Это было вечером во время приема во дворце Мемфиса, где Нефертеп публично чествовал Тутанхамона как бога-лотос царства.

Пасар сжал ее в объятиях и поднял над собой, так что она чуть не коснулась украшенного орнаментом потолка их комнаты.

— Ты — моя Исис! — воскликнул он.

Она почувствовала легкое опьянение, которое испытала когда-то в полях за пределами дворцов Ахетатона. В детстве. Тогда они наконец соединились, как дерево и земля. И когда он занялся с нею любовью, возникло такое чувство, будто это не он сплетается с нею, а небо сливается с землей, дабы проникнуть в нее и заставить ее сиять. Мир вокруг них померк.

Тутанхамон понял это сразу, как только увидел ее.

— В тебе зарождается новый день, — сказал он.

И маска царя показалась ей более приветливой, нежели обычно.

Оставалось только дождаться рождения ребенка, а оно могло совпасть с пятнадцатым днем рождения Тутанхамона.

— Мы устроим грандиозный праздник в царстве, — заявил он.

Он уехал с Пасаром в поля, раскинувшиеся севернее Фив, учиться запускать, как во время охоты, вращающуюся палицу.[22]

Она была изготовлена из эбенового дерева и напоминала по форме маленькую арку, за одним исключением — она слегка напоминала шаг спирали. Странно, как бы далеко ее не запускали, она всегда описывала большой полукруг, достигнув своей цели, и возвращалась в исходную точку. Царь восхищался тем, что неодушевленный предмет несся к своему хозяину, как ястреб или одна из борзых, которые каждый раз следили за его полетом.

Будучи не у дел долгие годы, так как Сменхкара почти не охотился, а Тутанхамон только-только начал осваивать это приятное занятие государей, Смотритель царской охоты теперь обучал царя искусству запуска этой палицы. Надо было выбрать цель, определить траекторию и скорость полета, затем бросить палицу, прикинув, за какое время она достигнет цели. Искусство запуска состояло, таким образом, в быстроте и точности определения точки, где палица пересечется с траекторией движения животного.

— Вращающаяся палица, — сообщил Смотритель охоты, — предназначена для охоты на утку и зайца. Все-таки, — добавил он, — попасть в зайца труднее, так как при этом палица летит низко над землей, и преуспеть в этом позволяет только длительная практика.

Вначале Тутанхамон запускал палицу слишком рано или слишком поздно, слишком низко или слишком высоко, или недостаточно сильно. Затем не раз бывало, что по возвращении это оружие чуть не попадало ему в голову или по телу, и только ловкость Пасара и Смотрителя охоты позволяла избежать несчастного случая. Но со временем, а особенно благодаря соперничеству с Пасаром, он все лучше и лучше осваивал тонкости запуска и несколько недель спустя убил свою первую утку.

Маска царя, как отметил Пасар, изменилась; теперь она излучала гордость. Птица была доставлена в кухню дворца, где ее поджарили и приправили специальным соусом с имбирем, которого до этого никогда не удостаивалась на памяти повара ни одна утка. Анкесенамон, смеясь, попробовала дичь.

Тутанхамон скоро стал приверженцем вращающейся палицы; практика ее запуска была ему более доступной, чем стрельба из лука, которая вытягивала из него все силы. После трех выпущенных стрел, даже со специально изготовленным для него луком, он уже не мог больше натянуть тетиву.

Смотритель охоты стал приближенным монарха. Через какое-то время он сообщил царю, что знать Мемфиса давно стремилась удостоиться чести участвовать с его величеством в охоте на газель.

Смотритель дал понять, что эти люди уже давно удивлялись тому, что царь не охотится, и им интересно, в состоянии ли он это делать.

— Я не стреляю из лука, — ответил Тутанхамон. — Можно ли охотиться на газель вращающейся палицей?

— Такое вполне возможно, твое величество, но это противоречит традиции. На газель охотятся с луком, как это делали все цари.

— Что даст мое присутствие на охоте, в которой я не могу принять участие?

— Твое величество, — тонко заметил Смотритель охоты, — кто знает, откуда летит стрела? Твое величество натянет лук и выпустит стрелу. А стрела более опытного в этом искусстве лучника настигнет животное, и мы уверим всех, что в этом заслуга твоего величества.

Тутанхамон размышлял.

— Царю не пристало пользоваться обманом, — ответил он.

В глазах Пасара он прочел одобрение.

— Твое величество, — настаивал Смотритель охоты, — неужели нельзя допустить невинный обман, проявляя благосклонность к знати Мемфиса?

Так как на многих барельефах Тутанхамон заставил изобразить себя во время охоты с луком, это звучало убедительно. Но все же Тутанхамону претил обман.

Несколькими днями позже по Мемфису пошли слухи, что царь собирается устроить большую охоту на газелей. Пасар не сомневался, что Смотритель охоты был автором этих слухов, Пытаясь таким образом принудить царя организовать охоту. Но каждый горел желанием принять участие в первой царской охоте с собаками, и Первый придворный был завален прошениями, если не угрозами. Тутанхамон позволил себя уговорить; иначе он разочаровал бы многих.

Выехали утром. Знать охотилась верхом, всего было около пятидесяти человек, все со своими егерями и собаками. Царь же воспользовался привилегией охотиться со своей колесницы, управляемой Пасаром. Как во время парадов, на платформе колесницы также должен был находиться командир — для того, чтобы поддерживать царя во время толчков, когда тот будет натягивать лук.

Тхуту, верхом на лошади, следил за колесницей вместе со Смотрителем охоты.

Около десяти часов наблюдатели заметили стадо газелей на расстоянии в тысячу шагов. Пасар взмахнул кнутом, и лошади помчались галопом. Местность была ухабистой, и было опасно мчаться в колеснице. Командир с трудом успевал поддерживать Тутанхамона, который, вытащив стрелу из колчана, старался натянуть тетиву.

Неожиданно мчавшийся галопом всадник задел колесницу, и, опасаясь столкновения, Пасар стал кричать неосторожному охотнику, чтобы тот отъехал в сторону. Услышал ли он его? Всадник внезапно наскочил на лошадей колесницы. Те запаниковали, заржали и резко рванули в сторону. Колесница опрокинулась, наскочив на крупный камень. Подобно камню, выпущенному из пращи, Пасара подбросило в воздух, и он рухнул на каменистую почву. Командир крепко обхватил царя руками и своим телом защитил его при падении, когда оба мужчины вывалились из перевернутой колесницы. В тот момент лошади продолжали бег, таща за собой с адским грохотом остов повозки на разбитой оси, затем они остановились.

Всадник исчез.

Только что примчавшийся Тхуту соскочил на землю. Он помог Тутанхамону подняться.

— Государь, как ты себя чувствуешь? Ощущаешь ли ты боль?

Собравшись с духом, Тутанхамон пытался определить, не сломаны ли у него конечности. Поступок командира спас ему и кости, и жизнь — он только ушиб плечо.

— А ты как себя чувствуешь? — спросил он командира, который лежал на земле.

Не получив ответа, он наклонился к своему спасителю. На нем не было видно крови, но глаза были широко открыты. Царь задрожал. Потормошил командира, и по тому, как у того дернулась голова, понял, что тот умер, ударившись о камень затылком. Царь зашатался. Тхуту подхватил его.

Прибежал запыхавшийся Смотритель охоты.

— Государь… Что случилось?

Тутанхамон посмотрел на него, не отвечая, и положил руку на кинжал.

— Где Начальник конюшен? — спросил он наконец.

Прибежали другие охотники. Распластавшееся на камнях неподвижное тело Пасара обнаружили быстро.

— Пасар! — закричал царь.

Пятно крови вокруг головы уже пропитало почву. Пасар умер — у него был разбит череп.

Царь выпрямился и посмотрел вдаль. Его мертвенно-бледное лицо, как показалось Тхуту, было похоже на каменную маску.

— Кто этот всадник, который нас задел и стал причиной несчастного случая? — спросил царь у потрясенной знати.

Все были ошеломлены. Никто из них не задевал колесницы — они все бросились вперед, по обе стороны колесницы, оставляя свободное место для стрел царя. Никому из них царь не нанес оскорбления, даже непроизвольно, так что им не из-за чего было бросаться на колесницу.

— Ну что ж, — произнес царь. — Пусть двое из вас повезут на своих лошадях тела этих прекрасных людей, которые спасли мне жизнь, и пусть один из вас уступит мне свою лошадь, а сам сядет с другим.

Он сказал это тоном, не терпящим возражений, и трое всадников спешились, чтобы повиноваться и поднять мертвых, хотя прикосновение к трупам вызывало у них отвращение.

Смотритель охоты поспешил помочь царю подняться.

— Нет, не ты! — закричал царь. — Ты помоги мне! — велел он, указывая на Тхуту.

Смотритель охоты попятился в ужасе. Царь публично его оскорбил. Советник соединил руки так, чтобы помочь царю взобраться на лошадь. Уже сидя верхом, Тутанхамон снова окинул взглядом горизонт, и все остальные последовали его примеру: вдали, на западе, двигалось облако пыли, уже очень далеко.

— Всадник! — закричал кто-то из знати. — Я попытаюсь…

— Нет, — сказал царь, — он уже слишком далеко. Возвращаемся.

Это была похоронная процессия, все двигались шагом. В течение всего пути, занявшего три часа, никто не проронил ни слова.

Оба трупа сняли с лошадей во дворе дворца с помощью стражников.

Тутанхамон незамедлительно приказал арестовать Смотрителя охоты.

— Ты организовал это покушение, — заявил он ему.

— Твое величество, я…

— Как только отрубите ему голову, — сказал Тутанхамон, указывая на стоящего перед ним осужденного, — положите ее в сундук и отправьте его регенту Аю вместе с посланием, которое я вам передам!

Затем он направился в свои покои в сопровождении Первого придворного и Тхуту, повергнутого в ужас.

Было около семи часов вечера, когда секретарь царя вошел в большой зал, где ужинали Хоремхеб, Хнумос и Мутнехмет. Удивление командующего и заместителя регента, его супруги и командира было безмерным. Карлик Меней выкатил глаза еще больше, чем обычно. Как правило, при необходимости из дворца направляли гонца, но в этом случае именно высокопоставленный писец явился с сообщением; кроме того, по негласному соглашению было принято не заниматься делами царства после захода солнца. Ночные посланцы принимались незамедлительно. И только чрезвычайное событие оправдывало прибытие царского секретаря. Верхом!

— Что произошло?! — воскликнул Хоремхеб.

— Твое превосходительство, случилось неслыханное…

— Но что?

Огорченное лицо писца еще больше встревожило троих сотрапезников.

— Что-то случилось с царем? — спросил Хоремхеб.

— На самом деле чуть было не случилось. Наш царь требует, чтобы ты явился, и как можно быстрее, ему нужен твой совет.

Встречи Хоремхеба с монархом были эпизодическими и чаще всего формальными. Но царь есть царь и, в любом случае, заместитель регента не мог проигнорировать событие, которое угрожало трону, а следовательно, царству, и наконец, ему самому. Хоремхеб встал, направился к конюшням, вскочил на свою лошадь и, подъехав к дому, присоединился к секретарю. Они вместе отправились во дворец в сопровождении небольшого эскорта.

Военачальник никогда не видел, чтобы у царя было такое выражение лица. Тутанхамон застыл в кресле со столь мрачным взглядом, как будто ему пришлось испытать все гнусности ада. Перед ним сидел бывший Советник, Тхуту, также чрезвычайно подавленный. Последний встал, чтобы встретить Хоремхеба и секретаря, и предложил кресло посетителю.

— Должен ли я остаться, государь? — спросил секретарь.

— Да. Закрой дверь.

Царь рассказал Хоремхебу обо всем, что могло помочь понять причины несчастного случая. Глубоко потрясенный, командующий повернулся к Тхуту и сказал:

— Я это предвидел.

Тхуту сокрушенно покачал головой.

— Шакал снова взял инициативу в свои руки.

— Он не хотел, чтобы я дожил до своего совершеннолетия. Эта поспешность будет стоить ему регентства, — сказал царь.

Хоремхеб вытаращил глаза.

— Я приготовил рескрипт об отстранении его от должности, — объяснил Тутанхамон.

Шире открыть глаза Хоремхеб уже не мог.

— Было бы желательным, чтобы ты дал свое согласие.

Желательным? Обязательным! Мысленно Хоремхеб попытался оценить сложившуюся ситуацию. Царь не намеревался проигнорировать попытку убийства. Будучи отстраненным от должности, Ай попытается восстановить свою власть при поддержке армии под командованием Нахтмина. Он захочет вернуть себе регентство, а может, и того хуже. Только Амону известно, что за этим последует, возможно, воцарится хаос. В любом случае, Ай снова приблизился бы к трону и Нахтмин получил бы полную власть над армией. Этого нельзя было допустить. Следовательно, надо защитить царя с помощью армии и посоветовать Нахтмину держаться в стороне от конфликта, так как противостояние армий, возглавляемых Хоремхебом и Натхмином, нанесет только вред обоим военачальникам.

Очевидно, интересы трона и Хоремхеба совпадали. Следовало незамедлительно проучить этого старого шакала.

«Ах, если бы только Сосенбаль смог всадить ему кинжал в сердце!» — подумал военачальник.

— Отстранения Ая недостаточно, надо бы устроить над ним судебный процесс, — сказал он.

— Это приведет к непредвиденным последствиям, — возразил Тхуту.

Хоремхеб покачал головой. Верховный жрец Нефертеп его об этом предупреждал: у него не было поддержки, необходимой для противостояния силам Юга. В настоящий момент стоило ограничиться поддержкой царя и воспользоваться затишьем для укрепления обороны Севера.

— Государь, — сказал он, — рассчитывай на меня.

Царь сделал знак секретарю и велел ему отправлять сундук и рескрипт.

— А что в сундуке? — Хоремхеб был удивлен.

— Голова Смотрителя охоты, — пояснил Тутанхамон.

Военачальник подскочил от неожиданности: стало быть, царь способен на насилие! Хоремхеб спросил Тхуту взглядом; тот — тоже взглядом — ответил, что пора публично предупредить регента и его прислужников.

— Ай, — заявил Хоремхеб, — сделает попытку повести армию на Мемфис, чтобы вернуть себе регентство.

— Что еще? — спросил царь.

— Наилучшие сражения — это те, которые не происходят, государь. Я постараюсь объяснить Нахтмину, что это не в его интересах.

Заседание было закрыто. Хоремхеб простился с царем и поцеловал ему руку. Он удивился, ощутив в столь тонких пальцах энергию и заметив жестокость на этой застывшей маске. Тхуту и секретарь проводили его до двери.

Царь вместе с Тхуту ужинал поздно; скорее это была легкая закуска, чем основательный прием пищи: два мясных шарика, каждому по хлебцу и финики.

Несколько тускло освещенных лодок плавали по реке, напоминая светлячков. Боги, казалось, спали. И кто же тогда наблюдал за миром?

Тутанхамон вызвал своего Хранителя гардероба, и Тхуту, такой же изнуренный за этот день, как и он, поздравил себя с тем, что может отправиться ко сну.

Мутнехмет, Сати и повитуха находились у изголовья Анкесенамон. Лежа с приоткрытыми глазами, та слабо дышала.

На рассвете у нее случился выкидыш.

Сати первой услышала стоны и ринулась к постели царицы. Она сразу же поняла, что произошло непоправимое. Она подобрала недоношенного ребенка, проделала необходимые процедуры, затем позвала на помощь. Прибежала служанка, они подняли неподвижно лежавшую царицу и перенесли ее на ложе.

Сати вызвала Сеферхора и повитуху. Лекарь прописал царице целебные снадобья и сам принялся за работу: с помощью трубочки из золота он ввел во влагалище порцию воды Туерис, то есть экстракта лишайника, фиалки и белой ивы с очищенной водой. Затем заставил царицу выпить смесь вытяжек из хмеля и мака, успокаивающих душу и сердце и оказывающих снотворное действие.

Дрожь и сильное потоотделение, мучившее царицу в течение первых утренних часов, уменьшились. Частота дыхания замедлилась. Но царица оставалась очень бледной. Могло отказать сердце.

Мутнехмет, пришедшая выразить царю свою преданность и возмущение совершенным покушением, узнала, что царица, ее племянница, больна. Она поднялась наверх, чтобы повидать ее, и узнала о несчастье.

Анкесенамон взглянула на лица трех женщин, стоявших возле ее ложа. Никто не мог представить себе ее горе. Она отняла руку, за которую ее взяла Мутнехмет, и сказала со слабой улыбкой, что хочет спать.

В действительности она желала вечного сна.

Сати проводила Мутнехмет и повитуху до двери. Увидела мельком в коридоре царевен, которые пришли узнать, могут ли они повидать сестру.

— Позже. Сейчас она отдыхает.

«Ей необходим долгий отдых, — говорила она себе, — чтобы восстановить силы». Уж она-то знала, насколько слаба царица.

Она отправилась в свою комнату и подняла корзину с кобрами. Одна из взрослых кобр устремила на нее любопытный взгляд.

— Я вас просила защитить ее, — сказала Сати. — Надо было понять, что вы должны защищать также того, кого она носила в себе и кого любила. Это — несчастье, — добавила она со слезами на глазах. — Очень большое несчастье.

Показались слезы и из глаз рептилий, которые смотрели на Сати, словно они были в отчаянии.

Нет, они ничего не поняли.

Прошло двенадцать дней с того рассвета, когда она потеряла своего ребенка следом за потерей его отца, и наконец Анкесенамон пришла в себя. Сати, не оставлявшая ее ни днем, ни ночью, наблюдала за ней настороженно. Лев тоже. Буквально за час до этого начальник зверинца приходил его кормить. Казалось, хищник считает покои царицы своими.

Первым желанием Анкесенамон было приступить к полному омовению. Сати была очень рада этому: уход за телом поддерживает душу. Позвали двух служанок, и целое утро посвятили очищению тела царицы от остатков пота — соли, служившей признаком ее прохождения через ад. Она удивленно рассматривала свое тело, руки, ноги и груди, как если бы она их хранила в сундуке бесконечно долгое время.

Наиболее неприятным было омовение половых органов. Она не понимала, зачем нужна была эта щель?

Лев наблюдал за суетящимися служанками.

Цирюльник явился побрить голову царицы. Наконец она смогла надеть парик.

Одетая во все чистое, она вышла посидеть на террасе. От земли, насыщенной влагой, так как уже наступил сезон Паводка, поднимался пар и окутывал серебряной дымкой прибрежные районы Мемфиса; на севере за пальмовыми рощами едва виднелись большие пирамиды и отдыхающий сфинкс. «Попрошу Тутанхамона, — подумала она, — построить пирамиду для нас». Служанки принесли ей легкий завтрак.

— Что стало с ребенком, которого я потеряла? — спросила она у Сати.

— Он у бальзамировщиков, госпожа. Это распоряжение царя.

Она назвала ее госпожой, как в былые времена.

Анкесенамон удивила забота, которую ее супруг проявил по отношению к недоношенному ребенку, в то время как к своим детям он отнесся с холодностью.

— Через неделю он будет готов для захоронения, — продолжила Сати.

Захоронение? Где? Анкесенамон повернулась к кормилице и растерянно посмотрела на нее.

— В Ахетатоне? — спросила она.

Но в каком склепе? В том, где покоится Эхнатон? Она понимала, что было бы странным хоронить это несчастное дитя подле царя и царицы, окруженных похоронным блеском. И открывать склеп? И кстати, где царь велел захоронить своих умерших детей? Она упрекнула себя за то, что так и не удосужилась спросить его об этом.

— Госпожа, царь собирается построить храм в Мемфисе, чтобы почтить память Начальника конюшен. И он сообщил об этом его матери.

Начальник конюшен. Льва досаждали мухи, поэтому он резко поворачивал голову и щелкал челюстями.

Сати заговорила об этом, считая, что наступил подходящий момент. Довольно долго царица оставалась безмолвной, поглощенной своими мыслями. Она не плакала; возможно, у нее больше не осталось слез. Или она поняла их тщетность — слезы были напрасны. Снова и снова она размышляла о маске Тутанхамона. Ему также пришлось много вынести, прежде чем его глаза лишились слез.

Кормилица рискнула высказать предположение:

— Так как погребение будет проходить в Мемфисе, возможно, мы сможем поместить ребенка рядом с его отцом.

Анкесенамон покачала головой.

— Когда будет готова мумия Начальника конюшен?

— Через шестьдесят два дня, госпожа.

— И как долго…

Она не закончила фразы, потому что не находила слов. Она собиралась спросить: «И как долго я умирала?» Сати выручила ее — не дала произнести тягостные слова.

— Двенадцать дней, госпожа.

Анкесенамон пыталась представить себе эти похороны — рядом с родителями, и этот маленький саркофаг. Посмотрим. Печальные размышления совершенно вымотали ее.

— Должна ли я предупредить царя и царевен, что царица оправилась от болезни?

— Нет, сделаешь это завтра.

Она не готова была встретиться ни со своими сестрами-простушками, ни с супругом-сфинксом.

Во время очередного утреннего визита Сеферхор порадовался результату своих усилий. Он походил на садовника, который поздравлял себя со спасением яблони. Он советовал своей подопечной чаще бывать на людях, но она, казалось, так не считала. Он напомнил ей о том, что она не сможет долго избегать общества своих близких, это было бы воспринято как бестактность.

— Нехорошо оставаться наедине с собой, твое величество. Одиночество — как влажная тень: оно порождает плесень души.

Лев зевнул. Она пыталась представить себе покрытую плесенью Ка и, не сумев это сделать, покачала головой. Предупреждение Сеферхора растворилось в мыслях царицы, как порошок, брошенный в воду. Она погладила гриву хищника, этого брата Сехмет Милосердной. Анкесенамон согласилась на завтра.

На следующий день Первая придворная дама отправилась предупредить царя о том, что царица поднялась и что она выздоравливает.

Это было в день провозглашения его совершеннолетия. Тутанхамон велел раздавать подданным зерно и пиво в связи с этим событием. Праздничные песнопения были слышны в покоях Дворца. Представление ремесленников на большой рыночной площади было посвящено богу Пта. Он, одетый в плотно облегающее платье, создавал род людской. Человек, исполнявший роль бога, отливал из расплавленной бронзы землю в форме шара, и жрецы воспевали бога и царя, затем, когда бронза охлаждалась, Пта разбивал шар и размахивал статуей царя под радостные крики.

Тутанхамон встал, прервал свою беседу с Тхуту и Нефертепом и поднялся на верхний этаж. Анкесенамон сидела на террасе вместе со львом, расположившимся у ее ног. Она старалась улыбаться и попыталась встать, завидев супруга. Она сильно похудела и была очень бледной. Он склонился к ней, погладил ее лицо и обнял ее.

За долгое время это было первое проявление нежности после того, как он сделал ей предложение на террасе Ахетатона. Она вспомнила, что они остались одни, и заплакала.

— Думай о завтрашнем дне, — сказал он, долго не отрывая от нее взгляда.

Что он ожидал от будущего? Она указала на льва:

— Поприветствуй моего знахаря.

— Ты видишь могущество богов, — ответил он, улыбаясь.

И он наклонился, чтобы погладить хищника по голове, а тот потянулся к нему, как крупная кошка.

— Ты велел строить храм… — произнесла она.

Царица не решалась произнести имя Пасара.

Он кивнул.

— Скоро он будет готов, — сказал он. — Мы там почтим память отца и ребенка.

— А похороны?

— В конце сезона Паводка.

— Откуда их повезут?

— Конечно, из дворца.

— А твои?..

— На горе, неподалеку.

Ей было интересно, выбрал ли он также место для своего погребения.

— А мы? — спросила она.

— Я еще не решил. У нас есть время, — ответил он, улыбаясь.

Затем он схватил свою трость и спустился по лестнице, так как должен был встретиться с Нефертепом.

Вскоре она получила большой букет голубых лотосов, на стебель одного из которых было надето кольцо, украшенное золотым скарабеем; на его панцире были выгравированы в двух рамках имена, они были соединены. Символ будущего.

Царевны явились, чтобы окружить ее заботой и лаской. Они даже предложили ей совершить прогулку по реке. Неуместная идея: Анкесенамон отгоняла от себя душераздирающие воспоминания.

После провозглашения совершеннолетия необходимо было решить некоторые вопросы. Для начала, возложив отныне на себя управление царством, царь должен был возвратиться в столицу, Фивы. Затем ему надо было определить круг обязанностей своего врага, Ая, и своего союзника, Хоремхеба, поскольку его титул заместителя регента больше не имел смысла.

Накануне первый жрец Амона, Хумос, направил царю послание, где заявил о том, что царство может пострадать, если к Аю будет проявлена немилость, и просил его найти для бывшего регента должность соответственно его статусу.

Тхуту вызвал Нефертепа, чтобы посоветоваться с ним.

— Я считаю необходимым сохранять мир, с таким трудом приобретенный, — сказал верховный жрец. — Тебя поддерживает Мемфис, теперь тебе надо заполучить Фивы, которые все эти годы находились в тени Ая.

Тхуту кивнул — это были разумные слова.

— Относительно Ая, — продолжил Нефертеп, — я поддерживаю мнение моего уважаемого коллеги Хумоса. Ему необходима должность, достойная его статуса.

Таким образом, цели Пта и Амона объединялись. Верно, что оба бога считались творцами мира, но бывало, что один из них считался главнее.

— Я предлагаю, чтобы эта должность действительно отражала его реальную власть: Первый советник Верхней Земли. Это ничего не изменит.

Тутанхамон кивнул.

— И Хоремхеб — Первый советник Нижней Земли, — добавил он.

Пришла очередь Нефертепа кивнуть.

— Твое величество, страна сейчас более всего нуждается в мире. И еще в снижении податей.

Тутанхамон стал размышлять над предположением верховного жреца. Безусловно, это было бы гарантией равновесия, а значит, и мира.

— Я вижу определенную проблему: Фивы — столица Верхней Земли, так же как Мемфис — столица Нижней Земли. Я не понимаю, как бывший регент будет жить в Фивах в то же время, что и я.

— Конечно, твое величество, — согласился Нефертеп. — Именно в этом случае будет ценной помощь моего коллеги Хумоса.

— Что он может сделать?

— Он убедит Ая в необходимости покинуть Фивы и являться туда только в тех случаях, когда ты его вызовешь, — ответил Нефертеп с улыбкой. — Позволю себе заметить, что у него роскошный дом в Ахмине. Его отъезд будет пышным.

Тутанхамон согласился. Тхуту также. Царь задержал верховного жреца до обеда.

Небо, наконец, прояснилось. Царь пребывал в превосходном настроении.

Между двумя танцами на середину зала в заведении Несхатор вышел рассказчик. Иногда она заполняла паузы такими выступлениями, пока ее танцовщицы подкрашивали глаза или соски.

У мужчины был довольно большой живот, раскосые глаза и чувственный рот.

— Знаете ли вы историю яйца и горшка? — спросил он, как бы ни к кому не обращаясь.

Никто ее не знал.

— Яйцо затеяло ссору с глиняным горшком, который оскорбил его достоинство, насмехаясь над его хрупкостью. «При первом же ударе ты трескаешься и теряешь жидкость, как женщина, собирающаяся рожать», — говорил рассказчик хрипло, с акцентом, присущим жителям Верхней Земли. «А ты, — теперь его голос стал гнусавым и тонким, — кем ты себя вообразил? В голове у тебя пусто. Ты постоянно жирный, а когда тобою попользуются, то ставят в угол, и лицемеры приходят проверить, не прилипло ли что-нибудь к твоим бокам!» Горшок из глины занервничал: «Ну и яйцо, оно же меня еще и оскорбляет! Ты забыло, что вышло из задницы птицы? — А ты, ты — глиняная задница!» — нагло заявило яйцо.

Публика начала веселиться. Появилось вино и пиво.

— Яйцо почувствовало себя в опасности. Оно отправилось к Медному горшку. И говорит тому: «Привет, дружище! Сегодня ты очень красный! — Дело в том, что меня натерли». В этом месте для медного горшка рассказчик использовал третий голос, энергичный и звонкий. «По крайней мере, ты красивый, когда тебя натирают. И у тебя хорошие манеры. Не то что у некоторых. — О ком ты говоришь? — Вообрази, накануне я встретил глиняный горшок, который, не переставая, плохо отзывался обо всех. — Обо всех? Даже обо мне? — Даже о тебе. — И что же придумала сказать по моему поводу эта деревенщина? — Он сказал, что если тебя не натереть, ты становишься отвратительнее, чем дыра в земле. И что, несмотря на вид здоровяка, ты гнешься при малейшем ударе и создаешь адский шум, чтобы привлечь к себе внимание. — Он так и сказал? — Клянусь Осирисом! Он и мне сказал, что я уязвим, как живот беременной женщины и вышел из задницы птицы. Говорю же тебе, это неучтивый субъект».

Несхатор не знала этой истории и села ее послушать, потягивая из кубка пиво. Она уже начала успокаиваться после потери любовника. Рассказчик продолжил:

— В гневе медный горшок отправился на поиски глиняного горшка. Нашел того, и сходу говорит ему: «Слушай, деревенщина, кажется, ты плохо отзывался обо мне? — Эй ты, хвастун, по какому праву ты обзываешь меня деревенщиной? — Я к тебе обращаюсь так, как хочу, старый бурдюк!» И вот ссора переросла в драку. Совершенно очевидно, что медный горшок оказался немного помят, но вскоре он доказал свою правоту глиняному горшку, который развалился на мелкие части.

Публика ожидала морали.

— Знаете, что я вам скажу, добрые люди? Будьте осторожны с яйцами. У них часто бывают сильные союзники!

Клиенты расхохотались. Раздавались взрывы неудержимого смеха, доходившего до икоты. Слепой арфист тоже смеялся. И музыканты. Клянусь Амоном, они действительно поняли, что означала басня! Только знаки: яйцо — это царь, глиняный горшок — Ай, а медный горшок — Хоремхеб. Несхатор тоже смеялась: хорошее настроение побуждало ее клиентов больше пить. К рассказчику полетели кольца. Тамбурины и кемкем отбивали ритм. Должен был начаться танцевальный номер. Рассказчик нашел себе место, и Несхатор велела подать ему вина.

Один за другим проходили сезоны.

Ритм жизни стал размеренным, и Ай, похоже, отказался от своих мрачных планов. Маска царя снова стала безмятежной.

Вместе с царевнами и несколькими придворными дамами, которые держали ее в курсе жизни столицы, Анксенамон проводила длинные дни в садах. Оказавшись наедине с собой, она всегда думала об утраченных любимых людях — о Пасаре и Меритатон.

Ее любовь к Пасару была такой полной и чистой, что она не могла вспомнить ничего неприятного, связанного с нею, она так и видела перед собой его взгляд, губы, его руки. Словно два ястреба, они вместе парили в небе.

И один из них был сражен стрелой. Яйцо, которое они высиживали, выпало из гнезда и разбилось.

Воспоминания о Меритатон, наоборот, было связано с тайной, которая сопровождала ее исчезновение. Была ли она еще жива? И появится ли у нее возможность послать весточку? Иногда Анкесенамон брала дощечку из слоновой кости для письма — единственный оставшийся у нее предмет, принадлежавший пропавшей царице, который она взяла из вещей последней. Она положила ее на колени и стала гладить пальцами, как будто надеялась, что послание может как по волшебству появиться на поверхности дощечки. Или Меритатон опасалась, что благодаря этому посланию найдут ее, Неферхеру и их сына, наследника трона? Появление наследника трона, действительно, очень встревожило бы Ая.

На самом деле исчезнувшей было неведомо, что Ай нейтрализован. Демоны возвратились в свои логова.

Казалось, Апоп засыпает.

Но за несколько дней до наступления праздника Осириса, в девятый год правления Тутанхамона, утром в спальню Анкесенамон вошла Сати и сказала ей испуганно:

— Госпожа, приготовься к ужасной новости.

— Какой?

— Торговцы, прибывшие из сельской местности, говорят, что из земли выползают змеи. Это знак гнева Апопа!

Действительно, за час до полудня, почти через три часа после предупреждения Сати, жесточайший подземный толчок заставил содрогнуться север царства.

Во дворце Фив были оторваны карнизы, разрушены статуи, со стен и потолков летела штукатурка, с полок падали светильники, а те, что висели под потолком, лихорадочно раскачивались. Но этот грохот не так ужасал, как тот гул, который шел из земли.

Лев Анкесенамон тут же вскочил, грива стала дыбом. Его хозяйка побледнела. Крики слуг, рабов и служащих сливались в один крик.

Царь вместе с секретарями и Тхуту быстро выскочили из зала аудиенций. В огромном внутреннем дворе он оказался в то же самое время, что и чиновники высшего ранга, повара, стражники. Земля под их ногами дрожала. Колебание стен напоминало движение рептилий.

Стали доноситься крики из города, а затем к ним добавились завывания. Мужчины, женщины, дети, собаки — все издавали душераздирающие вопли. Рушились дома, жители оказывались погребенными заживо под развалинами.

Когда волнение улеглось, стали подсчитывать ущерб. Появлялись группы спасения, занявшиеся извлечением выживших из-под развалин.

Все были заняты работой, когда перед наступлением сумерек второй толчок, ко всеобщему ужасу, завершил уничтожение зданий, которые уже не могли сопротивляться разрушению.

Сати прибежала в спальню Анкесенамон и воскликнула:

— Госпожа, не надо оставаться здесь! Собери царевен и скажи им, чтобы они шли за мной!

Держа в руках корзину с кобрами, она бросилась к лестнице. Вскоре за ней последовали Анкесенамон и кричащие и плачущие царевны. Лев бежал впереди. Все собрались в садах, некогда созданных по приказу Сменхкары. Туда снесли скамейки и кресла. Решили провести ночь в саду и послали слуг наверх за одеялами. С наступлением темноты появился кортеж, сопровождаемый носителями факелов, — это были царь, Тхуту и Усермон. Слуги принесли еду и напитки.

Тутанхамон и Анкесенамон смотрели друг на друга при свете факелов. Она подумала, что, возможно, так друг на друга смотрят мертвые, встретившись в загробной жизни. Все ощущали дуновение смерти. Не той смерти, которая забирала конкретного человека, а той, что стирала все, ибо никто не выживал, чтобы хранить воспоминания. Царь обнял Анкесенамон. Их охватило оцепенение, и холод ночи притупил чувства.

Рассвет не принес новых потрясений. Ночевавшие в саду начали шевелиться. Тутанхамон поднял глаза и стал рассматривать фасад дворца. Повсюду были видны большие трещины сквозь лопнувшую штукатурку, так как толчки были большой силы. Но тяжелые каменные стены и колонны оказались прочными. Усермон пошел за главным архитектором, чтобы с ним проверить надежность зданий.

Когда царица, царевны и их свита возвратились в свои покои, им пришлось идти по грудам мусора, на них не прекращая сыпалась пыль, как будто они готовились к трауру. Анкесенамон нашла на полу разбитые туалетные принадлежности. И статуя Тутанхамона на лодке, размахнувшегося копьем, чтобы сразить Апопа, упала с тумбы.

На нее это произвело тяжелое впечатление.

Осунувшиеся придворные дамы прибыли позже и принялись за работу, пытаясь восстановить порядок.

Целыми днями группа архитекторов исследовала стены и перекрытия, проверяя их надежность. Прибыли художники для восстановления фресок, которые оторвались от плит.

На протяжении нескольких дней по городу разносились крики плакальщиц.

Это была угроза не только дворцу, но всему царству.

Апоп действительно сотворил ужасающий кошмар.

В течение этих дней у Сати было мрачное лицо.

— Что с тобой?

— Ничего, госпожа.

Этот диалог повторялся до того дня, когда Сати призналась, что одна из ее кобр умерла, а это было плохим предзнаменованием.

— Змеи тоже умирают, — заметила Анкесенамон.

— Да, госпожа. Но эта умерла ночью, когда я увидела двойника царицы.

Застыв, Анкесенамон на какое-то мгновение онемела.

— Что ты говоришь?

— Что я увидела двойника царицы. Не Ка, а двойника, ту, что вечно бродила в окрестностях своего жилища.

— Какая царица?

— Царица-мать, госпожа.

Анкесенамон хотела пожать плечами, но вспомнила, как Сати приказала кобрам спасти жизнь царя в ту ночь в Ахетатоне, и как она ускорила ее выздоровление, приведя к изголовью льва.

— Ты видела двойника моей матери?

— Да, госпожа. Она была очень печальна.

— Почему?

Странный вопрос. Двойники не говорили. Да впрочем, Сати и не ответила; она только устремила тяжелый взгляд на царицу.

— Откуда ты знаешь, что она опечалена? — настаивала Анкесенамон.

— Это было видно по ее лицу.

Анкесенамон сомневалась в том, что, несмотря на маски, которые на них надевали, у мертвых могли быть радостные лица.

— И когда она ушла, я нашла на земле эту повязку.

Она вытащила какую-то вещь из складок своего платья. Отвратительно грязная лента. Царица отказалась прикасаться к ней.

— Прочти то, что написано на ней, госпожа.

— Я не хочу прикасаться к этому кошмару.

Сати растянула повязку между своими пальцами, чтобы госпожа могла разобрать так называемое послание. Анкесенамон вытянула шею. Вначале, кроме следов грязи, она ничего не увидела. Но вглядевшись, она разобрала слова, из которых можно было составить фразу, явно написанную второпях. Она приблизила лицо к ленте.

— Стражники… царства… — читала она, — слабы. Апоп собирается напасть.

Она подняла к кормилице встревоженные глаза.

— Ты это нашла на земле?

— Да, госпожа.

— Возможно, кто-то ее потерял… Или она была где-то сверху и упала во время землетрясения.

— Никто не приклеивает похоронные повязки к потолкам, госпожа, и не носит их на себе. И этот текст не представляет собой священной формулы. Ничего подобного.

Это было верно. Такой текст был вызовом царской власти. Никакой писарь никогда бы не составил этот текст, никакой бальзамировщик никогда бы не воспользовался такой повязкой. Тревога охватила Анкесенамон.

— Это было до землетрясения?

— Нет, восемь дней назад. Когда умерла кобра. Защитница не смогла противостоять Апопу. Царица пришла меня предупредить.

Анкесенамон задумалась. Стражники царства слабы… Собирались ли они вскоре взвалить вину за все на Тутанхамона?

— Но что это может означать?

— Мне неизвестно, госпожа.

— Спрячь эту ужасную повязку и никому об этом не говори.

— Хорошо, госпожа.

Спустя месяц Сетепенра тяжело заболела. Страшная рвота извлекла из нее все, что могло вмещать ее тело, после чего она слегла в постель, обессиленная от жара. Как сообщила Нефернеферуатон-Ташери, она съела нечистые финики, то есть запачканные землей. Срочно вызванный Сеферхор использовал все известные ему рецепты и все свои заклинания. Серая глина, чтобы прогонять демонов, травяные отвары для снижения температуры, цветочные вытяжки для стимуляции сердечной деятельности — все было опробовано.

Ничего не помогало. Сетепенра бредила, затем впала в бессознательное состояние. Пять дней спустя она умерла.

Анкесенамон выплакала все слезы.

— Но когда же это закончится?! — восклицала она. — Когда?

Сати, потрясенная и задумчивая, смотрела на нее.

Траур. Бальзамировщики. Саркофаг. Похоронная процессия. Плакальщицы. Поездка в место захоронения Маат. Гробница, жрецы, чтение молитв, погребальное имущество…

После всего этого надо было лечить уже царицу, так как ее охватила меланхолия.

Вечером Анкесенамон удалилась в свою спальню с верным львом, который растянулся у ложа. У нее болела вывихнутая лодыжка, и она направилась к Сати попросить мазь, которую кормилица хранила в одном из своих сундучков.

При ее входе та, склонившись над сундучком, что-то быстро спрятала под тканью, очевидно, дощечку для письма.

— Что ты прячешь?

— Ничего, госпожа, ничего.

— Над чем ты тогда наклонилась?

— Я рассматривала сундучок…

Анкесенамон подошла ближе и, отодвинув руку кормилицы и ткань, обнаружила деревянную дощечку для письма, покрытую белой эмалью с выгравированными на ней черными цифрами. Она взяла ее в руки, рассмотрела при свете ламп и ничего не поняла.

— Что это такое?

Через мгновение Сати, смутившись, ответила:

— Расчетная таблица.

Анкесенамон внимательно рассмотрела дощечку и увидела там столбики цифр.

Все это не имело никакого смысла. Анкесенамон не знала математики, но беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что цифры не были расположены последовательно ни в одном, ни в другом столбце. Кроме того, она сомневалась, что Сати увлекалась расчетами на досуге.

— Что это за дощечка? — повторила она вопрос.

Сати вздохнула.

— Магический способ узнать судьбу.

— Узнать судьбу? Как?

— Надо знать дату рождения человека и имя, которое он получил при рождении. Затем подсчитываем количество лунных месяцев, которые он прожил, и количество дней, оставшихся до конца текущего лунного месяца. Если первая цифра в количестве месяцев, которые он прожил, оказывается среди цифр в верхнем столбце, он будет жить. Если она среди цифр в нижней части, он умрет. Если количество дней, которые остаются в лунном месяце, фигурирует вверху, этот человек будет жить. Если внизу, он умрет.[29]

Анкесенамон нахмурила брови.

— Для кого ты сделала эти расчеты? — спросила она.

— Ни для кого.

— Для меня?

— Нет, госпожа, я тебе в этом клянусь.

— Для кого тогда?

Сати подняла на нее опечаленный, но упрямый взгляд. Охваченная неистовой тревогой, Анкесенамон стала трясти опустившуюся на корточки кормилицу.

— Ответь мне! Я не уйду из этой комнаты, пока ты мне не ответишь!

Сати закрыла лицо руками.

— Я их сделала для мужчины, — сказала она наконец.

Анкесенамон отступила.

— Какого мужчины?

Сати покачала головой.

— Для мужчины.

Почему она отказывалась отвечать? Очевидно, это означало, что мужчина был важным человеком.

— Это мужчина, — упорствовала она.

— Царь? — выговорила Анкесенамон подавленно.

Сати поднялась с таким трудом, как будто ей было сто лет, и скрестила руки на груди.

— Царь? — повторила Анкесенамон, словно спрашивая саму себя.

Реакция Сати указывала на то, что это был действительно он.

Женщины посмотрели друг на друга. Выражение лица кормилицы было таким мрачным, что Анкесенамон бросилась к ней и схватила за руку, в ее глазах застыл немой вопрос. В красноватом свете ламп лицо Сати напоминало лицо статуи богини ночи. Анкесенамон пронзила дрожь.

— Он тоже?

Она вспомнила проклятую повязку и явившуюся кормилице ее мать.

— Сколько дней? — спросила она хрипло.

— Двадцать один.

Анкесенамон прислонилась к стене. Три недели.

— Я умру, — прошептала она.

— Нет, не ты. Кобры тебя защищают.

— Чем так жить, лучше умереть.

— И знание — тяжкий груз.

— Ты не могла ошибиться? — спросила Анкесенамон, снова беря в руки дощечку для письма.

— Он прожил пятьсот семьдесят лунных месяцев. Пять — в нижней части. И ему остается двадцать один день до конца текущего месяца.

— Но, может быть, это не для него?

— Какой еще есть стражник царства? Он единственный. Это на него указывала царица. Неужели ты думаешь, что ради какого-нибудь чиновника она явилась бы сюда?

«Как я смогу теперь посмотреть ему в лицо?» — думала Анкесенамон. Она попросила у Сати мазь и натерла себе лодыжку. Но это не принесло пользы: она почувствовала облегчение в лодыжке, но сон ушел.

Во дворце началась большая суматоха по случаю предстоящего визита в Фивы иностранного принца, преемника Азиру, царя аморитов. Этот царь был известен со времен Эхнатона своей трагической судьбой. Он оспаривал власть царства в Азии и начал с того, что объявил войну царю Библоса, Рибадди, союзнику Двух Земель. Затем он присоединился к бедуинам-грабителям, которые даже попытались напасть на Мемфис. Когда армия царя Двух Земель усмирила Азиру, его вынуждены были отправить в Фивы, где держали в качестве заложника. Так как он неистово бунтовал и угрожал своим тиранам, Хоремхеб велел выколоть ему глаза. Наконец Ай, посчитав, что он больше не представлял опасности, отослал пленника в его царство песков, где тот умер.

Больше известий об аморитах не было. И вот принц, представившийся наследником Азиру, сам явился просить милости у царя.

Но был ли он на самом деле преемником Азиру? У этих людей было многочисленное потомство, и достаточно трудно было установить, кто является наследником и обладает ли он достаточной силой, чтобы требовать корону своего народа. Не подписывать же договор с первым явившимся претендентом!

Он отправился к Маху, Хумосу и, очевидно, Пентью, чтобы те помогли установить законность его притязаний, что, впрочем, могло быть подтверждено пышностью, с которой его приняли бы, и подарками, сделанными ему, а также союзным договором.

Утром Пентью предоставил царю наиболее свежую информацию, собранную агентами в Азии. Начальник дипломатического ведомства был вызван в отдельный кабинет царя, находящийся на этаже, и поднимался за ним по лестнице в зал аудиенций, где должен был встретиться с Усермоном и Тхуту.

— У нас сложилось мнение, — говорил Пентью, следуя за царем, согласно протоколу, отставая на одну ступеньку, — что амориты всегда поддерживают союзнические отношения с бедуинами и делят с ними награбленное…

По какой-то непонятной причине трость, на которую опирался царь, скользнула по гладкому камню ступеньки и выскользнула из его рук. Тутанхамон потерял равновесие и стал падать. Лестница была крутой.

Он летел вниз головой, пытаясь схватиться за стены, и скатился по лестнице, не управляя своим падением, в большой зал цокольного этажа. Его голова ударилась об угол пьедестала опорной колонны.

Он лежал бездыханный.

Пентью был уже рядом с ним.

— Твое величество! Твое величество!

Шум заставил прибежать людей, которые оказались в большом зале. Он скоро разросся и охватил весь дворец.

Царь умер.

Анкесенамон находилась в своих покоях в обществе двух придворных дам и Сати, когда Уадх Менех пришел сообщить ей новость. Вид придворного все сказал за него. Царица стала мертвенно-бледной.

— Твое величество… — проговорил он.

Она бросила на него ужасающий взгляд, полный безысходности. Начиная с той ночи, когда Сати сообщила ей о своих расчетах, она мало спала. Двадцать один день, до этого события.

— Царь умер.

Сати ее поддержала.

— Когда?

— Он упал с лестницы несколько минут назад.

Донесся шум голосов с нижнего этажа: слуги несли тело царя в его комнату.

Анкесенамон последовала за ними. Там были Усермон, Пентью, Тхуту, Майя, писцы, слуги, рабы. Словно змеи, изгнанные из своих дыр подземным толчком. Слуги положили тело царя на его ложе, натянули одеяние на ноги и подложили под них сандалии, потерянные во время падения. Хранитель гардероба хотел привести в порядок парик, тоже слетевший, но Тхуту его остановил, так как он скрыл бы рану. Придворные дамы, а затем и царевны, кормилицы, слуги столпились перед дверью.

Царица склонилась над своим супругом. У него были открыты глаза, словно он был чем-то удивлен. Он надел на свое лицо маску в последний раз. Она взяла его за руку, и слезы брызнули из ее глаз.

Очередной раз Осирис был убит.

Она стояла подле его ложа бесконечно долго, плача безмолвно. Затем пришел Сеферхор. Он взял руку монарха за запястье, чтобы прощупать пульс, и положил ее на прежнее место.

— Твое величество, ты хочешь, чтобы это была ты или я?

Она повернулась к нему, не понимая.

— Хочешь ли ты закрыть ему глаза?

Она склонилась к этому нежному и мечтательному лицу и опустила веки, чтобы он мог спать. Затем покинула комнату.

Одетая в траурное платье темно-синего цвета, Анкесенамон меланхолически рассматривала разложенные на столе продукты: всегда холодная пища траура — хлебцы, огурцы, дыни, финики, — так как в течение трех дней после смерти царя было запрещено готовить пищу. «Неужели все женщины — вечные вдовы?» — подумала она. Затем подняла глаза на Ая, сидевшего напротив нее. Устраивая эту трапезу с глазу на глаз, он имел тайные намерения. Анкесенамон охотно бы от нее отказалась — она очень устала. Впрочем, знаки привязанности, которые он ей оказывал, ее удивили. Был ли он искренним? И в таком случае, почему старый шакал поменял свою тактику в отношении к ней? Потому что намеревался подняться на трон и заключить с нею брак? Или по другой неясной причине?

— Поешь немного, — сказал он. — Ты пережила ужасные часы.

— Хоремхеб уехал? — спросила она, беря приправленный уксусом лук.

— Да. Не думаю, что он незамедлительно начнет действовать. Но это упорный противник. Порой я думаю, что именно по этой причине я его выбрал в качестве зятя!

Он сокрушенно покачал головой.

— Он попытается еще раз поднять войска Верхней Земли, — продолжил он. — Поэтому нам надо действовать быстро.

«Нам надо», — подумала она. Ай таким образом делал ее своей сообщницей.

Он выпил немного вина и добавил:

— Дитя мое, это последний шанс избежать всеобщей катастрофы. Если бы Хоремхеб захватил трон, с миром в Двух Землях было бы покончено. Я его знаю.

В голове Анкесенамон прозвучала вторая часть фразы: «Действовать быстро».

— Что ты имеешь в виду, говоря «действовать быстро»?

— Семьдесят дней бальзамирования — это слишком долго. Трон не может оставаться пустым так долго при нынешних обстоятельствах. Это предоставляет Хоремхебу слишком много возможностей изменить ситуацию.

Вдруг ее охватила паника: не от перспективы того, что Ай будет коронован, а оттого, что коронованным мог оказаться Хоремхеб. Она представила это слишком хорошо: вместе с сестрами она должна будет умолять тетю, чтобы их не выгнали из дворца, чтобы не обращались с ними как с наследницами павшей династии, чтобы не уничтожали тех, кто принадлежал к этой династии в течение всех лет правления. Воспоминания. Бесчисленные барельефы, которые увековечивали память мертвых царей. Статуи. Все.

Фактически она оказалась сторонницей человека, который некогда был ей ненавистен.

— Можно сократить период бальзамирования? — спросила она.

— Я обращался ранее за советом к Хумосу. Он не наложил запрет.

— Каким количеством дней ты хочешь ограничиться?

— Как можно меньшим. Уже завтра я намереваюсь поговорить об этом с главой бальзамировщиков.

Она сочла почти неприличным обсуждать подобную тему. Смерть и все, что было с ней связано, обсуждалось гораздо чаще, чем рождение.

— Но… похороны? Перенос в место погребения?

— Необходимо все организовать заранее, так чтобы все прошло как можно быстрее.

— Один месяц?

— Самое большее.

«Этот бег в склеп напоминает заключение пари», — подумала она. И внезапно она вспомнила, что ее супруг не выбрал место своего погребения. Он говорил, что времени у него для этого достаточно.

Но кто знает размеры песочных часов своей жизни?

Главные исторические персонажи те же, что и в романе «Гнев Нефертити», первой книге трилогии. К ним добавился Усермон, Первый советник, который сменил на этом посту Тхуту, и Гуя, наместник царя в стране Куш, которая находилась приблизительно на территории современного Судана. Гуя поставлял в царство золото и рабов, а также редкие ценные изделия.

Относительно описываемых событий необходимо сделать следующие уточнения.

Если обратиться к истории Древнего Египта, можно сделать вывод, что господин Ахмина, дедушка Анкесенамон, исполнял обязанности регента дважды. В действительности при своем восшествии на престол в 1332 году до н. э. Тутанхамону было приблизительно девять лет, а его супруга, которая тогда еще носила имя Анкесенамон, была на два года старше. Если бы Ай был Первым советником, как считают некоторые исследователи, он не смог бы фактически править царством до совершеннолетия царя, наступившего в пятнадцать лет. Когда царь достиг этого возраста, регентство было упразднено. Второй раз Ай становится регентом только на короткий период, на несколько недель или чуть более, после смерти Тутанхамона и до своего восшествия на престол.

Фактически это соперничество обеспечивало равновесие сил. К соперничающим сторонам примкнуло духовенство — жрецы бога Пта в Мемфисе, чья власть распространялась на Нижний Египет, поддерживали Хоремхеба, а жрецы Амона в Фивах, официальной столице страны и Верхней Земли, — Ая. В этом соперничестве армия играла двойственную роль, то выступая в качестве захватчика, то сдерживающей силы.

В общем допускается историками — Кристина Дероше-Ноблекур считает его человеком физически неполноценным, дебилом. Недуг, мне кажется, подтвержден некоторыми свидетельствами, среди которых наиболее существенны следующие:

а) на одном из изображений, в изобилии украшавших трон, плакированный золотом (египетский Музей Каира), видно, как царица Анкесенамон прикладывает мазь к плечу царя. Вот что странно: традиционным жестом царицы было предложить цветок своему супругу, но она действует так, как будто царь болен;

б) на сундуке из слоновой кости в Музее Каира видно, как царь опирается на трость, посох командира, повторяя, впрочем, странную позу своего брата Сменхкары (барельеф Staatliche, Берлинский музей);

в) помимо церемониальных тростей из золота и серебра, в его гробнице было обнаружено большое количество других тростей, что само по себе необычно.

Все эти факты делают вероятным предположение о дефекте телосложения царя.

Добавим, что, как и у его сводного брата Сменхкары, у Тутанхамона не было детей, и это довольно странно, если подумать о том, что они оба сочетались браком в юном возрасте с девушками, которые, как и их предки, в частности Нефертити, описаны как очень привлекательные.

Стало быть, нельзя исключать дефекты физического развития у Тутанхамона и у его брата, повлекшие ослабление сексуальной функции. Нежизнеспособное потомство было результатом кровосмесительных браков.

В 1968 году профессор Ливерпульского университета Жорж Харрисон сделал рентген скелета Тутанхамона и обнаружил присутствие фрагмента кости в черепной впадине, характерное повреждение стенки черепа за ухом, а также отсутствие грудной кости и части грудной клетки. Три египтолога, Боб Бриер, Сирил Олдред и Эйден Додсон, выдвинули тогда гипотезу, что эти аномалии являются подтверждением того, что было совершено убийство, жертвой которого стал молодой царь. Одним из подозреваемых мог быть, очевидно, Ай, который, сменил его на троне.

Другие гипотезы появились, скорее всего, как противопоставление этой версии. Согласно одной из них, Тутанхамон умер из-за стремительно развивающейся болезни, ведущей к декальцинации и известной под названием «болезнь стеклянных костей». Согласно другой, эти аномалии были вызваны тем, что бальзамировали этого фараона в юном возрасте, и это стало причиной карбонизации останков и, таким образом, скелета. Но тогда его повредили бы при бальзамировании, и характер повреждений был бы совсем другим.

Помимо того что в черепе присутствует фрагмент кости, Тутанхамон умер очень молодым, девятнадцати лет. Это объясняли тем, что средняя продолжительность жизни в те времена была небольшой, что вполне вероятно. Но некоторые данные заставляют думать, что средняя продолжительность жизни тогда составляла около сорока лет, а возможно, и намного больше: Рамзес I и Рамзес II дожили до преклонного возраста (последний царствовал до шестидесяти пяти лет).

Выбор болезней, от которых Тутанхамон мог быстро угаснуть, конечно, огромный: от брюшного тифа и малярии до полиомиелита, от менингита до сепсиса. Фактически это ничего не меняет: двоюродный дедушка Тутанхамона Ай мог воспользоваться его смертью или же сократить жизнь своего племянника. Беспорядок, царящий в гробнице Тутанхамона, усилил подозрение.

То, что в Долине Царей в местах, обозначенных KV 55, KV 62, KV 65, царил необычный интригующий беспорядок, хорошо известно египтологам и тем, кто интересуется Древним Египтом. Обнаруженные в этих погребальных помещениях следы чьего-то присутствия, и в саркофагах, и среди движимого имущества, не позволяют понять, что там произошло. Многие похоронные помещения в Долине Царей, кажется, использовались главным образом как склады, куда сносили только самое лучшее, что содержалось в царских гробницах, чтобы уберечь их от жадных грабителей. То же обнаружили и в KV 62, где Картер и Карнарвон сделали свое памятное открытие саркофага и движимого имущества Тутанхамона, причем было много такого, что не могло быть отнесено к времени его правления.

К тому же некоторые детали, как отмечалось многочисленными египтологами, начиная с Картера, и не однажды Кристиной Дероше-Ноблекур, указывают на то, что бальзамирование и погребение Тутанхамона было проведено ускоренными темпами, если не сказать халтурно; мумификация велась в режиме шесть-четыре-два, что привело к сильной карбонизации останков.

Итак, при такой спешке невозможно было вовремя изготовить наосы и маски.

А ведь изготовление четырех похоронных наосов, плакированных золотом, первый из которых был 5 метров длиной, 3,3 метра шириной и 2,73 метра высотой, представляет собой значительный объем работы; современные кустарные мастерские со всеми их техническими приспособлениями не смогли бы обеспечить выполнение этой работы менее чем за три месяца.

Более того, эти наосы были повреждены задолго до их обнаружения Картером и Карнарвоном. Двери первого были сломаны, о чем свидетельствует исчезновение обычной земной печати. Ворами? Это предположили вначале при виде вторичной штукатурки на проемах в стене и в местах крепления саркофага. Но спрашивается, почему воры потрудились взломать первый наос и оставили три остальные наоса и замечательные саркофаги нетронутыми?

Для взлома, таким образом, были другие причины, не кража. Этот взлом может быть связан с исчезновением одних и появлением других элементов в гробнице этого царя.

Хотя эти заимствования сами по себе, кажется, свидетельствуют о многих загадочных событиях в истории Древнего Египта, остающихся до сих пор нераскрытыми. Два наиболее интригующих добавления были обнаружены в могиле Тутанхамона. Первое, которое поначалу не очень привлекло внимание специалистов, имеет отношение к саркофагам. Для справки: царская мумия, лицо которой уже было покрыто маской, помещалась в три последовательно вставленных один в другой саркофага, на каждом из которых была закреплена маска, как предполагается, изображающая царя. Для лучшего понимания того, что затем я последует, я назову маской I ту, которая помещена на мумии, маской II ту, которая находится на втором саркофаге, маской III — маску третьего саркофага, внешнего, и маской IV ту, которая находится на саркофаге из позолоченного дерева, внутри которого и находились три саркофага.

Итак, невозможно не заметить, что эти маски отличались одна от другой.

Золотая массивная, украшенная инкрустациями из сердолика и стекла, маска I наверняка являет собой одно из наиболее знаменитых изображений в мире. Это лицо мальчика в юные годы, с тонкими женственными чертами, задумчивым или печальным выражением. Брови у него тонкие. Возраст модели, по-видимому, между двенадцатью и четырнадцатью годами.

Маска II разительно отличается от маски I: лицо более взрослого человека — ему более двадцати лет — рот волевой, в изгибе губ больше горечи, глубоко прочерчены две идущие от носа морщины, называемые «львиными». Брови гуще.

В маске II очень заметно важное физиономическое различие с масками I, III и IV. В трех масках нижняя челюсть со скошенным подбородком уходит под верхнюю, что указывает на то, что верхний ряд зубов выдавался вперед. На маске II, наоборот, нижняя челюсть слегка выступает вперед. Антропометрические исследования не дают точного доказательства, но это отличие кажется убедительным.

Маска III более близка к первой, но лицо здесь полнее, более зрелое; губы изогнуты пренебрежительно, брови снова тонкие. Поразительная деталь: полосы из стекла и сердолика, которые украшают прическу, на масках I и II полностью отсутствуют; глаза также отсутствуют, тогда как на масках I и II им придана удивительная глубина.

Маска IV еще больше вводит в заблуждение: здесь ничего не осталось от мечтательного или пренебрежительного выражения, запечатленного на трех остальных. Это портрет болезненного и слабосильного молодого человека с вжатой в плечи головой и жалким выражением лица. Именно эта маска из всех четырех, кажется, больше всего соответствует тому образу Тутанхамона, который нам известен, с учетом его физического состояния, согласно исследованиям и рентгеновским снимкам скелета: от восемнадцати до девятнадцати лет, рост до 1 м 67 см. Абсолютно ничего не понятно с маской II. Очевидно, что эта последняя не соответствует двум другим портретам.

Трудно избежать следующего вопроса: действительно ли маски II и III изображают Тутанхамона?

Необъяснимая странность: протокол требовал, чтобы царь носил ритуальное ожерелье, представляющее собой три ряда дискообразных жемчужин; это справедливо в случае маски I, но не маски III, на которой видно только два ряда ожерелья. Это означало бы отобрать у Тутанхамона часть его царских привилегий…

Три маски не могут не удивлять еще по одной причине. Помимо того что они прекрасны и бесценны, их изготовление требует колоссального объема работы: сотни часов для группы опытных мастеров. Отсутствие инкрустации на маске III как раз свидетельствует о том, что она не закончена.

Итак, поспешность, которая объясняет эту незаконченного, не соответствует великолепию масок I и II. Следовательно, можно заключить, что по меньшей мере одна из них или две «были заимствованы» из погребальных принадлежностей другого фараона; наиболее очевидно, что это маска II.

У кого эта маска II, наименее напоминающая Тутанхамона, могла быть «заимствована»? Разумеется, ни у Ая, ни у Хоремхеба, которые на тот момент еще были живы и чьи изображения известны. Остается предшественник Тутанхамона Сменхкара. Морщины, начинающиеся более высоко, и горькие складки у рта напоминают, впрочем, таинственного «сидящего царя» из желтого стеатита в Лувре, личность которого долго оставалась неопределенной.

Это было не единственное заимствование: при обнаружении саркофага и мумии Картер отметил, что широкие повязки были ранее использованы на другой мумии, вероятно мумии Сменхкары.

При исследовании внутренней части миниатюрного саркофага 39 сантиметров высотой, покрытого золотой фольгой, хранящегося в Музее Каира, обнаружили, что рамка с именем Тутанхамона заменила рамку с именем Сменхкары, фараона, упомянутого выше, который был предшественником Тутанхамона.

Значение трех «заимствований» огромно: гробница Сменхкары, таким образом, была разорена, по крайней мере, взята одна из масок с саркофага, а также были изъяты широкие повязки, статуэтки саркофага и, без сомнения, много других объектов. По египетским обычаям это считалось самым тяжким осквернением. Саркофаги фараона должны были защитить его для вечной жизни и гарантировать, что он останется нетронутым при своем возрождении в загробном мире. Это — безусловное убийство. Кто-то хотел таким образом погубить духовно Сменхкару. Саркофаг Сменхкары так и не был обнаружен, возможно, он был разрушен и осквернители на этом остановились, а сама мумия, также обнаруженная в KV 62, спит своим последним сном в витрине Музея Каира, вызывая недоумение египтологов.

«Дело трех масок» не является, таким образом, второстепенным вопросом, который в состоянии заинтересовать только придирчивых ученых или любителей полицейских загадок, это важный вопрос: он отражает жестокую беспощадную борьбу за власть, которая на щадила даже память об усопших, что свойственно цивилизации фараонов. Перед нами открывается совершенно другой Египет, не идеализированный и не приукрашенный.