Эта повесть — журнал публикует ее с сокращениями — входит в цикл повестей и рассказов о жизни и приключениях Алексея Новикова, разведчика Космоса. Герои «Аландских каникул» могут быть знакомы читателям по ранее опубликованным повестям: «И увидел остальное», «Формула невозможного», «Сумерки на планете Бюр».
О чем рассказывалось в этих повестях?
Новиков и Заостровцев, будучи еще студентами-практикантами, летят на космическом танкере «Апшерон» к Юпитеру. В пути у них неожиданно отказывают приборы. Гибель корабля неминуема… И вот тут Заостровцеву — каким-то непонятным ему самому шестым чувством — удается «на ощупь» вывести корабль из страшного «Ю-поля». Что это было? Пробуждение древнего инстинкта ориентации в пространстве под воздействием облучения? Или нечто качественно новое? В дальнейшем Заостровцев вместе с биофизиком Резницким работает над этой проблемой. Ведь возможности человеческого мозга далеко еще не исчерпаны…
Вслед за Первой звездной экспедицией, так и не вернувшейся на Землю, в глубины Галактики уходит Вторая звездная — с целью установить источник мощного энергетического излучения. Среди участников этой экспедиции — Новиков и Резницкий.
Обследуя систему звезды Альфа Верблюда, они сталкиваются на сумеречной, покрытой льдом планете Бюр со своеобразной формой жизни — непосредственной трансформацией космического излучения в биоэнергию. Жизнь аборигенов этой планеты поддерживается энергозарядом, они не нуждаются в пище и тепле. Но здешняя цивилизация, по-видимому, приняла уродливый характер…
В «Аландских каникулах» все наши герои — на Земле.
1.0 — создание файла, скрипты, вычитка, обработка иллюстраций —
Море было усеяно бесчисленными островками, — будто сказочный исполин расшвырял по Ботническому заливу бурые глыбы гранита. Были здесь и острова побольше, изрезанные фиордами, поросшие бронзовоствольной северной сосной.
Пассажирский реаплан шел низко, и Витька прилип к стеклу иллюминатора, зачарованно глядя на архипелаг. Новиков тоже смотрел вниз, но то и дело отвлекался, поглядывал на Витькин точеный профиль, на русые колечки его волос. Все больше делается похожим на Марту, подумал он. И еще подумал, что хорошо сделал, уговорив Марту поехать не на Кавказ, а на Аланды. Слишком уж обласкан Кавказ туристами…
Сразу, будто откинули темно-зеленый занавес леса, открылся Мариехамн. Белокрасная россыпь домов, острая готика древней ратуши, маяк на оконечности длинной дамбы. Реаплан пошел на посадку.
Спустя полчаса Новиков с Мартой и Витькой уже стояли у справочных щитов в туристской гавани. Почитав надписи, Новиков включил схему архипелага. Тотчас осветились контуры заселенных островов, вспыхнули цифры, показывающие количество туристов в данный момент на каждом острове.
— Так, — деловито сказал Новиков. — Приступим к выбору. Витя, будь любезен, ткни пальцем в любой из незаселенных островков.
— Нет, нет, — запротестовала Марта. — Так можно угодить на голую скалу, а я хочу, чтоб были деревья.
Несколько парней проходили мимо и слышали этот разговор.
— Извините за вмешательство, — сказал один из них, остановившись. — Выберите зону 80, здесь, на Черингхольме, наша планктонная станция, — он показал на схеме, — а рядом отличный нежилой островок, вот здесь. Сосны, скалы и песок.
— Спасибо, — сказал Новиков, разглядывая на схеме островок, один из самых дальних на юго-востоке архипелага.
— Можем вас туда подбросить, товарищ Новиков…
Витька сердито хмыкнул: не найдешь места, где бы отца не узнали.
— Ну что ж, — улыбнулся Новиков, — так и сделаем.
Формальности заняли немного времени. Флегматичный сотрудник туристской базы ввел в схему знак заселения облюбованного островка и попросил в случае перемены места поставить его в известность. Затем он выдал Новикову комплект снаряжения — палатку, портативный энергатор, продовольствие, утилизатор, — все это было погружено на трансленту и доставлено к причалу.
— Сюда, — парень с планктонной станции указал на один из катеров.
Новиков, однако, не торопился перегружать снаряжение. Он стоял, сунув руки в карманы, и смотрел на старенькую яхту, покачивавшуюся у соседнего пирса. Марта проследила за его взглядом.
— Ты прав, — сказала она. — Давай попросим эту яхту.
Сотрудник турбазы поднял белесые брови.
— Но это же старье, — заметил он. — Мы собираемся пустить ее в утилизатор.
— Нам она годится, — быстро сказал Новиков. Он уже был полон решимости. — Паруса, надеюсь, не дырявые?
Сотрудник поднял брови еще выше.
— Никогда не слышал, чтобы селирон мог продырявиться. Но с яхты снята автоматика. Вы не сможете выйти без трансфлюктора.
— Ничего, мы умеем без него обходиться.
Сотрудник помигал белыми ресницами, раздумывая.
— Нет, — сказал он. — Я не имею права, товарищ. С вами женщина и ребенок.
На помощь подоспела планктонная станция:
— Ладно, Вейкко, женщину и ребенка мы повезем на катере, а ты не упрямься, дай яхту Алексею Новикову. — Парень подчеркнул интонацией последние слова.
Но Вейкко был несокрушим.
— Я не делаю ни для кого исключений, — произнес он ровным голосом. — Яхта без трансфлюктора. Погода свежая. Выберите любой катер. Желаю вам хорошего отдыха.
— Не понимаю, что тут спорить, — вмешалась Марта. — Раз нельзя, значит нельзя. Правда, Вейкко? — Она улыбнулась ему самой ослепительной из своих улыбок. — Немножко жалко, конечно. Давно уже я не ходила на яхте. По-моему, со Второй Оркнейской регаты. Да, Алеша?
— Вы участвовали во Второй Оркнейской? — спросил планктонный парень,
— Да. Где ваш катер? Этот? Ну, давайте грузить.
Вейкко поднял безмятежно-голубые глаза к мачте метеостанции.
— Зюйд-ост, — сказал он. — Придется идти в лавировку до знака Руна… Садитесь в яхту. Я отвезу вас.
— Нравится тебе? — спрашивает Новиков Витьку.
Витька сегодня молчаливый, серьезный. И вообще не по годам серьезный. В кого это он? Совершенно не склонен к болтовне. В меня, конечно, пошел…
— Природа нравится, — отвечает Витька.
Вот как, думает Новиков, — природа. Значит, что-то другое ему не нравится. Только природа нравится. В прошлом году, когда Витька приехал на каникулы, с ним было проще. Взбирался на колено и обрушивал лавину вопросов. А теперь больше помалкивает. Ну, как же, — повзрослел, в третий класс перешел.
С кормы доносится смех Марты. И еще что-то вроде икоты — это Вейкко так смеется. Смотри-ка, ей удалось разговорить этого твердокаменного финна.
А у него, Новикова, почему-то не клеится разговор с Витькой.
— Как у тебя в школе? — спрашивает он. — Математика легко дается?
— Особых трудностей нет, — отвечает Витька, глядя по сторонам.
— А как отношения с товарищами?
— Товарищи есть товарищи… — Витька слегка пожимает плечами.
Некоторое время Новиков размышляет над его ответом. Он знает, что у Витьки в этом семестре была драка. Из-за чего — Марта так и не дозналась. И в кого он такой упрямый? Наверное, в Марту…
— Посмотри, — говорит Витька, — сосны торчат прямо из скалы. Разве деревья могут расти без земли?
Оранжевое предзакатное солнце выплывает из облаков — будто из дырявого мешка вывалилось — и мягко золотит шхеры. На севере вечера длинные-длинные — как тени от этих сосен, лежащие на воде. Яхта, покачиваясь, перерезает тени и выходит на плес. Здесь прыгают на зыби солнечные зайцы, и ветер пробует штаги и ванты на звонкость, и Марта кричит с кормы:
— Алешка, откренивай!..
У Марты уже в руках румпель и шкоты. Однако, быстро идет приручение Вейкко… И, как бывало когда-то, Новиков, держась за ванту, вывешивается за борт, и яхта красиво делает поворот оверштаг, огибая белый конус поворотного знака.
Серебристо-розовая рыбина медленно плыла вперед и немного вверх, пошевеливая плавниками. Новиков пошел за ней, осторожно поднимая ружье. Треска, что ли, подумал он, да какая здоровенная, около метра. Ну, на этот раз я не промахнусь!.. Он прицелился, и в этот момент рыба, будто почуяв неладное, метнулась в сторону скалы. Ах, чтоб тебя! Новиков оттолкнулся от каменистого грунта и поплыл к скале, темно-зеленой и скользкой от мха. Обогнув ее, остановился. Темно, как в ущелье. Ущелье и есть, только подводное. Разве тут увидишь рыбу? Косыми светлыми штришками промелькнула стайка салаки. Новиков медленно поплыл вперед, раздвигая рукой водоросли. Уж очень ему хотелось всадить гарпун в эту треску. Смешно сказать: вот уже неделя, как они на Аландах, каждый день уходят под воду — и ни одного удачного выстрела.
Новиков оглянулся — и все похолодело у него внутри: Витьки не было видно. Обычно он следовал за отцом, только под этим условием — не отставать ни на шаг — Марта разрешила ему подводные прогулки. И вот Витька исчез.
— Витя!.. — крикнул Новиков.
Тишина. Только слабое потрескивание в шлемофонах — обычный шум помех.
— Витька!..
Новиков рванулся из ущелья, выплыл из-за скалы, огляделся. В зыбком полумраке не было видно Витькиного гидрокостюма. У Новикова перед глазами все поплыло, смешалось, остался лишь черный клубящийся страх. И еще — мгновенное видение: он выходит из воды, выходит один, и Марта, загорающая на крохотной полоске пляжа, поднимается ему навстречу, и в глазах у нее…
Новиков мотнул головой.
— В-и-ть-к-а!..
И весь напрягся. Но в шлемофонах лишь коротко продребезжало. Снова крикнул и опять услышал, словно бы в ответ, металлическое лязганье. Так повторилось несколько раз. Новиков подплыл к якорному канату, уходившему наверх, к яхте, посмотрел на желтоватое днище с красным килем. Здесь было место, от которого они обычно начинали подводные прогулки, и ориентир для возвращения на остров. Может, Витька вылез наверх? Но почему, в таком случае, не предупредил его, Новикова? Или что-то испортилось в гидрофоне? Это странное дребезжание…
Да, Витька, конечно, наверху, — убеждал себя Новиков. Перед тем как вынырнуть, он крикнул еще раз. И тут Витькин голос ответил:
— Я же тебе говорю: иду обратно!
Новиков испытал облегчение от спокойного голоса сына. Но тут же снова встревожился:
— Ты смотрел на компас? Каким курсом ты шел от яхты?
— Я держал сто двадцать. Да ты не…
— Значит, держи сейчас двести сорок! — закричал Новиков. — Ты слышишь?
— Я так и иду, — ответил Витька таким тоном, будто хотел сказать: «Знаю без тебя, не кричи, пожалуйста».
Новиков поплыл в направлении, откуда должен был появиться Витька. Дно понижалось, за нагромождением камней начиналась большая глубина, и Новиков опять испугался — на этот раз задним числом, — что Витька полез в эту бездну.
Несколько левее, чем он ожидал, возникло в зеленом полумраке красное пятно Витькиного гидрокостюма. Витька плыл над грунтом, мерно разводя руками. Новиков быстро поплыл навстречу и молча заключил Витьку в объятия. Тот удивленно посмотрел и высвободился.
— Почему ты полез туда? — спросил Новиков. — И ничего мне не сказал?
— Хотел посмотреть, что там. А ты бы мне не разрешил.
Новиков оценил ответ по достоинству. Они поплыли, голова к голове, к яхте.
— Там, на дне, в иле, — что-то большое, — сказал Витька. — И труба торчит.
— Какая еще труба, — проворчал Новиков. — Почему ты не отвечал, когда я звал тебя?
— Я отвечал.
— Ответил, когда я позвал в десятый раз. А до этого…
— Я все время отвечал.
«Странно, — подумал Новиков. — Все-таки что-то неладно с гидрофоном».
Они подплыли к якорному канату и по песчаному пологому дну пошли наверх.
— Маме ничего не говори, — сказал Новиков. — Не надо ее волновать. И вообще, я вижу, с тебя нельзя глаз спускать.
— А почему я должен ходить за тобой, как тень? — отозвался Витька, и Новиков ощутил желание надрать ему уши.
Марта расхаживала по узенькому, зажатому скалами пляжу. Раскрытая книга валялась на песке.
— Почему не загораешь? — спросил Новиков, выбравшись из гидрокостюма. — Солнце сегодня хорошее.
— Сама не знаю. Вдруг я что-то забеспокоилась. Вы слишком долго сегодня. — Марта улыбнулась, поправила косынку на голове. — Опять стреляли мимо?
— Гонялись вот за такой здоровенной треской! — Новиков широко развел руками.
— Ух вы, охотнички мои, — сказала Марта и чмокнула Витьку в загорелую щеку. — Неуда-ачливые! Идемте, буду вас кормить.
Красно-белая палатка славно вписывалась в темную зелень хвои. Сосны осыпали иголки на раскладной столик, на тарелки. Бифштекс, поджаренный на энергаторе и облитый гранатовым соком, был необыкновенно вкусным.
Новиков покосился на Витьку. Жует быстро, энергично, а сам глазеет по сторонам, ничего не хочет упустить. Вон каркнула, сорвавшись с ветки, ворона и полетела куда-то по своим вороньим делам. Плеснула волна у скал, взметнулась пенным фонтаном, — свежеет ветер, ярится прибой. Щекотно ползет по голой ноге муравей. Ну и пусть ползет…
Новиков перевел взгляд на Марту. Гляди-ка, ухитрилась так загореть при здешнем скупом солнце! И, конечно, босая… Чудачка, носится со своей идеей о необходимости ходить босиком по земле. И вот терпит, упрямо ходит по камням, по хвойным иголкам. И Витьку заставляет.
Не думал Новиков, что сможет отринуть от себя вечные земные заботы, ведь казалось, никуда от них не уйдешь, а вот поди ж ты… Хорошо здесь, в тишине, на клочке тверди посреди изменчивого моря.
Марта поставила перед ним клубничное желе, сказала:
— Совсем забыла: сегодня тебя вызывал Резницкий.
— Резницкий? — Новиков вскинул голову. — Что ему надо?
— Не знаю. Он вызовет еще.
— Ты сказала, что у нас отпуск?
— Да.
Новиков привалился спиной к шершавому, нагретому солнцем стволу сосны. Будто издалека услышал голос сына:
— …если отказал синхронизатор, значит, они не смогли выйти из совмещенного континуума Время — Пространство… Да, мама?
— Должно быть, так, — коротко ответила Марта. — Что будем делать, мальчики? Читать или посмотрим микрофильм?
Но Витька не унимался:
— Значит, может быть, они еще живы, правда? Они — вне Пространства и Времени, не могут вернуться, но ведь это еще не…
Опять он о Первой звездной, подумал Новиков. Упрямо расспрашивает, не понимает, каково нам с Мартой…
Иногда их навещал Маврикий Попов — тот парень с планктонной станции, что посоветовал выбрать этот остров. Внешность у Маврикия была мрачноватой, лохматые брови насуплены. Отличала его и крайняя независимость суждений.
— Могу только посочувствовать, — говорил он, — людям, ведущим сухопутный образ жизни. Морская среда более естественна. Не стоит забывать, что жизнь вышла из океана.
— Раз уж вышла, так назад ее не загонишь, — благодушно замечал Новиков, обстругивая ножиком сосновую ветку.
В разговор вступала Марта:
— Вы неправы, Маврикий. Из океана выползла кистеперая рыба. А человек вышел из лесу. Лес — вот естественная среда человека. Мы — дриопитеки, неосмотрительно вылезшие в степь, под яркое солнце. Погодите возражать! Конечно, надо было слезть с деревьев, никто не спорит, но потом начались ошибки. Человек лишился лесного экрана, он стал усердно вырубать леса — свою естественную защиту. Он изобрел обувь и начал заливать землю бетоном и асфальтом. Короче говоря, изолировал себя от естественной среды…
«Зеленоглазый мой дриопитек, — с нежностью подумал Новиков, глядя на Марту. — Великий пропагандист Босого Хождения по траве…»
— Маврикий, — сказал Витька, — вы обещали пойти со мной посмотреть, что там лежит на дне. Там что-то большое.
— Пошли. — Маврикий стремительно поднялся.
— Что? Прямо сейчас? — Витька слегка опешил.
— Конечно. Разрешаете, Марта?
— Только ненадолго. И не отпускайте его от себя.
Вода, слабо плеснув, сомкнулась над головами Маврикия и Витьки. Несколько секунд еще были видны в воде их красные гидрокостюмы, потом они растаяли.
Помолчав, Марта сказала:
— Алеша, ты не рассердишься, если у нас на острове появится гость?
— Какой еще гость?
— Инна Храмцова. Понимаешь, Алешенька, ей живется одиноко. И я позвала ее к нам отдохнуть…
Новиков натянул гидрокостюм.
— Ты готов? — спросил он Витьку. — А ружье почему не захватил?
— Не нужно ружья. Тут подводная охота запрещена.
— Запрещена? — Новиков уставился на сына. — Вот так новость! Кто тебе сказал?
— Вчера я был на планктонной станции и слышал, как Лотар, ну, знаешь, рыженький такой, который здорово снимает фильмы под водой…
— Знаю, знаю.
— Он говорит Маврикию: как бы меченых рыб не перебили. А Маврикий отвечает: если и зацепит парочку, не страшно, можно сделать для него исключение… Для тебя, значит.
— Все-то ты слышишь… — Новиков был неприятно удивлен. — Странные люди, почему сразу мне не сказали?
Витька пожал плечами. Видя, что отец принялся стягивать гидрокостюм, спросил:
— Не пойдешь купаться?
— Расхотелось что-то. Лучше почитаю.
Витька помолчал, морща лоб в раздумье, а потом сказал:
— Я бы ни за что не делал исключений.
— Правильно, — одобрил Новиков. Ему пришла в голову мысль, что не так-то просто живется Витьке, не так-то просто…
Пассажирский реаплан опустился на воздушную подушку. Распахнулась дверь, выпустив желтый язык эскалатора. Поплыли вниз пассажиры.
Семейство Новиковых хорошо подготовилось к встрече. Марта прижимала к груди охапку роскошных гладиолусов. Витька и Новиков держали весла, к которым было прикреплено полотнище с надписью: «Мы рады видеть Инну — светило медицины».
Инна Храмцова появилась на эскалаторе — тоненькая, белолицая, причесанная по последней моде «ласточкин хвост», — из-под ладони посмотрела на встречающих, прыснула.
У Новикова вдруг вытянулось лицо. Недоуменно моргая, он уставился на сухопарого мужчину, шагнувшего вслед за Инной на ленту эскалатора.
— Матерь божья, шемахинская обсерватория! — воскликнул Новиков. — Стреловидная дистрибуляция, защита Нимцовича!..
Марта бурно обнималась с Инной, они тараторили одновременно и даже, кажется, плакали, а Илья Буров ухмылялся как ни в чем не бывало, растянув тонкие губы и широко расставив голенастые ноги, обтянутые модными штанами из многоцветной пленки. Новиков стиснул его в объятии, похлопал по спине.
— Ты стал похож на поджарого кота, — сказал Новиков. — На такого, знаешь, хитрющего и многоопытного… Инка, здравствуй! Фу ты, вся в слезах… Как тебе удалось заполучить этого…
— Сам заявился! — Инна смеялась и вытирала слезы. — Вдруг пришел и преспокойно так говорит: «Давай начнем с нуля»… Ой, ребята, до чего я рада!.. — Она опять кинулась Марте на шею.
— А это Витька? — спросил Буров. — Приятно видеть в этом изысканном обществе хоть одного нормального гражданина. Здравствуй, Виктор. Последний раз я видел тебя в колыбели, поэтому разреши представиться…
— А я догадался, — сказал Витька, подняв брови. — Вы — Илья Буров.
Спустя полчаса они шли на яхте по извилистым шхерным проходам. День был пасмурный, но тихий, временами принимался накрапывать дождь. В серой дымке плавали дальние острова.
— Здесь, как я посмотрю, погода не регулируется, — заметил Буров.
— Нет, — сказала Марта. — На Аландах все сохраняется в первозданном виде.
— Упоительные места, — вздохнула Инна, восторженно глядя по сторонам. — Как здесь дышится!
— А знаете, — сказал Витька, обращаясь к Бурову, — мы нашли затонувший корабль. Он весь в иле, а пушка торчит. Я вначале думал, это труба, а Маврикий говорит — пушка. Настоящая пушка, из которой стреляли.
— Это здорово, — рассеянно отозвался Буров.
Новиков сделал неосторожное движение ластами, и верхний слой ила пришел в движение. Вода замутилась.
— Эх вы, — раздался голос Маврикия в шлемофоне. — Теперь жди, пока осядет.
— А может, не надо ждать? — отозвался Буров. — Посмотрели, убедились, что в самом деле затонувший корабль, ну и ладно.
— Как же так, — запротестовал Витька. — Хотели ведь посмотреть, можно ли его поднять…
— Ты где, Витька? — спросил Новиков. — Не вижу тебя. Поднимись выше.
— Да здесь я, — Витька выплыл из мути. — Сами ведь говорили, что надо…
— Держись ближе ко мне. Ты же видишь, что ничего не видно.
— Прекрасно сказано, — одобрил Буров. — Поплыли, ребята, обратно. Под водой хорошо, а на воде лучше.
— Поплыли, — сказал Маврикий. — Оседать будет долго, несколько часов. Свяжусь с Таллином, там, в Эпрабалте, есть судно специальное, вызову его сюда.
— Что такое Эпрабалт? — спросил Витька.
— Экспедиция подводных работ на Балтийском море… По-моему, корпус более или менее уцелел, можно будет поднять корабль.
— Поднять, конечно, можно, — сказал Буров, энергично работая руками и ногами, — Только для чего?
Никто ему не ответил.
Действительно, для чего? — думал Новиков часом позже, развалясь на мягком губчатом матраце.
Сверху, оттуда, где за нагромождением скал стояли палатки, — теперь их было две на острове, — доносились женские голоса.
Никак не наговорятся… Новиков перевернулся на живот, положил голову на сгиб локтя, слегка облепленный песком, и закрыл глаза. «Что со мной делается? — подумал он. — Я превратился в ленивое бездумное животное. Мне бы только лежать на песке… Только бы смотреть, как покачиваются на ветру ветки сосен. И ничего мне не хочется. Пожалуй, я бы с удовольствием поохотился, погонялся за какой-нибудь шустрой треской, — но после того разговора с Витькой… Вот не думал, что будут сложности в наших отношениях. Относил его суховатость за счет возраста… или независимости характера… а тут, оказывается, другое…»
— Алеша! — услышал он голос Марты. — Алешенька, тебя вызывает Резницкий.
Новиков приподнялся на локтях.
— Скажи ему… скажи, что я в море… Впрочем, нет. — Он вскочил и направился к палатке, где валялся на койке видеофон.
— Я в отпуске, Сергей Сергеич, — сказал он, выслушав Резницкого. — Знаю, но я в отпуске. Имею же я право на отпуск?.. Что? Нет, не глухой, но я вам еще на совещании ответил совершенно ясно. Нет, не переменил… Знаю и понимаю всю важность, но… Да, окончательно.
Резницкий выключился. Новиков несколько секунд смотрел на погасший экран, потом обернулся и увидел Марту. Она стояла в дверном проеме, солнце словно бы обвело ее тело золотистым контуром. Она выжидательно смотрела на Новикова, и он, подойдя, потрепал ее по плечу.
— Все в порядке, Мартышка.
Они вышли из палатки. Ветер свежел и раскачивал верхушки сосен, и небо быстро заволакивалось облаками. У подножья скал заводил свою вековечную песню аландский прибой… Возле крохотного причала плясал на волнах только что подошедший «стриж», из него выпрыгнули один за другим Витька, Буров и Маврикий. Витька понесся наверх, быстроногий загорелый крепыш. Вид у него был целеустремленный, и Новиков, глядя на него, глубоко и свободно вздохнул. Да, все правильно. Он, Новиков, дал окончательный ответ, и хватит, хватит об этом думать.
— Пап! — крикнул Витька, подбегая. — Я им доказываю, а они смеются… — Он остановился перед отцом, переводя дух. — Правда ведь, на старых торговых парусниках были вычислительные устройства?
— С чего ты взял? — удивился Новиков.
— Были! — упрямо сказал Витька, — В твоей коллекции есть песня, я хорошо помню, там поют: «Свет не клином сошелся на одном корабле. Дай, хозяин, расчет! Кой-чему я учен в парусах и руле, как в звездах звездочет».
— Ну, и что здесь вычислительного? — спросил Новиков.
— Как что? Свет не клином сошелся — это про оптический прибор, который на этом… на принципе светового клина. Определитель расстояния, совершенно ясно. Рулевой просит: дай, хозяин, расчет. Значит, хозяин должен подготовить вычисления…
— Да нет же, Витя, — сказал Новиков, сдерживая улыбку. — Тут совсем другое…
Он стал объяснять, что означают слова старинной матросской песни. Витька слушал недоверчиво. Марта велела ему надеть штаны и куртку.
— Холодно становится. Кажется, будет шторм, — сказала она. — О чем ты задумался, Алеша?
— Да так… Ни о чем, в общем.
— Знаешь что? Я выключу твой видеофон.
— Не надо, — сказал Новиков. — Вовка Заостровцев может вызвать. Я его пригласил прилететь сюда, отдохнуть.
— Вряд ли он прилетит, Тося не пустит.
— Вряд ли, — согласился Новиков. — Но все-таки не выключай.
Над Аландами бушевал шторм. Свирепо выл норд-ост, море кидалось на гранитные берега острова, взметывало над скалами седые космы пены.
— Даже странно, — сказала Инна. — Никогда не видела такой необузданной стихии.
— Надо было ехать на Кавказ, как я предлагала, — заявила Марта и озабоченно добавила: — Как бы палатки не сорвало.
Но мужчины закрепили палатки по-штормовому, и никаких особых неприятностей населению острова буря не принесла — если не считать того, что вынудила прервать купание и прогулки на яхте.
После обеда женщины уединились в палатке Буровых, во второй палатке укрылись от хлынувшего дождя мужчины. Они лежали на койках и разговаривали, а Витька сидел возле лампы и читал.
— Что слышно насчет новой экспедиции? — спросил Буров.
— Спорят, — неохотно ответил Новиков.
— Недели две назад меня вызывал Резницкий. Он говорил об экспедиции как о деле решенном.
Новиков промолчал. Он прислушивался к шуму дождя, к завываниям ветра.
— Ты полетишь? — спросил Буров.
— Нет.
— Разреши узнать — почему?
— У меня хватает работы здесь, на Земле, — Новиков вдруг разозлился. — Я же не спрашиваю, почему ты отказался войти в Комиссию по контактам…
— Другое дело, — спокойно сказал Буров. — Это комиссия не по контактам, а по колебаниям. Мне в такой комиссии делать нечего.
Новиков прекрасно знал эту историю. Около десяти лет назад Вторая звездная, вернувшись на Землю, подтвердила гипотезу Бурова: мощный тау-поток действительно оказался результатом деятельности разумных существ. Бурова пригласили войти в Комиссию по контактам, которой теперь впервые представилась возможность перейти к живой практике. И на первом же заседании комиссии Буров жестоко разругался с комиссарами — людьми умными и всесторонне образованными, но крайне осторожными. Он предлагал немедленно заняться подготовкой новой экспедиции на планету Бюр — экспедиции, наделенной широкими полномочиями, вплоть до прямого вмешательства в жизнь аборигенов, если компетентное изучение подтвердит уродливый характер тамошней цивилизации. Комиссия сочла такую программу максималистской и отвергла ее, после чего Буров покинул заседание. Он опубликовал язвительную статью, снабженную собственноручными карикатурами. Комиссия ответила со сдержанным достоинством, и началась полемика, затянувшаяся на годы…
— И вот ведь удивительная штука, — сказал Буров. — Вроде бы теперь все согласны, что тау-излучение — особое состояние вещества. Но, пытаясь его объяснить, мы никак не можем выйти из-под власти волновых аналогий. Груз старых идей камнем висит на шее человечества. Благо она, шея, выносливая.
— Тебя послушать, — проворчал Новиков, — так один ты ищешь новое, а другие…
— Слышу, слышу высокоученый голос из Комиссии по контактам!
— Не обижайся, Илья. Я хотел сказать…
— Не обижаюсь. Привык… Поиск нового у нас отождествляют с совершенствованием техники поиска. И бросают на эту технику больше сил, чем на сам поиск.
— Но без соответствующего уровня техники открытие не состоится. Вспомни Ломоносова: гениально предугадал, что луч света может отклоняться полем. Однако потребовалось два с половиной века, чтобы появилась техническая возможность создать телевизор.
— Великие идеи всегда — в той или иной степени — перерастают свое время… Но вот другой пример, раз уж тебе так нравятся исторические параллели. Древние римляне были великолепными строителями, но мыслить они не умели. Вернее — искать. Они строили водопроводы огромной протяженности, но как строили? Чтобы все время был уклон от источника к потребителю! Воздвигали в долинах высочайшие мосты — лишь бы не потерять высоты…
— Просто они не подметили в природе сообщающихся сосудов.
— Вот-вот! Не хватило наблюдательности. Зато у них были технические возможности, столь дорогие твоему сердцу.
— Ладно. Не о римлянах речь. У меня нет никаких сомнений, что мы овладеем тау-энергией. Мы научимся ее аккумулировать и трансформировать.
— Да и я не сомневаюсь, Алеша… В конце концов — научимся. Но, пока не поздно, надо хорошенько подумать.
— О чем?
— О последствиях. Нас захлестывает практицизм. Извечно свойственная человеку нетерпячка. Давай скорей, гони, а там видно будет!..
— Каких последствий ты опасаешься, Илья?
— Видишь ли, я не уверен, что тау-энергия нужна уже сейчас. Мы к этому не готовы.
— Ну, само собой, для ее трансформирования придется создать…
— Я не об этом, Алеша. Мы не готовы прежде всего теоретически. Представь, что ты выбрал шляпу, которая тебе удобна, к лицу и так далее. И тут тебе говорят: «Дорогой товарищ, эту шляпу ты сможешь носить лишь в том случае, если мы тебя предварительно с ног до головы закуем в латы».
— В латы? — удивился Новиков. — Что-то я не понимаю.
— Хорошо. Без иносказаний. Доказано, что тау-энергия пригодна для преобразования в биохимическую, верно? Впрочем, что спрашивать, ты же первый и обнаружил это. — Буров усмехнулся. — Так вот: нужно ли затевать грандиозное техническое перевооружение, приспосабливать всю машинную цивилизацию к тау-энергии, если эта энергия дает возможность непосредственной жизнедеятельности?
Новиков сел на койке и уставился на собеседника. Сухощавое лицо Бурова было спокойно, глаза слегка прищурены. Он покусывал согнутый палец.
— Ты хочешь сказать… ты хочешь, чтобы мы заряжались от… столбиков?
— А почему я должен, как корова, жевать и глотать? — сказал Буров. — И тратить драгоценные часы на сон? Да я хоть сейчас готов поменять свой дурацкий кишечник на компактный тау-преобразователь!
— Ну, нет! — Новиков коротко и решительно взмахнул рукой, — Я не хочу тереться контактной пряжкой о столбик. Хочу испытывать удовольствие от еды и отдыха. Хочу остаться человеком.
— Удовольствие от еды! — с иронией повторил Буров. — Сколько в тебе пещерного, Алешка… Мой человек не похож на твоего, это верно. Твой — разновидность животного.
— А твой? Сплошной мыслительный аппарат, так, что ли? Еда, сон — ничего этого не надо, размышляй да складывай до кучи продукты мышления. Веселенькое будущее, черт побери, ты приготовил человечеству!
— Что ты вдруг раскипятился? Вот ведь заикнись кому-нибудь, что можно без еды. Успокойся, никто не отнимает у тебя жареного барашка.
— При чем тут барашек? Просто я вспомнил, как там, на Бюре… Понурая очередь… предъяви жетон, подходи заряжайся… Нет, Илья, все что угодно, только не это! Придумай что-нибудь другое.
— Видишь, я был прав, когда говорил, что мы не готовы. Ладно. Остается надеяться, что потомки будут умнее нас. Они отбросят все, что мешает человеку быть человеком.
Спор прекратился так же внезапно, как и начался. Дождь усердно барабанил по палатке. Новиков оглянулся на Витьку и встретил его пристальный взгляд.
«Навострил уши, — подумал Новиков. — Напрасно мы при нем…»
— Лиза, сейчас же прекрати беготню! — закричала Тося. — Идите все сюда, посидите в тени.
Подбежала худенькая девочка-подросток. У нее было смуглое оживленное лицо, в карих глазах плясали озорные чертенята.
— Мама, мы играем в сепст-футбол, — сообщила она скороговоркой. — У меня уже два раза выпадала семерка, разреши, мы еще немного…
— Нет, — сказала Тося своим низким голосом. — Ты вся потная, сядь в тень. Галя, Бригита! Я кому говорю?
Прибежали еще две девочки-близняшки, за ними вприпрыжку примчался Витька. Они шумно препирались, Витька доказывал, что не задел мяч ногой, а близняшки настаивали на обратном.
Вообще с тех пор, как прилетел Заостровцев со своим многолюдным семейством, островок, облюбованный Новиковыми, стал, наверняка, самым шумным в архипелаге. Лиза — старшая дочь Заостровцевых — ни минуты не могла усидеть на месте, она была неистощима на выдумки, затевала всякие состязания — кто кого перегонит, перетанцует, перекричит, переплюнет. Младшие сестрички нисколько не уступали ей, и Витька, глядя на девочек, тоже стал какой-то шальной.
Буйная ватага уселась на скамейке в тени и принялась строить друг другу рожи.
— Перестаньте сейчас же! — прикрикнула Тося.
Марта сказала ей вполголоса:
— До чего Лиза похожа на тебя…
— На меня в молодости, — уточнила Тося. И добавила озабоченно: — Я очень растолстела, правда?
Она порывисто встала, легко и плавно поднялась на скалу и заглянула вниз, на полоску пляжа.
— Володя! — крикнула она. — Ты все еще под солнцем?
— Вместе со всем восточным полушарием, — донеслось с пляжа.
— Сейчас же перейди в тень! Слышишь? — Тося вернулась к Марте, села рядом. — Восточное полушарие!.. Прямо как маленький. Глаз нельзя с них спускать…
— Ну, ты уж слишком, Тося. На таком солнце, как здесь, не опасно, хоть целый день.
— Кому не опасно, а кому… — Тося запнулась. — Ты не представляешь, Марта, сколько у меня забот. В прошлом, нет, позапрошлом году меня звали на студию «Интерлинг-Радио», им позарез был нужен мой голос, но разве я могу пойти? Мои просто пропадут без меня… Как ты думаешь, Инна счастлива?
— Да, — сказала Марта, с трудом поспевавшая за Тосиными переключениями. — Безусловно.
— Мам, я уже сухая, — заныла Лиза. — Мы все уже обсохли, разреши нам поиграть.
— Только не бегайте, как угорелые, — разрешила Тося. И снова обратилась к Марте: — Я бы не могла так, как она.
— Как кто?
— Инна. Она же в полном подчинении у Ильи.
— Ну, может, так было раньше, но теперь у них по-другому. Илья очень переменился.
— А почему она поехала с ним в Стокгольм? Ей же не хотелось.
Лет тридцать назад в Стокгольме было основано «Общество охраны небесных тел». Оно было не очень многолюдным, но на редкость деятельным. Всякий раз, когда намечалась очередная акция, связанная с освоением какой-либо планеты, «Общество» обрушивало на головы землян лавину печатных и телевизионных протестов. «Стокгольмские домоседы», как их прозвали, были убежденными противниками деятельности человека за пределами Земли, ибо она, эта деятельность, нарушала равновесие мироздания. Средний возраст членов «Общества» был 71 год.
Узнав, что Илья Буров находится неподалеку, на Аландах, «домоседы» пригласили его на дискуссию. Илья вспомнил, как однажды они обозвали его в телевизионной передаче «трубадуром авантюрных устремлений человечества», — и кинулся в бой. Сегодня утром он и Инна улетели в Стокгольм…
— Просто Илья ужасно горячится на дискуссиях, поэтому Инна сопровождает его, — сказала Марта. — Умеряет пыл.
Тося снова поднялась на скалу и убедилась, что Володя с Новиковым перебрались в тень.
— Странное какое судно, — сказала она, глядя в юго-восточном направлении. — Похоже на швейную машину. Что они там делают?
— Поднимают подводную лодку.
— Подводную лодку?
— Витька обнаружил ее на дне. Бог знает, сколько она там пролежала…
Мощные магниты спасательного судна приподняли подводную лодку над грунтом. Растревоженный ил расползся гигантским облаком, непроглядной мутью окутал лодку. С судна сбросили виброшашки, вокруг них заклубился ил, собираясь в плотные шары и оседая на дно под собственной тяжестью. Лодка все более отчетливо проступала из глубинной мглы на экране в операционной рубке. Вихри воды смывали с ее корпуса вековые наносы.
— «Щука», — сказал старший оператор.
— То есть как — щука? — спросил Новиков.
Он сидел в рубке, не сводя с экрана любопытного взгляда: первый раз он видел, как работают спасатели. Рядом сидел Володя Заостровцев, узколицый, невозмутимый, даже несколько сонный на вид. Над плечом Новикова жарко дышал Витька. В стороне стоял, скрестив на груди бронзовые руки и прислонясь к переборке, Маврикий. Это по его просьбе спасатели пустили посторонних в операционную рубку.
— «Щука» — так назывались советские подводные лодки типа «Щ», — объяснил старший оператор, немолодой человек со старомодными вислыми усами. — Великую Отечественную войну по курсу истории проходили?
— Конечно, — сказал Новиков. — Сороковые годы прошлого века.
Старший оператор увеличил изображение, внимательно осмотрел корпус лодки. Теперь стали видны рваные пробоины и разошедшиеся швы в носовой части, полуразрушенная боевая рубка. Пушка позади рубки была задрана почти вертикально.
— Сейчас мы ее маленько подлатаем, — сказал старший и проделал серию манипуляций на приборной доске.
Красными волчками завертелись в воде сброшенные киберустройства. Потом они одно за другим приблизились к корпусу «Щуки», замерли… Вдруг выплеснулись молочно-белые облачка, слились в сплошную простыню, она пошла раскатываться вокруг израненного носа лодки.
Некоторое время старший молча работал. Потом, когда красные волчки ушли вверх, он повернулся в крутящемся кресле к зрителям.
— Ну вот, заклеили дырки… В военном отделе Музея истории есть уже несколько поднятых субмарин той эпохи, что ж, добавим еще одну. Может, по архивам восстановят ее номер и фамилии экипажа. Иногда удается это сделать.
Новиков сказал:
— Один из моих прадедов был военным моряком и погиб в ту войну на Балтике.
— Он был подводником?
— Точно не знаю… — Новиков подумал, что следовало бы знать точно.
— Почему «Щука» утонула? — раздался напряженный Витькин голос.
— Она погибла в бою, — сказал старший оператор и потеребил свой ус. — Вон как разворочена рубка. А носовую пушку и вовсе снесло взрывом… У нас в Таллине есть специалисты по старинному флоту, они разберутся. Мое дело — поднять и доставить.
— Они узнают все про этот бой? — спросил Витька.
— Нет. Просто установят причину гибели. Все узнать невозможно. Никто не знает, как погибали подводники.
И тут Витька насел на старшего. В школе они еще не добрались до истории двадцатого века, представление о тогдашних войнах у Витьки было смутное. Он смотрел старшему в рот. И он узнал, как в грозные сороковые годы из блокированного, голодного Ленинграда и Кронштадта уходили в море подводные лодки. Как они прорывались сквозь барьеры из десятков тысяч мин и противолодочных сетей — барьеры, перегородившие Финский залив, — и топили фашистские корабли по всей Балтике. И каких нечеловеческих мук, какого неслыханного героизма требовал каждый такой поход…
Жадное Витькино любопытство далеко еще не было удовлетворено, когда вдруг в разговор вмешался Заостровцев. Этого интересовало другое: двигатели, стоявшие на субмаринах тех времен, емкость аккумуляторных батарей, система погружения и всплытия. Старший терпеливо отвечал — на те вопросы, на которые мог ответить. Новиков слушал и поражался про себя: как можно было плавать, да еще так храбро воевать на этих неуклюжих тихоходах, набитых громоздкой техникой, — чего стоили одни только двигатели внутреннего сгорания для надводного хода. Господи, даже энергаторов тогда еще не было!..
— А что за выступ под килем? — спросил Заостровцев. — Какая-то коробка.
— Обтекатель, — ответил старший. — Он прикрывает базу приемников шумопеленгаторной станции.
И они заговорили о том, как сложно происходило преобразование звуковых колебаний в электрические на этих примитивных станциях, — до того сложно, что требовался специально обученный матрос-акустик для классификации принимаемых шумов.
Заостровцев замолчал столь же неожиданно, как и вступил в разговор. Он прикрыл глаза красноватыми веками и словно бы заснул… «Все-таки странности у него остались», — подумал Новиков.
— Ну что ж, спасибо вам, — сказал он старшему. — Было очень интересно. Сейчас вы будете поднимать ее в судовой док?
— Нет. Пусть еще немного прополощется.
— Тогда, если не возражаете, мы поплаваем вокруг субмарины. Посмотрим поближе.
— Она сейчас в сильном магнитном поле. — Старший взглянул на приборы. — Впрочем, напряженность можно уменьшить до санитарной нормы… Ладно. Только попрошу не больше сорока минут.
Он проводил гостей на водолазную площадку. Новиков, Маврикий и Витька живо натянули гидрокостюмы. Заостровцев стоял в нерешительности, сонно моргал.
— Ты не пойдешь? — спросил Новиков.
— Не хочется.
Трое один за другим спустились по отвесному трапу и скрылись под водой. Заостровцев проводил их взглядом, потом вдруг спросил у старшего:
— У этих приемников — какая полоса пропускаемости частот?
— Если не ошибаюсь, от двухсот до восьми тысяч герц. А что?
— Просто так, — сказал Заостровцев. И, помедлив немного, добавил: — Пожалуй, пойду и я… Давно не нырял.
Субмарина висела в зеленой воде между днищем спасательного судна и грунтом. Вблизи ее корпус оказался весь в подтеках ржавчины. Сквозь прозрачную пленку пластыря темнели рваные пробоины. Рубка была разворочена взрывом.
Новиков подплыл к рубке, заглянул сверху в круглый провал люка. На дне этого черного колодца что-то смутно белело. Новикову стало жутковато. Он огляделся. Куда Витька исчез? И Маврикия не видно… Он позвал их, но не услышал ответа. Сильными гребками поплыл вдоль лодки к корме и тут увидел под собой и Маврикия, и Витьку. Витька держался обеими руками за баллер руля. Новиков окликнул его и тотчас услышал:
— Я здесь.
— Почему ты раньше не ответил? — спросил Новиков.
— Раньше ничего… — Витькин голос оборвался.
«Гидрофоны барахлят», — подумал Новиков и вспомнил, как недавно вот так же потерял связь с Витькой под водой. Масса намагниченного железа, что ли, поглощает сигналы? Не теряя Витьку из виду, он медленно поплыл под лодкой, потом поднялся метра на два и увидел еще одного ныряльщика. Это был не Маврикий и не Витька — те плавали ниже.
— Володя, ты? — спросил он, но не получил ответа.
Ныряльщик, раскинув в стороны руки и ноги, неподвижно висел над рубкой субмарины. Новиков поплыл к нему. Приблизившись, он увидел сквозь прозрачный шаровой шлем лицо Заостровцева — странно искаженное, с полузакрытыми глазами.
Пальцы Заостровцева слабо шевелились— будто ощупывали воду…
Новиков замер, пораженный. Мгновенный мысленный толчок перенес его на много, много лет назад — в кабину космотанкера «Апшерон», в те страшные минуты, когда ослепший корабль пытался вырваться из зловещего Ю-поля…
Монотонный голос:
— Шум винтов катера по пеленгу тридцать пять… Шум по пеленгу сто двадцать…
Глухой взрыв.
Тишина.
— Четвертые сутки пошли, как лежим на грунте.
— Ну, как ты, Сергей?
— Дышу…
— Держись, моряк… выберемся… Кровь у тебя из ушей. Дай, вытру…
Взрыв. Взрыв. Еще. Сильный взрыв. Скрежет, звон разбитого стекла.
— Вцепились, проклятые…
— Шум винтов катера по пеленгу сто шестьдесят пять.
Тишина.
— Не жалеют на нас глубинных бомб.
— Ну, мы им крепко влепили. Три транспорта за один поход…
— Прекратить разговоры! Берегите силы…
Тишина. Слабый плеск воды. Еще взрывы.
— Товарищ командир, из первого отсека докладывают: пробоины заделаны, течи нет.
— Добро.
— Ну, как, Сергей?
— Дышу пока…
Долгая пауза. Глухие взрывы. Чье-то хриплое свистящее дыхание.
— Скоро рассвет… Что будем делать, комиссар? Цэ-о-два сверх всяких норм.
— Надо решать, Алексей Иваныч. Иначе — задохнемся.
— Всплывать и драться. Дать ход дизелями. Другого выхода не вижу.
— Что ж, будем всплывать и драться.
— Артрасчеты в центральный пост. По местам стоять, к всплытию!
— В носу-у! По местам стоять, к всплытию! Артрасчеты в центральный! В кор-рме! По местам стоять, к всплытию!
— Товарищи, братья! Вы сражались храбро, как положено балтийским подводникам. Сейчас предстоит последний бой. Победим или умрем!
После короткой паузы:
— Продуть среднюю!
Резкое шипение воздуха. Звонок. Топот ног.
— Приготовить правый дизель на продувание главного балласта!
Плеск волн. Неясные голоса. Отдаленный гул моторов.
— Продуть главный балласт! Комендоры, к бою!
Новиков подплыл к Заостровцеву, тронул его за плечо. Сорок минут истекли, пора было подниматься. Но Заостровцев даже головы не повернул.
Маврикий и Витька уходили вверх. Новиков помахал им рукой, сказал:
— Мы немножко задержимся.
Он знал: лучше Заостровцеву не мешать, если… если с ним сейчас творится то же, что и в том памятном рейсе. Вот как, значит! Он не утерял своей удивительной способности. Просто скрывал от всех… Но что он видит сейчас? Или, вернее, слышит?
— Огонь! Огонь, комендоры!
Орудийные выстрелы, выстрелы. Гул моторов. Разрывы снарядов. Пулеметные очереди.
— Еще один катер горит! Молодцы!
Яростный грохот боя.
— Товарищ командир, пятый заливает водой!
— Носовая! Почему замолчали? Огонь по самолету!
Нарастающий рев моторов.
— Серега, Серега, ты что? Куда тебя?..
Тяжкий взрыв. Лязг, оборвавшийся стон.
— Заряжай!..
— Первый и второй заливает…
Еще выстрел.
— Прощай, Алексей Иваныч, дорогой… Друзья, прощайте! Умрем, как положено! «Вста-вай, проклятьем заклейменный…»
«Интернационал» заглушает грохот боя. И вдруг — тишина. Плеск волн…
Маврикий на своем «стриже» доставил их к маленькому островному пирсу. Они пошли наверх по крутой тропинке, петляющей меж скал. Заостровцев держался неплохо — куда лучше, чем полтора часа назад, когда Новиков еле выволок его из-под воды. Хорошо еще, подоспел Маврикий, обеспокоенный их долгим отсутствием, и они вдвоем втащили Заостровцева на верхнюю палубу судна. Заостровцев повалился в шезлонг и долго лежал в полном оцепенении. Пульс у него был нормальный, дыхание — ровное, но он не отвечал на вопросы, хотя и слышал их прекрасно. «Первый раз вижу такое полное отключение», — сказал Маврикий. Новиков не стал ему рассказывать о давней истории.
Они шли вчетвером по тропинке. Заостровцев переставлял ноги, как автомат, и держался неестественно прямо, а когда им навстречу выскочили Лиза и близняшки, он улыбнулся и слабо помахал им рукой.
Но Тосю ему провести не удалось.
Новиков ожидал, что она накинется на Заостровцева с упреками, — ничуть не бывало. Она сразу уложила Володю на койку и промассировала ему виски, а потом напоила каким-то экстрактом. И все это спокойно, без суеты, без лишних слов.
— Теперь постарайся уснуть, — сказала она и вышла из палатки.
Она велела детям не шуметь. Молча выслушала рассказ Новикова о случившемся.
— Сама виновата, — сказала она. — С него нельзя глаз спускать.
— Почему? — удивился Маврикий.
— Потому что нельзя, — последовал маловразумительный ответ.
Новиков сидел в палатке Заостровцева. А Марта с Тосей устроились в шезлонгах под скалой. Скала еще хранила тепло ушедшего дня. Над головой слабо шелестели, перешептывались сосны.
— Тебе не холодно босиком? — спросила Тося и, не ожидая ответа, заявила: — Завтра мы улетим домой.
— Почему так скоро? Вы же собирались пробыть здесь две недели.
— Володя лучше всего чувствует себя дома. В привычной обстановке.
— Ну, знаешь ли! — Марту возмутила такая безапелляционность. — Не понимаю, почему ты вечно выставляешь его каким-то больным и беспомощным.
— Ничего я не выставляю! Но он не такой, как все. Как же можно его не оберегать?
В ее голосе послышались слезы.
— Если ты говоришь о той старой истории у Юпитера, то ведь у Володи это прошло. Он сам сказал Алеше…
— Ничего не прошло! Просто он скрывает от всех. Даже от меня… Только напрасно, все равно я вижу… В позапрошлом году он прилетел из Парижа совершенно разбитый. И до этого как-то было. И сегодня что-то опять случилось…
— По-моему, сегодня он просто перекупался.
— По-твоему! — Тося отодвинулась от Марты, поправила волосы. — С ним это случается редко, но каждый… не знаю, как назвать… каждый приступ обходится ему дорого. Поэтому я стараюсь всегда быть с ним.
Марта мягко сказала:
— Тося, милая, прости, что я…
— Ничего, — прервала Тося. — Ты благополучная, тебе, конечно, не понять. Да я, в общем, и не требую понимания, ты не обращай внимания на мою вспышку.
«Да, да, как же, — подумала Марта. — Я — благополучная. Я такая благополучная женщина, каких еще на свете не бывало. А какое благополучие мне еще предстоит…»
— Мне важнее всего, — продолжала Тося, — чтобы Резницкий оставил Володю в покое. Когда они сходятся и начинают о чем-то разговаривать, я просто места себе не нахожу. Володя притворяется спокойным и веселым после таких разговоров, но ведь я вижу…
— Резницкий скоро улетит с новой экспедицией, — сказала Марта. — Надолго улетит…
— Ты все это слышал? — изумленно спросил Новиков.
— Да, — ответил Заостровцев. — Поверни, пожалуйста, лампу… Слишком резкий свет.
— Но как это возможно? Вовка, дружище, извини, но я просто не могу понять… Звуки, отзвучавшие более века тому назад…
— Я и сам не понимаю, Алеша. Не то чтобы я слышу звуки, а… воспринимаю их как-то иначе. Не слухом… — Заостровцев лежал, уставясь на гибкий обруч верхнего крепления палатки. — Звукозапись, очевидно, может идти стихийно, хаотически. В определенных условиях корпус корабля способен заменить ферромагнитную основу…
— Постой, постой! На корабле была шумопеленгаторная станция, она принимала все звуковые колебания…
— И преобразовывала в электрические… Может, пеленгатор и сыграл свою роль. А может и нет… В Париже ничего такого не было.
— В Париже?
— Ах да, я тебе не рассказывал…
Заостровцев повернулся на бок и закрыл глаза. Лицо его было в тени, свет падал только на ухо, на аккуратный пробор. Новикову показалось, что он заснул, но тут Заостровцев начал неторопливо и негромко рассказывать, как в позапрошлом году в Париже после очередного заседания конгресса он вышел из Сорбонны, не дождавшись Резницкого, и ему вдруг захотелось просто так, без дела, побродить по улицам. Он бродил долго, наслаждаясь весной, Парижем и радуясь, когда узнавал площадь или здание, знакомые по книгам.
Так он очутился на площади Бастилии, а потом заблудился в лабиринте старых улочек и вышел к стене, над которой каштаны уже выбросили свой зеленый флаг. «Что это за район? — обратился он к прохожему. — Бельвиль или Бют-Шомон?» — «Кладбище Пер-Лашез», — сказал прохожий. «Неужели Пер-Лашез?» — ахнул Володя. Спустя несколько минут он уже стоял у стены коммунаров — там, где версальцы расстреливали последних защитников Коммуны. Он смотрел на знаменитую стену, покрытую прозрачным слоем пластика-консерванта, с волнением всматривался в высеченные на камне лица и фигуры людей, умиравших за свободу.
И тут у него в памяти зазвучали строки старых стихов, — он даже и не знал, что помнит такое.
Сами по себе стихи были не из лучших, но они обожгли ему душу. Ему не понадобилось прикладывать ухо к стене— ведь в стихах об этом говорилось фигурально, — но он услышал все. Отрывистые команды и ругань, и выстрелы, и крики гнева и боли. Он плохо знал французский и почти ничего не понимал, но тут и понимать было нечего, все было понятно и так. Каменные фигуры на стене как бы ожили, задвигались….
Он не помнит, сколько это продолжалось. Видеофонный вызов привел его в чувство. «Куда вы запропастились?» — сердито спросил с экрана Резницкий. Потом они с Резницким пытались разобраться в необычайном явлении связи времен. Повторить это не удалось. Все тут было загадкой. Ведь если даже предположить, что стена обладала феноменом естественной звукозаписи, то за два века со времени Парижской Коммуны на ней должны были накопиться огромные наслоения позднейших звуков, и выделить в этом хаосе определенную временную группу было просто немыслимо…
— Ну и ну! — сказал Новиков. — Ни за что бы не поверил, если бы сам не видел тебя на «Апшероне»…
Заостровцев молчал.
— Вовка, ты спишь? Послушай, Вовка, это же грандиозно! Можно расшифровать… можно прочесть все прошлое!
— Выключи, пожалуйста, свет, — попросил Заостровцев.
— Тебе плохо? — Новиков всполошился.
— Нет. Просто режет глаза. Ничего, пройдет…
Теперь в палатке было темно. Лишь слабый свет аландского вечера проникал сквозь пленку оконца и треугольник входа. Из соседней палатки донесся взрыв детского смеха.
— Ты говоришь — прочесть прошлое, — тихо сказал Заостровцев. — Нет, Алеша. Во-первых, это у меня бывает очень редко. Ну, а потом… пока я один такой на свете.
— Неужели за столько лет вы с Резницким…
— Нет. Ни одна из бесчисленных моделей не дала результата. Удалось решить несколько побочных проблем — ну, это ты знаешь… Придется подождать, пока дело подойдет к концу.
— К концу? Погоди, я что-то не понимаю… Ведь исследование мозга после… — Новиков осекся.
— После смерти, пожалуй, ничего не выйдет, — спокойно сказал Заостровцев.
— Чего же тогда… ты собираешься ждать?
Заостровцев ответил не сразу.
— Алеша, то, что я тебе сейчас скажу, кроме меня и Резницкого не знает никто. Никто, понимаешь?
— Можешь не сомневаться, Вовка.
— Так вот, — Заостровцев понизил голос до шепота. — В сущности, все очень просто. Мы заранее все подготовим. Всю программу. И когда я почувствую, что конец близок, то отдам свой мозг исследователям.
Витька сказал:
— Устал читать. Пойду купаться.
— Иди, — рассеянно отозвался Новиков. — Только не ныряй.
Они были одни на острове. Заостровцевы уехали, Марту увез Маврикий на планктонную станцию: кто-то там, работая под водой, не то вывихнул, не то сломал себе ногу.
Денек сегодня выдался ясный и теплый. Море умиротворенно наливалось глубокой синевой, шхеры грели на солнышке старые каменные бока.
Нам повезло, думал Новиков. Нашему поколению достался мир сравнительно благополучный, покончивший с войнами и разобщением людей. Еще не идеальный, но в целом разумно устроенный мир. И мы очень заняты своими делами, своими сложными проблемами. И, конечно, мы не забываем тех, кому обязаны этим благополучным миром, — борцов Великой революции, борцов, разгромивших фашизм. О них написано много прекрасных книг, и памятники им стоят по всей планете.
Но что памятники! Их было много, миллионы, и каждому памятника не поставишь. Вглядеться бы в их непреклонные лица, услышать живые голоса. Понять их муки и ярость…
Те, с подводной лодки, — разве они не любили жизнь? Быть может, они могли бы спастись, отлежавшись на дне, или по крайней мере оттянуть смерть, — ведь каждая минута жизни так драгоценна… А они всплыли и бросились в неравный бой, чтобы успеть перед смертью нанести врагу еще удар.
Вряд ли, умирая, они думали о нас. Но всей своей борьбой, и яростью, и ненавистью к фашизму они прокладывали дорогу в будущее — вот в этот ясный, безоблачный день. Разведчики будущего… А разведчикам так уж положено — идти впереди.
«Это идут коммунары…»
Запомни, сказал Новиков самому себе. Запомни это широкое небо и сосны над головой, этот теплый от солнца песок, и море у скал. Запомни безмятежное лето на Аландах…
Он посмотрел на Витьку. Тот плыл к берегу на спине. Новиков пошел было в воду, но тут раздалось трезвучие видеофонного вызова. Марта, наверно, вызывает. Он подошел к разбросанной на песке одежде и вытащил из кармана рубашки белую коробочку видеофона.
На экране возникло сухощавое лицо Бурова.
— Все загораешь? — Буров язвительно ухмыльнулся.
— Загораю, — сказал Новиков. — А ты как? Разгромил «домоседов»?
— Какое там! Еле уцелел. Уж очень агрессивные старички, ничем не пробьешь.
— Илья, тут подняли подводную лодку… — Новиков принялся было рассказывать, но Буров не дослушал.
— Это здорово, — сказал он без особого интереса. — Думали мы с Инной провести еще денечка три на вашем благословенном острове, но не выйдет. Кроули обнаружил в Патагонии какой-то новый зловредный микроб и приглашает Инну полюбоваться на него. Сегодня мы улетаем в пампасы.
— Так тебе и надо, — сказал Новиков. — Раньше ты всюду таскал Инну за собой, пусть теперь она тебя потаскает.
— А мне все равно. Все равно, где думать — в пампасах или в льяносах, — засмеялся Буров.
— Ну, счастливого полета. Мы тоже скоро улетим… Может, завтра, — добавил Новиков неожиданно для самого себя.
— Почему вдруг заторопился?
— Многое надо сделать перед отлетом.
— Куда еще собираешься лететь?
— Куда, куда… В Пятую межзвездную.
Буров с экрана всмотрелся в Новикова.
— Решил все-таки?
— Да.
— Алешка… Ну, мы еще поговорим, я к тебе прилечу. Ладно! Все правильно.
Все правильно, подумал Новиков, запихивая видеофон в карман. Нельзя, понимаете, товарищи, просто нельзя, чтобы было неправильно. Вы же превосходно знаете, что в Космос ходит около одной сотой процента населения планеты и большинство космонавтов работает в пределах Системы, и следовательно…
Он вздрогнул от холодных брызг, упавших ему на спину, и живо обернулся. Витька, ухмыляясь, стоял позади, готовый к игре, и Новиков не обманул его ожиданий. Он погнался за Витькой, и тот, хохоча на все Аландские острова, пустился наутек. Минут десять они прыгали по скалам и кружили вокруг сосен. Потом улеглись на пляже, локоть к локтю.
— Скучно тебе без заостровцевских девочек? — спросил Новиков.
— Надо же и отдохнуть наконец, — совершенно по-взрослому ответил Витька. — Пап, что такое догматизм?
— Догматизм? — Новиков стал объяснять.
— Понятно, — сказал Витька, выслушав. — А кефалометрия?
С большим или меньшим трудом Новиков одолел с десяток вопросов. Но на ипотечном кредите он сдался.
— Не знаю, — сказал он сердито. — И знать не хочу. Где ты выкапываешь такие словечки?
Витька предложил сыграть в шахматы в уме. На одиннадцатом ходу они жестоко заспорили: Новиков не мог понять, как Витькин конь очутился на с5, а Витька утверждал, что конь стоит там с шестого хода, и считал себя вправе взять отцовского ферзя на с17.
— Ладно, сдаюсь, — проворчал Новиков. — За тобой, как я погляжу, нужен глаз да глаз.
— За мной не нужен глаз да глаз, — твердо сказал Витька. — Просто нужно лучше запоминать… Пап, где ты высадишься — на Бюре или на Симиле?
Новиков повернул голову и встретил Витькин взгляд — прямой, доверчивый. Он вдруг испытал радостное ощущение душевного контакта, который почему-то был утрачен, а вот теперь возник снова.
— Ты слышал наш разговор с Буровым?
— Я как раз выходил из воды, когда вы говорили. Пап, я думаю, надо на Симиле.
— Ну, раз ты так думаешь… — Новиков усмехнулся.
Вейкко пришел за ними на той самой старенькой яхте, на которой привез их сюда. Новиков и Маврикий быстро погрузили вещи.
— Вам понравилось у нас? — спросил Вейкко.
— Да, очень, — ответила Марта с улыбкой.
Эта слабая улыбка, будто приклеенная к лицу, появилась у нее еще вчера, когда Новиков сообщил Марте о своем решении. «Я знала, — ответила она ему вчера, — я так и знала…» И вот тут-то у нее и появилась эта застывшая улыбка.
— Приезжайте к нам каждое лето, — сказал Вейкко.
— Да… может быть… — Марта оглянулась на Маврикия и его планктонных соратников. — Что ж, давайте прощаться.
— Мы проводим вас до Мариехамна, — сказал Маврикий.
— А рачков на кого оставите? — спросил Новиков. — Как бы они не разбрелись по всему Балтийскому морю.
— Не разбредутся. Они у нас ручные.
Вейкко оттолкнулся от пирса. Взвились паруса. Яхта, кренясь и покачиваясь, пошла к фарватерной вехе. Следом тронулись «стрижи» планктонной станции.
— Почетный эскорт, — засмеялся Витька.
— Хотите? — Вейкко протянул Марте шкоты.
Она отрицательно покачала головой. Новиков покосился на нее. Марта все улыбалась, но в ее глазах, устремленных на удаляющийся остров, стояли слезы.
Новиков тоже стал смотреть на остров. Утренние тени лежали на бурых скалах, сосны смыкали вверху негустые зеленые кроны.
Милые Аланды, подумал он. Когда-то я увижу вас снова?