Атмосфера печали на Йонкхеренстраат так плотна, что ее можно прямо-таки пощупать рукой. Почему — неизвестно. Печаль засела в стенах домов при застройке.

Булыжная мостовая вздымается волнами, вместе с нею, хоть и не так необузданно, вздымаются трамвайные рельсы. Десяток кафе, несколько дешевых закусочных и заведений, где продают жареный картофель, магазины. Если вы любите военную терминологию, можно сказать, что магазины стоят здесь сомкнутым строем. Улица всегда перекопана: водопроводные трубы, и кабели вечно оседают в рыхлой почве. Да и дождь, кажется, чаще моросит на этой улице, чем на других.

В одном из кафе у стойки стоит Серейн. Он только что положил на стойку револьвер, стоит и смотрит на него. Кафе оформлено так, чтобы создать «интим». Тщетная попытка: всем известно, что «интим» зависит только от самих людей. Но, чтоб выпить, любая обстановка годиться.

Серейну лет пятьдесят. К разговорам он не расположен. Но тот, кто кладет на стойку заряженный револьвер, должен все же дать при этом кое-какие пояснения. Он принимает вид человека, которым хочет сообщить нечто важное. Все посетители   смотрят на револьвер, его не часто увидишь в наших мирных кабачках, где и обычный мордобой — редкое явление. А сверкающий вороненый револьвер это нечто уж совсем необычное.

— Я много лет прожил в Америке, — безразличным тоном начинает Серейн. — Поехал туда, во время кризиса. Эмигрантское судно, мы все заросли щетиной и обовшивели, но, так или иначе, доехали.

Он умолкает и думает о том, что вовсе не надо было ему вытаскивать револьвер. Но когда он у тебя в кармане, хочется вытащить его и посмотреть. Это получается невольно.

—  В Америке, конечно, тоже был кризис, оттуда-то он к нам и пришел. Стал я бродяжничать, работы было мало, еды мало. Приключений — да, конечно, хватало, но я их не люблю. Ну, так вот, оказалось, что заработать себе на хлеб с маслом можно только одним —   преступлением.

Трактирщик наполняет стаканы. Он недоволен. Человек с револьвером — это неприятность. Но он приходит к выводу, что все равно ничего не поделаешь, и успокаивается.

— Америка — не то, что Голландия, и преступления там не те. Здесь в кои-то веки раз воры заберутся в квартиру или пристукнут какую-нибудь старуху ради пары сотен гульденов. Но все это детские игрушки по сравнению с тем, какие сложные замыслы осуществляются там, за океаном. Ну вот, какое-то время я присматривался; когда ищешь работу, поневоле ведь сталкиваешься с гангстерами — они там везде сидят. Наконец, в Нью-Йорке я присоединился к одной группе гангстеров. Ну, а в такой группе человеку дают выбирать. Платят ему в зависимости от риска, которому он подвергается. Работа, на  которой, скорее всего можно выдвинуться,  хотя и больше всего шансов загреметь, — это работа убийцы. И я стал убийцей. Выполнял заказы объединений или отдельных лиц, которым требовалось кого-то устранить. Интересная, живая работа, много свободного времени.

Все это производит большое впечатление на слушателей. Ведь не каждый день случается выпить с профессиональным убийцей. Трактирщик сожалеет, что телефон так далеко от его места за стойкой. Ну, авось обойдется — и на нервной почве он угощает всех присутствующих бесплатной кружкой пива. Это создает заговорщицкую атмосферу, каждый чувствует себя немножечко гангстером.

— За это время я застрелил довольно много людей. Конечно, мне всегда бывало неприятно, но чего не сделаешь  ради   хороших денег. Каждый день вечеринки, девочки, выпивки сколько душе угодно. Но все же пришел момент, когда я почувствовал, что сыт по горло, все это стало действовать мне на нервы. Было это в тридцать девятом году, я скопил уже кругленькую сумму, и вот в один прекрасный день позвонил в бюро путешествий и попросил забронировать мне место на  самолет, летящий в Голландию. Никто не должен был знать об этом — к гангстерам нельзя просто прийти и сказать: «Ребята, я завязал». Они этого не допускают, это слишком опасно для них. Я себе работаю, а на следующий день, за час до отлета, беру такси и потихонечку смываюсь, без багажа. Как только я сюда добрался, началась война. Во время войны я пять лет проработал ночным сторожем в бюро выдачи продовольственных карточек. Здесь в этом городе. Для меня война была спокойным временем, я полностью оправился от всей этой стрельбы в Америке.

Он делает знак хозяину налить всем — он угощает. Вновь пришедших шепотом вводят в курс дела. Серейн чувствует, что первоначальная враждебность уступает место пониманию. Ему очень приятно. Убийца редко встречает понимание.

— Но вот война кончилась, и я остался не у дел. Работы кругом было полно, но не для снайперов. И тогда я решил вернуться к своей основной  специальности — устранять людей за большое вознаграждение. Мне казалось, что после войны должен появиться спрос на такого рода услуги. Но трудность была в том, что здесь положение вещей иное, чем в Америке. Здесь, если ты убиваешь людей, то рано или поздно тебя зацапают, а этого я совсем не хотел. В Америке за моей спиной стоит организация, располагающая деньгами и адвокатами, тебе обеспечивают алиби, боссы полностью подготавливают убийство. Тебе, можно сказать, остается только спустить курок и положить в карман денежки. И потом — никакой мороки. Полиция, конечно, знает, что ты убийца, но ничего не может сделать. Если ты аккуратно платишь налоги, ты в безопасности. Тебе угрожает лишь одно: тебя самого может пристрелить наемный убийца; но лично я был для этого слишком мелкой сошкой. А вот как поставить дело здесь в Голландии?

Все задумываются над этим вопросом. Серейн ощущает себя центром всеобщего внимания и смотрит на слушателей, как учитель на учеников.

— Первая проблема заключалась в том, как без особого шума приобрести клиентуру. И вот послушайте, как я разрешил эту проблему. Я звонил по телефону людям, у которых были затруднения, связанные с тем, что во время войны они нажили капиталы, происхождение которых им не хотелось раскрывать перед налоговым управлением. Я говорил им по телефону, что за определенную мзду берусь устранить кого надо. Никто не верил, они бросали трубку или смеялись надо мной. И вполне понятно: здесь ведь эта система до сих пор не применялась. Наконец однажды человек, которого здорово прижали, приглашает меня к себе домой. Я прихожу, он объясняет мне, кто должен исчезнуть, и мы договариваемся о цене — пять тысяч гульденов. Как и в Америке, я требую и получаю половину вперед. Придя, домой, я сообразил, что во всем этом есть одна неувязка. А именно: у меня есть возможность присвоить эти деньги, не выполнив своей части уговора. В Америке это по-другому: там тот, кто заключил с тобой договор, обычно нанимает еще кого-то, чтобы следить за тобой. И тогда ты, разумеется, вынужден позаботиться о том, чтобы жертва получила свою пулю. Потом ты идешь к своему работодателю за второй половиной. Он тут же выкладывает ее, ему и в голову не приходит зажать денежки, потому что иначе его самого завтра утром найдут мертвым в сточной канаве. Я только хочу сказать, что там все в полном порядке, никто никого не может обжулить. Но здесь-то ведь по-другому! Я был этим очень озабочен, потому что мне хотелось работать по всем правилам. Но когда я стал размышлять о другой проблеме — о том, как мне избежать лап полиции, — я вдруг понял, что решение уже найдено. Отныне я всегда буду брать половину денег вперед, а выполнять заказ не стану. И денежки в кармане, и никаких хлопот с полицией.

Слушатели восхищенно прищелкивают языком, кто-то произносит: «Вот это да!» — и с перепугу заказывает угощение на всех.

— Но если бы я взял деньги и просто ничего не сделал, я б себя чувствовал мошенником, и потому я выполнил все, как положено.

Я следил за своей жертвой и, когда хорошо изучил все ее обычные передвижения, наметил время и место убийства. Интересующий меня человек каждый вторник вечером проходил по Эендеганг из конца в конец. Почему и зачем — не знаю, но в нашем деле это и не важно.  Эендеганг с одного конца — совсем узенькая, темная улочка, там стоят одни старые склады. Я беру напрокат машину, занимаю выгодную позицию и поджидаю его. Вот он приближается; тогда я опускаю стекло, целюсь в него из револьвера и нажимаю на курок. Но ничего не происходит — револьвер не заряжен. Однако совесть моя спокойна: я отработал свои деньги.

Слушатели сочувственно кивают, им все это очень понятно. Сирейн закуривает сигарету.

— После этого я стал ждать, что будет. Мой заказчик не знал моего адреса: мы встречались у него. Но он был парень дошлый и ухитрился выяснить, где я живу. В один прекрасный день он явился ко мне со своими расспросами и угрозами. Я рассказал ему все в точности, как было. Он потребовал деньги назад. Я ответил, что это невозможно: я ведь проделал работу, и мне тоже надо жить. Конечно, я не стану требовать с него вторую половину суммы, на нее я не имею права. Он начал возмущаться и кричать, называть меня аферистом и тому подобное. Тогда я вынул револьвер и сказал, то на этот раз он заряжен. Клиент ушел и больше не доставлял мне хлопот.

Серейн с довольным видом отхлебывает из своего стакана.

— Я намеревался спокойно пожить на заработанные деньги и лишь, потом снова взяться за дела. Но тут началось самое удивительное. Примерно через месяц ко мне приходит некто, представляется, ссылается на моего первого заказчика и спрашивает, не возьмусь я устранить одного человека. Я, естественно, соглашаюсь, а про себя смекаю: мой первый клиент решил, что ему будет легче, если и другой попадется на ту же удочку. Но меня это не касается. Я снова запрашиваю пять тысяч гульденов, он хочет тут же заплатить половину, но я говорю: нет, я вам позвоню. Он уходит, я выслеживаю его, он действительно идет туда, где, как он мне сказал, он живет. На следующий день я навожу о нем справки, и все как будто в порядке — во всяком случае, он не из полиции. Я звоню ему, назначаю встречу. Он приходит и сует мне в руку двадцать пять сотенных. После этого я месяц вкалываю, чтоб определить время и место убийства. Все идет по намеченному плану, я опускаю стекло, целюсь и нажимаю на курок. Вскоре мой второй заказчик приходит ко мне и мечет икру. Я ему говорю то же самое, и он уходит. Через какой-нибудь месячишко снова некто является ко мне и заказывает двойное убийство. Так за годы упорного труда я приобрел обширную клиентуру — это обманутые, которым нельзя выплакать свое горе в полиции; единственное, что они могут, это сорвать свою злость на других. В высшем обществе теперь мой адрес — тайна, которая известна всем. Иногда мне даже приходится  отказываться  от  заказа — так  я  занят.  Но несмотря на это, я не чувствую себя счастливым — мне кажется все же, что я поступаю немного нечестно. Не по душе мне эти холостые выстрелы, я все спускаю и спускаю курок — и ничего не происходит. В Америке — вот это было время, тогда выстрел был выстрелом, ты его чувствовал, ты видел пулю. А сейчас ты только слышишь щелчок и больше ничего. Но мой долг — продолжать, мне надо жить, мне надо откладывать на старость, я ведь, так сказать, мелкий свободный предприниматель…

Серейн вздыхает, а слушатели активно сопереживают. Он смотрит на часы.

Вот и время подошло. Если вам угодно, сейчас вы можете увидеть, как я выполняю заказ. Через пять минут мимо этого кафе пройдет престарелая супружеская пара. Их обоих надо застрелить; очевидно, дело в наследстве, это часто бывает. Вы, наверное, уже отметили, что улица эта не тихая и у меня нет машины. Вот так с годами у меня появилось равнодушие в работе: в конце концов, это ведь все равно подделка. И все же я пришел, я не могу совсем отказаться от иллюзии.

Серейн хватает револьвер, подходит к окну и слегка отодвигает левую гардину. Кафе находится на углу, из окна просматривается вся улица. На  улице безлюдно; темнеет, вот-вот зажгутся фонари. Все двинулись от стойки вслед за Сорейном и стоят полукругом позади него. Каждому хочется увидеть получше. Они объединены этой напряженной тишиной, напряженным  вниманием. Серейн левой рукой вынимает носовой платок и сморкается, в правой у него револьвер.

— Ну и мерзкая же улица, — говорит он, —   уж и не знаю, что это в ней такое. Всегда, кажется, что вот-вот гроза разразится.

Никто не отвечает, все подстерегают престарелую чету, каждому хочется первому обнаружить ее. И все же первым замечает ее Серейн — замечает в самом начале улицы, у моста.

— Вот они.

Напряжение растет. Еще бы: сейчас они увидят наемного убийцу за работой! Серейн спокоен, пистолет не дрожит в его руке. Как всегда в такие минуты, он уносится мыслями в Америку, вспоминает время, когда одно имя его наводило страх. Теперь он опустился до голландского кафе, где дюжина нервных завсегдатаев дышит ему в затылок пивом и можжевеловой водкой.

Момент приближается: престарелая чета уже доковыляла до кафе, Серейн поднимает револьвер, целится, прищурив глаз, и спускает курок. Щелчок, он снова взводит курок, и снова щелчок. Тогда он прячет оружие в карман и, не оборачиваясь, произносит:

— Конец, господа.

Зрители всё стоят у него за спиной. Они ожидали большего. Но время идет, и больше ничего не происходит. Вздыхая, недовольная публика возвращается к стойке. Трактирщик еще раз наливает всем за счет фирмы — под впечатлением и от радости, что все уже позади, ведь револьвер, слава богу, снова исчез в кармане Серейна. И что в самый захватывающий момент не ввалилась полиция, например, чтобы проверить, есть ли у него лицензия на продажу спиртных напитков.

Когда все выпили, трактирщик смотрит на Серейна, все еще стоящего у окна, и говорит:

— Конечно, это было небезынтересно, однако же, как бы вам сказать, о таких вещах нельзя говорить в подобном тоне. Парень, по-моему, не в своем уме.

Завсегдатаи кивают. У них было превосходное развлечение, они прекрасно провели полчаса, но теперь все кончилось, и Серейна надо как можно скорее отдать в руки палача.

А Серейн, у окна, смотрит на печальную улицу, взгляд его мрачнеет, потная рука в кармане дрожит. Он тоскует по Америке.