О нашей стране в Южной Африке заговорили раньше, чем о ней в России. Это не удивительно. Служащие Голландской Ост-Индской компании, оказавшиеся на мысе Доброй Надежды еще в 1652 г., должны были, конечно, хоть что-то знать или слышать о России.

Ост-Индская компания создала тогда станцию для заправки кораблей, плававших из Голландии к ее владениям в Азии — к Батавии (теперь — Джакарта), центру Голландской Индии, т. е. Индонезии. Первым начальником этой станции директорат Компании назначил человека по имени Йохан (Ян) ван Рибек (1618–1677). Через несколько лет он стал первым губернатором Капской колонии (Колонии на мысе), как назвали станцию.

Ван Рибек прибыл на мыс Доброй Надежды 6 апреля 1652 г. Этот день и считается датой рождения Капской колонии, которая, постоянно разрастаясь, дала начало нынешней Южно-Африканской Республике. А на месте, где была эта, как говорили тогда, «морская таверна» — на стыке океанов, Атлантического и Индийского — возник потом Капстад (Кейптаун).

Всего через пять месяцев, 13 сентября того же 1652 г., ван Рибек упомянул в своем дневнике слово «Московия» [2]. В какой связи? Он писал, что ее жители охотятся на тюленей и используют их жир в самых разных практических целях.

Вероятно, он имел в виду поморов и тюленевый промысел северных районов нашей страны. Тюленей в южноафриканских водах было много, и ван Рибек предлагал использовать их жир.

В 1737 г. губернатором Капской колонии стал Хендрик Свелленгребель. Он был первым губернатором, родившимся в самой колонии, а не присланным из Амстердама. Его отец, Йоханнес Свелленгребель, родился в Москве, в 1671 г., и прожил в России большую часть жизни. Даже в «Южноафриканском словаре национальных биографий» его называют «русским из Москвы». А дед переселился в Москву из Амстердама в 1643 г., занимался торговлей. В Москве и умер (в 1699 г.), прожив тут более пятидесяти лет [3].

Мы не нашли конкретных сведений о том, какие рассказы о Московии слышало кейптаунское общество от семьи Свелленгребелей. Но рассказы, несомненно, были: слишком уж тесно связана с Россией история этой семьи.

В «Московии» о Южной Африке упоминалось в западных «Космографиях», которые переводились на русский язык в XVII в. и распространялись в рукописных списках.

Самым ранним был перевод в 1637 г. труда фламандца Герарда Меркатора «Книга, глаголемая Космография, сиречь всего света описание». Это перевод обширных пояснений к общегеографическому Атласу Меркатора, изданному в Германии в 1590–1606 гг. Переводчик — Богдан Лыков «с товарищем», Иваном Дорном. Самые типичные русские списки: «Книга, глаголемая Космография, сиречь описание всего света земель и государств великих». Или просто «Космография 1670 года», «Космография в 76 глав» (хотя в разных списках разное число глав). Это свод, энциклопедия тогдашней географии, связное изложение наиболее важных сведений из византийских, польских и западноевропейских источников.

«Космография в 76 глав» была рукописным учебником для учеников Московской Славяно-греко-латинской академии. Географические сведения в ней время от времени дополнялись. Ее читали даже при Петре I. Тогда она была уже иллюстрирована.

Глава об Африке называлась: «О третией части земли, жребия Хамова, иже именуется Африка». Дальше читатель узнавал о восемнадцати странах и землях в Африке. «Страна вторая Ефиопиа полуденная, и пространна, и велика. Цари разные, мало ж благочестивых христиан, нравы и веры разных вер. Под тою же землею и муринская земля». «Царство магдайское, стоит на едином острову на мори полуденном… Вера ж у них, служат солнцу и огню, прилежат звездочтению и волхвованию… Бе же остров человекоядцы нарицаемыя на Фарсийском море. Человеческую и всяких зверей и скот плоти вкушают и кровь пьют. Диви ж и злонравны…» Это, по-видимому, о Мадагаскаре.

Южная часть Африки не выделялась как особая область Черного континента. Не выделялись она и в первой русской печатной географии: «География или краткое земного круга описание. Напечатано повелением царского величества в типографии московской. Лета господня 1710-го в месяце марте». Об Африке там сказано весьма лаконично: «Земли и страны, обретающиеся в части сей сии, суть: Варвариа, Египет, Биледун, Герид, Сарадуни, Ефиопиа, Абиссини и Мономотата». Большинство этих названий не сохранилось, а те, что сохранились, относятся к иной географической реальности обозначений. «Ефиопиа» и «Абиссини», например, располагались в разных частях Африки [4].

Первая карта Африки была издана в России в 1713 г. «Всея Африки тщательнейшая таблица, нами исправно рассмотренная, многими местами умноженная, на части тако большие яко меньшие раздробленная». Африка испещрена здесь множеством коротеньких рек, впадающих в океаны, и хребтами бесконечных гор, изображенных коническими, одинаковой величины знаками. Севернее Мадагаскара — «океан Восточный». Посередине «Екватор, или линея Равнонощная», южнее него Атлантический океан, названный Ефиопским. По Ефиопскому и Восточному океанам плывут из Европы трехмачтовые, вырисованные до флагов и пушечных амбразур, корабли. Направляются они к «Капо Бона Есперанца», оттуда, огибая Мадагаскар, в Индию, потом в Новую Голландию, в Батавию.

В основу была положена карта, изданная в Амстердаме четырьмя десятилетиями раньше, около 1671 г. Составил ее Фредерик де Витт (1618–1698), основатель известной семьи голландских картографов. Как бы много ни было там ошибок (например, к востоку от острова Св. Елены помещен еще один — «новый остров Св. Елены»), все же это была одна из лучших карт Африки того времени.

Первые сведения о Южной Африке русские читатели получили из перевода немецкого учебника Иоганна Хюбнера (1668–1731) [5]:

«Земноводного круга краткое описание из старыя и новыя географии по вопросам и ответам чрез Ягана Гибнера собранное и на немецком диалекте в Лейпцике напечатано. А ныне повелением великого государя царя великого князя Петра Первого всероссийского императора при наследственном благороднейшем государе царевиче Петре Петровиче на российском напечатано в Москве. Лета господня 1719, в апреле месяце». (Книга подробная, в русском переводе — 426 страниц.)

Учебник Хюбнера был выбран не случайно. В Европе он был одним из самых авторитетных пособий для изучения географии. В XVIII в. выдержал 36 изданий общим тиражом по тем временам неслыханным: около 100 тыс. экземпляров. Эта книга стала важным источником информации и для многих русских учебников географии XVIII в. Конечно, в духе времени, тогдашних представлений и предрассудков. Под рисунком, символизирующим Европу, стояло: «Сия трех частей [света] в мурости царица». А Африке предпослано: «Аще и под солнцем, но черна есть телом, паче же грубым и гнусным своим делом».

Южной Африке в этой книге посвящена глава: «Берег кафернской». Вот ее полный текст:

В этом тексте отражены тогдашние европейские представления. В XVII в. Африка была для Западной Европы мифической страной, а для России тем более.

Сколько труда и таланта, сколько жизней ушло на создание моделей мира, которые кажутся теперь такими наивными. Нам трудно бывает понять, как это могли наши предки верить в очевидную для нас несуразицу. Будут недоумевать и наши потомки, рассуждая о нас. Но поддайся они соблазну отделить быль от небыли в нашем сознании, смогут ли тогда что-нибудь понять? Можно ли разрубить надвое, на верное и неверное, узел человеческих представлений?

От каждой эпохи какие-то представления остаются, доходят до потомков. Другие исчезают, отжив свой срок, проваливаются в небытие. А не узнав их, просто невозможно понять прошлое.

В Архиве внешней политики России есть фонд под названием: «Сношения России с Мадагаскаром, 1723 г.». И в нем такие дела:

«Отправление вице-адмирала Вилстера с несколькими офицерами Мясным и Кошелевым 1. к королю мадагаскарскому для склонения его быть в российском покровительстве и 2. в Ост-Индию к Моголу для убеждения его производить с Россией коммерцию»;

«Грамота государя императора к королю мадагаскарскому о благосклонном принятии отправленного к нему адмирала Вилстера и о доверии к предложениям его»;

«Полномочная и удостоверительная грамота государя императора Петра I, данная вице-адмиралу Вилстеру, капитану Мясному и капитан-порутчику Кошелеву о принятии в его государево покровительство мадагаскарского короля, позволяя ему жить в России и обещая всевозможным образом его защищать».

И письмо к «королю Мадагаскарскому»:

Мадагаскар — это не Южная Африка, но попасть туда можно было, только обогнув мыс Доброй Надежды. Так что и к Южной Африке эти документы имеют прямое отношение.

Путешествия к берегам Африки были в XVIII в. привычными для европейцев, и Петр это знал. Об Африке ему повседневно напоминала и внешность его любимца — Абрама Ганнибала, прозванного «Арапом Петра Великого».

Жизнь Ганнибала неплохо известна. А вот тот факт, что в XVIII столетии в российской армии служили три генерала-африканца, помнят немногие. В отечественной литературе этому уделено не очень много внимания. Все три — из семейства Ганнибалов и упоминаются чаще всего как родственники Пушкина.

А ведь этот факт поразителен! Такого не было ни в одной европейской армии. Двое из них, Абрам Петрович и его старший сын Иван Абрамович, достигли высшего генеральского чина — стали генерал-аншефами. Третий, Петр Абрамович, — генерал-майором. Не будем пересказывать споры о происхождении старшего из Ганнибалов. Гипотез тут слишком много. Автор одной из них, Дьедонне Гнамманку, западноафриканец, выпускник Университета дружбы народов, уверенно настаивает, например, что Ганнибал родился не в Эфиопии, а близ озера Чад [6].

К Южной Африке Ганнибалы отношения не имели, и мы упоминаем здесь о них лишь потому, что своим африканским происхождением они, должно быть, подтолкнули интерес российского общества к Африканскому континенту.

Зарождение идеи Петра о плавании российских кораблей вокруг Африки надо, скорее, искать в тех знаниях и впечатлениях, которые он вынес из своих поездок в Голландию в 1697 и в 1716–1717 гг.

Общеизвестна история о том, как Петр инкогнито появился в Амстердаме и как он и его спутники работали там на верфях, попробовав себя в разных работах, начиная с плотницкой. Но ведь было и другое: встречи и разговоры. О чем говорили? Какие рассказы возбуждали их воображение?

Верфи принадлежали Голландской Ост-Индской компании. А портовый люд, что там сновал, — моряки. Куда они плавали? Да в Голландскую Индию, вокруг Африки, огибая ее. А значит, разговоры неизбежно касались мыса Доброй Надежды, тамошних земель и морей.

Больше всего сведений об этом крае света Петр, безусловно, получил от Николааса Витсена (1641–1717), бургомистра Амстердама. Витсен стал в Голландии самым близким другом Петра. Это он дал Петру и его спутникам разрешение работать в доках Ост-Индской компании, он сопровождал Петра на встречи с Вильгельмом Оранским, правителем Голландии и королем Англии. Когда была завершена постройка одного из голландских кораблей, Витсен подарил его Петру от имени Амстердама. Растроганный Петр обнял Витсена, назвал корабль «Амстердам» и отправил его в Архангельск, нагрузив множеством покупок, сделанных в Голландии.

Витсен хорошо знал Россию и это особенно сблизило Петра с ним. В 1664–1665 гг., еще до рождения Петра, Витсен жил в Москве — его отец был в составе голландского посольства, посланного к царю Алексею Михайловичу. Двадцатитрехлетний Николаас Витсен ездил по Московскому царству, вел подробный дневник, делал зарисовки. Более двухсот лет дневник считался утерянным, а когда его обнаружили, то сразу издали. В 1996 г. перевели на русский язык [7].

Затем Витсен посвятил много лет жизни подготовке подробного описания Центральной Азии, Северной Персии, Кавказа, Крыма. Коснулся даже Китая. Но в центре повествования было Московское царство. Первое издание вышло в Амстердаме в 1692 г. Второе, которому Витсен отдал еще более десяти лет жизни, в 1705-м. По тому времени это было лучшее в Европе описание Московии и Сибири, мало известной тогда в Западной Европе.

Название своему труду, очень длинное и подробное [8], Витсен, очевидно, дал еще в самом начале многолетней работы. В 1705 г. первые слова заголовка — «Северная и Восточная Тартария» — выглядели уже устаревшими, но автор их все-таки оставил.

Для подготовки этого труда у Витсена была неплохая база. Он изучал в Амстердаме математику, астрологию и философию, окончил университет в Лейдене, очень много путешествовал [9]. Четыре с половиной месяца пребывания Петра и его свиты в Голландии были для Витсена буквально подарком небес. Он мог получить из первых рук сведения, необходимые ему для книги, над которой работал всю жизнь. В предисловии ко второму, значительно расширенному изданию, Витсен написал, что получал информацию «от русского двора», а весь труд посвятил «Царю и Великому князю Петру Алексеевичу».

Для молодого двадцатипятилетнего Петра и его спутников знакомство с Витсеном оказалось не меньшим подарком. Витсен был не только человеком многоопытным и не только бургомистром Амстердама. Он был и директором Голландской Ост-Индской компании. Так что морские дела, Капская колония, Голландская Индия — все это находилось в его ведении. В «Энциклопедии Южной Африки» сказано: «В 1693 году он стал директором Ост-Индской компании и оказал влияние на историю Южной Африки». В его честь один из южноафриканских горных хребтов назван “Витсенберг”» [10]. Его имя было запечатлено и в названии известного южноафриканского вина.

Он многое мог рассказать Петру и о Южной Африке, и о плаваниях к ее берегам. И если Петру удалось пригласить на русскую службу около девятисот голландских моряков, от вице-адмирала до корабельного кока, то немалую роль в этом, конечно, сыграл Витсен.

Во время своего второго визита в Западную Европу, в 1616–1617 гг., Петр снова посетил полюбившийся ему Амстердам. Витсен тогда умирал, и Петр сожалел, что теряет одного из лучших друзей.

С.М. Соловьев в своей «Истории» (том 14, глава 3) приводит письма, в которых Петр говорит о Витсене. И добавляет: «В Амстердаме знакомее всех других имен Петру было имя бургомистра Николая Витзена. Еще при царе Алексее Михайловиче Витзен был в России, проехал и до Каспийского моря, был известен как автор знаменитого сочинения “Татария Восточная и Южная”, как издатель Избрандидесова путешествия в Китай. Витзен сохранял постоянную связь с Россиею; его издания были посвящены царям, он исполнял поручения русского правительства по заказу судов Голландии, находился в переписке с Лефортом. К Витзену обратился Петр с просьбою доставить ему возможность заняться кораблестроением в амстердамских верфях, и Витзен поместил его на верфи Ост-Индской компании, где нарочно для него заложен был фрегат. Получив об этом известие, Петр ночью поехал в Сардам, забрал там свои плотничьи инструменты и к утру возвратился в Амстердам, чтоб немедленно же приняться за работу… Но не одним кораблестроением занимался Петр в Голландии: он ездил с Витзеном и Лефортом в Утрехт для свидания со знаменитым штатгалтером голландским и королем английским Вильгельмом Оранским. Витзен должен был водить его всюду, все показывать — китовый флот, госпитали, воспитательные дома, фабрики, мастерские; особенно понравилось ему в анатомическом кабинете профессора Рюйша; он познакомился с профессором, слушал его лекции, ходил с ним в госпиталь».

Именно голландский опыт, то, что узнал и услышал он там, в Амстердаме, и должно было навести Петра на мысль добраться до Индии морским путем, вокруг Африки, когда его попытка проникнуть туда через Центральную Азию не увенчалась успехом.

Но что же стоит за архивными документами «Сношения России с Мадагаскаром»?

3 ноября 1723 г. начальнику Ревельской эскадры контр-адмиралу ван Гофту был дан «изустный» приказ Петра I оснастить для дальнего плавания и вооружить два фрегата, причем адмиралу очевидно не было объявлено, куда и зачем их намечено отправить. Фрегаты — «Амстердам-Галлей» и «Декронделивде». Оба построены на верфях Амстердама. Оба — новые. Один спущен на воду в 1719 г., второй — в 1720-м. Построены добротно, плавательная способность — отличная.

«Словесные указы государя», «изустные повеления» часты в архивных материалах эпохи Петра.

На этот словесный указ императора Гофт откликается из Ревеля донесением 9 ноября Апраксину и 14 ноября донесением в Адмиралтейств-коллегию, графу Апраксину:

Ноября 14 донесение ван Гофта из Ревеля в Адмиралтейств-коллегию:

Указания ван Гофту теперь дает только Апраксин. 1723 года декабря 2:

Пятнадцатого декабря фрегаты прибыли в Рогервик. Здесь-то «всякие досады и трудности учинились». Надо было спешить, а «угодные все погоды по отплытию миновались».

В Рогервик проследовал вице-адмирал Даниель Вильстер, назначенный флагманом экспедиции. Он переоделся, снял знаки морского отличия. Прокурор Адмиралтейской коллегии Козлов поместил адмирала в квартире полковника Емельяна Маврина. Маврин был «определен при строении Рогервицкой гавани». Он мог и не знать о назначении экспедиции, хотя руководил ее последними приготовлениями.

Вильстер получил две инструкции, мадагаскарскую и индийскую. Обе помечены «5 декабря 1723 года».

В первой инструкции в одиннадцати пунктах даны путевые указания до Мадагаскара. Идти не Английским каналом, на виду «противной» Англии, а править свой курс «кругом Шкоции [Шотландии] и Ирляндии». «Будучи в вояже от всех церемоний (как в здешнем море, так и в большем) удаляться под видом торговых кораблей… в гавани не входить».

Пункты мадагаскарского трактата, подписанного Петром:

Пункты 7–10 — о денежной казне («послано три тысячи червонных золотых») и о провианте (послано «на восемь месяцев»).

В индийской инструкции Петр указывает «действа у Великого Могола»:

Апраксин подчеркивал исключительную секретность миссии. Вот его «Указ капитану Мясному и капитану порутчику Кошелеву» (наиболее доверенным офицерам экспедиции).

Почему столь поразительная засекреченность?

Конечно, не Мадагаскар манил Петра, а Индия. Но как добраться, не вызвав настороженности у западноевропейских государств?

Мадагаскар — только удобная, готовая станция на пути Индии.

Мыс Доброй Надежды не мог быть, вероятно, такой станцией. Эта морская таверна на полпути к Индии была очень уж на виду у всех европейских держав, и замысел Петра обнаружился бы сразу. А это грозило множеством политических осложнений, могло пагубно повлиять на дипломатические отношения и тем самым на торговлю с Европой.

А как возникла идея о стоянке на Мадагаскаре? История эта достойна пера Александра Дюма.

В XVII столетии была республика — или даже республики — пиратов в Вест-Индии. Широкую известность этому дал роман Рафаэля Сабатини «Приключения капитана Блада». Фильмы по этому роману обошли весь мир.

Меньшую известность получил тот факт, что последние десятилетия XVII в. флибустьеры, боясь военных кораблей западноевропейских морских держав, перебрались на Мадагаскар. Там у них тоже, как считали в Европе, возникла своя республика. С легкой руки Даниэля Дефо распространилась даже легенда о республике Либерталия, в которой ее глава, капитан Миссон, старался якобы утвердить принципы тогдашнего западноевропейского утопического социализма. Были ли какие-то реальные основания для этого утверждения, сказать трудно, хотя писали о Либерталии довольно много [15].

Но тогдашние западноевропейские государства вряд ли интересовались взаимоотношениями внутри пиратской общины. Им было важно другое. Если прежде, в Вест-Индии, флибустьеры мешали судоходству между Старым и Новым Светом, то теперь — связям Европы с Востоком. Так что за ними охотились, и им приходилось туго. Тогда-то и пришла им мысль отказаться от привычного промысла, сменить образ жизни и переселиться в Европу. Но как? Они уже успели навлечь на себя гнев всех государств, чьи корабли плавали из Европы на Восток. И вдруг прослышали о шведском короле Карле XII — его имя гремело, вести о его походах донеслись и до Мадагаскара. И флибустьеры отправили к нему гонцов. Предложили отдать ему свои корабли (якобы пятьдесят судов) и награбленные богатства, если он разрешит им переселиться в Швецию. Карла предложение обрадовало, он согласился. Но в очередном бою его убили. А шведский адмирал Даниель Вильстер, посвященный в те тайные переговоры, перешел на русскую службу, и передал Петру этот «крепкий секрет».

Петр загорелся. Возможность получить для своих кораблей стоянку на пути в Индию! А флибустьеры и главный из них (в письме Петра — «король Мадагаскарский»), что ж, пусть переселяются на просторы Российского Севера.

Замысел экспедиции поражает не только засекреченностью, но и грандиозностью. Ведь русские корабли еще не выходили за пределы Балтики.

Правда, необходима оговорка. В состав экипажей включили и курляндцев. Курляндцы (латыши) задолго до Петра плавали в Африку и хорошо знали путь если не вокруг всего Черного материка, то, во всяком случае, к его западным берегам, мимо которых пролегал маршрут петровских фрегатов.

Герцог Курляндский Якоб, создав свой морской флот, решил основать курляндскую колонию в Африке и действительно основал ее в 1651 г. на западноафриканском побережье, в устье реки Гамбии. Мало того, он приобрел у Англии вест-индский остров Тобаго. Суда торгового флота герцога Якоба с 1640-х годов бороздили Атлантический океан вплоть до Вест-Индии. Еще в 1652 г. побывали в Бразилии.

Так что среди моряков петровских фрегатов были люди, для которых дальние океанские пути были ведомы.

Но в целом плавание готовилось в страшной спешке. Штурмовщина, увы, типична не только для нашего времени.

21 декабря 1723 г., в субботу, ранним утром зимнего непогожего дня, два фрегата выступили в дальнее плавание. Во исполнение государева указа они вышли из порта, что находился в 47 верстах к западу от Ревеля, в единственной тогда для российского флота бухте, редко замерзающей в зимнее время. Порт назывался Рогервик, но потом, меняя названия, стал Балтийским портом, а в наши дни — портом Палдиски. Ревель, впрочем, тоже сменил название и именуется нынче Таллином.

В первую же сильную бурю, еще не выйдя из Балтики, флагман «Амстердам-Галлей» дал течь. Пришлось возвращаться. Ремонт. А там — и Петра I не стало.

Но замысел его не умер.

22 декабря 1786 г., ровно через 63 года после того, как корабли Петра I пустились в плавание вокруг Африки и с ними приключилась беда, Екатерина II повелела Адмиралтейству отправить на Камчатку военные корабли с пушками и другим военным снаряжением. В Адмиралтействе решили послать пять кораблей. Два из них: «Соловки» и «Холмогоры», были того же типа, что и корабли Джеймса Кука. Два других: «Сокол» и «Турухтан» — поменьше, а пятым — транспортное судно «Смелый» [16].

Казалось бы, уместно было послать фрегат «Африка» — был и такой в русском флоте. Но он тогда уже слишком устарел для столь дальнего пути. А новый фрегат с таким же названием спустили на воду лишь в 1811 г.

Большинство офицеров, боцманов, матросов и артиллеристов были взяты с кораблей, которые уже побывали в плаваниях в Средиземном море и в морских боях с турками. Начальником экспедиции назначили после обсуждения нескольких кандидатур капитана Григория Ивановича Муловского. Ему было тогда всего 29 лет, однако он уже капитан 1-го ранга.

Муловский действительно один из лучших мореходов России того времени. В 1771 г. еще гардемарином, по доброй воле и «на собственный счет», отправился в Англию перенимать лучшее из ее опыта. Из его послужного списка читаем: «Избранием начальником первого кругосветного плаванья Муловский обязан своей деятельной службе, доставившей ему репутацию лучшего морского офицера, и своему разностороннему образованию. Между прочим, он знал языки французский, немецкий, английский и итальянский» [17].

Приняли меры для надежного плавания через три океана. Днища кораблей обшили медью для защиты от «червей-древоточцов», как их называли моряки, — моллюсков южных морей. Заготовили противоцинготные средства для экипажей.

Обстоятельные, подробные наставления по организации плавания содержит «Именной указ, данный вице-президенту Адмиралтейской коллегии графу Чернышеву. Об отправлении морских судов из Балтийского моря в Восточный океан». Подписан Екатериной 17 апреля 1787 г. [18] В нем говорилось о различных денежных издержках, о награждении и денежном довольствии офицеров и экипажей судов. О подарках и меновой торговле в далеких землях: «Сверх запасения судов некоторыми вещами для подарков диким, взять также на опыт для заведения торгу как с ними, равно и с японцами и китайцами, часть хотя небольшую товаров, таких наипаче, к коим обитатели тамошни, по описанию прежних мореплавателей, почитаются склонными…»

О медалях и других знаках в ознаменование ожидаемых географических открытий: «Потребные гербы или медали для ознаменования открытия островов нашими мореплавателями, отлить чугунные на Александровском олонецком заводе… По примеру Географической северо-восточной экспедиции, снабдить и отражаемую ныне толиким же числом золотых, серебряных и медных медалей, прибавя сверх оных еще чугунных пятьсот».

Составители указа, да и сама Екатерина, должно быть, понимали, как сложна задача экспедиции. Об этом говорит специально предусмотренный в указе порядок награждения капитана Муловского: «…когда пройдет он Канарские острова, да объявит себе чин бригадира; достигши мыса Доброй Надежды, возложить ему на себя орден Святого Владимира 3 класса; когда дойдет до Японии, то и получит уже чин генерал-майора».

Для научных наблюдений были приглашены известный немецкий просветитель профессор Георг Форстер «в звании натуралиста», астроном Бейли, а для зарисовок — четыре художника. И Форстер, и Бейли были участниками плавания Кука.

Наметили маршрут экспедиции и конечную цель — Дальний Восток. «Плавание предполагалось совершить следующим образом: из Англии отправиться в конце декабря [1787 г.] или в начале января [1788 г.] и следовать к мысу Доброй Надежды…» Там намечалось отдохнуть и запастись водой и провизией, а кроме того «взять несколько пар молодой, способной к разведению, дворовой скотины; также разных семян — хлебных, конопляных, льняных, разных дерев и огородных овощей, особливо земляных яблоков для разведения на Курильских островах и других местах, назначенных для заселения» [19].

Главная цель экспедиции — укрепление позиций России на Дальнем Востоке. «Для утверждения российского права на все, до ныне учиненные российскими мореплавателями, или вновь учиненными быть могущие открытия» изготовлены гербы: «…гербы сии укрепить на больших столбах; или по утесам, выдолбив гнездо». Гербов чугунных 200, половина без надписей и без обозначения годов. А также медали: золотые с ушками — 100 штук, без ушек — 10; кроме того, медали серебряные, медные и чугунные. Всего медалей 1700. «Обойти и описать все малые и большие острова… причислить формально ко владению Российского государства, поставя или укрепя гербы, и зарыв медали в пристойном месте» [20].

Все предусмотрели. Но когда к плаванию было готово если не все, то многое… Экспедицию отменили. Две войны — одна за другой. В 1787 г., по возвращении Екатерины из Крыма, началась война с Турцией, в следующем, 1788 г. — со Швецией. И вот высочайший указ Адмиралтейств-коллегий 1787 г. октября 28:

Не получилась экспедиция Екатерины II, как и Петра I. Не повидали 600 или 650 русских моряков ни мыса Доброй Надежды, ни Камчатки. Капитан Муловский погиб в июле 1789-го в битве со шведами у острова Эланда [22].

Так кто же были первые наши соотечественники, ступившие на ту далекую землю еще до начала XIX столетия? С полной уверенностью сказать трудно. Лихая судьба могла не только забросить безвестных людей за тридевять земель, но и замести все их следы. Так что судить можно лишь о тех, о ком сохранились сведения.

Таких людей оказалось не так уж мало. Были они очень разными, как и их пути: кто-то по «казенной надобности», в официальном качестве. Екатерина II посылала моряков на выучку к «владычице морей», в Англию.

В одном лишь 1763 г. шестеро моряков плавали в Индию на английских кораблях: двое, Тимофей Козлянинов (позже стал вице-адмиралом) и Никифор Полубояринов (позже — капитан 1-го ранга), в составе экипажа корабля Британской Ост-Индской компании «Спикер»; Прохор Алисов и Иван Салманов — на корабле «Король Британии», также Ост-Индской компании; Николай Толубеев и Федор Дубасов — на английских военных судах.

Эти и многие другие моряки по пути в Индию останавливались на мысе Доброй Надежды. Воспоминаний своих не оставили — во всяком случае, мы таковых не обнаружили.

В апреле 1772 г. на мысе Доброй Надежды побывали одновременно около семидесяти россиян, однако отнюдь не благодаря государственной власти. Это были беглецы-ссыльные и присоединившиеся к ним жители Камчатки. Сведения о них содержатся в Центральном государственном архиве древних актов [23]. Общее название: «Дело о происшедшем в Камчатке в Большерецком остроге от сосланных злодеев бунте. Начато в 1769 г. Кончено в 1774 г.».

В апреле 1771 г. ссыльные Большерецкого острога на Камчатке подняли восстание. Самым активным зачинщиком был 30-летний Август Беньевский — барон Мориц Анадор де Бенев, как он себя сам называл; на титульном листе его мемуаров значится: «граф Беньевский» [24]. Он родился в Словакии, входившей тогда в венгерские пределы, служил в австрийской армии, затем отправился в Польшу, стал полковником Барской конфедерации, сражался против русских войск, был взят в плен, отпущен «на пароль» (под честное слово) и снова взят в бою, после чего отправлен в Казань. Снова бежал, опять был схвачен и теперь уже сослан на Камчатку.

В остроге с ним был близок гвардейский поручик Петр Хрущов, «с которым они составили план своего спасения» [25].

Хрущов провел в ссылке девять лет. Еще один участник бунта — гвардии поручик Василий Панов. Заодно с ними был и Ипполит Семенович Степанов, отставной ротмистр, помещик Московской губернии, депутат в Комиссии о сочинении проекта Уложения от дворянства Верейского уезда. Его сослали в Большерецк за сопротивление «Наказу» Екатерины II в 1767 г. и за «столкновение» с графом Григорием Орловым.

Среди бунтарей оказались и капрал Михаил Перевалов, солдат Дементий Коростелев; казаки Герасим Березнин, Григорий Волынкин, Петр Сафронов, Василий Потолов, разжалованный шельмованный казак канцелярист Иван Рюмин. Из присыльных арестантов матросы Андреянов, Ляпин, Василий Семяченков.

Были и «промышленники»: Иван Лапин, Логинов, Шабаев, великоустюжский купец Федор Костромин. Однодворец Иван Попов, посадский из Соликамска Иван Кудрин. Секретарь коменданта Большерецка Спиридон Судейкин. Штурман Максим Чурин. Штурманские ученики Герасим Измайлов, Дмитрий Бочаров, Филипп Зябликов. Коряк Брехов, алеут Захар Попов, камчадалы Сидор Красильников, Ефрем Иванов и Паранчин. И семь женщин: две работницы штурмана Максима Чурина и его жена; жена Дмитрия Бочарова, жена Алексея Андреянова, жена Рюмина и жена Паранчина.

Перед отплытием в море Ипполит Степанов и Беньевский составили «Объявление» для сената о бедствиях российского народа и несправедливости распределения общественных благ, о гнете самодержавия и бюрократического строя, мешающего развитию даже ремесел и торговли. Написано оно от лица всех участников бунта — и от «подлого люда»: казаков, солдат, рабочих порта. Все подписали «Объявление». За неграмотных расписывались грамотные. Значит, все знали его текст, хотя бы на слух.

«Объявление» было во многом сходно с манифестом Пугачева, провозглашенным через три года и звучало более грозно, чем манифесты, составленные декабристами спустя полстолетия.

Вызов, брошенный императрице из безвестного острога богом забытой Камчатки, как это ни поразительно, был услышан. Даже сто лет спустя известный историк Иван Гаврилович Прыжов, сам побывавший и на каторге, и на поселении в Сибири, ссылался на «Объявление» в лучшей из своих книг — «Истории кабаков в России в связи с историей русского народа».

Восставшие убили коменданта острога и захватили корабль «Святой Петр». Это был галиот (или гальот) — небольшой парусник со сферической кормой, тип голландских кораблей XVII столетия, небыстроходный, водоизмещением в 200–300 тонн.

Освободив кувалдами и ломами вмерзшее в лед судно, набились вповалку на «посудину», куда и сорок человек едва вмещалось. И бесстрашно отправились искать счастья в далеких краях. На судне, назначенном больше для каботажного, прибрежного плавания, вышли в океан — на авось, — презирая превратности судьбы. Пустились в плавание на юг, вокруг Азии и Африки, чтобы потом добраться до Европы. На случай неожиданных встреч заготовлены были разные флаги. В Макао продали корабль и дальше плыли до Франции на французских судах «Ле Дофин» и «Ле Ляверди».

Вот так большая группа россиян впервые пересекла экватор. В марте 1772 г. они провели восемь дней на острове Маврикий, потом семь дней на Мадагаскаре.

Затем — мыс Доброй Надежды.

Об этом плавании сохранились воспоминания Беньевского и краткие записки канцеляриста Ивана Рюмина [26], но ни тот, ни другой не рассказали о Капстаде. Это легко понять: слишком много впечатлений нахлынуло на них в этом плавании, а пребывание на мысе было, вероятно, спокойным, без приключений и драм.

Те два капитана, которые уже в начале XIX столетия возглавили первое русское кругосветное плавание: Юрий Федорович Лисянский и Иван Федорович (Иоганн-Антон) Крузенштерн, проходя стажировку в английском флоте, бывали на мысе Доброй Надежды.

Крузенштерн пробыл на мысе Доброй Надежды несколько недель, Лисянский — намного дольше. В московском Центральном государственном архиве литературы и искусства хранится «Журнал лейтенанта Юрия Федоровича Лисянского, веденный им во время службы его волонтером на судах английского флота с 1798 по 1800 год» [27]. Там и его письма в Россию. В частности, о желании изучить лоцию Капа, научиться водить суда на самом опасном участке пути к странам Востока.

Так в середине 1797 г. на Юге Африки оказались одновременно три русских офицера. Судить об их пребывании можно лишь по дневникам и письмам Лисянского. Если Крузенштерн и Баскаков и вели какие-то записи во время стоянки на Капе, нам их пока обнаружить не удалось.

Лисянский пробыл в Капской колонии дольше, чем четыре-пять месяцев, на которые рассчитывал. Ходил по южноафриканской земле около года.

Капстад в его описании выглядит так: «Город Мыс лежит на подошве гор Столовой, Львиной головы и Львиного зада… Строение его все каменное и расположено по довольно широким прямым улицам, из коих четыре длинные и одиннадцать поперечных пересекаются под прямыми углами. Оный весьма хорошо укреплен, а особливо с морской стороны и имеет теперь до 5000 человек английского войска для своей защиты».

Лисянскому удалось повидать не только Саймонстаун и Кейптаун. Он вволю поездил по Капской колонии, ночевал на фермах, разговаривал с фермерами голландского и французского происхождения. Осуждал их жестокость к африканцам. «Один… между разговорами показал мне рану на руке, которую он получил, сказать словами его, на охоте против бушманов или диких готтентотов, он без всякого стыда продолжал свою мерзкую историю, прибавивши к тому, что здешние обыватели нередко собираются и узнавши жилище бедных дикарей, оные окружают ночью; когда от испуга ружейных выстрелов сии несчастные бросаются из шалашей своих, то тогда, убивая взрослых, берут в плен молодых, которые остаются навек их невольниками».

Лисянский вообще вынес нелестное мнение о белых поселенцах Капской колонии, хотя личных оснований для недовольства у него не было: он был хорошо принят местным обществом. «Бывши здесь более полугода, я не встретился ни с одним мысовским жителем, которого можно бы назвать человеком просвещенным… Это точная правда, что ежели мысовский житель не приобретает денег, так он, верно, спит. Господин Валиант [29] мало ошибся, когда в путешествии своем сказал: “Я никогда не встретился со столь великим числом глупцов, живущих в одном месте в весьма хороших обстоятельствах, как в мысе Доброй Надежды”».

Лисянскому не пришло в голову сопоставить то, что он видел на Юге Африки, с крепостничеством в России, со зверствами Салтычихи. Что до невежества, его ли не видела наша страна? Уже и «Недоросль» Фонвизина был опубликован. Но к своему привыкаешь…

Лисянский, Крузенштерн и Баскаков оказались на мысе Доброй Надежды по пути в Индию, а виолончелист Герасим Лебедев — по возвращении. Он провел в Индии двенадцать лет. Его дневник хранится в Пушкинском доме в Ленинграде. «Африканские дневники, записи и письма из Африки Герасима Степановича Лебедева». Начат на Капе 12 февраля 1798 г., окончен 14 февраля 1800-го, по прибытии Лебедева в Лондон.

Записи иногда не вполне ясны. За двенадцать лет в Индии Лебедев редко говорил по-русски. Да и в России, вероятно, не успел научиться писать по-настоящему грамотно. Но все равно его дневник — ценное свидетельство времени. Особенно о том, как чувствовал себя россиянин в далеких южных краях.

Большинство записей Лебедева — о жалобах в суд, о хлопотах. Несмотря на свои злоключения, он был полон энергии и инициативы. Оставался прежде всего артистом, музыкантом. Был человеком впечатлительным, немного фантазером, а потому, может, и немного мнительным.

Жалобы в суд, которыми полон дневник, вызваны тем, что по пути из Индии у Лебедева произошли какие-то столкновения с командой корабля, и ему никак не отдавали часть его багажа. Другая тема в дневнике — те концерты, которые он давал в Капстаде. Они, действительно, заслуживали подробных упоминаний. Уже потому, что это были первые выступления русского музыканта на юге Африки. Эти концерты привлекли к себе большое внимание. Приходил цвет капстадского высшего общества, прежде всего английские чиновники и офицеры, во главе с самим губернатором Капской колонии лордом Макартни (в конце XVIII столетия Капская колония перешла от Голландии к Британии).

В дневнике Лебедева сохранен даже образец билета на его концерт в Капстаде. Сколько концертов он дал на Капе, неясно. Вот его записи.

На листе 35, на английском языке, приглашение на этот концерт, написанное уверенной рукой музыканта, дававшего успешные концерты в столицах Европы и в городах Индии.

Сколько бы мог Лебедев написать о тогдашнем Капе! Момент в истории колонии был переломный: кончалось голландское господство, начиналось английское. Лебедев многое повидал. Бывал не только в Капстаде: он упоминает и Симанскую бухту, и крупнейшую винодельческую ферму Констанция, пишет и о белых, и об африканцах, и о рабах-малайцах. Но политика его не интересовала.

Дневники таких бывальцев, как Лисянский и Лебедев, увидели свет лишь более полутораста лет спустя. Были, конечно, и устные рассказы, но многие ли могли их слышать?

Так что основой сколько-то распространенных сведений о далеких странах — хотя бы в учебных заведениях — оставалась в России переводная литература и компиляции из нее. Прежде всего, учебники. Но переводилась зачастую не самая новая литература, а иногда и не самая достоверная, даже для своего времени. Да и трудно было переводить: неизвестные географические названия, незнакомые термины, описания событий, о которых переводчики слыхом не слыхивали.

Вот «География», которую «сочинить изволил приказать ясновельможный гетман и Академии Наук господин президент его сиятельство граф Кирила Григорьевич Разумовский». Издана при Елизавете Петровне, в 1753 г. Автор — архивариус Академии наук Иван Стафенгаген.

В других книгах не так красочно. Первым послепетровским учебником географии было «Краткое руководство к географии в пользу учащегося при гимназии юношества в Санктпетербурге», напечатанное в 1742 г. типографией Академии наук (второе издание — в 1767 г.).

Чем ближе к концу XVIII в., тем больше выходит «всеобщих землеописаний», «всеобщий географий», «введений в географию».

«Введение в географию, служащее ко изъяснению всех ландкарт земного шара… Печатано при императорском Московском Университете, 1771 года»:

«Новейшая всеобщая география», Санкт-Петербург, 1793 г. Издавалась три раза. Третье издание — в 1809 г.:

До расцвета моды на страусовые перья было еще далеко, но они уже ценились.

Чем ближе к концу XVIII в., тем подробней описания. «Всеобщее землеописание… для народных училищ, часть II, содержащая Азию, Африку, Америку и Южную Индию. Санкт-Петербург, 1795». Здесь об Африке — 90 страниц.

В 1780 г. вышла книга «Похождение готтентота, или дикого африканца, писанное им самим; переведено с немецкого в Санктпетербурге».

И счастливый конец: «готтентот» стал «в роте прапорщиком 4 года», женился на дочери губернатора, и теща купила ему «недалеко от Бурдо весьма прекрасную дачу».

Рецензенту «Санктпетербургского вестника» (апрель 1780 г.) книга не понравилась: «Изрядная любовная повесть, из числа тех, коих на чужестранных языках сотнями считать можно. Содержание ее мало соответствует заглавию, в рассуждении которого, казалось бы, надобно было ожидать другого чего, а не обыкновенных любовных дел. Сей готтентот только что родился между дикими африканцами и от европейского любовного витязя ничем не отличается».

Только вот почему издатели выбрали для перевода именно эту повесть? Расчет был, верно, на интерес читателя к жизни далеких народов. Заголовок привлекал, книгу покупали.

Но были публикации и неизмеримо более интересных произведений. В 1788 г. в Москве вышел перевод поэмы «Луизиада» классика португальской литературы Луиcа Камоэнса. Перевел ее Александр Иванович Дмитриев (1759–1798), известный поэт и переводчик, друг Карамзина. Поэма вышла отдельной книгой: «Луизияда, ироическая поэма Лудовика Камоэнса. Перевод с французского де-ла-Гарпова переводу Александром Дмитриевым». Поэма действительно информативна: говорилось в ней и о плавании Васко да Гамы, и о том, как у мыса Доброй Надежды перед ним и его спутниками предстал Адамастор, грозный дух этого мыса.

Появлялись и интересные журнальные статьи. Конечно, далеко не все южноафриканские события находили отражение в русской печати. Этому не приходится удивляться. Удивительнее другое.

О том, что Англия захватила Капскую колонию в ходе войны против революционной Франции, русские читатели получили подробную информацию уже через три месяца — 20-страничную журнальную статью «Описание мыса Доброй Надежды. Драгоценность его. Важность. Завоевание англичанами». Ею открывался «Политический журнал на 1795 год, перевод с немецкого. Часть IV, книжка 3, месяц декабрь. Москва, в Университетской типографии».

Смене господства на мысе Доброй Надежды в статье придавалось большое международное значение. «Так Великобритания, 16-го сентября, нашего отличного по достопамятностям своим года, взяла в свое владение мыс… В капитуляции, по которой отдан оный превосходный и важный мыс англичанам, нет ни одного благоприятного пункта для нещастной Голландии… По справедливости завоевание англичанами мыса Доброй Надежды названо в “Ведомостях” важнейшим происшествием во всей нынешней войне… делает совсем новую эпоху европейской торговле в Азию. Этот мыс, как известно, есть обыкновенное и большей частию необходимое место отдохновения для всех едущих в Ост-Индию и Китай европейцев».

Об окончании полуторастолетнего господства Голландской Ост-Индской компании в статье нет никаких сожалений. «Известно также, что на сем мысе есть благоприятные металлы и жилы с рудами. Но Голландская компания, по правилам политики, всевозможно препятствовала открытию таких руд и вообще всякому обработанию той земли. Главная причина была та, что земля сия, при удобном ее удобрении, могла бы сделаться чрезвычайно населенной и сильною и не осталась бы долго под угнетающим господством торговой компании». В статье давалась развернутая характеристика хозяйства Капской колонии, природных условий, истории колонизации, описание самого Капштадта, в котором «считается по крайней мере выше 10 000 жителей».

Понятие «готтентот» еще не отделено от понятия «кафр», хотя в самой Капской колонии кафрами уже тогда называли только представителей народов банту, с которыми колония еще только начинала знакомиться. Но говорится о готтентотах много. Делаются даже попытки разоблачить некоторые из бытовавших тогда представлений: они названы «баснословными вымыслами».

О мысе Доброй Надежды писал и Ломоносов. Он считал, что надо искать путь к Индии через Северный Ледовитый океан — уж очень далека и трудна дорога вокруг Африки.

Не обошли Южную Африку и составители четырехтомного «Сравнительного словаря всех языков и наречий по азбучному порядку расположенных» (СПб., 1790–1791), который составлялся по повелению Екатерины II академиком Петром Симоном Палласом, а завершен был Ф.И. Янковичем де Мириево. Один из основателей отечественной африканистики Д.А. Ольдерогге писал впоследствии: «Внимательный просмотр материалов второго издания “Сравнительного словаря” дает возможность установить, что в него были включены сведения по 33 языкам народов Африки… Шесть языков банту и один готтентотский» [31].

Самое подробное и верное представление о Южной Африке дала россиянам книга «Путешествие г. Вальяна во внутренность Африки, чрез мыс Доброй Надежды в 1780, 1781, 1782, 1783, 1784 и 1785 годах». Два тома, больше девятисот страниц. Вышли в Москве в 1793 г. Автор — французский натуралист Франсуа Ле Вайян (1753–1824). В русских переводах — Вальян. Это было тогда последнее слово западной литературы о Южной Африке. Труд Ле Вайяна был издан в Париже и Лондоне в 1790 г. Так что русский перевод вышел очень быстро.

И еще до издания перевода, в 1791 г., в «Московском журнале» появилась обширная рецензия (35 страниц) на труд Вайяна — перепечатка из «Меркюр де Франс» со своим комментарием.

Вайян путешествовал по Южной Африке четыре года, с 1781 по 1785-й, уходил далеко за пределы Капской колонии, побывал и в местах, где до него не ступала нога европейца. И описал это очень подробно. Начав с изучения птиц, насекомых и бабочек, он перешел к наблюдениям над всем богатым животным миром тех краев. А живя среди готтентотов, приглядывался к ним и рассказывал о них читателям. Писал о них с уважением, любовью, подчас даже с любованием. «…Я жил довольно долгое время с ними, жил у них, жил в недрах мирных их пустыней, с сими неустрашимыми человеками предпринимал я путешествия в отдаленные страны…»

Вайян, несомненно, находился под влиянием идей Руссо о «благородном дикаре». Он идеализировал африканцев, резко осуждал образ жизни европейцев в Капской колонии. И то и другое не всегда справедливо.

Рецензент в «Московском журнале» писал: «Можно попрекнуть автора тем, что он слишком любит хвалить диких и осуждать некоторые неудобства, неразлучные со всяким гражданским обществом… Он конечно знает, что просвещенные нации не сердятся, когда бранят их учреждения и общественной порядок. А есть ли бы не терпели они сатир на своих философов, поэтов, ораторов, то бы они еще несовершенно просвещены были».

Но какова бы ни была идеология автора, сведения его уникальны. Российские читатели получили подробное описание Капской колонии и самого Капштадта, какими они были при Голландской Ост-Индской компании, до прихода англичан. Для российских читателей книга Вайяна была открытием нового края на самом дальнем конце Африки. Живые люди, прежде всего африканцы, их труд, ремесла, одежда, домашняя утварь, охота, искусство. Горести и ликования после удачной охоты, бедствия, вызванные захватами их земель. Прочитав книгу, российский читатель приобщался к новейшим европейским знаниям об этом крае ойкумены.

Начало нового века стало рубежом в отношении России к дальним плаваниям. Это связано прежде всего с деятельностью Российско-Американской компании, которая возникла в самый канун XIX в., в 1799 г., в результате объединения русских промышленных компаний, действовавших на северо-западе Америки. Правительства Павла I, а затем Александра I, стремясь укрепиться на Тихом океане, дали компании монополию на все промыслы и разработки природных богатств северо-запада Русской Америки, Алеутских, Курильских и других близлежащих островов сроком на двадцать лет. Компания могла иметь свои вооруженные силы, собственные крепости, торговать с иностранными государствами и — главное — присоединять к владениям России новые земли.

Естественно, что компания нуждалась в постоянных связях с Петербургом, да и в подвозе столь тяжелых или громоздких грузов, что доставлять их по суше через всю Россию было просто невозможно. Нужна была и «опись» океанских побережий и бесчисленных островов северной части Тихого океана (и течений, отливов, приливов, всего водного режима).

Верховная власть России не сразу осознала необходимость всего этого. На проект кругосветного плавания, поданный Крузенштерном, Павел I ответил: «Что за чушь!» У него были основания для скепсиса. После смерти «матушки-императрицы» Павел мог, не кривя душой, написать в указе Адмиралтейской коллегии: «С восшествием нашим на прародительский престол приняли мы флоты в таком ветхом состоянии, что корабли, составляющие оные, большей частью оказались по гнилости своей на службу не способными».

Состояние флота вряд ли было лучше и в первой половине XIX столетия, особенно в те годы правления Александра I, когда морское министерство возглавлял маркиз де Траверсе. «Во все время министерства маркиза де Траверсе… — писал историк морского флота Ф. Веселаго, — корабли ежегодно строились, отводились в Кронштадт и нередко гнили, не сделав ни одной кампании» [32]. Для морской тренировки назначено было мелководье Финского залива у выхода из Невы — «Маркизова лужа».

И все же в первой половине XIX столетия русские моряки совершили 36 кругосветных и полукругосветных плаваний. Начало этому положили шлюпы «Нева» и «Надежда», которые первыми пересекли экватор и 14/26 ноября 1803 г. показали андреевский флаг в Южном полушарии.

На мыс Доброй Надежды «Нева» и «Надежда» не заходили — лишь обогнули его. Их капитанам, Крузенштерну и Лисянскому, не впервой было приближаться к южной оконечности Африки. Они побывали здесь еще в 1790-х годах, когда стажировались, служили «волонтерами» в английском флоте. В совместном плавании «Невы» и «Надежды» корабли потеряли друг друга из-за непогоды и возвращались на родину уже порознь.

Появлением этих подробных записок мы обязаны случаю. Задания «сверху» автор не получал, и заход его корабля на мыс Доброй Надежды не планировался.

Это первое подробное описание, сделанное нашим соотечественником, оказалось поразительно интересным. Наблюдательность, цепкость видения, широта взглядов, умение дать верную оценку. Автор записок — Василий Михайлович Головнин, командир шлюпа «Диана», который первым из русских кораблей причалил у мыса Доброй Надежды.

Судно казалось мало пригодным для далекого похода. Это был лесовоз, построенный на Свири; он пришел в Петербург, доверху груженный лесом. Кандидатура командира многим, должно быть, тоже казалась не бесспорной. Он не был еще ни начальником департамента морского министерства, ни членом многих научных обществ, ни членом-корреспондентом Академии наук, не входил в Совет Российско-Американской компании. Его имя еще не было нанесено на карты Курильских островов, Новой Земли, полуострова Ямал.

Подготовка плавания стала для Головнина первым по-настоящему крупным делом. Оказалось оно крайне сложным. Судно пришлось не просто снаряжать, а переоборудовать. Свирский лесовоз был, разумеется, построен для совсем иных целей и, конечно, не обладал необходимой прочностью. «Что же принадлежит до крепости судна, — писал Головнин, — то надобно сказать, что она не соответствовала столь дальнему и трудному плаванию: построено оно из соснового лесу и креплено железными болтами; в строении его были сделаны великие упущения, которые могли только произойти от двух соединенных причин: от незнания и нерадения мастера и от неискусства употребленных к строению мастеровых». Головнин сетовал, что строитель лесовоза «связал члены оного так только, чтобы можно их было в виде судна довести Невой до Петербурга».

Почему же все-таки была выбрана «Диана»? Головнин писал: «В выборе удобного для сего похода судна представилось немалое затруднение, ибо в императорском флоте не было ни одного судна, способного, по образу своего строения, поместить нужное количество провиантов и пресной воды сверх груза, назначенного к отправлению в Охотский порт» [33].

В тот момент, в апреле 1808 г., Головнину шел 33-й год, он был еще только лейтенантом. Но в плаваниях — уже четырнадцать лет. За участие в битве со шведами на корабле «Не тронь меня» получил медаль.

В 1806 г., перед назначением капитаном «Дианы», Головнин только что прибыл из Англии. Стажировался там с 1802 г. Да и прежде служил за границей: в 1793–1794 гг. — в Стокгольме, в 1798–1799 — в Англии. Так что чиновники петербургского морского ведомства личность его представляли, должно быть, весьма смутно. И назначая командиром сложного похода, доверились похвальным аттестациям английских адмиралов Уильяма Корнуэллиса, Горацио Нельсона и Кодберта Коллингвуда, под началом которых Головнин плавал больше трех лет — в Вест-Индии, в блокаде Кадикса и Тулона. Головнин сам писал в своей «Краткой биографии»: командиром «Дианы» он был назначен «в уважение рекомендации английских адмиралов».

Но выбор был верным — Головнин был не только отличным моряком, но и высокообразованным человеком. Читал не только Кука и других путешественников, но и Руссо, Вольтера, Дидро, Монтескье. Был настоящим патриотом: всматриваясь в жизнь чужих стран, болел за свою, примечал ее недостатки и говорил о них вслух. Не терпел показухи, потемкинских деревень. Возмущался, когда начальник Главного морского штаба накануне «высочайшего» смотра Кронштадской гавани велел выкрасить у кораблей те борта, которые будут обращены к императору. Его любовь к отчизне проявлялась не в чванливости, не в шельмовании других народов, а в стремлении улучшить жизнь своего.

И капским заметкам Головнина веришь. Критикуя чужих, он не щадил и своих соотечественников. Попав с Юга Африки на Камчатку, сетовал, что «всякий чиновник и всякий солдат имел право с бочонком вина разъезжать по Камчатке и торговать с жителями, спаивая их с ума и употребляя разные обманы, чтобы выменять у них не только пушной товар, но и последний кусок дневной их пищи». И об управлении этим краем: «Когда мы видим часто дерзких смельчаков, которые, не страшась ссылки в Сибирь, употребляют с успехом во зло сделанную им доверенность и обогащаются в самых столицах, грабя казну и ближнего, то чего же должно ожидать от подобных сим людей в странах, отдаленных от высшего правительства на многие тысячи верст, где они управляют народами, не имеющими почти никакого понятия о законах и даже не знающими грамоты?»

Об управлении Сибирью: «Сибирь исстари была земля ябед и доносов… Бывали там чиновники, которых одна честь побуждала служить, так сказать, на сем краю света, но весьма редко; и все такие были притеснены сверху за то, что нечем им было поделиться, а снизу оклеветаны и обруганы потому, что ворам и грабителям не давали воли».

Критику Головниным действий Российско-Американской компании можно сравнить разве что со словами декабриста Пестеля в его «Русской правде»: «Самые нещастные народы суть те, которые управляются Американскою компаниею. Она их угнетает, грабит и нимало о существовании их не заботится; почему и должны непременно сии народы от нее быть совершенно освобождены».

Конечно, Головнин понимал, что его критика раздражает и чиновников, и обывателей. В своей «Краткой биографии» он писал о себе (в третьем лице): «Весьма любопытное его путешествие в 1810 году из Камчатки в Америку и обратно с подробным описанием колоний Российско-Американской компании по разным причинам не напечатано и, вероятно, не будет напечатано». И пояснил: «Потому что в оном слишком много правды сказано на счет правления компанейского в Америке».

Не увидела света при жизни Головнина и его работа «О состоянии Российского флота в 1824 г.» — его тревога и горечь за судьбу флота. Не прикрыл скромный псевдоним «Мичман Мореходов». Не спасли реверансы перед новым самодержцем — Николаем I.

Критика Головниным российских порядков важна здесь потому, что именно она, на наш взгляд, давала ему право критиковать чужие народы. Так же рассуждал и историк и писатель Юрий Владимирович Давыдов, добрый друг одного из авторов, увы, давно ушедший. В своей книге «Головнин» он рассказал, как досталось Головнину, когда он, уже адмиралом, осмелился написать об истории кораблекрушений в российском флоте. «…Вот тут-то и началось. Ого, как возопили мундирные люди, виновники различных крушений. Теперь они были в больших чинах и не хотели, не желали, чтобы им кололи глаза прошлым. Как они вознегодовали, как брызнули слюной! Еще бы: Головнин осмелился вынести сор из избы. Как же так, господа? Да у нас в России все распрекрасно. А ежели когда и попутал бес, то зачем же тащить напоказ? А что в европах-то скажут, ась? Разве ж так поступают благонамеренные сыны отчизны?» [34]

…Чтобы составить о Южной Африке обоснованное суждение, у Головнина были все возможности: «Диана» стояла там тринадцать месяцев. И опирался Головнин не только на свои впечатления. «На мысе Доброй Надежды я перечитал почти все, что только об нем ни было писано, и сравнивал между собой замечания и мнения о разных предметах мною читанных авторов», — писал он.

Столь долгое пребывание в Южной Африке не входило в планы Головнина. Когда «Диана» входила в Саймонстаун, военный порт рядом с Кейптауном, казалось, можно было ждать доброго приема. Встретивший корабль английский капитан Корбет был старым знакомцем Головнина: служба в британском флоте оставила ему немало таких знакомств. Но эта встреча с Корбетом оказалась весьма неприятной. Узнав, что «Диана» — русское судно, он, даже не спросив, откуда и куда «Диана» следует, отправился на британский флагманский корабль. Затем с флагмана прибыл лейтенант, задал обычные вопросы и тоже удалился. После чего Головнину объявили, что ввиду войны между Англией и Россией его судно — военный трофей.

Война с Англией, объявленная Александром I, шла уже полгода. Но «Диана» в течение 93 дней не заходила ни в один порт, а на последней стоянке, в Бразилии, о войне еще не слыхали. Правда, отношения России с Англией были натянутыми еще накануне плавания. В июле 1807 г., когда «Диана» отчалила от кронштадтского пирса, Александр целовался с Наполеоном в Тильзите. Потому-то в Англии Головнин на всякий случай выхлопотал у британских властей «такой паспорт, который обыкновенно дают воюющие державы неприятельским судам, отправляемым, подобно нам, для открытий».

В Капстаде Головнин и предъявил этот документ — охранное свидетельство, в котором говорилось, что «Диану» не надо задерживать, поскольку ее поход не преследует военных целей. В какой-то мере подействовало. Английское командование на Капе, по словам Головнина, решило, что «шлюп должен оставаться здесь не так, как военнопленный, но как задержанный под сомнением по особенным обстоятельствам… Команда вообще будет пользоваться свободой, принадлежащей в английских портах подданным нейтральных держав».

Головнин даже впоследствии, когда он, казалось бы, мог как угодно очернить задержавших его англичан, не стремился выдавать себя за мученика, а их — за жестоких тюремщиков. «Дружеское и ласковое обхождение с нами англичан и учтивость голландцев делали наше положение очень сносным».

И в мае 1809 г., когда Головнин все же решил поставить паруса и уйти, не дождавшись разрешения британских властей, англичане не сделали ничего, чтобы задержать или преследовать «Диану».

Этому вынужденному пребыванию Головнина на Юге Африки мы и обязаны появлением его записок.

Капскую колонию только что, в разгар наполеоновских войн, захватили англичане. Наполеон придавал Капу большое значение. «Мы должны взять Египет, если уж не можем выгнать Англию с мыса Доброй Надежды», — говорил он. Ведь и до него французские политики заглядывались на «морскую таверну» — флот и войска Людовика XVI накануне Великой французской революции захватили ее и удерживали три года. Но после Трафальгарской битвы, где Нельсон уничтожил французский флот, Наполеону оставалось лишь утешаться: «На Эльбе и Одере мы получим нашу Индию, наши испанские колонии и наш мыс Доброй Надежды».

И все же судьба Капской колонии, когда туда пришла «Диана», еще не была решена. Неясно было, обосновался ли британский флаг здесь надолго, или это лишь временная оккупация и с концом войны сюда снова вернутся голландцы. Ведь англичане однажды уже ушли отсюда: захватили Кап в 1795 г., а в 1802-м, по Амьенскому миру, оставили. Эта оккупация была второй. Она началась в 1806-м, за два года до прихода «Дианы». Вместе с англичанами в колонию явилась новая жизнь, куда более бурная. Англичане принесли сюда новый, XIX век.

Это время и запечатлел Головнин. Сравнивая положение колонии при Голландской Ост-Индской компании и при английских властях, он сделал вывод, что под британским правлением колонистам живется лучше и хозяйство их растет быстрее.

Как моряк он на первое место ставил сведения, важные для русских кораблей, которые окажутся здесь после него. Поэтому больше всего писал о течениях, ветрах, погоде, гаванях. Тут его сведения энциклопедичны. Затем — о том, какими припасами здесь можно обзавестись и как избегать обмана купцов и торговых агентов. И тоже подробнейшие инструкции.

Стоит привести названия разделов большой главы «Нынешнее состояние колонии». Они наглядно говорят о том, что Головнин охватил самые разные стороны жизни колонии.

«Пространство колонии, разделение ее, число жителей, гражданское и военное правление, описание Капштата и Симансштата».

«Произведения колонии, нужные мореплавателям; обманы, употребляемые купцами при снабжении судов; средства с выгодою запасаться всем нужным, не имея помощи в агентах, и цены съестным припасам и вещам».

«О характере, обычае и образе жизни жителей. Их склонности, добродетели, пороки, занятия, расположения к иностранцам и пр.».

«О внутренней и внешней торговле».

«Географическое положение мыса Доброй Надежды относительно к мореплаванию; заливы и рейды; моря, его окружающие; ветры, погоды и течения и все прочее, принадлежащее к мореплаванию».

Какими же увидел Головнин тогдашних поселенцев? Тех, кто позднее стал известен как буры, а в наши дни называют себя африканерами (по-голландски — африканцами), со своим особым языком — африкаанс. В то время их называли голландцами, они еще не утратили связи со своей прародиной. Правда, многие местные белые были потомками выходцев из Франции, но Ост-Индская компания старалась вытравить употребление французского языка и весьма в этом преуспела.

О колонистах Головнин судил осторожно. Признался, что сельских жителей знает мало, да и горожанам старался не давать резких оценок. Но все-таки европейски образованному Головнину бросилась в глаза слабость связей колонистов с европейской культурой. «Здешние голландцы, занимаясь с самой юности только торгами и изыскиванием способов набогатиться, недалеко успели в просвещении, и потому их разговоры всегда бывают скучны и незанимательны. Погода, городские происшествия, торговля, прибытие конвоев и некоторые непосредственно касающиеся до них политические перемены суть главные и, можно сказать, единственные предметы всех их разговоров. Они или делом занимаются, или курят табак, до публичных собраний не охотники и никаких увеселений не терпят. Молодые люди танцевать любят, но у себя в домашних собраниях; в театре, однако ж, бывают, но, кажется, более для обряда: во всю пьесу они беспрестанно разговаривают между собою и, по-видимому, никакая сцена их тронуть не может в трагедии или рассмешить в комедии».

Головнин осуждал капских голландцев за их обращение с рабами. «Главнейший из их пороков есть, по мнению моему, жестокость, с каковою многие из них обходятся со своими невольниками… Невольников содержат в здешней колонии очень дурно… Сказывают, что с тех пор, как англичане ограничили жестокость господ в поступках к своим невольникам и запретили торговлю неграми, их стали лучше содержать и более пегчись о их здоровье. Скупость, а не человеколюбие, без всякого сомнения, была причиною такой перемены: невозможность заменить дешевою покупкою умерших негров заставила господ обходиться лучше со своими невольниками».

О самих невольниках, да и вообще о небелых жителях колонии Головнин писал мало. Близко общаться с африканцами, будь то свободные или рабы, ему, конечно, не пришлось. Иностранцы, бывавшие тогда в России, тоже не часто писали о крепостных — ведь говорить с ними они не могли.

Головнин подметил и зарождение неприязни между голландцами и англичанами — той неприязни, которая определила политическую историю страны в XIX веке. Головнин не винил ни одну из сторон, просто пытался вникнуть в причины.

При Голландской Ост-Индской компании колонистам жилось трудно. Она даже не разрешала им напрямую торговать с проходящими кораблями — только через ее посредство. А о наказаниях того времени Головнин привел свидетельства очевидца — англичанина Джона Бэрроу. Одно из них, порка, измерялось числом трубок, которые курил чиновник; он мог курить медленнее или быстрее, продлевая или сокращая пытку.

Все это англичане отменили. «Здешние колонисты… можно сказать, переселились в земной рай с покорением колонии английскому оружию, в сравнении с варварским, купеческим правлением, под тяготою коего они стенали. Безопасность жизни и имущества, ничего не значащие подати, совершенная свобода говорить и делать все то, что только не противно законам, справедливейшим в свете, и полная воля располагать и пользоваться произведением своих трудов суть главные выгоды, приобретенные жителями по великодушию своих завователей». Но это отнюдь не расположило голландских колонистов к британцам. «Несмотря, однако ж, на все сии выгоды, доставленные колонии британским правительством, большая половина жителей обоего пола терпеть не могут англичан».

Причина такой неприязни, по мнению Головнина: «Непомерная гордость и беспрестанное тщеславие, коих англичане никогда и ни при каком случае скрыть не умеют, из всего света сделали им явных и тайных неприятелей… Нет ничего справедливее сказанного лордом Честерфильдом в наставлении своему сыну, что тяжкая обида позабывается скорее, нежели колкая насмешка». Современники могли усмотреть, что Головнин пристрастно относился к Великобритании, глубоко уважал английские порядки. Но слепого пристрастия не было. Многое у англичан он критиковал.

Это первое подробное и опубликованное русское описание Капской колонии дало российскому читателю весьма полное представление об этом крае земли. Более всесторонней и четкой характеристики увиденного на Капе не появлялось в России за все XIX столетие. Отчасти потому, что после Головнина никто не жил там столь долго. Но главное, должно быть, в другом — в личности автора, его кругозоре, наблюдательности.

Южная Африка Головнина куда правдивее того, чем почти через сто лет, в годы англо-бурской войны, пичкали читателя черносотенцы. Для них вся южноафриканская действительность сводилась к тому, что добропорядочные патриархальные буры воюют с «хвалеными либералами» англичанами, и чем больше их убьют, тем лучше.

Книга Головнина вышла в России в 1819 г. и с тех пор издавалась не раз. Нашла она отклик и в Южной Африке. Ее даже перевели на английский язык и издали в том самом Кейптауне, по улицам которого он когда-то ходил. Правда, через полтора столетия — в 1964 г. [35] Но это лишь свидетельствует о ее исторической значимости.

В подстрочных примечаниях перевода даны справки об упомянутых Головниным жителях Капа, английских офицерах, чиновниках. Приведены годы их жизни, должности, титулы, чины. Расшифрованы и разъяснены имена и географические названия, упомянутые Головниным вскользь, с сокращениями. Найден даже подлинник приведенного Головниным извещения в капстадской газете. Его, должно быть, нелегко было найти: Головнин не привел ни названия газеты, ни даты. Ни один факт в книге не опровергнут и не поставлен под сомнение. Наоборот, найденные в Кейптауне материалы даются, как говорится в одной из сносок, «в подтверждение точности сведений, сообщаемых Головниным». Отмечено, что записки Головнина помогли установить, когда и где была построена в Саймонстауне первая обсерватория. Там, где Головнин пишет о Кейптауне и его жителях весьма нелицеприятно, его записи приведены полностью, а мнения не оспорены.

Пребыванию «Дианы» на мысе Доброй Надежды посвящена и глава в книге об истории кейптаунской гавани [36]. Она вышла в Кейптауне в 1985 г. Отношения между СССР и тогдашним правительством ЮАР были враждебными, и это, казалось бы, могло отразиться на публикации. Но — нет! О Головнине написано с большим уважением, хотя он и нарушил данное властям слово не покидать гавань. По мнению авторов, он вполне имел право его нарушить. Дело в том, что Кейптаун запросил правительство в Лондоне, как поступить с «Дианой», но ответ не приходил. Провизия для экипажа «Дианы» была на исходе. Англичане готовы были платить, если его матросы станут работать в порту, но работать на страну, с которой Россия была в состоянии войны, — этого Головнин допустить не мог.

Так что автор книги вполне оправдывает бегство «Дианы», когда вечером 19 мая 1808 г. Головнин приказать обрезать канаты двух якорей и, подняв паруса, ушел в открытое море. Начальнику Саймонстаунского порта, английскому вице-адмиралу Берти, Головнин оставил письмо с объяснением своего поступка. Оставил письма и тем, с кем в Кейптауне и Саймонстауне у него сложились добрые отношения.

Вскоре появления андреевского флага у мыса Доброй Надежды стали привычными. Плавания проводились главным образом для перевозки грузов и для описи берегов северной части Тихого океана. Одни суда, подобно «Диане», заходили на мыс, другие плыли мимо. Водное сообщение Петербурга с Дальним Востоком и Русской Америкой стало постоянным, а пути было только два — вокруг Африки или вокруг Южной Америки. Лишь с 1869 г. Суэцкий канал принял на себя большинство рейсов.

Недолгий перерыв в кругосветных и полукругосветных плаваниях русских судов наступил после похода «Дианы» и был связан с Отечественной войной 1812 г.

Но уже в 1814 г. южную оконечность Африки обогнул, направляясь в Русскую Америку, корабль «Суворов». Вел его 28-летний М.П. Лазарев, впоследствии знаменитый адмирал. В 1818 г. в Столовой бухте стоял бриг «Рюрик». Его вел другой известный мореплаватель, Отто Коцебу, сын писателя Августа Коцебу, автора драмы «Бениовский». Из Капстада «Рюрик» пошел к о-ву Св. Елены, где англичане, охранявшие Наполеона, встретили его огнем береговой батареи. В 1819 г. в южноафриканских водах Головнин оказался снова: в кругосветном путешествии на шлюпе «Камчатка», теперь уже подойдя к Южной Африке с востока.

В конце 1819 — начале 1820 г. у мыса Доброй Надежды побывали шлюпы «Открытие» и «Благонамеренный», а далеко к югу проплыли шлюпы «Восток» и «Мирный» — Беллинсгаузен и Лазарев шли открывать Антарктику.

В 1822 г. в южноафриканских водах побывал шлюп «Аполлон». В 1823-м — фрегат «Крейсер» под командой М.П. Лазарева и шлюп «Ладога» под командой его брата, А.П. Лазарева. В 1826-м — шлюп «Предприятие» (командир — Коцебу). В 1827-м — транспорт «Кроткий» (Ф.П. Врангель). В 1829-м — шлюп «Сенявин» (Ф.П. Литке), корабль «Елена» (В.С. Хромченко) и снова «Кроткий», на этот раз под командой Гагемейстера. Не будем продолжать этот перечень.

Океанский путь между столицей Российской империи и ее восточными окраинами, проложенный в начале столетия, превратился в столбовую дорогу. Движение по ней было регулярным. И Кап стал на этом пути постоялым двором и ремонтной мастерской.

Среди опубликованных тогда записок о Капе наиболее интересны очерки офицеров военного транспорта «Або». На Капе он стоял с 24 января по 18 февраля 1841 г., исправляя повреждения в такелаже. Очерки о плавании написали два молодых офицера — Г.К. Блок и А.И. Бутаков. Алексей Иванович Бутаков, тогда 24-летний лейтенант, был старшим из трех братьев-моряков (все они стали потом известными адмиралами). Это Бутаков помог Тарасу Шевченко в ссылке: зачислив его в экспедицию рисовальщиком, предоставил ему тем самым относительную для ссыльного свободу.

Самое интересное в записках Густава Блока [37] — его сведения об африканских народах. О них он пишет куда больше, чем о белых, хотя и о белых не забывает. Сообщает, что в самом Капе насчитывается до 15 000 жителей; «Капская колония содержит 40 000 белых и 50 000 невольников и готтентотов». Из своих наблюдений за местными белыми делает вывод, что «антипатия голландцев к британцам едва ли прекратится когда-нибудь».

Но страниц, посвященных африканцам, гораздо больше. И в них больше нового.

Блок объясняет, кто такие кафры. Это слово стало тогда все чаще мелькать в печати. Дело в том, что Капская колония, обосновавшись поначалу на землях готтентотов и бушменов, долгое время мало соприкасалась с народами банту, жившими к востоку и к северу от нее. В XIX столетии, расширяя свои границы, колония стала наступать на эти народы, захватывала одну за другой их территории, вела против них нескончаемые войны. С середины 1830-х годов положение особенно обострилось из-за «Великого трека» — переселения буров в глубь материка. Недовольные английским господством, буры стали переселяться на земли, занятые народами банту: зулусами, коса, пондо, тембу и другими. Европейцы называли их кафрами, причем в ту пору это слово не имело такого презрительного оттенка, как в наши дни.

Самое происхождение слова «кафр» Блок объяснил вполне вразумительно и в общем верно.

«Кафрами называют много племен одного происхождения; язык их один и тот же, хотя разноствует в наречии. Название кафров произошло от арабского слова “кафир”, означающего вообще неверующего, басурмана. Кафры были найдены португальцами, в конце XV столетия, и после того несколько сот лет оставались совершенно безызвестными для этнографии. Наконец в начале нынешнего столетия, Барров и Лихтенштейн отыскали их, можно сказать вновь».

Блок не делал вид, будто делится плодами собственных наблюдений над жизнью африканских народов. Он ссылался на труды путешественников: Джона Бэрроу, которого не раз цитировал еще Головнин, и берлинского профессора Лихтенштейна.

Густав Блок приложил к своим запискам десять рисунков. Здесь и панорама Кейптауна, и улица, и продавец фруктов, африканцы, готтентотка в европейском костюме и шляпе, как у лермонтовской княжны Мери. Блок словно старался приблизить жителей мыса Доброй Надежды к русскому читателю.

Бутаков тоже немало писал об африканцах и их участи в Капской колонии [38].

Но все же таких очерков было неизмеримо меньше, чем можно было ожидать. И даже лучшие из них не шли в сравнение с записками Головнина по широте охвата материала, по научности подхода и глубине мысли. Сказалось николаевское время. Адмирал Макаров писал позже о моряках николаевской России: «…На ученые работы стали смотреть весьма узко… Ученые труды наших моряков почти прекратились» [39].

Чего искал в дальних странах, зачем поехал туда автор «Обыкновенной истории», еще не дав читателю ни «Обломова», ни «Обрыва»?

Сам он отвечал на этот вопрос так: «Если вы спросите меня, зачем же я поехал, то будете совершенно правы. Мне сначала, как школьнику, придется сказать — не знаю, а потом, подумавши, скажу: а зачем бы я остался? Да позвольте еще: полно — уехал ли я?.. Разве я не вечный путешественник, как и всякий, у кого нет своего угла, семьи, дома? Уехать может тот, у кого есть или то, или другое. А прочие живут на станциях, как и я в Петербурге, и в Москве» [40].

Так писал И.А. Гончаров в Петербург семейству Майковых еще в начале плавания. Всяко подчеркивал, как мало интересуют его новые впечатления. «…Само море тоже мало действует на меня, может быть от того, что я еще не видал ни безмолвного, ни лазурного моря. Я кроме холода, качки и ветра да соленых брызг ничего не знаю. Приходили, правда, в Немецком море звать меня смотреть на фосфорический блеск, да лень было скинуть халат, я не пошел. Может быть, во всем этом и не море виновато, а старость, холод и проза жизни».

«Просто лень», — пишет он в этом письме, а потом это письмо с юмористической торжественностью называет: «Это вступление (даже не предисловие, то еще впереди) к Путешествию вокруг света, в 12 томах, с планами, чертежами, картой японских берегов, с изображением порта Джаксона, костюмов и портретов жителей Океании И. Обломова».

Лень — и кругосветное путешествие, трудное и опасное в те времена. И обещание многотомных путевых записок пером Обломова!

В низенькой каюте фрегата, с авансом, взятым под будущее произведение у издателя «Отечественных записок», и двумя тысячами рублей, занятых у брата, сидел он, куря сигару. Первый классик русской литературы, отправившийся в кругосветное путешествие, сам себя называвший Обломовым.

Читатели могли многого ожидать от его будущих путевых очерков, от его наблюдательности, кругозора, острого взгляда. Ведь Гончарова знали не только как писателя. Он служил, и немало лет, в Департаменте внешней торговли Министерства финансов. Столоначальник департамента, он был в курсе всех вопросов международных экономических связей. Никакой другой из русских классиков, кроме Салтыкова-Щедрина, тоже опытного чиновника, не был так по-деловому связан с текущими мировыми событиями.

Капской колонии Гончаров придавал особое значение. Писал издателю «Отечественных записок» А.А. Краевскому: «Мыс Д[оброй] Н[адежды] — это целая книга, с претензиями на исторический взгляд». «Целая книга» и вышла. Гончаров назвал ее: «На мысе Доброй Надежды». Напечатал в 1856 г., но не отдельным изданием, а в журнале «Морской сборник». В виде журнального оттиска это действительно «целая книга», 156 страниц. Через два года, когда были завершены и опубликованы целиком очерки «Фрегат “Паллада”», она вошла туда составной частью.

В Саймонстауне фрегат стоял с 10 марта по 12 апреля 1853 г. Его готовили к тем бурям, которых ожидали восточнее мыса. «Весь фрегат, — писал Гончаров, — был снова проконопачен, как снаружи, так и изнутри, гнилые части обшивки были заменены новыми». Проверили и исправили такелаж. Необходимость серьезного ремонта выявилась сразу же по отплытии с Капа. В жестоком шторме этот, проживший уже больше двадцати лет, парусник, по донесению начальника экспедиции адмирала Е.Я. Путятина, «потек всеми палубами и показал движение в надводных частях корпуса», но все-таки выдержал. Долгие ремонтные работы дали возможность Гончарову познакомиться с жизнью колонии.

Вместе с офицерами «Паллады» он побывал в городках Стелленбош, Паарл, Веллингтон, Вустер. Осмотрел памятные места. Свои наблюдения резюмировал: «…Настоящий момент — самый любопытный в жизни колонии. В эту минуту обрабатываются главные вопросы, обусловливающие ее существование, именно о том, что ожидает колонию, т. е. останется ли она только колониею европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, законные дети одного отца, наравне с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилизации?»

Буров Гончаров называл то голландцами, то африканцами — голландское слово «африканер» он переводил на русский точно. «Ступив на берег, мы попали в толпу малайцев, негров и африканцев, как называют себя белые, родившиеся в Африке». Или: «Он был африканец, т. е. родился в Африке, от голландских родителей».

Судя по словам Гончарова, он думал увидеть что-то похожее на скваттеров Северной Америки — по романам Фенимора Купера, очень популярным тогда в России. «Наконец мы у голландского фермера в гостях, на Капе, в Африке! Сколько описаний читал я о фермерах, о их житье-бытье; как жадно следил за приключениями, за битвами их с дикими <туземцами>, со зверями…» Эта первая ферма была очень богата и вряд ли особенно типична. Гончаров не мог надивиться просторным комнатам и изобилию. А своим гостеприимством и хлебосольством хозяева в описании Гончарова выглядят российскими старосветскими помещиками. «Боже мой! Как я давно не видал такого быта, таких простых и добрых людей, и как рад был бы подольше остаться тут!»

И даже на работников-африканцев фермер сетует, как старосветский помещик на крепостных: «к постоянной работе не склонны, шатаются, пьянствуют».

Другой фермер, местный судья, потомок французских гугенотов, встретил гостей в черном фраке, белом жилете и галстуке. Но Гончаров говорит и о бедных фермах. «Хозяин мызы, по имени Леру, потомок французского протестанта; жилище его смотрело скудно и жалко».

Об отношении буров к британцам: «…Скрытая, застарелая ненависть голландцев к англичанам, как к победителям, к их учреждениям, успехам, торговле, богатству». О том, как глубоко она въелась: «Ненависть эта передается от отца к сыну, вместе с наследством». Хоть и мила ему бурская патриархальность, победителями в соперничестве двух белых народов на юге Африки Гончаров считал англичан. И считал их успех «успехом цивилизации».

В оценках Гончарова, как и в его настроениях, много противоречий. «Жизнь моя как-то раздвоилась, или как будто мне дали вдруг две жизни, отвели квартиру в двух мирах. В одном я — скромный чиновник, в форменном фраке, робеющий перед начальническим взглядом, боящийся простуды, заключенный в четырех стенах, с несколькими десятками похожих друг на друга лиц, вицмундиров. В другом я — новый аргонавт, в соломенной шляпе, в белой льняной куртке, может быть, с табачной жвачкой во рту, стремящийся по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду, меняющий ежемесячно климаты, небеса, моря, государства. Там я редактор докладов, отношений и предписаний; здесь — певец…»

Начав плавание, Гончаров чуть не закончил его еще в Англии. Еле удержался, чтобы не вернуться домой. А оказавшись в долгожданных морях и землях, писал больше не о них, а о родных местах. То и дело: «виноват, плавая в тропиках, я очутился в Чекушах и рисую чухонский пейзаж». Из Кейптауна пишет Майковым: «А тоска-то, тоска-то какая, господи твоя воля, какая! Бог с ней, и с Африкой! А еще надо в Азию ехать, потом заехать в Америку. Я все думаю: зачем это мне? Я и без Америки никуда не гожусь: из всего, что вижу, решительно не хочется делать никакого употребления; душа наконец и впечатлений не принимает».

Но совсем вскоре, когда настало время покинуть «трактир… на распутии мира», стало грустно. «Жаль было нам уезжать из Капской колонии… мы пригрелись к этому месту… Мне уж становилось жаль бросить мой 8-ой нумер, Готтентотскую площадь, ботанический сад, вид Столовой горы, наших хозяев, и между прочим еврея-доктора».

В письме Майковым из Кейптауна: «Южный Крест — так себе». А в книге уже: «…С любовью успокаиваетесь от нестерпимого блеска на четырех звездах Южного Креста: они сияют скромно и, кажется, смотрят на вас так пристально и умно. Южный Крест… Случалось ли вам (да как не случалось поэту!) вдруг увидеть женщину, о красоте, грации которой долго жужжали вам в уши, и не найти в ней ничего поражающего? “Что же в ней особенного? — говорите вы, с удивлением всматриваясь в женщину, — она проста, скромна, ничем не отличается…” Всматриваетесь долго, долго и вдруг чувствуете, что любите ее уже страстно! И про Южный Крест, увидя его в первый, второй и третий раз, вы спросите: что в нем особенного? Долго станете вглядываться и кончите тем, что с наступлением вечера взгляд ваш будет искать его первого, потом, обозрев все появившиеся звезды, вы опять обратитесь к нему и будете почасту и подолгу покоить на нем ваши глаза».

А еще через несколько лет — щемящая тоска при воспоминании о Южной Африке, об «африканских людях», даже о хозяйке капштадтской гостиницы — о ее смерти написал Гончарову его друг Иван Иванович Льховский, побывав в тех местах на корвете «Рында».

Гончаров отвечал ему (апрель 1859 г.): «Я думал, что я уж вовсе неспособен к поэзии воспоминаний, а между тем одно имя «Стелленбош» расшевелило во мне так много приятного: я как будто вижу неизмеримую улицу, обсаженную деревьями, упирающуюся в церковь, вижу за ней живописную гору и голландское семейство, приютившее нас, все, все. Точно также известие о смерти Каролины произвело кратковременное чувство тупой и бесплодной тоски… Не знаю, почему, но мне невообразимо приятно знать, что Вы, может быть, увидите еще места, которые видел и я» [41].

Очерки Гончарова впоследствии вызвали противоречивые отклики. Резкую отповедь он получил от Герцена в «Колоколе» в 1857 г. «Зачем Г-в плавал в Японию… без сведений, без всякого приготовления, без научного (да и всякого другого, кроме кухонного) интереса». Правда, эта резкость имела подоплеку. Одновременно Герцен саркастически поздравлял Гончарова с высочайшей милостью — назначением в цензурный комитет. И статью назвал: «Необыкновенная история о ценсоре Гон-Ча-Ро из Ши-Пан-Ху» [42].

А Некрасов в «Современнике» в 1856 г. откликнулся одобрительно. Появились хвалебный отзыв Писарева, благожелательная статья Добролюбова [43]. Но критики все же было много, и больше всего досталось южноафриканской теме. А через полвека, с началом англо-бурской войны, которая взволновала всю Россию, к очеркам Гончарова обратились, чтобы уяснить первопричины этой схватки.

Известный публицист С.Н. Южаков свою первую статью о бурской войне почти целиком построил на цитатах из «Паллады». Он припомнил, что Гончаров больше любил останавливаться в английских гостиницах, чем на бурских фермах, да и вообще относился к бурам без той пылкой восторженности, которая охватила Россию в годы англо-бурской войны. Народнику Южакову это претило. В бурах он видел крестьян, мужиков, простой люд. Гончаров для него — «любитель английского комфорта», а замечания его в адрес буров он относит «на счет англомании барина, попавшего из комфортабельного купеческого отеля на постоялый двор зажиточного крестьянина. Мужик для барина всегда мужик, существо, от которого всегда хочется посторониться, будь это даже сам чистоплотный голландец». Приводя описание хозяйства бурской фермерши, которую Гончаров назвал «африканской Коробочкой», Южаков язвительно комментирует: «Барину не совсем по вкусу даже богатство мужицкое» [44].

Южаков видел в Гончарове барина-крепостника, противника роста буржуазных отношений в Капской колонии. А еще через полвека, в статье «Фрегат “Паллада”», помещенной в собрании сочинений Гончарова, говорилось прямо противоположное: «Гончаров приехал в Южную Африку, и здесь-то во всей полноте выявились его буржуазные воззрения».

Южаков утверждал, что Гончаров неверно изобразил буров, но за отношение к африканцам его не осуждал. А в э той статье читаем: «Гончаров показал “туземцев” Южной Африки неверно. Говоря в очерке “Капштадт” о туземных обитателях Южной Африки, Гончаров наивно сожалел, что “они упрямо удаляются в свои дикие убежища, чуждаясь цивилизации и оседлой жизни”. При этом обходился вопрос о том, что именно несла кафрам, готтентотам и бушменам эта обрекающая их на рабство “цивилизация”. Исторический очерк о “Капской колонии”, написанный Гончаровым по английским и голландским источникам, был полон идеализации европейцев. Гончаров считал, что последние в результате “победы над дикими” вправе получить “вознаграждение за положенные громадные труды и капиталы”. У него даже не возникало и мысли о том, что европейские завоеватели согнали туземцев с их земель и обрекли их на все ужасы рабства» [45].

Эти же обвинения в идеализации колониализма и презрении к страданиям африканцев были брошены Гончарову еще раз в 1952 г. Но всего через три года, в 1955-м, появилась еще одна, совсем иная оценка «Фрегата»: «…Произведение, разоблачающее буржуазную колониальную литературу, развивающее русские литературные традиции разоблачения колониальной системы и защиты народов колониальных стран» [46].

Воистину, в любом тексте каждый видит то, что хочет увидеть. И что бы, правда, Гончарову не догадаться, что через полвека будет бурская война, а еще через полвека — конец колониальных режимов в Африке? Что бы ему из николаевской крепостнической России не разглядеть этого? А ведь Африку тогда не успели еще и захватить, лишь несколько колоний было на всей африканской земле.

Сам Гончаров не вырывал писателей прошлого из контекста их времени. О более ранних путешественниках он писал с уважением, стараясь понять стоявшие перед ними трудности. «Сочинения Содерлендов, Барро, Смитов, Чезов и многих, многих других о Капе образуют целую литературу, исполненную бескорыстнейших и добросовестнейших разысканий… <…> Сочинения их — подвиги в своем роде; подвиги потому, что у них не было предшественников, никто не облегчал их трудов ранними труженическими изысканиями». Но ведь и тут его взгляды были потом вывернуты наизнанку. «С иронией писал Гончаров о книгах западноевропейских путешественников», говорится в том же ученом произведении [47].

Но что бы ни приписывали Гончарову, его очерки стали самыми известными из всего, что писали в России о Южной Африке вплоть до последних лет XIX века.

В Южной Африке Гончарова тоже не забыли. «Кап в описании русского» — под таким заголовком перевод его очерков вышел в Кейптауне в 1960–1961 гг. в четырех номерах «Ежеквартального бюллетеня Южноафриканской библиотеки» [48]. Это на четверть века раньше, чем первый перевод всей книги Гончарова в Америке [49].

«Noma Russia — это обычное имя… Жители этих мест — после того, как русские убили сэра Джорджа Кэткарта — стали давать своим любимым дочерям имя “Мать русских”. Кэткарта […] считали самым ненавистным колониальным губернатором — за то, что он разгромил ама-коса [самоназвание народа коса]…» Так сказано в романе южноафриканского писателя Зейкса Мда, изданном в 2000 г. [50] Роман исторический. Речь в нем идет об одном из самых трагических событий в истории африканцев Южной Африки.

«Оксфордская история Южной Африки» повествует о нем так: «Слухи о Крымской войне проникли в страну коса в 1854 г., и там стали поговаривать: “Русские такие же черные, как мы, и они придут помочь нам сбросить англичан в море”. В марте 1856 г. Мдлаказа, советник вождя коса Сархили, услышал от Нонгкаусе, своей племянницы, что она “видела странных людей со стадом скота”. Когда он попытался в этом удостовериться, “эти незнакомцы приказали ему вернуться домой, в течение трех дней очищать себя, а на четвертый принести в жертву вола и затем снова прийти к ним”». Дальше в книге приведены воспоминания Чарлза Броунли, английского колониального чиновника, свидетеля событий. По его словам, Мдлаказа, возвратившись от этих незнакомцев, рассказывал, будто он видел множество черных людей, среди которых был и его брат, умерший несколько лет назад. Эти люди сказали ему, что они пришли издалека, перейдя через большую воду; что они — русские, что воюют против англичан и что идут на помощь кафрам; и что они ведут с собой стада скота; а скот, который есть у народа коса, должен быть уничтожен [51].

А сам Броунли писал: «С 1854 г. слухи о Крымской войне и о британских потерях широко распространились среди коса» [52].

Южноафриканский историк Джеффри Пейрес так резюмировал свидетельства тех времен: «Весть о гибели в сражении их бывшего губернатора распространилась среди коса с такой скоростью, которую европейцам трудно представить. Коса никогда не слышали о России. Еще меньше они могли понять причины Крымской войны. Они знали лишь, что какие-то таинственные “русские” убили сэра Джорджа Кэткарта и сдержали британскую армию. Кто это русские? Каким оружием они воюют? Какого они цвета? Колониальные власти отвечали, что русские — белые, и что британцы побеждают. Но такие разъяснения встречали вежливое недоверие. Возник слух, что два поселенца, которые бежали на земли коса, спасаясь от кредиторов, на самом деле — беглецы из разгромленной британской армии. Постепенно поверили, что русские — не белые, а черные, и даже, что это духи воинов коса, которые пали в различных войнах против Капской колонии. После вести о гибели Кэткарта коса месяцами следили с высоких холмов, не приближаются ли русские корабли» [53].

С «русскими» связывали и предсказание вождя Мланджени, которого многие коса считали пророком. Историк Мквайи, сам коса, писал в 1920-х годах, основываясь, очевидно, на преданиях своего народа, будто Мланджени перед смертью говорил, что перенесется за море — для встречи с Сифуба-сибанзи. Кто такие Сифуба-сибанзи? В источниках того времени связывают это слово с русскими. Вера в их победу в Крымской войне породила бесконечные пророчества еще до предсказания Нонгкаусе [54].

О Крымской войне знали не только коса. В «Наталском журнале» в 1857 г. рассказывалось об уроженцах колонии Натал, населенной зулусами. Группу зулусов в том году возили в Англию, на выставку, посвященную жизни африканских народов, и по возвращении спросили о впечатлениях. Они ответили: «Англичане воевали против Ами Руси. Мы видели солдат, которые садились на корабли, уходящие на войну» [55].

Да и Теводрос, император Эфиопии, повелев в 1860-х годах отлить гигантскую пушку, назвал ее «Севастополь» — в честь города в Крыму, оказавшего отчаянное сопротивление англичанам. И весом в 70 тонн, и названием она должна была, как считали эфиопы, устрашить враждебную Англию.

В России об этих поверьях знали моряки, бывавшие на мысе Доброй Надежды. В «Морском сборнике» печатались, например, письма лейтенанта В. Линдена. «Для возбуждения народа хитрый Крали употребил колдуна, пророка Умлакази; замечательно, что в своих красноречивых пророчествах он не забыл о нас, русских. Между прочим, он говорил народу, что имеет во сне сообщения с духами прежних предводителей кафров; что все они готовы воскреснуть и приведут с собой русских; что последние не белые, как полагают, а черные, и все были храбрыми кафрскими воинами; что Лин, пророк 1819 года, и Гайка бьют уже англичан за морем… Даже назначил 18 февраля 1857 года днем исполнения своих чудес. Но увы… предки и русские не явились. Англичане приготовились к отпору, и восстание, кроме отдельных небольших стычек, совершенно рушилось» [56].

Не удивительно, что измученные неуклонным наступлением Капской колонии на их земли, непрестанными набегами колонистов, люди уверовали в чудо. Особенно рьяно выполняли волю духов в области к западу от реки Кей — на тогдашних картах она обозначалась как Кафрария, потом именовалась Сискей. Эта область ощутила британское господство куда сильнее, чем племена коса, жившие восточнее реки Кей, в районе, названным потом Транскеем. Считается, что в одном лишь Сискее было уничтожено 200 тыс. голов скота (веря предсказанию, люди сами убивали свой скот).

Голод охватил эти земли, населенные десятками тысяч людей. Погибло более 25 тыс. человек, а остальных страх перед голодной смертью погнал от родных мест. Население Сискея с января по июль 1857 г. резко сократилось.

Среди русских очерков о Капской колонии, которые появились вскоре после «Фрегата “Паллада”», наиболее интересны те, что принадлежат перу Алексея Владимировича Вышеславцова (1831–1888). Его книга (600 страниц) «Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, 1858, 1859 и 1860 годах» вышла в 1862 г. в Петербурге, отпечатана в типографии Морского министерства. В книге и 27 гравюр — зарисовок Вышеславцова. А через пять лет она вышла вторым изданием.

Вышеславцов был человек разносторонний. Искусствовед, художник, писатель. По образованию врач. Участвовал в Крымской кампании, на легендарном Малаховом кургане и вскоре опубликовал свои военные очерки. Известен и как автор книг об итальянских художниках эпохи Возрождения, а в последние годы жизни — и как видный земский деятель.

Вокруг света он плавал в 1857–1860 гг. на военных кораблях «Пластун» и «Новик», в эскадре, отправленной для «акклиматизации нашего флота в японских и китайских пристанях». Это были уже паровые суда, не в пример гончаровской «Палладе».

Записки и зарисовки Вышеславцова документальны. Он восхищается, а то и возмущается тем, что у него перед глазами. Мгновенность зарисовок пером и карандашом не дает ему возможности отвлекаться от натуры, уходить от действительности к отвлеченным умозаключениям.

Мыс Доброй Надежды, Капскую колонию никто из русских путешественников не мог так подробно осмотреть — во всяком случае, после капитана Головнина.

У Вышеславцова было к тому больше возможностей, чем у Гончарова. Пробыл он на мысе в два с половиной раза дольше — почти три месяца. Побывал во многих местах. «Знакомство мое с капскими колониями ограничилось не одною поездкою в Капштадт и его окрестности, — писал он. — Время у меня было, и я успел несколько раз побывать во внутренних землях колонии; был в Стелленбоше, в Дракенстеене, в Паарле и Веллингтоне; проехал по знаменитой дороге Бена, чрез ущелье… Ради изучения края был я в гостях у многих фермеров, видел их жизнь… осматривал их хозяйство… Я познакомился со всеми докторами и даже миссионерами тех местечек…»

Книга Вышеславцова имеет в наших глазах еще одно достоинство. Он ездил по колонии, уже вооруженный гончаровскими записями. Мог сопоставлять. Они побывали на Юге Африки в одно и то же время года: Гончаров — с 10 марта по 12 апреля, Вышеславцов — с 3 марта по 25 мая (по старому стилю). А промежуток между их посещениями настолько невелик — ровно пять лет, с 1853 по 1858 г., — что Вышеславцов видел те же места, когда они еще не успели сильно измениться. Бывал на тех же фермах, встречался с теми же людьми. Вышеславцов спрашивает читателя: «А помните ли вы в рассказе г. Гончарова двенадцатилетнюю девочку, дочь хозяина гостиницы в Паарле?» И продолжает: «Она вышла замуж за аптекаря в Веллингтоне; сделалась отличною хозяйкой, что, впрочем, неудивительно, но сделалась и премилою дамою».

Самого Вышеславцова сходство наблюдений даже смущало, и именно этим он объясняет краткость своих описаний. «…Я не хочу употреблять во зло ваше внимание, и притом почти все эти места вы знаете уже по превосходным описаниям г. Гончарова, которые, кроме своего литературного достоинства, отличаются удивительною верностью».

Но для нас важно как раз это подтверждение гончаровских наблюдений. Да и то новое, чего не было у Гончарова. При всей своей скромности Вышеславцов признает: «…Я, как турист, был счастливее его».

А рисунки Вышеславцова — это первые картины южноафриканской жизни, сделанные русским художником. Во всяком случае, первые опубликованные. Моряки, бывавшие на Капе раньше, тоже делали зарисовки, но обнаружить их пока не удалось. Да и из картин Вышеславцова, конечно, воспроизведены в его книге далеко не все. Второе издание в 1867 г. вышло вообще без гравюр. А в первом Капской колонии посвящены три. Подпись под всеми одна и та же — «Мыс Доброй Надежды», без каких-либо уточнений.

Одна из картин особенно интересна. На ней крупным планом показаны характерные типы жителей. Это африканцы, главным образом готтентоты. Местные малайцы, потомки рабов, привезенных сюда двумя столетиями раньше. Индийцы, тоже привезенные для выполнения различных тяжелых работ. Цветные — так в Южной Африке называли, да и сейчас называют, метисов.

Одним словом, Вышеславцов запечатлел тех, кого в Южной Африке именуют «небелыми». Во всем их тогдашнем обличье. Рыбак, матрос, торговец рыбой. Готтентотка с ребенком, привязанным за спиной. Все в европейской одежде, хотя кое-кто и в рваной, да и ноги босы. Все они — жители городских поселков или «белых» ферм. Вышеславцова, как и Гончарова и других русских путешественников, возили по наиболее обжитым белыми людьми частям колонии. В селениях африканцев ему побывать не удалось.

Но тем ценнее, что он на своей картине изобразил не дворец губернатора, не гостиницу для приезжих из Европы и не благоденствующую бурскую или английскую ферму, а этих людей, на которых никакие гиды и сопровождающие отнюдь не стремились обратить его внимание.

Да и на второй картине Вышеславцова — двое африканцев, скорее всего, готтентотов. Один тащит мешок, второй, уже немощный, опирается на посох. Бредут по дороге в город. На третьей — океанский берег.

Вот рассказ самого Вышеславцова о том, как он делал свои этюды.

Пожалуй, к чести Вышеславцова стоит вспомнить, что тогда, как и в наше время, писать так об индийце мог только человек, не зараженный расизмом.

Вышеславцов стал рисовать его. Однако завершить этюд оказалось трудно. «Но господин, который нанял индийцев для работы, вовсе не разделял нашего восторга; сначала он, ворча, как бульдог, ходил кругом нас, но наконец без церемонии разогнал живую картину».

Видя эти зарисовки и читая о том, как они делались, разве можно не добавить: как же много надо запаса доброты к человеку вовсе другому, под иным небом живущему, чтобы так сердечно передать карандашом его улыбку.

Больше всего Вышеславцов писал о людях, о том смешении рас и народов, которое он увидел в Капской колонии. «Кажется, будто все народы мира прислали в Каптаун по образчику своей национальности; на улицах пестрота удивительная; то краснеются малайские тюрбаны, то стоит толпа кафров, людей сильно сложенных, с лицами темно-медного цвета, то Мозамбик, то негр pur-sang, то индус в своем живописном белом плаще, легко и грациозно драпированном. Прибавьте англичан во всевозможных шляпах, как например, в виде серой войлочной каски с каким-то вентилятором, чем-то вроде белого стеганого самовара; то в соломенной шляпе с вуалью. Между кафрами, неграми, англичанами и малайцами изредка являются шкипера и каптены с купеческих судов, и солдаты в красном мундире, наконец и мы, жители Орла, Тамбова, Твери…»

Свидетельства Вышеславцова о жителях Капской колонии особенно интересны потому, что он подробнее, чем кто-либо другой из русских, описал африканское население. Не только готтентотов, живших в Капской колонии, но и народ коса.

Причина внимания Вышеславцова к коса крылась, вероятно, не в каких-то особых его взглядах и не в особой наблюдательности. Ведь непосредственно перед тем, как он ступил на капскую землю, всего за несколько месяцев, происходили жаркие схватки между коса и колонистами. И слух о «русских», и ужасное предсказание, будто если народ уничтожит свой скот, англичане сами уйдут с их земель.

Это привлекло внимание Вышеславцова. Он собирал сведения о различных племенах коса, об их истории, о правителях и вождях — даже ездил в кейптаунскую тюрьму, чтобы посмотреть на одного из них, захваченного в плен. Рассказывал о традициях и образе жизни коса, о том, что они едят, как строят жилища, об их одеяниях и оружии, о взаимоотношениях между племенами. Вот одна из общих характеристик:

Вождей коса Вышеславцов характеризует как по своим личным впечатлениям, так и по собранным сведениям. «Кафрским Шамилем» он назвал Сандили, одного из крупнейших вождей и военачальников коса.

О другом вожде:

О Сандили и Макоме писал и Гончаров.

Трудно сказать, кого именно имел в виду Вышеславцов, рассказывая: «Поехали мы в тюрьму смотреть заключенного там кафрского предводителя». В описании Вышеславцова выглядел он так:

Вышеславцов стремился понять причины враждебности между племенами коса и Капской колонией, чтобы объяснить читателям, кто же, по его мнению, прав, а кто виновен. И пришел к заключению: история взаимоотношений не к чести колонии. «Колониальное правительство, под предлогом восстановления прав готтентотов на эти земли, вытеснило оттуда кафров (в 1811 и 12 годах); но не отдало готтентотам ни одной десятины… С тех пор начинается постоянная война кафров с колонистами».

Вывод автора вряд ли привычен читателям той поры: «Нельзя не пожелать, чтобы восторжествовала правая сторона, хотя, к стыду европейцев, она принадлежит дикарям».

Вышеславцов привел интереснейший документ — «Речь кафрского уполномоченного, после беспрерывных стычек посланного (в 1818 г.) к английскому главнокомандующему».

Текст этой речи Вышеславцов нашел в одной из книг англичанина, писателя Томаса Прингла. Это был первый в Капской колонии борец за свободу печати. Он выступал против властей настолько активно, что ему пришлось покинуть колонию. Обращение к книге Прингла характеризует самого Вышеславцова. В официальных кругах колонии имя Прингла связывалось с крамолой.

Довольно верно Вышеславцов объясняет и события, о которых говорится в речи: и о том, как капские власти разжигали междоусобицы среди коса, и о Макане, человеке, которого этот народ по сей день считает своим героем, и о вожде Нкике (Гайке, Каике — о нем писал и Гончаров). «Капское правительство, вмешавшись в ссору Каики с соседними племенами, послало сильное войско за Рыбную реку и угнало до 23 000 голов скота. Приведенные в отчаяние и вынужденные нуждою и голодом, враги Каики соединились и, побуждаемые своим проповедником Манканною, ворвались в числе десяти тысяч в колонию и захватили Грамстоун (Grahamstown), где была главная квартира английской армии. Скоро, однако, они должны были отступить; их преследовали, жгли их крали (деревни), запасы и убивали всех, и мужчин и женщин… Доведенные до крайности, кафры отправили к англичанам послов с приведенным предложением. Манканна был взят в плен и приведен в Капштадт, откуда его отправили на остров Роббен (Robben), находящийся в Столовой бухте. Он бежал оттуда и второпях утонул».

Писал Вышеславцов и о зулусах, и о других южноафриканских народах банту, но меньше. Они жили дальше от колонии, и европейцы знали их хуже.

О готтентотах: «Готтентотский тип исчезает, и скоро, может быть, не найдется ни одного представителя чистого готтентотского типа с крупными чертами лица, с улыбкою, выказывающею белые зубы… Готтентоты — первоначальные обитатели мыса, и, может быть, поэтому число их быстро уменьшается, и тип их, так оригинальный, исчезает. Такова судьба всех дикарей, в соседстве которых поселяются европейцы».

Может ли удивлять тут слово «дикарь»? Тогда так писали. Если забыть об этом, то вряд ли удастся хоть сколько-нибудь ясно восстановить характер бытовавших представлений.

Но из всех посещений русскими Южной Африки в 1870-х годах самое большое внимание и в России, и в Кейптауне привлек визит 22-летнего великого князя Алексея Александровича. Не столько тем, что он был сыном царя Александра II, сколько его романтической историей. Он то ли вступил, то ли собирался вступить в морганатический брак с девушкой, которая считалась ему совсем не парой — Сашей Жуковской. Она была дочерью поэта Жуковского и фрейлиной императрицы Марии Николаевны, жены Александра II. Александр II отправил сына в кругосветное плавание на два-три года, чтобы дать ему время одуматься. Разговоры об этом сопровождали его всюду, но на Капе еще подогревались слухами: якобы незадолго до визита великого князя в колонии появилась таинственная русская принцесса, богатая, но много лет уже в опале. Она якобы посетила и алмазные копи [57].

Алексей прибыл в Кейптаун 3 июня 1872 г. В газете «Кейп Аргус» (как и в других кейптаунских газетах) об этом сообщалось весьма торжественно: «Давно ожидавшаяся русская имперская эскадра с великим князем Алексеем на борту прибыла в Cтоловую бухту» [58]. Командовал эскадрой вице-адмирал Посьет. Двадцатью годами раньше Посьет побывал на Капе на фрегате «Паллада» вместе с Гончаровым, ездил с ним в глубь страны и, как и Гончаров, повидал тюрьмы и познакомился с их обитателями.

Великому князю была устроена пышная встреча: капский парламент принял приветственную резолюцию и даже выделил средства для его приема [59]. Все три недели, что князь пробыл в колонии, капские газеты сообщали о его развлечениях: об официальном приеме в Доме правительства, об успехе бала в его честь. О его поездках по колонии, о банкете на фрегате «Светлана». О том, как он покупал самые дорогие страусовые перья. О том, что он вручил жене капского генерал-губернатора, леди Беркли, «великолепный подарок» от русской императрицы, а одной из кейптаунских именитых дам малахитовое ожерелье — от себя [60].

Великий князь привлек внимание капской публики снова два года спустя, когда возвращался с Востока, из своего путешествия, уже командуя фрегатом «Светлана» [61]. К этому времени его сестра, великая княгиня Мария, вышла замуж за принца Альфреда, второго сына королевы Виктории, и стала принцессой Эдинбургской. Естественно, это стало важной темой светской болтовни, а кто мог лучше рассказать о новой принцессе, чем ее родной брат?

Оба визита привлекли внимание кейптаунской публики к России, но главным впечатлением, которое она вынесла, была роскошь и пышность жизни царской семьи.

А что же князь? Излечился от любви? О неравных, «морганатических», браках царской семьи в те годы открыто не говорили. Да и позже, уже после его смерти, достоверных сведений об этом романе было немного. Генерал Александр Мосолов, начальник канцелярии министерства императорского двора, писал в своих воспоминаниях: «Алексей Александрович еще совсем молодым человеком увлекся фрейлиной Жуковской и, как тогда говорили, вступил с ней в тайный брак и имел от нее сына, получившего фамилию графа Белевского. Впрочем, по более поздним справкам у членов императорской фамилии, слухи о браке великого князя Алексея Александровича неверны. Брак с фрейлиной Жуковской заключен не был. Сама она прожила недолго» [62]. По другим сведениям — Жуковская умерла не так уж рано, в 1893 г., успев выйти замуж за доктора фон Вермана [63].

Великий князь был в своей относительной опале недолго. В январе 1881 г. его назначили членом Государственного совета. А Александр III, взойдя на трон в марте 1881 г. после убийства Александра II, простил своего любимого брата. В июле того же года Алексей Александрович был назначен Главным начальником флота и морского ведомства, а в январе 1882 г. кейптаунским властям была передана его благодарность за гостеприимство, оказанное русскому военному кораблю «Крейсер». Благодарность он подписал уже как верховный адмирал российского флота [64]. Ему только что исполнился тогда 31 год.

Эту высокую должность Алексей Александрович сохранял в годы царствований и своего брата Александра III, и своего племянника Николая II. Взлету его морской карьеры помог не только титул, но и то кругосветное путешествие. Никаких талантов в морском деле князь не проявил ни тогда, ни позже. С.Ю. Витте дал ему такую характеристику: «человек, который своих собственных государственных идей и вообще серьезных идей не имел. Он был скорее склонен к личной удобной приятной жизни, нежели к жизни государственной». К тому же «всегда находился под влиянием той дамы, с которой он в данное время жил» [65].

Много лет спустя, уже после назначения Алексея Александровича морским министром, во время англо-бурской войны, в газете «Новое время» писали: «Морской министр живет в Петергофе со своей любовницей и ничего не делает. Пока генерал-адмирал — великий князь, никакого у нас флота не будет. Великие князья ничего не делают, а министры все: “как бы не обеспокоить великих князей”. Воровство колоссальное». Конечно, написать такое в своей газете никто не посмел бы, так что запись эта осталась только в дневнике издателя. Тогда же, в 1900 г., этот издатель предвидел уничтожение русского флота японцами. «Император ненавидит японцев… — писал он. — Флот наш плох… У японцев флот прекрасный, и они могут уничтожить нас живо» [66]. Что и произошло через несколько лет во время русско-японской войны.

О визитах Алексея Александровича в Кейптаун должны были вспомнить еще раз в 1904 г., когда громадная русская армада проплывала мимо берегов Южной Африки на Дальний Восток, на войну с японцами. Ведь он был одним из тех, кто послал тысячи русских моряков на верную гибель. После разгрома российского флота великий князь удалился от дел и, как многие русские аристократы, оставив свой роскошный дворец в пасмурном Санкт-Петербурге, отправился доживать свой век в веселый Париж. Но звание генерал-адмирала сохранялось за ним до его кончины.

Через пятнадцать лет после Алексея Александровича в Кейптауне побывал еще один великий князь — Александр Михайлович. Женившись на Ксении Александровне, сестре Николая II, он был влиятелен в правительстве России, особенно в вопросах морского дела. В 1900 г. был назначен председателем совета по делам торгового мореплавания, в 1909-м произведен в вице-адмиралы. А опыт морского дела Александр Михайлович, как и его старший родственник, приобрел в кругосветном плавании, которое совершил еще молодым офицером на корвете «Рында». Во время этого путешествия в 1887 г. побывал он и на мысе Доброй Надежды. Через много лет, уже в старости, вспоминал, сколь тяжел был труд на бурских фермах, сколь высокомерны были англичане и сколь роскошны клубы британских офицеров. Припомнил и часто повторявшиеся тогда слова Сесиля Родса о необходимости «мыслить империалистически» [67].

Если в Южной Африке хорошо знали о Крымской войне, то в России не прошли незамеченными войны, которые вели англичане против зулусов и буров на рубеже 70-х — 80-х годов XIX века. Первая — в 1879-м, вторая — в 1880–1881-м. Обе начались с поражений англичан. Зулусы в январе 1879 г. в битве возле холма Изандлвана уничтожили одну из английских колонн, вступивших в их страну. Буры в 1880-м разгромили английский отряд близ холма Майюба.

Для Великобритании оба поражения оказались таким шоком, что в результате пало правительство Дизраэли. Да и в Европе они вызвали немалый резонанс. Французы тоже были шокированы, правда не столько поражениями англичан, сколько смертью сына Наполеона III от руки зулусов. Его называли «имперским принцем», и бонапартисты мечтали увидеть его на троне. Он отправился в Южную Африку за военной славой, вступив в один из английских отрядов. Принца благословили на это и его мать, императрица Евгения, вдова Наполеона III, и королева Виктория. Но зулусский ассегай положил конец наполеоновской династии.

Русское посольство в Лондоне внимательно следило за событиями. Посол граф Шувалов доносил канцлеру Горчакову 22 января/3 февраля 1879 г.: «Вот уже три года как английское правительство испытывает серьезные затруднения в Южной Африке. Аннексия Трансвааля в начале 1877 г. не улучшила положение». О только что начавшейся англо-зулусской войне Шувалов писал: «Исход борьбы не оставляет сомнений. Зулусы будут побеждены, но победа потребует крови и денег… По истечении кампании завоеванные земли будут аннексированы и немедленно переданы под английский надзор».

Узнав о битве при Изандлване, посол в донесении от 31 января/12 февраля 1879 г. рассказал о реакции общества и правительства Великобритании и резюмировал: «…неудачи, понесенные британскими войсками, вызвали глубокое замешательство».

Если в дипломатической переписке речь шла в основном об Англии, о ее реакции на эту войну, и резко подскочивших военных расходах, то внимание общественности привлекала и другая сторона — зулусы. После битвы при Изандлване в нескольких русских журналах и газетах появились описания жизни и быта зулусов, прежде всего их военной организации и военного искусства.

К тому времени русский читатель уже знал о зулусах. Так, еще в 1828 г. в московском журнале «Вестник Европы», основанном Карамзиным, появилась заметка: «С Мыса Доброй Надежды уведомляют от 3-го августа (н. с.), что армия короля Чаки, между Умталою [68] и рекою Баши, идет на владения каффров [69]. Полковник Сомерсет выступил к реке Кази (Кайзикамма) [70] для прикрытия границы и для содействия каффрам». В 1873 г. в Санкт-Петербурге был издан сборник сказок зулусов и готтентотов.

После 1879 г., однако, появились подробные публикации о зулусах. Большой очерк «Король зулусов Сетевайо и его владения» был напечатан в самом крупном русском журнале «Нива» сразу же после Изандлваны. В русский язык Кетчвайо, один из преемников Чаки, вошел как Сетевайо. В статье о нем сказано: «Как умный и прозорливый правитель, он всегда осторожен с соседом, могущество которого хорошо понимает». Сосед — это Англия, которой к тому времени принадлежала не только Капская колония, но и Натал, находившийся прямо посреди территории зулусов. О войне с Англией в статье говорилось, что Кетчвайо повода к ней не давал, что начали ее англичане. Была и фотография с подписью: «Победитель англичан Сетевайо, король зулусов».

А через несколько месяцев в том же журнале говорилось: «…отважный вождь Сетевайо, столько раз доблестно отражавший нападения англичан, взят в плен… Теперь остается его привезти в Европу, как зверя, и мелким газетам начать глумиться над его привычками и странностями…»

И еще через три недели: «Царство зулусов разрушено, как мы уже говорили, и война окончена. Но — много ли она прибавила славы оружию Британии и политике Биконсфильда? Едва ли. В среде самих британцев уже давно, с самого начала войны в Южной Африке, раздавались громкие голоса, порицавшие несправедливое вторжение в пределы владений Сетевайо».

Примерно такие же сведения и оценки давались и в газете «Голос» и в некоторых других русских журналах и газетах.

А о победе буров при Майюбе и о последовавших англо-трансваальских переговорах русское представительство в Лондоне доносило в Санкт-Петербург (18 февраля/2марта и 14/16 марта 1881 г.): «…аннексия Трансвааля была беззаконием и следствием мошенничества», что требования буров были «справедливы». В правящих кругах России еще не остыла ярость против Англии из-за ее резко антирусской позиции во время русско-турецкой войны 1877–78 гг., но все же посольство в своем донесении отметило: «…пойдя на широкие уступки бурам, м-р Гладстон совершил мудрый и справедливый поступок».

Конечно, внимание российских властей и печати к тем событиям, как и их оценки, были вызваны недоброжелательством и подозрительностью к Британии. Двум крупнейшим империям, Российской и Британской, не удавалось жить в мире, особенно после Крымской войны. Так что сложности, с которыми столкнулась Англия в Южной Африке, русские англофобы встречали с радостью, если не со злорадством. Потому и писали о них много, невольно знакомя Россию с далекими противниками своего главного врага. Картина была, разумеется, искажена политической конъюнктурой, но реалии Южной Африки она все же отражала и информацию о событиях, разворачивaвшихся там, давала.

Должно быть, к вестям о поражениях Англии в Южной Африке петербургские власти относились с удовлетворением. Те годы — (70–80-е) — разгар соперничества двух империй. И хотя острее всего борьба шла в Центральной Азии, отзвуки — по всему миру.

Вот хотя бы такой документ из Архива военно-морского флота. Дата — 26 ноября 1884 г. (ст. стиля). Подписано начальником Главного морского штаба вице-адмиралом Чихачевым. Гриф: «конфиденциально». Адресовано командиру корвета «Скобелев», который после плавания по Тихому океану возвращался в Кронштадт. Задание: «…по пути с мыса Доброй Надежды в Россию пройти вдоль южной части Западного берега Африки для осмотра германских колоний на этом берегу… При осмотре колоний следует руководствоваться соображением, чтобы составить их описание по таким частям, на которые должно быть обращено внимание командира крейсера во время войны» [71]. Речь идет о стране, которую тогда называли Германской Юго-Западной Африкой (ныне — Намибия).

В рапорте командира «Скобелева» от 10 февраля 1885 г. сказано, что корвет прошел вдоль всего побережья Юго-Западной Африки и заходил во все бухты. Дано подробное их описание.

Но рапорт этим не ограничивается. Говорится и о бурских республиках и об их отношениях с Англией. «При дальнейшем развитии этой колонии вглубь, немцы имеют ввиду возможность торговых сношений с республиками боэров, которые теперь отрезаны от моря и находятся, в отношении ввоза и вывоза продуктов и необходимейших предметов, в полной зависимости от англичан, так как единственные порты, через которые боэры могут иметь сообщение с остальным миром, Капштадт, порт Elisabeth и Port Natal. Принадлежат Англии» [72].

Еще примечательней, что 27 марта 1885 г. командиру корвета «Скобелев» была послана шифрованная телеграмма, подписанная Чихачевым: «Будьте осторожны при встречах с англичанами. Спешите в Европу, не заходя в английские порты» [73]. 30 марта ему же была послана телеграмма Чихачева: «Возможен разрыв с Англией. Спешите в Кронштадт» [74]. Так даже близ берегов Южной Африки отозвалось англо-русское соперничество. В те месяцы обострилась борьба из-за Центральной Азии.

Это написанное по-английски послание мы нашли в Москве, в Государственном архиве Российской Федерации. Написано от руки — почерк трудный, и грамматика непривычная. Адресовано оно «царю» (коим в то время был Александр III) и отправлено в Санкт-Петербург из Южной Африки, а точнее из поселка Эзихлоньяне в Пондоленде, 10 ноября 1886 года. Должно быть, это один из самых необычных документов в истории российских международных отношений. Приводим его полностью, по возможности сохраняя особенности грамматики и правописания оригинала. Все географические названия и имена приведены в транскрипции с оригинала, а не в их нынешней форме.

Откуда появилась у Факу идея послать письмо русскому царю? И даже не первое. Что он знал о России? Из письма ясно, что он не знал даже имени царя — и тем не менее обратился к нему за помощью.

Скорее всего, поводом к письму послужили не только дошедшие до африканцев сведения о визите сына царя, но и отголоски слухов о России, распространившихся среди коса, западных соседей пондо, после Крымской войны.

Но Факу писал в конце 1886 г. — через три десятилетия после этих событий. В это время сведения о России он мог почерпнуть и из других источников. Среди пондо, как и среди коса, уже появились люди, которые окончили миссионерские школы, читали миссионерские журналы, и даже сами писали статьи. Знание английского языка распространялось все шире, а с ним — и знание о событиях, происходящих в мире. Многие пондо вслед за коса уходили на заработки на фермы и рудники Капской колонии и Натала. Чего только не повидали они там! Могли встретить и реальных, не выдуманных русских — моряков, которые бывали в Кейптауне и Саймонстауне. А такой образованный человек, как Факу, мог побывать и в кейптаунском музее редкостей и естественной истории, где выставлялось русское оружие и обмундирование, русские монеты и даже такой непонятный в Южной Африке предмет, как чугунные печные дверцы. Мог Факу получить сведения о России и от живших в Пондоленде европейских торговцев.

Но каковы бы ни были источники его сведений, все они могли лишь подтвердить и усилить впечатление от слухов тридцатилетней давности: русские — враги англичан, воюют против них, и иногда даже успешно. Значит, именно к ним и надо идти за помощью.

Легко представить изумление петербургских чиновников, когда они получили письмо. Вряд ли кто-нибудь из них прежде слышал о пондо. Скорее всего, они не знали, где Пондоленд находится, и каковы его отношения с англичанами и бурами.

Во всяком случае, каких бы то ни было следов реакции на это письмо в архивах пока не нашлось, как и на упомянутое в нем предыдущее — его вообще обнаружить не удалось.

Последняя четверть XIX столетия вошла в историю международных отношений как колониальный раздел Африки. Если в начале 1870-х годов лишь несколько процентов территории этого континента были захвачены европейцами, то к началу XX в. карта Африки уже почти целиком состояла из колоний и протекторатов.

Россия не принимала участия в этом колониальном разделе — она была занята соперничеством с Британией в Центральной Азии и на Среднем Востоке.

Но все же нашлись и россияне, которым захотелось вмешаться в «схватку за Африку».

С конца 1860-х, после открытия Суэцкого канала, Красное море стало кратчайшим, а потому и важнейшим путем между Европой и Востоком. Уже не надо было огибать Африку, а страны, примыкающие к Красному морю, обрели небывалое стратегическое значение.

И вот в 1888–1889 гг. терской казак Николай Иванович Ашинов, возглавив отряд в полтораста человек, основал к северу от мест, где теперь находится город Джибути, казачье поселение. Назвал его «Московская станица» или «Новая Москва». Ашинова поддерживал и сопровождал архимандрит Паисий. Он исходил из того, что поблизости, в Абиссинии (как тогда называли Эфиопию), население исповедует веру, близкую к православию, и это дает возможность укреплять религиозные, да и государственные связи.

Однако французы, претендовавшие на эту область, встревожились. В появлении казаков они усмотрели типичную колониальную авантюру. Решили, что если казаки сумеют здесь обосноваться, то в конечном счете русский царь объявит свое покровительство над этим поселением, и тогда у французов возникнет могущественный соперник в важном стратегическом пункте — у узкой горловины на выходе из Красного моря в Индийский океан.

Что греха таить, кое у кого из русских чиновников, купцов и церковных деятелей такой соблазн был. Нижегородский генерал-губернатор Баранов 20 сентября 1888 г. направил Александру III большую записку с идеей создания в тех местах русской колонии. Добиваясь поддержки царя, он писал: «Заселение русскими выходцами африканского прибрежья только тогда принесет России всю массу возможной пользы, когда правительство твердо будет руководить устройством колонии и ее сношениями с соседями, а главное, с Абиссиниею. Только при этом условии колония получит подобающее ей государственное значение».

Баранов предлагал: «В случае Высочайшего соизволения я с особенною радостью взял бы на себя съездить под видом отпуска в казачью колонию…» и «…при некотором содействии правительства образовать Российско-Африканскую компанию».

Государь послал этот документ министру иностранных дел Николаю Карловичу Гирсу с пометкой: «Я переговорю с Вами об этом». И написал: «Я желал бы знать мнение И.А. Шестакова, который, кажется, сочувствовал Ашинову». Морской министр адмирал Шестаков, наверное, поддерживал Ашинова, но не знаем, успел ли доложить свое мнение императору — адмирал вскоре умер.

Ашинов был представлен Александру III. Победоносцев сравнивал основателя «Московской станицы» с Христофором Колумбом…

Но с французского военного корабля в феврале 1889 г. обстреляли казачий лагерь. Убитые, раненые… Казакам пришлось покинуть те места и вернуться на родину. Эти события ярко показаны в повести Юрия Давыдова «Судьба Усольцева» [79].

А о скандале, который разыгрался в Петербурге после краха авантюры, можно судить по дневнику товарища министра иностранных дел Владимира Николаевича Ламздорфа.

Кто знает, как бы отнеслись к Ашинову и Паисию в случае их успеха?

Но из-за неуспеха постарались откреститься. В Министерство иностранных дел принесли прокурорский рапорт трехлетней давности, «в котором констатируется совершение пресловутым Ашиновым ряда разбойничьих действий. В газетах тоже начинают проскальзывать сообщения о прошлом этого авантюриста, которого пытались сравнивать с Ермаком, Колумбом и т. п. и которого хотели возвести в роль пионера “русского дела”».

О Паисии стали говорить, что он неграмотен и в архимандриты был посвящен только как пылкий сторонник создания колонии и лишь по настоянию Победоносцева. А сам Победоносцев теперь ездил к государю доказывать свою непричастность к этой истории. Но стрелы в него метал даже не менее реакционный князь Мещерский. Передовая «Гражданина» была прямо направлена против Святейшего Синода. «Боже праведный, если в столице русского царства и у кормила православной ее церкви мыслимы такие случайности, которые ставят Россию в возможность столкновения с другими государствами. Вина, которую на себя приняли таинственные отправители по выбору полузверя Ашинова, безграмотного монаха Паисия» и т. д. и т. п.

Одним словом, пусть неудачник плачет.

«Таинственные отправители» названы так и не были. Да их имена никто и не собирался публично объявлять. Одесский губернатор на запрос, почему он снабдил Ашинова оружием и военными припасами, ответил: «Я думал, что правительство сочувствовало этим предприятиям; что же касается вооружения и снабжения, то оно было доставлено из Николаева морским ведомством».

Излагая все эти факты, Ламздорф сделал вывод: «Между собою мы должны признать, что это печальное происшествие явилось очень кстати, чтобы открыть Государю глаза и проучить наших псевдопатриотов, столько раз вводивших Его Величество в заблуждение».

Над замыслами, подобными ашиновскому, всласть поиздевался Салтыков-Щедрин. В его «Современной идиллии» странствующему полководцу Полкану Самсонычу Редеде «в Африке посчастливилось». Он поступал на службу то к эфиопскому царю, то к египетскому хедиву, то к зулусскому правителю. Всех африканских владык, которым Редедя служил, взяли в плен, но зато он сам «везде получил прогоны и суточные по расчету из Петербурга». Сражений Редедя не выигрывал. Но московские купцы и «петербургские патриоты-концессионеры» были от него без ума. «В особенности пленял Редедя купеческие сердца тем, что задачу России на Востоке отождествлял с теми блестящими перспективами, которые при ее осуществлении должны открыться для плисов и миткалей первейших российских фирм».

Щедрин писал об этом еще в начале 1880-х. Но у него есть уже и Редедя, и черноокий Лампопо, и, главное, он углядел тех торговцев миткалями, которые снабжали деньгами авантюристов.

Создание поселения в Джибути сорвалось, но в середине 1890-х началось быстрое сближение России с Абиссинией, правда, без создания поселений колониального типа. Абиссинии угрожало тогда итальянское вторжение. У итальянцев был удобный плацдарм: Эритрею они уже захватили. Абиссиния оказалась заинтересованной в связях с Россией. А отправленный в Аддис-Абебу с «духовной миссией» архимандрит Ефрем в своей книге «Поездка в Абиссинию» писал: «Рядом с сближением на почве религиозной для нас представилась бы возможность воспользоваться дружбой и в политических интересах. Наше отечество могло бы приобрести сильную позицию на красноморском побережье, у впадения Чермного моря в Индийский океан. И тогда мы оказались бы в силах, в случае надобности, задержать Англию на границах Индии и обеспечить нашему флоту свободное прохождение в воды Дальнего Востока».

А через три месяца в Петербург приехала абиссинская дипломатическая миссия.

В конце того же года двадцатитысячная итальянская армия вторглась в Абиссинию. Абиссинскому негусу (императору) Менелику, которого за его реформаторскую деятельность сравнили с Петром I, удалось организовать отпор и разгромить итальянцев. Однако этим не кончились опасности, нависшие над страной. Тогда, в разгар колониального раздела Африки, не только Италия, но и Великобритания не прочь были поделить Абиссинию на сферы влияния.

В марте 1896 г. Российское общество Красного Креста решило отправить в Абиссинию санитарный отряд и ассигновать для этого 100 000 рублей.

Выпустили даже необычный нагрудный знак: «Православным братьям Абиссинии. Красный Крест России. 1896».

Был укомплектован отряд во главе с генерал-майором Н.К. Шведовым. Врачи, лекарские помощники, фельдшеры, санитары и медицинские сестры. И несколько офицеров. Сестер пришлось вернуть с дороги, из Египта, после того как итальянцы отказались пропустить отряд через Эритрею и ему предстояло идти более трудным путем.

С конца мая, когда отряд достиг Харэра, там был открыт амбулаторный прием. И с июля в Аддис-Абебе стал действовать русский госпиталь.

В феврале 1898 г. в Аддис-Абебу прибыла российская императорская миссия. Ее приезд фактически означал установление постоянных дипломатических отношений. Во главе миссии был поставлен П.М. Власов. Он имел не только высокий ранг действительного статского советника, но и большой опыт дипломатической работы на Востоке — в Персии и в Иерусалиме.

Миссию сопровождал конвой — двадцать казаков под начальством подъесаула лейб-гвардии Атаманского полка П.Н. Краснова. Да, того самого Краснова. В гражданскую войну он, уже генералом, был одним из вождей Белого движения. Потом стал писателем, хотя и не отошел от политической деятельности. Пожалуй, наибольшую известность получил его роман «От двуглавого орла к красному знамени». Но первый его литературный опыт — книга «Казаки в Абиссинии», изданная еще в 1899 г.

Это было первое дипломатическое представительство России в Черной Африке.

Казалось бы, с 17 ноября 1869 г., когда Суэцкий канал открыли для судоходства, жизнь южной оконечности Африки обрекалась на забвение.

Караваны океанских кораблей уже не должны были огибать мыс Доброй Надежды и заходить в южноафриканские порты. Уходила в прошлое роль Капстада-Кейптауна как «морской таверны» на полпути между Европой и странами Азии. С его улиц должен был исчезнуть тот разноязыкий матросский сброд, который прежде, пестрыми потоками растекаясь повсюду, приводил в движение всю городскую жизнь, заставлял ее бурлить.

Еще Иван Александрович Гончаров предрекал это, когда писал о путешествии на фрегате «Паллада». Он восхищался природой, климатом Южной Африки, но к ее экономическим перспективам отнесся скептически. «Здесь нет золота, и толпа не хлынет сюда, как в Калифорнию и в Австралию» [80].

Что ж, Гончаров писал это, когда намечалось строительство Суэцкого канала, а с южной оконечности Африки уходили на север караваны бурских переселенцев. Они уходили от английского владычества и основывали за рекой Вааль свою республику Трансвааль, а возле реки Оранжевая — Свободное Оранжевое Государство (в просторечии — Оранжевая республика).

Ничто не предвещало всемирного бурного интереса к этой дальней части.

Но получилось так, что именно с этого времени, с конца 1860-х и начала 1870-х годов, о Южной Африке стали говорить так много, как никогда раньше. На протяжении полутора десятилетий, с 1869 по 1886 г., здесь, и к тому же на отдалении друг от друга всего в несколько сотен километров, были обнаружены крупнейшие в мире месторождения алмазов и золота. Этот феномен природы так ошеломил тогдашний мир, что был назван «вторым открытием» Южной Африки. Алмазы были найдены в конце 1860-х близ слияния рек Вааль и Оранжевой, в области, названной Западным Гриквалендом. Одновременно обнаружили и золото в междуречье Замбези-Лимпопо, но в этот глубинный район Южной Африки европейцы в те времена могли добраться лишь с большим трудом, через безводные пустыни и почти неизведанные земли. Поэтому золотая лихорадка началась лишь полтора десятилетия спустя после алмазной, в середине 1880-х годов, когда громадные месторождения золота были обнаружены в другой части Южной Африки, на уже освоенных европейцами трансваальских землях. Оказалось, что желтым металлом богата горная область в центре Трансвааля — Витватерсранд («Горный хребет белой воды»), или сокращенно Ранд.

Как только алмазы были найдены, Оранжевая республика заявила, что месторождение находится в пределах ее территории и является ее неотъемлемой собственностью. Но события развивались по той методе взаимоотношений великих держав с малыми, которую наглядно показал Марк Твен в одном из его рассказов: «…между Великобританией и Сиамом возникли недоразумения по поводу пограничной линии, и, как сразу же выяснилось, Сиам был не прав» [81].

Англия аннексировала Западный Грикваленд в 1871 г. и присоединила его к Капской колонии, а Оранжевой республике выплатили компенсацию в 90 тыс. ф.ст. — сумма ничтожная по сравнению со стоимостью алмазов, добытых здесь старателями уже в самые первые месяцы. О настоящих хозяевах земли, местном африканском населении, никто не вспомнил.

Слухи об алмазах молниеносно распространились по всему свету, и уже в 1870–1871 гг. начался наплыв искателей наживы и приключений из разных стран, прежде всего англосаксонских. Стихийно возник поселок старателей, быстро превратившийся в город, названный Кимберли, по имени английского министра колоний, так стремительно захватившего район месторождений. На полтора или два десятилетия юг Африканского материка стал новым Эльдорадо для авантюристов всех мастей и калибров.

Южноафриканская алмазная и начавшаяся пятнадцатью годами позже золотая лихорадка в первые моменты напоминали то, что немного раньше, в 1848–1849 гг., пережила Калифорния — всеобщее помешательство, которое образно описано в одной из наиболее известных книг по истории Америки: «Ремесленники побросали свои орудия труда, фермеры оставили урожай гнить на полях, а скот — околевать от голода, учителя забыли свои учебники, адвокаты покинули клиентов, служители церкви сбросили облачения, матросы дезертировали с кораблей — и все устремились в едином порыве к району золотых приисков. Деловая жизнь в городах замерла, покинутые дома и магазины ветшали и приходили в упадок. Золотоискатели шли как саранча… с кирками, лопатами и ковшами для промывки золота» [82].

Люди приезжали на юг Африки, надеясь разбогатеть и вернуться на родину. По словам Киплинга, страна оказалась неласкова к ее героям, была «не добра и не верна». Богатство пришло к немногим, большинство лишь потратили привезенные с собой деньги. Но и те и другие зачастую оставались тут на всю жизнь: одни, чтобы не бросать прибыльное дело, другие — потому что не имели средств на обратную дорогу. Эти последние, уже простыми рабочими, заполнили потом южноафриканские города, фермы, рудники. Они же, как торговцы и охотники, проникали далеко в глубь материка и были проводниками колониальных войск или сами составляли отряды волонтеров для могущественных «строителей империи».

В значительной степени именно на южноафриканском материке возникла легенда о том, что Британскую империю создала не сознательная и целенаправленная деятельность ее правящих классов, а романтика искателей приключений, возведенных этой легендой в ранг национальных героев. Это — киплинговский «беззаконный сброд», «легион, не внесенный в списки… пролагающий путь для других». Такую идею повторяли не только литераторы. Генерал Гордон, завоеватель Судана, убитый махдистами в Хартуме, говорил, что Англию сделали великой не политики, что величие Англии создано искателями приключений.

Британская колониальная империя на юге Африки была создана, конечно, не усилиями рядовых старателей. Однако нельзя недооценивать и того влияния, которое оказал приток иммигрантов.

Раньше Южная Африка оставалась вне столбовой дороги европейской иммиграции, а с начала 1870-х годов численность белого населения стала очень быстро увеличиваться. В городе Кимберли, возникшем в 1870 г. на пустом месте, буквально через год оказалось уже 50 тыс. человек. Он стал вторым по численности населения во всей Африке к югу от Сахары. Вскоре его далеко обогнал «Золотой город», Йоханнесбург — сначала это был поселок золотоискателей: лачуги, наспех сколоченные из ящиков и рифленого железа. А в XX столетии его стали называть «маленькой Америкой» из-за небоскребов, первых на Африканском материке. Сейчас это крупнейший промышленный центр в Африке.

Южноафриканские миллионеры установили тесные связи с лондонским Сити и международным капиталом. Приток капиталов в Южную Африку, особенно из Великобритании, оказался очень бурным. Особенно быстро увеличивались капиталовложения в золотодобывающую промышленность. Только в 1889 г. (год наиболее бурного южноафриканского бума) в нее было вложено 12 млн ф. ст., а в 1890 г. общая сумма капиталовложений в рудники Ранда достигла почти 23 млн ф. ст [83]

На лондонской бирже с конца 1880-х годов южноафриканские акции (их называли «кафрскими») стали предметом самых бешеных спекуляций. «Никогда прежде не случалось ничего подобного биржевым спекуляциям, имевшим место в связи с Рандом», — писал известный американский историк У. Лэнджер [84].

Южноафриканское золото стало играть в мировой экономике намного б?льшую роль, чем алмазы. К тому же открытие золота произошло в те годы, когда мировая добыча находилась на самой низшей точке за всю вторую половину XIX века.

В период алмазно-золотого бума предпринимательство прошло в Южной Африке цикл развития от мелких старателей до монополистического объединения, одного из первых в истории мирового капиталистического хозяйства.

Южноафриканские события доходили до остального мира в ореоле фантастической романтики. Бриллианты, золото, нашумевший на весь мир алмаз «Звезда Южной Африки» — все это на необыкновенно экзотическом фоне. Кейптаун с его скопищем моряков со всех концов света… а вокруг космополитического портового города бурлит настоящая «черная» Африка — трудно придумать более яркое обрамление для приключенческой романтики. В этом увидели неповторимую прелесть многие писатели и поэты, как талантливые, так и бездарные. И посылали в Африку своих героев — на каравеллах и бригантинах, пароходах, а затем и аэропланах, заставляли их спасаться из кейптаунских притонов и истреблять бесчисленное множество львов и слонов на просторах к северу от мыса Доброй Надежды.

Оттачивая свое мастерство, Майн Рид обращался не только к американскому «Дикому Западу», но и к южной оконечности Африки, развернул там сюжеты трех своих книг. Луи Буссенар нашел там своих «похитителей бриллиантов». Жюль Верн не только отправлял туда многих своих героев, но даже написал роман под таким несколько неожиданным заголовком: «Приключения трех русских и трех англичан в Южной Африке». Райдер Хаггард, проведя на юге Африки молодые годы и найдя там прообраз своего героя — охотника Алана Куотермейна, именно там стал писателем и посвятил этим местам свои наиболее известные романы, начиная с «Копей царя Соломона» (1885 г.). Конан Дойл связал с Южной Африкой свой первый роман — «Торговый дом Гердлстон» и впоследствии написал еще две «южноафриканские» книги. В его собственной жизни Южная Африка заняла важное место. Он не раз бывал там: в 1900 г., во время бурской войны, работал в английском госпитале в Блумфонтейне, a за год до смерти снова объехал Южную Африку. Киплинг воспевал «волны у мыса Бурь». Для него Южная Африка — «женщина прекрасней всех, всех боготворимей», и «…краса ее влекла джентльменов без числа дьявольской стихией…»

В России эта литература выходила огромными тиражами. Ею зачитывались не только в Петербурге, Москве, во всех сколько-то крупных городах, но и в глубинке и на далеких окраинах Российской империи.

В октябре 1979 г. Аполлон Давидсон получил письмо из Алма-Аты от профессора А. Дербисалина, специалиста по истории казахской литературы. Он писал, что в конце XIX века казахский народный сказитель Акылбай Кунанбаев создал сказание-поэму «Зулус». Дербисалин спрашивал, что могло быть ее источником.

Само появление такой поэмы поразительно. Девятнадцатый век, далекая окраина Российской империи за Каспийским морем, казахский язык — и устная поэма о зулусе!

Профессор Дербисалин предполагал, что сюжет поэмы был взят из каких-то книг на русском языке: своей письменной литературы у казахов тогда не было. Но ведь и в русской литературе XIX в. сведения о зулусах весьма скудны. Правда, в 1873-м и 1874 годах в Петербурге вышли переводы зулусского фольклора [85], а в связи с англо-зулусской войной 1879 г. о зулусах довольно часто упоминали в прессе. Но как это могло попасть в Казахстан, тем более к сказителю Акылбаю?

Может ли быть, что кто-то из зулусов попал в Россию? Или даже в Казахстан? Как ни странно, полностью исключить вероятность этого нельзя. Свидетельство тому — история зулуса по имени Мгнока, конечно, если она имела под собой реальное основание. Если верить Л.Д. Тернеру, опубликовавшему ее в «Журнале негритянской истории» [86], группа зулусов отправилась из Южной Африки в Судан, чтобы помочь махдистам бороться с англичанами. В этом они не преуспели, но все же пересекли весь континент и дошли до Египта. После этого Мгнока якобы оказался в Германии, потом переехал в Америку, переменил много профессий, изучил несколько языков и даже публиковал статьи в американских журналах. Но никаких сведений о зулусах ни в Казахстане, ни в России в то время пока не обнаружено.

Мы попросили А. Дербисалина прислать нам текст поэмы. Она была записана по памяти слышавших ее людей и опубликована в 1924 г. в казахском журнале «Сана», давно уже ставшем библиографической редкостью. Из текста поэмы стало ясно, чт? было ее источником. Это пересказ части романа Райдера Хаггарда «Копи царя Соломона», впервые опубликованного в 1885 г. и вскоре переведенного на русский язык. Отличие сюжета поэмы от романа в том, что казахский сказитель поставил зулуса в центр поэмы и дал ей соответствующее название.

Чем был вызван интерес Акылбая Кунанбаева к сюжету романа? Автора не спросишь, он умер в 1904 г. (так что поэма создана им, очевидно, еще в конце XIX в.). Мы можем лишь гадать. Как знать, быть может, он увидел в судьбе зулусов и казахов то, что их объединяло — стремление к независимости.

Пондо и коса слышали о России. А казахи — о зулусах, на этот раз из романа «Копи царя Соломона». Это, пожалуй, самое поразительное в истории ранних контактов между Россией и Южной Африкой и представлений россиян и южноафриканцев друг о друге.

В Санкт-Петербурге в Центральном историческом архиве хранится документ:

30 сентября 1897 г. горный инженер Вячеслав Степанович Реутовский, исполнявший тогда обязанности помощника начальника Томского горного управления, послал в Санкт-Петербург в Горный департамент Министерства земледелия и государственных имуществ Российской империи свои соображения, главным из которых было: «Геологическое строение Кельбесской системы Томского горного округа не только таково, что оно напоминает Трансвааль, но этой системе свойственны, по-видимому, те же конгломераты, которые по пробам, произведенным в Томской золотосплавочной лаборатории, оказались и золотосодержащими» [88].

А раз так, то Россия должна изучать геологию Южной Африки. Реутовский писал: «…целью путешествий русских инженеров в Африку и Австралию до сих пор было ознакомление преимущественно с техникой золотоносных стран. Поэтому и результат этих путешествий выразился, главным образом, в описании различного рода технических приспособлений, устройств, орудий и машин, применяемых в золоторудном деле». Но, как он считал, «собственно интересам практической геологии в указанных трудах мало уделялось места».

Доводы Реутовского были признаны убедительными. В результате появился документ: «О командировании горного инженера статского советника Реутовского в Африку и Австралию для изучения золотопромышленного дела»:

И сверху: «На подлинном рукою министра земледелия и государственных имуществ написано: “Высочайшее соизволение последовало в Царском Селе 27 октября 1897 г.”».

Министр, Алексей Ермолов, подписал предложение о командировании Реутовского 27 октября 1897 г. «Высочайшее соизволение» последовало в тот же день.

Почему нужны были эти командировки? Реутовский дал убедительный ответ:

Но были ли результаты?

Были. Прежде всего, оказалось, что южноафриканский опыт, если и не полностью, то частично, можно было применить на горных разработках в Сибири и на Урале. В отчете, отправленном Реутовским из Кейптауна 29 января/10 февраля 1898 г., говорилось:

Реутовский ознакомился с добычей не только золота в Трансваале, но и алмазов в Капской колонии, в Кимберли, на крупнейших в мире разработках этого металла.

Заметки Реутовского по поводу политики англичан по отношению к местному населению, очевидно, правдивы, но на его оценки и сравнения наложила, должно быть, отпечаток и господствовавшая тогда враждебность в российско-британских отношениях:

По возвращении Реутовского в Россию его подробный «Отчет о командировке в Африку и Австралию» печатался по указанию министра земледелия и государственных имуществ в нескольких номерах «Вестника золотопромышленности», а затем вышел отдельным изданием. А сам Реутовский был назначен управляющим Томской золотосплавочной лабораторией [90].

Правительство Российской империи не ограничилось командированием русских инженеров в Южную Африку. Оно несколько раз приглашало в Россию Джона Хэммонда. Хэммонд был американцем, но приобрел известность работой в основных горнорудных компаниях Южной Африки.

В 1898 г. Хэммонд провел несколько месяцев в России. Он был приглашен, чтобы проанализировать горнорудный потенциал России и возможности его использования. Приглашал его Сергей Юльевич Витте, министр финансов, а впоследствии премьер-министр, известный своими попытками модернизировать экономическую жизнь Российской империи.

Хэммонд проехал по Сибири, был на Алтае, на Енисее. Впечатления о тогдашней России и о возможностях развития ее горного дела занимают немало места в его воспоминаниях. Он был наблюдательным человеком. Главный его вывод актуален и сегодня. Природные ресурсы России, заключил он, «поразительно привлекательны для инвестиций». Но привлечению иностранного капитала препятствуют два фактора: «русское законодательство не благоприятствует инвестициям» и «русская бюрократия контролирует все стороны русской экономической жизни» [91].

В середине 1890-х в Петербурге обсуждался вопрос о назначении консула в Йоханнесбург. Речь шла о почетном консуле, таком же как в Кейптауне, где русский почетный консул уже несколько десятилетий занимался делами моряков российских кораблей, заходивших в Кейптаунский порт. По запросу из Петербурга кейптаунский консул прислал в июле 1895 г. сведения об экономической ситуации в Трансваале и о россиянах, обосновавшихся там. По сведениям Российского МИДа, их было тогда четыре тысячи. Министерство иностранных дел 10 августа 1895 г. препроводило этот отчет министру торговли и мануфактур [92]. В октябре и ноябре оба министерства рассматривали вопрос о консульстве в Трансваале и решили, что обстоятельства для этого еще не созрели.

Но через четыре месяца — попытка захвата Трансвааля капскими англичанами («рейд Джеймсона»), воинственно антибританская телеграмма кайзера Вильгельма II трансваальским бурам, и вообще обострение ситуации, как сказали бы теперь, «вокруг» Трансвааля.

Перед лицом усилившейся угрозы со стороны Англии трансваальское правительство оказалось крайне заинтересовано в связях с другими европейскими государствами, и в частности с Россией. В апреле 1897 г. Трансвааль обратился в Министерство иностранных дел Франции с официальной просьбой о содействии в установлении отношений с Россией [93].

Министр иностранных дел М.Н. Муравьев немедленно откликнулся. В том же апреле (28 марта по ст. ст.) он направил письмо министру финансов С.Ю. Витте.

Далее шло конкретное предложение о назначении в Трансвааль российского генерального консула с таким же окладом, как у генерального консула в Будапеште.

Из письма следовало, что и Николай II уже высказал пожелание об установлении официальных отношений и что правительство Трансвааля уже обратилось к России с соответствующим предложением. Но Витте с ответом не торопился. Ответил только через месяц, 29 апреля (ст. ст.), и к самому предложению отнесся без восторга.

«Не решаясь входить в обсуждение вопроса о политическом и дипломатическом значении, которое могли бы иметь предлагаемые Вами к учреждению представительства в названных странах, я тем не менее не могу не обратить внимание на то обстоятельство, что с упомянутыми странами наше отечество не ведет никаких торговых отношений, вследствие чего торгово-промышленное значение предположенных к учреждению консульств вовсе не может быть принимаемо во внимание», — написал он. И предложил переработать проект и сократить расходы.

Муравьев ответил на письмо министра финансов 5 мая (ст. ст.): «Ввиду проводимых Вами в оном доводов финансового характера я предпочитаю испросить Высочайшее Его Императорского Величества соизволение отложить учреждение нашего генерального консула в Южно-Африканской Республике до более благоприятного времени».

Витте с этим предложением согласился, но Муравьев все же запросил Е.Е. Стааля, посла России в Лондоне, выяснить вопрос о юридической возможности установления отношений [95]. Препятствием была Лондонская конвенция 1884 г., навязанная Трансваалю после его первой войны с Британией. По этой конвенции Трансвааль мог устанавливать дипломатические отношения с другими государствами только с согласия Великобритании. Великобритания же стремилась ограничить суверенитет Трансвааля насколько это возможно. Она отказывала даже в праве на его официальное название. Страна называла себя «Южно-Африканская Республика», но стараниями англичан за ней повсюду закрепилось ее старое название: Трансвааль.

Вот почему Муравьев и поручил Стаалю выяснить вопрос о юридической возможности установления отношений с Трансваалем. Дипломаты пришли к выводу, что на консульские отношения это давнее ограничение не распространяется. К тому же Франция и Германия уже установили отношения с Трансваалем и даже на более высоком уровне.

В августе 1898 г. Россия провела переговоры с представителем Трансвааля в Европе уже напрямую, без французских дипломатов. Переговоры вел князь Урусов, посол России во Франции. Тут уже события развивались стремительно. 16 сентября Френсис Вильям Рейтц, государственный секретарь Трансвааля, запросил согласие Петербурга на назначение д-ра Вильгельма Лейдса послом Трансвааля в России. Николай II согласился, и 28 сентября товарищ министра иностранных дел России В.Н. Ламздорф информировал об этом Рейтца. 24 декабря 1898 г. Министерство иностранных дел направило в Экспедицию церемониальных дел письмо с пометкой «спешное»:

В том году Виллем Лейдс уже был назначен чрезвычайным и полномочным послом Трансвааля при правительствах Франции, Германии, Нидерландов, Бельгии и Португалии. Его штаб-квартира располагалась сначала в Гааге, но вскоре была перенесена в Брюссель. Голландец, родившийся на Яве, Лейдс стал видным государственным деятелем Трансвааля и энергично защищал в Европе его интересы. Президент Трансваааля Пол Крюгер относился к Лейдсу с большим доверием.

Но в Россию Лейдс приехать не успел [97]. И российское посольство в Трансваале так и не открылось. Помешала начавшаяся в октябре 1899 г. англо-бурская война.

«Черные» африканцы с Юга Африки в Российской империи не бывали. Африканеры — делегация министров Трансвааля и Оранжевой республики и несколько участников англо-бурской войны — оказались настолько поглощены войной, что им было не до записей впечатлений от недолгих дней пребывания в России.

Из тех скудных заметок, которые сохранились, приведем письма Кристиана Лейполда (1880–1947), одного из самых известных африканерских поэтов.

Он побывал в Москве в середине 1908 г. Eще не знаменитый поэт и писатель — первая его книга вышла лишь в следующем году. А тогда он был врачом и стремился в Европе и Америке усовершенствовать свое медицинское образование.

О путешествии в Россию рассказал в письме, посланном в Kейптаун 22 июля 1908 г. Причина поездки: «Я слышал в Берлине о достижениях русской медицины» [213]. Россия привела его в восторг. «Путешествие в Россию оказалось одним из самых интересных, из всех, что я до сих пор совершил», — писал он.

Путешествие стало полезным с профессиональной точки зрения.

Его приятно удивила общая ситуация. «Это путешествие совершенно изменило мой взгляд на Россию», — писал он. «Страна богата, хорошо обработана, и, на взгляд иностранца, хорошо управляется».

О Москве:

Но особенно поразили его пестрота и многообразие толпы на московских улицах.

А ведь он повидал к тому времени уже многие страны мира.

В отличие от многих путешественников, Лейполд не возмущался русской бюрократией.

Что Лейполду не понравилось? «Россия — самая дорогая страна из всех, где я побывал». Правда, он оговорился, что может судить только по ценам в ресторанах гостиниц, где говорили на иностранных языках, т. е. дорогих гостиниц.

Чем объяснить его восхищение Россией? Может быть, в немалой степени и тем образом России, который возник в среде африканеров во время англо-бурской войны.

Позиция России в англо-бурской войне объясняет, вероятно, и более широкий интерес к истории нашей страны среди буров. В 1912 г., к столетию нашествия Наполеона на Россию, в Южной Африке на языке африкаанс вышла книга об этой войне: с картами, схемами событий и сражений. Издатели считали, что читательская аудитория у такой книги будет. Из нее африканеры узнали слова «Бородино», «Березина», «Смоленск» [214] и, читая ее, сопоставляли, вероятно, борьбу россиян против французов со своей борьбой против англичан…

Останавливаясь на мысе Доброй Надежды с начала XIX столетия, моряки первых российских кораблей встречали то одного, то другого россиянина — забрасывали их туда сплетения судеб. Есть даже сведения, что один из «птенцов гнезда Петрова», оказавшись в Голландии, перебрался потом в Капскую колонию, и его потомки известны по сей день.

Но это были лишь единицы. Сколько-то заметной российской общины в Южной Афирке не было до 1880-х.

В Государственном архиве ЮАР хранится странный документ. Датирован 14 февраля 1882 г. Послан в Кейптаун комиссару коронных земель и общественных работ. Подписан: Адалберт Буковский, граф Лелива. Автор просил разрешения «привезти восемь тысяч душ сюда — все немецкие сельскохозяйственники, живущие в настоящее время на Волге, в России». Автор послания объяснял, что эти немцы эмигрировали в Россию во второй половине XVIII в. и заняли определенные территории в ней, благодаря «манфесту» Екатерины II. Далее он объяснял, что эти иммигранты и их потомки должны покинуть Россию до 1885 г. Он называл себя управляющим их эмиграцией и объяснял, что он уже договорился об их эмиграции в Аргентину и Бразилию. Но немцы решили сменить предполагаемое место жительства и направиться в Южную Африку по рекомендации Буковского.

Буковский настоятельно рекомендовал их южноафриканской администрации.

Этот, казалось бы разумный проект, так и не материализовался. Массовый отъезд немцев из России не произошел, во всяком случае, тогда. Удовлетворились ли они своим благополучием в своем новом отечестве? Предпочли ли они стычки с татарами, чей военный потенциал и воинственность в конце XIX в. были явно преувеличены Буковским, сражениям в так называемых кафрских и зулусских войнах?

Кто такой Адалберт Буковский, и почему он написал это письмо, понять трудно. Никаких сопутствующих документов, которые пролили бы свет на это письмо, в архиве мы не обнаружили.

Но массовая эмиграция из России в Южную Африку началась как раз в то время, когда появился этот проект. Но это была не немецкая эмиграция с берегов Волги, а в основном еврейская эмиграция из западных частей Российской империи.

В 1875 г. в Капской колонии было всего 82 эмигранта из России, среди них всего три женщины [216]. В 1891 г. эмигрантов из России было уже 1092 [217], а в 1904 — 12 137 [218]. В том же 1904 г. 9 тыс. эмигрантов из России жили в Трансваале [219]. По данным переписи населения Южно-Африканского Союза в 1911 г. в стране было уже 24 839 жителей, родившихся в России, более половины из них — в Трансваале [220]. Эти цифры относятся только к первому поколению иммигрантов из России. Кем бы ни считали себя их дети, они родились уже в Южной Африке и, следовательно, попадали в другую категорию переписи.

В 1880-е годы еврейское население Южной Африки составляло 4 тыс. человек, в 1904-м — 38 101, в 1911 — 49 926 (3,7 % всего белого населения) [221]. Это означало, что более половины южноафрианских евреев были выходцами из России, в основном из Литвы, Польши и западных территорий Белоруссии. Все эти регионы в то время были частью Российской империи. Эмигрантов из Ковно (Каунаса), Вильно (Вильнюса), Гродно, Витебска, Минска и Могилева и прилегающих к этим городам районов было куда больше, чем из других мест. Их называли «литваками», а южноафриканскую еврейскую общину в целом иногда называли «колонией Литвы». Но представить с какой бы то ни было степенью точности, сколько было «литваков», невозможно. Поначалу в официальных записях об иммиграции всех восточноевропейскиех евреев называли «русскими евреями» [222].

Хаим Вейцман, первый президент Израиля, позже задавался вопросом: «городишко Шавли, похоже, по каким-то непонятным причинам, дал Южной Африке огромное число евреев — это загадка для меня, как такое маленько местечко могло произвести столь большую эмиграцию» [223].

Еврейская иммиграция из Англии, хотя численно и небольшая, долго сохраняла ведущие позиции в южноафриканской еврейской общине. Только в начале XX в., когда был создан Еврейский совет представителей, русские евреи стали более влиятельными.

Почему они уезжали? Ведь они оставляли места, в которых жили их предки, причем не одно поколение.

Массовая эмиграция на Юг Африки была частью бурного исхода еврейства из России. Он начался через сто лет после того, как сотни тысяч, миллионы евреев в результате раздела Речи Посполитой оказались в пределах Российской империи. Прямым поводом к исходу стали погромы, которые прокатились по землям в «черте оседлости», где евреям только и разрешалось проживать. Волна погромов поднялась в 1881 г., после убийства Александра II, хотя к его гибели, как известно, евреи никакого отношения не имели. Но непосредственной причиной эмиграции евреев в конце XIX в. стала политика Александра III, вступившего на русский престол в 1881 г. В годы его правления антисемитизм нарастал. Начались погромы. С начала 1880-х до начала Первой мировой войны три миллиона евреев уехали из России. Большинство уехало в Северную Америку, около 40 тыс. — в Южную Африку [224].

Одно из бесчисленных свидетельств того, как царствование Александра III относилось к евреям — поведение любимца Александра III — генерал-адъютанта П.А. Черевина (1837–1896). Он был товарищем министра внутренних дел, а затем начальником дворовой охраны. Графиня М.Э. Клейнмихель (1864–1931), в те времена хозяйка одного из самых известных великосветских салонов, вспоминала о нем в своих мемуарах не только как о «любимце» царя, но и как «яром антисемите». Она писала: «Каждый человек свободен в выборе себе среды и имеет право избегать соприкосновения с неприятными для него элементами, но это не причина для сжигания евреев или для спокойного отношения к умерщвлению их детей» [225]. Когда Черевину показалось, что на процессе одной из его знакомых адвокат-еврей может представить нежелательные ей доказательства, он просто велел арестовать адвоката и отправить в Сибирь. Когда графиня Клейнмихель сказала ему: «Но ведь это — низость», он ответил: «Не могу же я ставить на одни и те же [условия] моих друзей и какого-то грязного жида, если сегодня и невиновного, то бывшего вчера или будущего завтра виновным». Жена адвоката в день его ареста «получила выкидыш и умерла», а он, вернувшись из ссылки, «покинул Россию и уехал в Париж». Александра III графиня хорошо знала и назвала «самым антисемитским из правителей».

Конечно, антисемитизм бывает обычно в целом букете ксенофобии. Так что графиня Клейнмихель сразу после гибели Александра III оказалась свидетелем ухода из государственной политики М.Т. Лориса-Меликова (1824–1888). «Я до сих пор слышу голос полковника графа Валуева, бывшего председателя комитета министров, говорившего другому чиновнику: “вот к чему привела диктатура сердца проклятого армяшки!”» [226] Нарастание ксенофобии было одной из тенденций того времени и вызвало восторг в лагере контрреформаторов. И М.Н. Катков (1817/1818–1887) провозглашал тогда: «Встаньте, господа. Правительство идет, правительство возвращается». Чуть позднее лидер Союза русского народа Н.Е. Марков (1866–1945) говорил о «слюнявой гуманности» [227].

Свидетельств бежавших из России евреев — множество. Они сохранились и в архивах Южной Африки.

Но есть и такой свидетель — великий русский писатель Салтыков-Щедрин. Вот его статья, она опубликована в 1882 г. в журнале «Отечественные записки» (№ 8) [228].

Николая Семеновича Лескова те погромы тоже заставили задуматься о «еврейском вопросе». И он откликнулся с такой же горечью. В 1884 г. издал брошюру «Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу» [229].

Судьба еврейства вызвала к нему глубокие симпатии лучшей части русской интеллигенции. Лев Толстой в 1891 г. в статье «Что такое еврей?» написал так:

Даже В.В. Шульгин (1878–1976), которого столь часто называли антисемитом, считал, что «еврейский погром есть начало анархии вообще. Это есть начало так называемого “черного бунта”. Начнут с “жидов”, но кончат непременно избиением всего более или менее культурного и разгромом того, что с такими величайшими трудами удалось восстановить» [230].

Но власть к этим голосам не прислушивалась. Положение большинства евреев было невыносимым. Они полагали, что в стране, которую покидали, терять им было мало что. Даже до погромов евреи были совершенно лишены многих гражданских прав. У них не было права владеть землей. За исключением некоторых представителей свободных профессий, таких как врачи, например, им не разрешали селиться в восточных районах страны. Они могли жить только за так называемой «чертой оседлости», на крайнем западе России. Стать врачом, как и вообще получить высшее образование, евреям было очень трудно: даже в тех районах, в которых им разрешалось жить, их число среди студентов не должно было превышать 2–3 человек.

Южноафриканцам очевидно, что еврейское население России познакомилось с апартхейдом значительно раньше, чем было изобретено слово, примененное к этому явлению. Погромы только усугубили ситуацию.

В 1991 г. журналист спросил южноафриканскую писательницу и лауреата нобелевской премии Надин Гордимер об ее отце, уроженце России. Она ответила: «Я только недавно узнала, что две его сестры были убиты, а его мать ослеплена во время погрома» [231].

Попытки противостоять унижению казались бесполезными. Один из самых трогательных эпизодов, ставших воплощением страданий евреев в России, рассказал южноафриканский журналист Бернард Сакс. Он родился в 1905 г. в Литве и пронес через всю жизнь воспоминание из своего детства. Залман — кожевенник, вспоминал он, сошел с ума, когда его сына отправили в Сибирь. Залман сидел на ступенях синангоги и вопрошал ночь: «Скажи мне, о сибирский ветер, здоров ли мой сын Шмульке» [232].

Большинство русских евреев, которые решили ехать в Южную Африку, это бедные мелкие торговцы и ремесленники. У них не было ни здоровья, ни денег. Сам путь в Южную Африку был чрезвычайно тяжел: путешествовать в приличных условиях они не могли себе позволить. В южноафриканских архивах имеется множество снимков и описаний этих иммигрантов. Они выглядят измученными и оборванными, у них практически нет багажа. Тридцатилетние мужчины выглядят больными стариками. Описание Бермана, 38-летнего портного приехавшего в сентябре 1911 г. был вполне типично: рост 5 футов, вес 105 фунтов, лыс, страдает малокровием, нет 12 зубов [233].

Они не были ни интеллигентами, ни образованными. Они не принадлежали к русской культурной традиции (еще одна причина, по которой они отнюдь не страдали ностальгией). Они не знали английского. Поколениями жили в своей собственной среде, политической, религиозной и культурной — но эта среда была внутри России, поэтому к южноафриканской жизни им было трудно приспособиться. Они готовы были принять новую жизнь, но старая не отпускала.

Имелись, конечно, и исключения. Среди иммигрантов находилось несколько врачей. Вот сведения о некоторых из них — тех, кто получил квалификацию в России и был зарегистрирован в Медицинской учетной книге Капской провинции в 1880–1910 гг.

Абельгейм Арон Яков зарегистрирован в 1899 (в учетной книге 1900) г., уехал в Трансвааль. Френкель Яков зарегистрирован в 1899 (1900) г., получил квалификацию в 1891 г., уехал в Трансвааль. Краковский Александр зарегистрирован в 1900 (1901) г., получил квалификацию в 1883 г., практиковал в Паарле под Кейптауном. Левин Лазарь Хирш зарегистрирован в 1900 (1901) г., практиковал в Оудсхурне и Ледисмите (Капская провинция). Шейнисон Николай зарегистрирован в 1900 (1901) г., получил квалификацию в 1883 г., практиковал в Кейптауне.

Конечно, и этим людям приходилось годами доказывать действенность своего диплома. Бывало, как в случае с Ноэлем Кремером, что для этого оказывалось достаточно, чтобы русский консул Клиффорд Найт посмотрел их документы [234]. А переписка о докторе Александре Краковском велась даже через посредство русского министра иностранных дел графа Ламздорфа [235].

Был среди переселенцев и капитан Арон Фридман. В Кейптауне его знали как Старого Моряка. Он прошел путь от матроса до капитана. Командовал несколькими кораблями и в конце концов стал владельцем своего собственного судна, трехмачтовой торгового парусника «Елизавета», водоизмещением в 1310 т.

Уроженец Латвии, он с юношеских лет плавал на парусных кораблях (кроме того времени, когда служил в русском императорском военном флоте на линкоре «Адмирал Чичагов»). Избороздил все океаны, говорил на нескольких языках.

Но однажды, когда Фридман огибал мыс Доброй Надежды (корабль шел с грузом из Швеции в Мозамбик), природа тех мест настолько очаровала его, что капитан решил поселиться в Южной Африке. Он вернулся в Европу и продал свой корабль в Гавре, во Франции.

К тому же, хотя еще в 1895 г. в Германии был спущен на воду самый большой парусник «Потоцкий» водоизмещением в 6150 т, время парусного флота уходило в прошлое. А плавать на пароходах Старый Моряк не хотел. Он писал в своих записках: «Я никогда не любил плавать на пароходах. В них нет жизни, и у них нет души. Люди, которые управляют ими — не моряки, а просто водители, инженеры и уборщики» [236].

В его записках — давно ушедший быт моряков парусного флота, даже суеверия, привычные в их среде.

С помощью капитана его большая семья — семь братьев — переселилась из Латвии в Южную Африку. Арон Фридман создал Агентство новостей Каролины и был избран мэром этого городка в Восточном Трансваале.

Позднее он жил в Кейтауне, там и умер в январе 1964-го, в возрасте 92 лет. Через 23 года после его смерти родные нашли морской сундучок, спрятанный в старой мастерской. В сундучке оказался архив капитана: документы, письма, открытки. Нам рассказал об этом один из его сыновей, Джек Фридман.

Но людей, владевших профессиями такой высокой квалификации, как Старый Моряк, среди иммигрантов были лишь единицы. А подавляющему большинству приходилось начинать жить совершенно заново, можно сказать, с нуля. С освоения азов тех языков, о которых они не имели прежде никакого представления: английского, голландского, африкаанс и языков тех африканских народов, с которыми новым иммигрантам приходилось общаться.

Жизнь первого поколения иммигрантов была тяжела. Даже тем, кто еще в России приобрел какую-то профессию, зачастую приходилось переучиваться, чтобы работать в новых условиях — для других людей с иными вкусами и требованиями. На улицах Йоханнесбурга и других городов можно было увидеть толпы только что приехавших евреев, голодных, без копейки денег, ищущих работу — любую.

Многие устраивались на работу в так называемые «кафрские столовые» возле шахт, а также в продуктовые магазины, кондитерские. Южноафриканский автор нарисовал довольно колоритную картину их жизни: «После печального опыта многомесячного пребывания без работы, за работу “каферитником” [237] можно было быть благодарным. Считалось нормальным жить в комнате в задней части магазина с четырьмя другими работниками и иметь длинный рабочий день. Вставать в четыре утра, чтобы зажечь угли в печи и приготовить мясо, бульон, легкие, требуху, бурoворс [238], кукурузную кашу, было ежедневной рутиной. Несмотря на плохой запах и тяжкий труд, эта работа имела свои преимущества: хлеб, мясо, суп и картофель в изобилии» [239].

Как уже упоминалось, широко распространенным занятием была мелкая торговля. Современник описал жизнь таких торговцев в письме: «Поначалу горька судьба такого торговца — “точера” или “шмуза”, как его называют африканеры <…> Целыми днями и неделями бродит он по округе от фермера к фермеру с тяжелой корзиной на плечах под горящими лучами африканского солнца. Он карабкается по высоким горам, спускается в долины, чтобы постучать в дверь к африканеру и продать свой товар <…> Однако в эти месяцы труда и смятения он узнает характер буров, выучит немного голландский язык, ознакомится с обычаями страны. И тогда он почувствует облегчение» [240]. К этому надо добавить еще, что от торговцев ждали не только товаров, но и новостей о происходящем вокруг.

Как бы ни тяжела была поначалу эта жизнь, для иммигрантов оказалось важным то, что в Южной Африке они не встретили такого антисемитизма, как в стране, которая была их родиной.

Еврейская синагога была открыта в Йоханнесбурге самим президентом Полом Крюгером в 1892 г. [241] На официальной церемонии открытия Еврейского совета представителей в Кейптауне в 1903 г. главным оратором был губернатор Капской колонии лорд Милнер [242]. В год создания Южно-Африканского Союза (1910 г.) премьер-министр Луис Бота, открывая праздник Еврейского национального фонда в Йоганнесбурге, сказал, что Южная Африка предложила евреям свой дом [243]. Сесиль Родс высказался о Родезии так: «В моей стране все в порядке, если туда приехали евреи». Один из его соратников взял эти слова эпиграфом к своей книге [244].

Конечно, жизнь отличалась от слов. Иммиграция, более или менее свободная поначалу, постепенно ограничивалась разного рода рогатками, специально ставившимися на пути русских евреев. Подлинное отношение ближайшего друга Родса, доктора Джеймсона, проявилось — не публично, а в частном письме 1916 г. Надо не допустить, писал он, чтобы «международное еврейство и их радикальные друзья здесь» влияли на премьер-министра Боту [245]. А в 1920 г., когда несколько русских евреев захотели поселиться в Северной Родезии, их, несмотря на громкую фразу Сесиля Родса, признали нежелательными иммигрантами. В этой связи министр иностранных дел Великобритании писал верховному комиссару в Кейптаун: «…русские евреи зачастую покидают территорию, в которой они натурализуются» [246].

Но приветливые слова все же ободряли. Разве можно было представить, чтобы русский император или министр произнес что-нибудь, хоть отдаленно напоминавшее слова Боты, Милнера или Родса, или открыл синагогу? О таком даже помыслить невозможно.

Да и действительность в Южной Африке не была для евреев столь неблагоприятной, как в России, даже впоследствии, когда наиболее реакционные круги стали обвинять их в либеральных, социалистических и даже революционных настроениях и в тесном сотрудничестве с африканцами.

Больше того, иммигранты — во всяком случае, некоторые из них, — могли материально помочь своим родным и близким, оставшимся в России. И уж, во всяком случае, оказать им моральную поддержку.

В 1905–1906 гг. в связи с резким усилением погромов в России, по Южной Африке прокатилась волна митингов протеста. Митинги expressing indignation at the outrages upon the Jews in Russia проходили не только в таких больших городах, как Йоханнесбург и Кейптаун [247].

На митинге в Паарле 29 ноября 1905 г. была единогласно принята резолюция: «Этот митинг жителей Паарля, глубоко обеспокоенных продолжающимися всплесками массовых убийств и зверств в России, направленных против тех, кто придерживается еврейской веры, хочет выразить отвращение к таким преступлениям и удивление по поводу того, что акции такого рода могут совершаться в этом веке цивилизации и прогресса, и искреннюю веру в то, что правительство Его Величества выступит с такими представлениями, которые заставят правительство России дать такую же защиту еврейскому народу, которая предоставляется подданым всех цивилизованных наций» [248].

Резолюция митинга в Кимберли 16 ноября 1905 г.: «По мнению этого митинга избиения и убийства, от которых евреи во многих частях России страдали в течение нескольких последних месяцев, являются прискорбным преступлением против цивилизации, и этот митинг жителей Кимберли выражает сердечное сочувствие тем, кто страдает от этого бедствия» [249].

Резолюция собрания в городке Уиллоумор 27 ноября 1905 г.: «Это собрание жителей Уиллоумора на публичном митинге осуждает бесчеловечное и чудовищное преследование евреев в России и выражает им свою глубочайшую симпатию в час испытания и страданий» [250].

Следующая волна таких митингов прокатилась по Южной Африке в 1913 г., когда евреев в России обвинили в том, что они в ритуальных религиозных целях убивают русских детей («дело Бейлиса»).

В связи с этим в Йоханнесбурге в ноябре 1913 г. состоялся публичный митинг под председательством мэра города. На митинге были единогласно приняты и переданы Луису Боте две резолюии. Первая гласила: «Что это собрание выражает глубочайшую симпатию евреям по поводу возобновления безосновательных и жестоких “кровавых обвинений”, что проявилось в ходе суда над Бейлисом в Киеве, и сожаление по поводу того, что такие обвинения возможны в наш просвещенный век». Эта резолюция была предложена архидьяконом Ситоном и священником Д. Тероном.

Вторая резолюция, предложенная Патриком Данкеном (будущим генерал-губернатором Южно-Африканского Союза), адвокатом К.Ф. Сталлардом и д-ром Ф.Е.Т. Краузе, гласила: «…что ввиду экстремальной агитации и подготовке к “погромам”, этот митинг просит правительство послать представительство (телеграфом) министру иностранных дел Его Величества с просьбой оказать все возможное давление на российское правительство с тем, чтобы предотвратить, в интересах гуманности, всплеск “погромов”» [251].

Инициатором этого митинга был Русско-еврейский комитет, но, как и в других подобных митингах, участие принимали отнюдь не только евреи.

Конечно, среди выходцев из России были представители разных национальностей: русские, поляки, литовцы, украинцы. Но подавляющее большинство все-таки евреи. Их участь на новом месте, как правило, выяснилась не сразу: надо было обосноваться в новых условиях, найти свое место. Для этого нужно время, годы. Далеко не все нашли себя здесь до Первой мировой войны. Судьбы основной части еврейского населения определились постепенно.

Легко ли представить, что писательницу из Южной Африки печатали в нашей стране больше ста лет назад? Что Максим Горький писал о ней и публиковал ее рассказы в газете «Нижегородский листок» еще в 1899 г.? И что даже тогда, в конце XIX столетия, Горький был не первым, кто познакомил с нею российского читателя?

Но так и было. Еще в 1893 г. в петербургском журнале «Вестник иностранной литературы» был напечатан полный перевод ее романа «История африканской фермы» [252].

Потом переводили все больше и больше ее произведений. Листаешь ли тогдашнюю «Ниву» или «Русскую мысль», «Журнал для всех» или «Литературные вечера», — найдешь какой-нибудь ее рассказ. Печатали ее и в «Живописном обозрении», «Новом веке», «Мире Божьем», «Русском богатстве», «Северном сиянии», «Вестнике иностранной литературы». Выходили ее книги и в издании «для интеллигентных читателей», и в массовой серии «Книжка за книжкой». Выходили и до революции и после, в 1920-х [253]. В 1974 г. в Москве в издательстве «Художественная литература» вышло ее «Избранное» [254].

Какой же сильный и звучный голос был у этой женщины, если он так гулко отзывался в России — за тысячи и тысячи километров, с другого конца света: из краев, где теперь находится Южно-Африканская Республика, а тогда — Капская колония. И даже не из известных мест той земли: мыса Доброй Надежды или Кейптауна. На Юге Африки она смолоду жила в глубинке, можно сказать, в захолустье.

И все же это был первый голос с Юга Африки, который услышали не только в столицах — Петербурге и Москве, — но и в самых разных концах России.

Чем же заслужила такое внимание в нашей стране Оливия Шрейнер (1855–1920)? Ее считают родоначальницей англоязычной художественной литературы Южной Африки. Начиная с 1880-х годов она стала известна далеко за пределами своей родины. Ее произведения многократно издавались в Англии, переводились на немецкий, африкаанс (язык африканеров-буров), французский, голландский, чешский… Честертон назвал Шрейнер «единственным гением, которого родила [Капская] колония». Она вызывала восхищение столь разных людей, как Гладстон, Киплинг, Сесиль Родс, Чарлз Дилк, Джордж Мередит. Бернард Шоу был ее другом [255].

Так что интерес к Оливии Шрейнер в России неудивителен. Удивительно другое. В самой полной и, должно быть, лучшей из книг о творчестве писательницы дан перечень бесчисленных переводов ее книг на многие языки мира [256], но не названо ни одного перевода на русский. Упомянуто, что в 1907 г. один из сборников рассказов вышел на украинском языке. Не забыты переводы на язык эсперанто. Но ни одного русского издания! И ни слова о ее влиянии в России.

Оливия Шрейнер родилась 24 марта 1855 г. в семье миссионера в местечке Виттеберген («Белые горы») — в глубине Капской колонии, на южном берегу реки Оранжевая. Теперь возле этих мест проходит граница между Южно-Африканской Республикой и королевством Лесото.

Ее отец, миссионер, был выходцем из Германии, мать — из Англии. На Юге Африки они поселились в 1838 г., еще молодыми. Жили среди басутов и кой-коинов (готтентотов). Оба привязались к Южной Африке и оставались там до конца своих дней.

Девочка, нареченная Оливией, была их девятым ребенком. Она с детства проявляла самостоятельный характер, и отец не навязывал ей своих религиозных взглядов. Дать ей систематическое образование семья не смогла. На семейный бюджет и без того легли непосильные расходы: троих братьев отправили учиться в Кембридж. Оливии, как только ей исполнилось семнадцать, пришлось идти гувернанткой на бурскую ферму. Это и стало школой жизни. Там она начала писать — один за другим — три романа. В 1881 г., когда ей было двадцать пять, кончила один из них — «Историю африканской фермы». (Далее — «Африканская ферма».) Послала рукопись в Шотландию, одному из друзей, и в том же году отправилась в Лондон.

С выходом «Африканской фермы» в 1883 г., судьба ее круто изменилась. Роман имел бурный успех, продавался десятками тысяч экземпляров. О нем говорили повсюду, писали в газетах и журналах, переводили. Роман вышел под псевдонимом Ральф Айрон [257]. Подобно многим другим известным писательницам XIX в., Оливия Шрейнер выбрала себе мужской псевдоним. Но подлинное имя автора все знали, и она стала, как писали лондонские газеты, «львицей сезона».

Прожила в Европе, главным образом в Лондоне, до 1889 г., была в центре общественной и культурной жизни. Круг ее интересов был очень широк. Говорила о поэзии с Оскаром Уальдом, о философии — с Гербертом Спенсером, беседовала с Райдером Хаггардом, с Гладстоном. Сблизилась с социалистическим движением. Встречалась с лидером немецких социалистов Вильгельмом Либкнехтом и английских — Кейром Харди. Хорошо знала семью Карла Маркса, стала подругой младшей дочери — Элеоноры, часто виделась с ее мужем, Эдуардом Эвелингом. Во Франции гостила у Лафаргов.

Она не только стала в Лондоне популярным оратором на митингах борьбы за равноправие женщин, но и одной из первых, кто серьезно изучал проблемы, которые теперь называют гендерными. Много лет исследовала положение женщин в Европе и в Африке. Результатом поисков стала книга «Женщина и труд». Она вышла на английском языке в 1911 г. (дважды) [258], в том же году — на голландском, и в 1914 г. — на немецком. Получила большой резонанс в Европе.

Оливия Шрейнер стояла и у истоков науки, которая сейчас именуется сексологией. В 1883 г. она познакомилась в Англии с Хейвлоком Эллисом, одним из пионеров сексологии, стала его другом и активно помогала ему в изучении психологии секса. Викторианские нравы, как известно, отнюдь не способствовали проявлению интереса к проблемам пола и сбору сведений об интимных сторонах жизни, особенно — сексуальной жизни женщин. Поэтому для Хейвлока Эллиса было важно, что Оливия Шрейнер рассказывала ему о своих чувствах и убедила и Элеонору Маркс поделиться своими эмоциями.

В 1889 г. Оливия Шрейнер вернулась на родину, в Южную Африку. Следующее десятилетие было для нее плодотворным. Написала много рассказов. Объединила их в две книги: «Грезы» [259] и «Грезы и действительность» [260]. Выходили ее публицистические очерки о разных сторонах южноафриканской жизни. Впоследствии, когда писательницы уже не было в живых, их объединили в книгу «Мысли о Южной Африке» [261]. Названия очерков: «Бур», «Проблема рабства», «Странствия бура», «Бурская женщина и современный женский вопрос», «Бур и его республики», «Психология бура», «Англичанин»… Они настолько хорошо продуманны и так ярко написаны, что их можно и сейчас рекомендовать каждому, кто хочет знать Южную Африку и ее историю.

Оливия Шрейнер выступила против Сесиля Родса, всесильного тогда на Юге Африки. Ее резко антиколониальная повесть «Рядовой Питер Холкит в Машоналенде» [262] открывалась уникальным обличительным документом — фотографией виселицы с трупами африканцев, казненных волонтерами отрядов Сесиля Родса.

Накануне англо-бурской войны она издала книгу своих размышлений о предгрозовой обстановке на юге Африки [263], а в годы войны мужественно выступила против английской политики. Британская сторона ожидала от нее обратного: все-таки она была близка к английской культуре, писала на английском языке и по матери была англичанкой. Но Оливия Шрейнер, хотя раньше не раз критиковала многое в образе жизни и психологическом складе буров, в трудный для них час встала на их защиту.

Но кончилась война, и через несколько лет вожди бурских землевладельцев нашли общий язык с английским правительством. И в 1906 г. Оливия Шрейнер писала, что «бурский вопрос» интересует ее уже куда меньше, чем раньше. «Они более чем в состоянии сами позаботиться о себе. Зато судьба туземцев заботит меня непрестанно» [264].

Чем дальше, тем сильнее ее волновала судьба африканцев и других не белых жителей Южной Африки. В своей общественной деятельности она стояла куда ближе к африканцам, чем это считалось естественным и принятым в ее стране. В доме писательницы бывал наиболее известный тогда африканский политический деятель Джон Тенго Джабаву. В 1910 г. она вышла из кейптаунской Лиги за гражданские права для женщин, когда Лига отказалась принимать в свои ряды не белых женщин [265].

Взгляд на будущее страны, свое политическое кредо Оливия Шрейнер наиболее полно выразила в 1908 г. Тогда создавался Южно-Африканский Союз, предшественник нынешней Южно-Африканской Республики, и обсуждался вопрос о его статусе, о будущих порядках. Журнал «Трансваал лидер» попросил Оливию Шрейнер высказать свое мнение. Ответы были опубликованы не только в журнале, но даже вышли небольшой книгой. Через полвека, в канун провозглашения Южно-Африканской Республики, они были переизданы. И звучат злободневно, даже сейчас, и не только для Южной Африки, но и для всего человечества.

Оливия Шрейнер предлагала белым соотечественникам смотреть на будущее открытыми глазами: «Не всегда европейцы будут составлять верхний слой».

Каждая нация, считала она, должна вносить посильный вклад в общее дело всего человечества. И задача Южной Африки с ее многорасовым населением — показать пример построения отношений между различными расовыми группами, «создать свободную, духовно развитую, гармоничную нацию, каждая часть которой действовала бы вместе с остальными и для блага остальных». В этом Оливия Шрейнер видела историческую роль своей страны, «такую великую и вдохновляющую роль, какая только доставалась какой-либо нации, лишь бы мы оказались достаточно сильными, чтобы исполнить ее».

Рассуждая, из каких составных частей должна сформироваться эта южноафриканская нация, Оливия Шрейнер прежде всего говорила об африканцах; убеждала понять их, уважать, видеть в них людей. Напоминала, что африканцы «уже жили в Южной Африке, когда мы пришли сюда», и что они в Южной Африке останутся, не исчезнут, не вымрут, как это произошло с аборигенами многих других стран. Более того, те, кто мечтает избавиться от африканцев, на самом деле полностью зависят от них, от их труда.

Уважения она требовала и для поселившихся на юге Африки индийцев, «здравомыслящих, трудолюбивых и интеллектуально развитых».

Страна будет сильна и богата, доказывала Оливия Шрейнер, если «население Южной Африки будет единым».

«Но если оно не будет единым?» — задавала она вопрос.

Предвидя, что правящие круги не захотят создавать южноафриканскую нацию, она показывала пагубность такого решения для самих же белых.

Свои размышления Оливия Шрейнер озаглавила: «Closer Union» — «Более тесный союз». В этом заглавии — ее основная идея.

До Оливии Шрейнер никто не проявлял такого подхода к расовой проблеме Южной Африки, а может быть, и к всемирной расовой проблеме. Не заслуживают ли внимания ее взгляды и в наши дни? И не только в Южной Африке?

Что же увидели в ее творчестве российские издатели и читатели?

Знакомство России с Оливией Шрейнер началось с «Истории африканской фермы». Перевод печатался в «Вестнике иностранной литературы», в четырех номерах, с сентября по декабрь1893 г. Чуть раньше в том же журнале появился один из ее маленьких рассказов [267]. Скорее всего, его опубликовали в связи с тем, что готовился перевод романа: рассказ был как бы первой визитной карточкой автора.

Публикация перевода сопровождалась заметкой об авторе. Приведем ее целиком. Подпись под заметкой — Ф.Б. [Ф. Булгаков?].

Чем вызвано такое мнение критика и такой ответ Оливии Шрейнер?

Чем ближе XIX столетие подходило к своему завершению, тем б?льшую роль в западноевропейской литературе занимали далекие от Европы страны, особенно Африка. Если в середине XIX в. книжный рынок заполняли разнообразные «Парижские тайны», «Рокамболь» Понсона дю Терайля и романы? la Дюма-отец, то в конце века — приключения в дебрях Африки, схватки с дикими зверями, загадочной природой, таинственными племенами.

Почему?

Шел колониальный раздел мира, прежде всего — Африки. Европа делила далекие края земли. О них говорили, писали. Авантюрно-приключенческо-колониальная литература хлынула на книжный рынок. И была востребована: у нее была своя яркая романтика. До наших дней сохранилось лучшее: «Копи царя Соломона», «Охотники за брильянтами»… Луи Буссенар, Пьер Лоти, Райдер Хаггард… Они, конечно, не типичны. Они — талантливы. Но и по их романам можно судить о темах той массовой литературы. Настоящей, повседневной жизни там нет. Реальная жизнь — вот что отличало «Африканскую ферму» от большинства тогдашних романов об Африке. И отрадно сейчас прочесть, что когда-то в «Вестнике иностранной литературы» роман хвалили именно за это.

Какую Африку увидели в этом романе российские читатели? Место основного действия — ферма, подобная той, на которой Оливия Шрейнер служила гувернанткой. Типичная бурская ферма, затерянная в вельде, южноафриканских степях, на просторах Карру, обширного высокого плато. Ферма находится в глубине Капской колонии, но действие переносится и в Оранжевую Республику; действующие лица бывают и на мысе Доброй Надежды, и в Трансваале, и на алмазных копях Кимберли.

Время действия — 60-е и 70-е годы XIX века. Среди действующих лиц — представители разных расовых и национальных групп пестрого населения Южной Африки. Взаимоотношения между ними очерчены в романе очень ярко. Хозяйка бурской фермы тетушка Санни (ее прообраз — хозяйка Оливии Шрейнер) не выносит англичан. Англичанин Грегори Роуз считает буров примитивными простолюдинами. Африканцев — готтентотов и «кафров» — среди главных действующих лиц романа нет. Но хорошо видно, какое место отводилось им в «Белой Южной Африке». Отчетливо обозначена и позиция автора — романтизация африканцев. Линдал, главная героиня, говорит о пастухе-«кафре»: «Это самое интересное и умное существо из всех окружающих меня <…> Этот юноша наводит меня на размышления. Неужели его раса исчезнет в огне столкновения с более сильной? Глядя на него, невольно задумываешься о будущем и вспоминаешь о прошлом».

Из тогдашнего южноафриканского быта нагляднее всего показаны жизнь и быт на бурских фермах в те времена, когда промышленный бум по-настоящему еще не начался. Богатейшие месторождения алмазов только-только обнаружены, и никто не предполагает, что через несколько лет неподалеку найдут также и крупнейшие в мире месторождения золота. Главным богатством считаются овцы, да еще страусы, снабжающие своими перьями парижских модниц.

Может показаться, что Оливия Шрейнер несправедлива к бурским фермерам, что их быт в романе слишком уж непригляден, утрировано их стремление понимать библейские истории буквально и нежелание читать ничего, кроме Библии. Но широко распространенное в мире мнение о бурах было еще неприглядней — во всяком случае, до англо-бурской войны.

К мнениям и оценкам Оливии Шрейнер прислушивались не только в русском «Вестнике иностранной литературы». Марк Твен, рассказывая о своей поездке по Южной Африке в 1896 г., постоянно ссылался: «Я думаю, что основное, о чем я здесь пишу, можно отыскать и в книгах Оливии Шрейнер <…> упомянуто в книгах Оливии Шрейнер» [269].

Но широкая известность «Африканской фермы» объясняется прежде всего не тем, как показана в нем Южная Африка. Книга приобрела такую популярность потому, что там говорится об общечеловеческих проблемах: борьбе против религиозного ханжества, правах женщин, да и вообще о многом, что тогда волновало людей.

В судьбах Линдал, Вальдо и Эмм молодые люди и девушки, жившие далеко от Южной Африки, узнавали себя, свое поколение, его вопросы, тревоги, драмы. Джером К. Джером писал: «“История африканской фермы” — вещь неповторимая. Я прекрасно помню ту бурю негодования, которую обрушили на “Африканскую ферму”… Эту книгу, дескать, нельзя дать в руки молодому человеку или благовоспитанной барышне. Но юноши и девушки жадно протягивали к ней руки и хватались за нее, как за поводыря в дебрях жизни» [270].

В России «Африканская ферма» была не только переведена, но и прочитана. О ней говорили, спорили — как о общечеловеческих гуманистических идеях, так и о конкретных картинах жизни в Южной Африке.

Один из критиков писал об «Африканской ферме» в предисловии к другой книге Оливии Шрейнер: «…в ней сказались крупный ум, оригинальная и смелая мысль, а главное — какая-то особая здоровая сила, очевидно выросшая из постоянного общения с природой» [271]. Особенно подробному и тоже очень доброжелательному разбору подверглась «Африканская ферма» в большой, почти на сорок страниц, статье известного петербургского публициста Вл. Лесевича «Оливия Шрейнер и ее произведения», в журнале «Русская мысль» в 1901 г.

Еще больше внимания привлекла в России повесть Шрейнер «Рядовой Питер Холкит в Машоналенде». Ее перевели и опубликовали мгновенно: в том же 1897 г., когда она вышла в Лондоне. Этот первый перевод появился в октябрьском номере журнала «Вестник иностранной литературы» 1897 г. А затем повесть многократно издавалась и отдельной книжкой (в Москве в 1900 г., в Петербурге — в 1908-м) и в журналах [272].

Повесть, несомненно, заслуживает такого внимания. В ту пору «раздела мира», когда общественное мнение Европы считало колониализм явлением естественным и даже благотворным, «Питер Холкит» — пожалуй, первое художественное произведение, в котором преступления колониализма осуждались так беспощадно. Правда, четырьмя десятилетиями раньше вышел роман голландского писателя Мультатули «Макс Хавелаар, или Кофейные аукционы Нидерландского торгового общества», где тоже резко осуждался колониализм, но там речь шла о более раннем периоде, к тому же роман долгое время был мало известен за пределами Нидерландов. Незадолго до Оливии Шрейнер выступил с критикой колониальных действий в Египте англичанин Уилфред Блант. Но и его произведения не получили тогда широкого отклика. На весь мир прозвучал голос Марка Твена, осудившего действия своей страны в испано-американской войне 1898 г., но это было уже после выхода «Питера Холкита».

«Питер Холкит» стал первой антиколониальной повестью, которая сразу же получила широкий резонанс. Причин тому было немало. После выхода «Африканской фермы» к голосу Оливии Шрейнер прислушивались во многих странах мира. Да и сама повесть написана была страстно, заставляла верить в подлинность нарисованной картины.

Читатели оценили и мужество автора; ведь Оливия Шрейнер возвысила голос против Сесиля Родса, который был кумиром большой части английского общества. Питер Холкит в повести Оливии Шрейнер — это боец отрядов Родса, завоевавших страну, которая в наши дни известна как Республика Зимбабве. Из этой повести российские читатели узнавали о трагической судьбе ee жителей — народов ндебеле и шона. Во время их восстаний в 1896 г. карательные отряды, состоявшие из таких холкитов, взрывали динамитом пещеры, где скрывались жители, и жгли посевы, чтобы голод заставил восставших прекратить борьбу.

Как воспринималась повесть в России?

Вот другой отклик.

Оливия Шрейнер не была особенно религиозна. Но, протестуя против злодеяний колониализма и призывая читателей к идеалам справедливости и гуманности, она не могла в те времена не апеллировать к христианскому милосердию. Вот и совесть Питера Холкита пробуждается во время разговора со встреченным им странником, в котором угадывается Христос.

Оценки повести в русской печати зачастую давались вместе с изложением ее содержания и отделить одно от другого почти невозможно. Поэтому, принося читателям извинение за длинные цитаты, приводим еще одну — из журнала «Русская мысль» за 1901 г.

И наконец из предисловия к первому изданию «Питера Холкита» на русском языке.

Конечно, в пору бурской войны ажиотаж вокруг этой книги имел и нездоровый привкус англофобии. Но сама повесть появилась раньше, была написана еще до войны, не из конъюнктурных соображений, и потому выдержала испытание временем. В России ее издавали и в 1908 г., когда характер англо-русских отношений изменился в лучшую сторону. Да и тогда, на рубеже XIX и XX веков, при очередном всплеске антибританских чувств в русском обществе, в этой повести видели не только осуждение Англии, но и общечеловеческое — призыв к гуманности.

Хорошо были известны в России и рассказы Оливии Шрейнер. Они публиковались не только в столичной, но и в провинциальной печати. В газете «Нижегородский листок» рассказ «Охотник» появился в 1898 г. [277] А 26 февраля следующего года Максим Горький напечатал ее рассказы-аллегории: «Дары жизни», «Тайна художника», «Три сновидения в пустыне». Горький дал им чрезвычайно высокую оценку.

Другие оценки в русской печати были не менее высокими.

Автор этой статьи в «Журнале для всех» прямо сравнивает судьбу героя рассказа с судьбой самой Оливии Шрейнер.

Сочувствие к африканцам, черта непривычная для литературы тех времен, тоже не прошла мимо внимания российских литературных критиков. «Настоящими страдальцами являются здесь те, которые необъятной массой слоятся под европейским населением Южной Африки, те дикари, ее исконные обитатели, которые так дорого расплачиваются за свое бессилие и некультурность. Настоятельно рекомендуем рассказ Оливии Шрейнер нашим читателям» [280].

Сборник Оливии Шрейнер «Грезы и сновидения» выходил в Москве дважды [281].

В 1912 г. книга «Женщина и труд» была издана в Москве. Предисловие к русскому изданию интересно своей противоречивостью. С одной стороны сказано:

А с другой — «женский вопрос» в России есть и обостряется тем, что появилась обширная литература с циничной проповедью аморальности.

Какой же вывод? В этих условиях книга Оливии Шрейнер с ее здравыми, мудрыми и подлинно гуманистическими рассуждениями оказалась чрезвычайно полезной.

Российский читатель получил от Оливии Шрейнер и образ женщины-африканки, который крайне редко можно было встретить в тогдашней мировой литературе. На протяжении всей книги Оливия Шрейнер, разбирая положение женщины в различных обществах мира, проявляла к представителям каждого из народов, независимо от цвета кожи, такое уважение, какое в тогдашнем мире встречалось лишь как исключительная редкость. И этому тоже отдали дань российские журналы.

А сколько в тогдашней русской печати рассказов о жизни самой Оливии Шрейнер! Приводили ее пророческие слова о кровавой англо-бурской войне и других трагедиях, постигших Южную Африку. В журнале «Мир Божий» напоминали чье-то сравнение Оливии Шрейнер с Кассандрой: «Она тоже проповедовала в пустыне». И с сочувствием — что во время войны англичане с нею «обращались очень сурово: ей не позволено было видеться с мужем, ее рукописи были сожжены… и часовому отдан был приказ стрелять в нее при первой же попытке к бегству» [283].

На страницах «Нивы» и других русских журналов фотографии Оливии Шрейнер помещены рядом с бородатыми бурскими бойцами, увешанными патронташами. Она вошла в ряды героев той войны.

Ну а интересовала ли Оливию Шрейнер жизнь далекой России?

Она прекрасно знала «Крейцерову сонату», хотя не во всем была согласна с Львом Толстым [284]. Называла Софью Ковалевскую одной из величайших женщин в истории. Читала дневники Марии Башкирцевой. Восхищалась образом Базарова в «Отцах и детях» Тургенева.

3 февраля 1905 г., вскоре после «Кровавого воскресенья» в Петербурге, кейптаунская Социал-демократическая федерация организовала митинг протеста против репрессий в России. Оливия Шрейнер болела и не смогла придти, но прислала письмо. Оно было опубликовано.

«Я глубоко сожалею, что не могу быть с вами на митинге в воскресенье, чтобы выразить мою солидарность с русским стачечным движением. Отсутствуя физически, я буду с вами душой; и еще больше — с теми, кто сейчас в далекой России взял на себя бремя извечной войны человечества за высшую справедливость, войны, которая ведется столетиями то одним народом, то другим […] Сегодня знамя перешло в руки великого русского народа» [285].

Писательница вряд ли могла знать, что Максим Горький когда-то напечатал ее рассказы в «Нижегородском листке» и оценил очень высоко. Сама же она высоко ценила его:

В этом письме и сочувствие к российским евреям. Сожаление, что, не придя на митинг, она лишила себя возможности увидеть «очень многих российских евреев, представителей великого народа, который дал Европе ее религию и всему миру — своих сыновей. Как южноафриканка я горда и рада, что мы смогли дать прибежище и принять в наше гражданство многих, кого преследования вытолкнули из родных мест».

В центре Кейптауна 1 июля 1906 г. был митинг солидарности с российскими евреями. Обращаясь к собравшимся, Оливия Шрейнер протестовала против антисемитизма — и в России и в Южной Африке.

В 1918 г., после революции, она писала, что «прочла все книги о России», которые «смогла достать в течение последнего года» [287]. Ее волновали российские события, хотя она была тяжело больна и прикована к постели. Ненавидя царский режим, надеялась, что для России наступают лучшие времена. Но увидеть, как сложится ее будущее, уже не смогла. В 1920 г. писательницы не стало.

…Как легко клеймить национализм другого народа, расизм другой расы — и как трудно критиковать расизм и национализм своих соплеменников, добиваться от «своих» уважения к «другим», «чужим»! Оливия Шрейнер встала на этот тяжкий путь смолоду и нашла в себе силы не сходить с него до конца дней.

Южная Африка и Февральская революция… Казалось бы, какая может быть связь? Однако была… И сложная, далеко не однозначная.

Среди самых влиятельных иностранцев, которые повидали Россию в последние недели перед Февральской революцией, были два человека, пусть и не рожденных в Южной Африке, но связавших с нею долгие годы жизни.

Лорд Алфред Милнер с 1897 г. по 1905-й, был губернатором британской Капской колонии. Осуществлял британскую политику Южной Африке во время англо-бурской войны и в последующие годы. В январе-феврале 1917 г., уже в качестве военного министра Великобритании, возглавил большую британскую делегацию: она приехала в Петроград для переговоров о совместных союзнических действиях в мировой войне. Милнер встречался не только с министром иностранных дел Н.Н. Покровским, военным министром М.А. Беляевым и ведущим военным руководством, но с М.В. Родзянко, А.И. Гучковым, П.Н. Милюковым, главами всех политических партий, представленных в Думе. Побывал и в Петрограде, и в Москве. Не раз беседовал с Николаем II.

В состав британской делегации входил генерал Генри Вильсон (вскоре фельдмаршал). Он также прежде провел несколько лет в Южной Африке.

А среди тех, с кем они вели переговоры, — начальник генерального штаба В.И. Гурко, который во время англо-бурской войны был российским военным агентом в Трансваале. Какое-то время Гурко провел и в Кейптауне и там, вероятно, встречался и с Милнером, и с Вильсоном.

На встрече в Петрограде Гурко вручил Вильсону российский военный орден от имени Николая II [288].

Милнер, Вильсон и вся делегация уехали из России за несколько дней до Февральской революции.

В представленном правительству Британии «Отчете о миссии в Россию» Милнер выразил уверенность, что коренные перемены в России неизбежны. Но ему казалось, что произойдут они после окончания мировой войны [289].

Узнав о Февральской революции, он через несколько недель, 12 апреля 1917 г., объяснял ее причину:

А его письмо Бьюкенену, британскому послу в России, — буквально пророчество:

И Милнер, и Вильсон наверняка были источником сведений о России для своих друзей и в Южной Африке.

На события в России откликнулся и Ян Христиан Смэтс, африканер, один из наиболее известных политических деятелей в истории «белой» Южной Африки. Активный участник борьбы буров против Англии в англо-бурской войне, он в 1910 г. с созданием Южно-Африканского Союза вошел в правительство и совмещал три поста: военного министра, министра внутренних дел и министра горнорудных дел (в 1939–1948 гг. был премьер-министром). С начала Первой мировой войны он возглавил британские войска в боевых действиях против немецкой армии в Германской Восточной Африке (ныне Танзания). А в 1917-м был вызван в Лондон, стал членом Имперского военного кабинета.

30 мая 1817 г. Смэтс выступил с речью, посвященной событиям в России: «Россия. Необходимость дисциплины и организованности». Произнесена она на «Русской выставке» в Лондоне.

Совсем иначе отозвалась южноафриканская Лига социалистов-интернационалистов. Политические организации с такими названиями создавались во время Первой мировой войны во многих европейских странах. Они выступили против участия своих стран в войне (клеймили ее как империалистическую), во многом исходили из идей марксизма и заявляли о поддержке позиций Ленина и Карла Либкнехта.

Распространение социалистических идей в Южной Африке шло с притоком иммигрантов из Европы. И далеко не в последнюю очередь — из России.

Вскоре после начала мировой войны Южноафриканская лейбористская партия, как и многие партии II Интернационала, раскололись. Сперва из нее выделилась Лига «Война — войне», а затем как следующий шаг — Лига социалистов-интернационалистов.

В газете «Интернационал», которая издавалась Лигой, уже 23 марта 1917 г. говорилось: «Это буржуазная революция. Но она пришла уже в пору упадка капитализма. Она не может быть простым повторением предыдущих революций. Она является победой пролетариата и промышленного капитализма, но ее значение простирается гораздо дальше. Теперь два класса пойдут каждый своим путем: один — “продолжать большую войну” и “устанавливать мир и порядок” дома, другой — вести классовую войну и бороться за Социалистическую республику во всех странах». Статья имела многозначительный заголовок: «170 миллионов новых борцов» [292].

Затем интерес к российским событиям южноафриканских социалистов нарастал все быстрее. В апреле 1917 г. редакция «Интернационала» подчеркнула: «Интернациональная социалистическая лига должна делать именно то… что делают сейчас русские рабочие». В мае газета напечатала передовицу «Действия русских трудовых людей доказывают правоту Маркса». В июне выступила с обращением: «Призыв к пролетариату. Поддержать русских трудящихся!» А в дни разгрома корниловщины появилась статья под заголовком: «Ленин одерживает верх». В ней говорилось: «Со всех точек зрения события доказывают правильность принципов, провозглашенных Лениным. Каждая неделя приносит новые свидетельства его правоты…» [293]

Южноафриканские социалисты использовали каждую возможность, чтобы узнать, как же оценивают события сами российские революционеры, и познакомить своих читателей с этой оценкой. Уже 13 июля 1917 г. в «Интернационале» говорилось о деятельности Ленина и почти целиком воспроизводилась одна из статей в газете «Правда», а вскоре выдержки из «Правды» стали публиковаться чуть ли не в каждом номере. О самой «Правде» писали, что это «газета Ленина», рассказывали подробно, о чем она пишет, кто ее авторы, каким тиражом выходит. В августе были даны первые выдержки и из газеты «Известия». А вскоре появились и первые изложения высказываний Ленина под заголовками: «Кого Ленин ненавидит», «Что Ленин говорит» [294].

Так говорили о себе социалисты-интернационалисты. Они хотели быть не на той стороне гражданской войны, где их соотечественников награждали георгиевскими крестами, а на противоположной. На страницах их газеты «Интернационал» появились заявления: «Разве найдется среди нас кто-нибудь, кто не пожелал бы быть в России с большевиками, окажись к тому возможность?» А Билл Эндрюс, председатель Лиги социалистов-интернационалистов, сказал: «Будь я в России, я вступил бы в Красную Гвардию» [295].

В 1918 г. те же идеи, с которыми выступала Лига, вызвали к жизни еще одну общественно-политическую организацию — «Индустриальную социалистическую лигу». Она возникла в другом крупном промышленном центре страны, в Кейптауне, взяла себе похожее название: явное влияние йоханнесбургской Лиги, тесно сотрудничала с ней и проводила по важнейшим вопросам весьма сходную политику. В Дурбане в августе 1919 г. возникли Марксистский клуб, а вскоре — Социал-демократическая партия. В Йоханнесбурге действовала социалистическая еврейская организация «Поалей Цион», сходная с подобными организациями в странах тогдашней Восточной Европы и выступавшая в традициях Бунда. Другая еврейская социалистическая организация существовала в Дурбане. В начале 1920 г. в Йоханнесбурге появилась первая организация, в названии которой звучало слово «коммунистическая»: Коммунистическая лига.

О своей поддержке Октябрьской революции заявили и профсоюзы. Конгресс представителей южноафриканских профсоюзов, состоявшийся в Дурбане на рубеже 1918 и 1919 гг., принял резолюцию: «Конгресс осуждает интервенцию союзников в России и призывает замешанные в этом державы: а) вывести свои войска из этой страны и б) отказаться от участия в интригах против рабочего класса в России, Германии и вообще где бы то ни было» [296].

В октябре 1919 г. в Йоханнесбурге появилась газета «Большевик».

Южноафриканские социалисты старались систематически знакомить своих соотечественников с развитием мирового революционного движения. На страницах газет «Интернационал» и «Большевик», в брошюрах, листовках, докладах, лекциях, на занятиях кружков и воскресных социалистических школ рассматривались и сопоставлялись друг с другом доходившие до Юга Африки противоречивые сведения и оценки. Социалистам часто и самим нелегко было уяснить себе подлинный смысл событий, быстро сменявших друг друга, разобраться в словах и делах многочисленных европейских политических партий, даже в значении новых и непривычных политических терминов.

Наибольшее внимание уделялось России, Октябрю, большевизму. Подробнейшим образом разбирали программные заявления большевиков, или, как их поначалу именовали, «максималистов», объясняли значение самих терминов «максималист», «большевик», «меньшевик». В газете «Большевик» из номера в номер печатались статьи «Букварь большевизма». Все чаще появлялись переводы статей Ленина и других большевистских руководителей.

Обе газеты, как и организации, которые они представляли, были созданы белыми гражданами, среди которых важную роль играли выходцы из Англии и из России, уже хорошо знакомые с социалистическими идеями. Но в 1918 г. они выпустили листовку с призывом не только к белым, но и к черным: «Рабочие Южной Африки, черные и белые!» Листовка озаглавлена: «Большевики идут» [297]. В ней подробно рассказывалось о большевизме («Призрак бродит по Европе, призрак большевизма! Что это за большевизм, которого правящие классы так боятся?»), о Советах, о действиях Антанты против Советской России. Она призывала: «Долой британский милитаризм! Это оружие подавления рабочих. Долой союзную интервенцию против России!!! Долой класс капиталистов во всех странах!!!»

Путь к победе, указывалось в листовке, лежит в единении рабочих, «независимо от цвета кожи».

Социалисты буквально жаждали появления на юге Африки кого-нибудь из очевидцев, а когда первые такие очевидцы появились, то социалисты провели для распространения большевистских идей настолько дерзкую акцию, что о ней стало известно далеко за пределами Южной Африки. П.Н. Милюков назвал ее типичным делом Коминтерна, хотя она и не имела к Коминтерну никакого отношения. Одним из ее организаторов был М.Я. Вольберг, российский революционер, подвергавшийся преследованиям за участие в революции 1905 г. и накануне Первой мировой войны иммигрировавший в Южную Африку.

Что это была за акция?

Первые люди из Советской России появились в Йоханнесбурге в начале 1919 г. Их было трое — И. Сосновик и Л.М. Лапицкий с женой. По их словам, они были беженцами из Луганска, работали там в советских учреждениях.

Прибывшие были довольно разными людьми не только по характеру, но и по политическим взглядам. Но какие бы толки ни ходили вокруг Сосновика и Лапицкого, для южноафриканских социалистов их приезд был бесценным подарком: они могли выступать как первые очевидцы революционных событий России.

Решили организовать их публичную лекцию. Но как это сделать? Как обмануть городскую власть? К мэру Йоханнесбурга Эллену послали М.Я. Вольберга. Он был известен властям как вполне респектабельный горожанин, глава юридической конторы и председатель Русского общества (почетной председательницей которого была жена Эллена). Свое участие в деятельности Лиги социалистов-интернационалистов Вольберг скрывал. Он доложил мэру о желании двух людей, прибывших из России, публично рассказать об ужасах красного террора. Для такой лекции мэр предоставил Таун-холл — городской зал, самое большое помещение Йоханнесбурга. Как Эллен, так и Ф.Д. Мур, «российский императорский вице-консул» в Йоханнесбурге [298], заявили, что готовы быть «высокими покровителями» этого мероприятия. По всему городу были расклеены афиши. Крупнейшие газеты широко разрекламировали лекцию.

В назначенный день, 26 марта, Таун-холл был набит до отказа. Говорили, что в этом зале, обычно вмещавшем до 4 тыс. человек, оказалось около 6 тыс. На улице стояла толпа — те, кому не хватило места внутри. Собрались не только рабочие, которые составляли большую часть населения Йоханнесбурга, но и шахтовладельцы, управляющие рудниками, банкиры, чиновники, представители правительства: интерес к российским событиям был велик, и послушать очевидцев хотелось очень многим. Места в президиуме заняли мэр Йоханнесбурга и «российский императорский вице-консул», а из рядов рабочей части аудитории многие, не зная о подлинном характере предстоящей лекции, принесли в карманах гнилые помидоры и тухлые яйца.

Социалисты хорошо подготовились к этой лекции — это обнаружилось уже при входе в зал. Каждому вручался текст письма наркома иностранных дел Чичерина президенту Вильсону, специально отпечатанный в 5 тыс. экземпляров в виде приложения к номеру газеты «Интернационал» от 21 марта. В зале продавалась газета «Интернационал» и другая литература южноафриканских марксистов.

В лекции говорилось о возвращении Ленина в Россию; о первых декретах Советской власти (уже опубликованных в газете «Интернационал» 31 января); о некоторых из ленинских выступлений; о государственном устройстве новой России; о Брест-Литовском мире; о борьбе советской дипломатии за обнародование секретных договоров.

Лекция завершилась выводом: «Революция — это единственное спасение мира от физического, интеллектуального и морального банкротства; она создает новый мир и дает человеческой жизни более благородный смысл; она открывает новую эру для всего человечества». Заключительные слова произнес Сосновик. Они были переведены на английский язык. Затем зазвучал орган. Все встали, ожидая английского гимна «Боже, храни короля». Но орган заиграл «Интернационал» — впервые в стенах Таун-холла, и часть аудитории стала петь этот гимн. На трибуну поднялся Билл Эндрюс и под аплодисменты предложил присутствующим принять резолюцию:

Эта история с публичной лекцией показывает, как упорно южноафриканские социалисты обходили препятствия, стоявшие на пути распространения своей пропаганды.

Но следует подчеркнуть, что и возможностей для распространения сведений о большевизме было в Южной Африке больше, чем во многих странах на Африканском материке и за его пределами. И не только благодаря сравнительно высокому уровню социально-экономического и политического развития. И не только из-за того, что в стране было много выходцев из России, которые на своем опыте знали, каким был режим самодержавия и какие надежды во всем мире могло пробудить его падение. Обстановка благоприятствовала пробольшевистской пропаганде и в другом отношении.

Лидер африканерской Национальной партии генерал Джеймс Герцог, выступая в ноябре 1919 г. на съезде своей партии в Претории, провозгласил: «Я считаю, что большевизм — это стремление народа к свободе. Почему некоторым хочется подавить и уничтожить большевизм? Потому что национальное освобождение несет смерть капитализму и империализму. Не будем же бояться большевизма! Сама по себе эта идея великолепна!» Другой лидер бурских националистов, Д.Ф. Малан, в речи во Фрейбурге 23 января 1920 г. заявил: «Цель большевиков состоит в том, чтобы русские могли сами вершить свои дела, без вмешательства извне. Это та же самая политика, которую проводим и мы, националисты, в Южной Африке. Большевики борются за свободу так же, как и наша Национальная партия» [299].

Как получилось, что такие высказывания исходили от Герцога — человека, который, став в 1924 г. премьер-министром, установил самые расистские законы, а впоследствии оказался напрямую связан с гитлеризмом? Или от Малана, который, находясь на посту премьер-министра в 1948–1954 гг., сделал апартхейд официальной государственной доктриной?

Позиция африканерских националистов определялась несколькими факторами. Прежде всего, каждое мировое событие они оценивали, исходя из того, насколько оно может помочь им освободиться от английского господства. В 1914 г. они смотрели так на начавшуюся мировую войну и подняли мятеж, полагая, что у Британской империи, занятой военными действиями против Тройственного союза, не хватит сил удержать Южную Африку в повиновении.

Революция в России дала им новые надежды. Их крайне обрадовало, что Россия вышла из Антанты, т. е. перестала сотрудничать с ненавистной Англией. Далеко идущие процессы, которые начались под влиянием этой революции, должны были, по мнению многих африканеров, сильно ослабить Британскую империю и, следовательно, способствовать поражению правительства Боты — Смэтса.

Чтобы понять отношение буров к большевистскому перевороту, надо иметь в виду и то значение, которое имели для них сами слова «капиталисты», «капитализм». Ведь в среде тогдашних буров почти не было своих промышленников, а о банкирах нечего и говорить. Понятие «капиталист» в их сознании связывалось с англичанами, Англией, с разгромом и унижением бурских республик. У буров не могла не возникнуть враждебность к капитализму. Появился даже лозунг «Смерть капитализму!» Ведь многие буры в любом выступлении против капитализма и империализма видели только борьбу за национальное освобождение. С таких позиций они нередко оценивали и большевизм. Это и отражалось в выступлениях лидеров Национальной партии, которая тогда всячески добивалась популярности. Но придя через несколько лет к власти, она не выполнила ни одного из своих антикапиталистических лозунгов, а Герцог и Малан превратились в ярых врагов большевизма.

Но объективно отношение бурских националистов к революционной России помогло тогда пропаганде социалистических идей.

Рубежом в истории южноафриканских социалистов стало начало деятельности Коминтерна. О необходимости создания международной социалистической организации, отличной от II Интернационала, южноафриканские социалисты заявляли с 1915 г., и с возникновением Коминтерна их взгляды сразу же обратились к нему. В середине 1919 г. в нескольких номерах газеты «Интернационал» был напечатан манифест Коминтерна.

Решение присоединиться к Коминтерну принято Лигой социалистов-интернационалистов 4 января 1920 г., а через несколько дней — и Индустриальной социалистической лигой.

Английские коммунисты поставили Коминтерн в известность о южноафриканских обращениях и переправили в Москву копии полученных ими писем. Гонцы с юга Африки появились в Москве в 1920-м и первой половине 1921 г.

Первым участником южноафриканского коммунистического движения, добравшимся до Советской России, стал М.Я. Вольберг. Он прибыл в Москву в начале весны 1920 г. На заседании Второго конгресса Коминтерна 24 июля 1920 г. под общие аплодисменты было зачитано вслух послание из Южной Африки.

Вскоре в Москву прибыли два члена руководства Интернациональной социалистической лиги: Якоб ден Баккер и Сэм Бэрлин.

Еще одним документом, на основании которого в Коминтерне составили представление о южноафриканских коммунистах, стала работа их теоретика Айвона Джонса. Он завершил ее во Франции, куда отправился в конце 1920 г., перед приездом в Москву. Она называлась «Коммунизм в Южной Африке». В Коминтерн ее машинописный текст пришел весной 1921 г. еще до приезда самого Айвона Джонса, а вскоре, в том же году, он был опубликован в Йоханнесбурге в виде брошюры. На обложке под фамилией автора значилось: «Представлено Исполкому III Интернационала от имен Лиги социалистов-интернационалистов Южной Африки» [300]. В этой брошюре, как и в докладе, который был представлен Бэрлином и ден Баккером, характеризовались проблемы, стоящие перед коммунистическим движением на юге Африки, и подчеркивалось, что опыт южноафриканских коммунистов в подходе к расовым вопросам важен для мирового коммунистического движения.

Южноафриканские коммунисты получили признание Коминтерна. Уже весной 1921 г., во время подготовки его Третьего конгресса, они получили право участия, но им еще предстояло выполнить те из 21 ленинского условия приема в Коминтерн, в которых содержалось требование: провозгласить в каждой стране только одну, единую компартию.

Об условиях, разработанных Лениным и провозглашенных Вторым конгрессом Коминтерна, в Южной Африке узнали немедленно. Второй конгресс закончился 6 августа 1920 г., и в газете «Интернационал» сразу же началась публикация его материалов и подробных отчетов о его работе, включая и полный текст «21 условия».

Съезд делегатов от организаций, решивших создать Объединенную коммунистическую партию, состоялся в Кейптауне. Он продолжался три дня — с 30 июля по 1 августа 1921 г. Накануне открытия съезда, по традиции, которой придерживалась Лига социалистов-интернационалистов, был проведен массовый митинг — с его трибуны и провозгласили создание партии.

Создание Коммунистической партии Южной Африки и формирование ее политики шло под влиянием Коминтерна и в тесной связи с его деятельностью. Точно так же, как в странах Европы в те же самые годы. Коммунистическая партия Южной Африки была создана почти одновременно с компартиями ведущих стран Западной Европы.

Активная деятельность партии в Коминтерне началась еще до ее учредительного съезда. В начале 1921 г. Южной Африке были предоставлены депутатские мандаты для участия в Третьем конгрессе, который состоялся в Москве с 22 июня по 12 июля 1921 г. Их получили ден Якоб Баккер, Сэм Бэрлин и Дэвид Айвон Джонс.

Айвон Джонс на Третьем конгрессе был избран членом исполкома Коминтерна и остался в Москве. В повседневной коминтерновской работе он участвовал вплоть до последних месяцев 1923 г., пока тяжелый недуг (чахотка) не приковал его к постели. В протоколах заседаний ИККИ и расширенных пленумов его имя постоянно стоит рядом с именами Клары Цеткин, Бела Куна, Билла Хейвуда, Василя Коларова, Вильгельма Пика, Отто Куусинена, А.М. Коллонтай, А.В. Луначарского, С.А. Лозовского и многих других деятелей мирового коммунистического движения тех лет.

В 1922 г. в Москву приехал С.П. Бантинг, в 1923 г. Билл Эндрюс. Как и Айвон Джонс, жили они на Тверской в гостинице «Люкс» (теперь «Центральная») — она была гостиницей Коминтерна. Оба эти лидеры компартии Южной Африки приняли участие в деятельности Коминтерна.

Странно, но факт фактом: были южноафриканцы в Гражданской войне в России. Участвовали. Воевали.

В Йоханнесбурге опубликован «Список южноафриканцев, которые участвовали в Гражданской войне в России, 1918–1920 гг.» [301]. В списке 34 фамилии: 32 офицера и два сержанта.

Но список этот не полон. В.М. Биссет, директор южноафриканского морского музея, автор двух статей «Роль Южной Африки в гражданской войне в России» [302] составил для А. Давидсона «Дополнительный список южноафриканцев — участников российской гражданской войны». В нем — еще семь имен. Но, по словам самого Биссета, и это, вероятно, еще не все.

Многие из тех, кто попал в эти списки, привезли из России высокие награды. Капитан У.Г. Элбу — орден Св. Станислава, капитан X. Бустид — орден Св. Владимира 2-й степени, майор К.М. Браун — ордена Св. Анны 2-й и 3-й степеней и орден Св. Владимира. Лейтенант Л.Р. Хейденрих — орден Св. Анны и Св. Станислава 4-й степени. Подполковник Х.Х. Дженкинс — орден Св. Анны 2-й степени. Лейтенант С.М. Кинкид — ордена Св. Анны, Св. Станислава и Георгиевский крест. Сержант М. Мак-Коркиндейл — Георгиевский крест. Подполковник Д.М. Маклеод и капитан Н.Д. Норкатт — ордена Св. Анны 2-й степени. Подполковник К.Р. ван дер Спай — орден Св. Владимира и Георгиевский крест [303].

Где воевали? На севере России, под Архангельском… На юге… На Дальнем Востоке… В Сибири. Получили награды за сотрудничество с Добровольческой армией Деникина.

Южно-Африканский Союз был доминионом Британской империи, и все эти офицеры и унтер-офицеры попали в Россию в составе британских войск, отправленных Антантой для поддержки Белого движения.

Это были южноафриканцы европейского происхождения. Буры или потомки выходцев из Великобритании (черные южноафриканцы тогда не могли быть ни офицерами, ни унтер-офицерами). Все они прошли войну против немецких войск в Европе или на территории германских колоний в Африке. На отправку в Россию вызвались добровольно. О деятельности некоторых из них конкретные сведения сохранились, о других — нет.

Судьба человека по имени Кеннет ван дер Спай особенно интересна. Выйдя в отставку, уже генералом, он опубликовал объемистые воспоминания [304]. Время пребывания в России, не такое уж долгое в его столетней жизни — меньше двух лет, он считал столь важным, что посвятил ему треть своих мемуаров. В его книге есть главы и о создании военной экспедиции для отправки в Россию, и о пребывании в Архангельске и на «Северном фронте». И о том, как он попал в плен к большевикам. Есть главы: «Москва и тюрьма», «Одиночная камера и госпиталь», «Бутырская тюрьма и освобождение». И множество фотографий.

Опубликовал генерал свои воспоминания в Кейптауне. Книга вышла небольшим тиражом, и давно стала редкостью. Книгу эту нашел А. Давидсон, и она показалась ему интересной не только фактами, но и откровенностью автора. А еще — симпатией к нашей стране. Поразительно! Казалось бы, посидев в Бутырках, он вполне мог озлобиться. К тому же в 1966-м, когда книга выходила в свет, симпатии к нашей стране властями ЮАР отнюдь не приветствовались.

В первый же свой приезд в ЮАР, в 1989 г., Давидсон попытался навести справки об этом человеке. Вот как это было.

Я узнал, что ван дер Спай вышел в отставку после Второй мировой войны и поселился под Кейптауном на своей ферме «Старый Нектар». Занялся выращиванием роз, и настолько этим увлекся, что его розы до сих пор считаются самыми красивыми в Южной Африке. Писал о розах книги, которые получили признание далеко за пределами Южной Африки.

Но главное, оказалось, что он жив. И хотя ему к тому времени было уже 97, но знакомые обнадежили, что он здоров и в здравом уме.

Увы, в тот первый очень короткий приезд добраться до его фермы не удалось.

… Конец октября 1991-го. Меня пригласили читать лекции в Университете Стелленбоша, близ Кейптауна. До фермы «Старый Нектар» на машине — меньше получаса.

Но я опоздал, ровно на пять месяцев. Он умер в конце мая 1991 г., не дожив нескольких месяцев до столетнего юбилея.

Я познакомился с его вдовой Уной ван дер Спай. Она моложе его лет на тридцать, а то и больше. Вместе со мной она очень сожалела, что наша встреча не состоялась. И не только из-за его воспоминаний о России. Он хорошо знал историю своего народа — африканеров. Хорошо помнил англо-бурскую войну. Когда она завершилась, ему было десять лет.

Уна сделала мне поистине царский подарок: рукописный дневник ван дер Спая с 24 апреля 1919-го до 6 апреля 1920 г., т. е. со времени, когда он попал в плен к большевикам, и до освобождения и отъезда из России. Я получил и машинописную расшифровку, которую она сделала, зная, какой неразборчивый почерк у ее мужа. Кроме этого бесценного подарка — его фотографии разных лет, статьи о нем и книги «Как выращивать розы в Южном полушарии» и «“Старый Нектар” и розы» [305]. Одна из статей, опубликованная в Южной Африке в конце 1987 г., озаглавлена «Старейший пилот в мире» [306]. Что ж, один из первых пилотов в Африке! К 1987-му, когда ему было 95 лет, он, весьма вероятно, оказался старейшим из оставшихся в живых летчиков во всем мире. Уж во всяком случае, одним из старейших.

Его долголетию в немалой степени способствовала, конечно, ферма «Старый Нектар», одно из самых живописных мест Южной Африки. Как сказали бы у нас, — усадьба. С великолепным старинным домом, прекрасным большим садом. И любящая, умная, образованная и даже в старости красивая жена. Ей он посвятил книгу своих мемуаров.

В Архангельск Кеннет ван дер Спай прибыл в 1918 г. во главе группы английских и южноафриканских пилотов и техников одноместных самолетов «Кемел». Было ему 26 лет, но он уже имел богатый опыт участия в военных операциях в Африке и в Европе и дослужился до чина подполковника.

Первая запись в дневнике, который дала мне Уна, относится к 24 апреля 1919 г. Его «Кемел» потерпел аварию. Возле озера Воже (в дневнике «Важа»), к северу от Кириллова-Белозерского, двигатель отказал. Самолет удалось посадить, но при посадке он перевернулся. Пришлось долго выбираться из-под него.

26 апреля, после двух дней мытарств по лесу ван дер Спая схватил патруль. Сказали, что поведут в Вологду. «Обращались хорошо, дали ту же еду, что ели сами: чай, черный хлеб и кашу» [307].

Большую часть пути — пешком, затем — на поезде. 8 мая — в Вологде. «Первая хорошая еда за 14 дней». Сказали, что отправят в Москву, как уже отправили нескольких пленных англичан.

10 мая. Привезли в Москву. Сразу же — в гостиницу «Метрополь», где размещался наркомат иностранных дел. И сразу же встреча с М.М. Литвиновым, который тогда был заместителем наркома. Литвинов сказал, что ван дер Спая постараются обменять на большевика Федора Раскольникова. После встречи с Литвиновым ван дер Спая отвели в Кремль, где уже содержались несколько пленных английских офицеров. Там подвергли тщательному обыску — «первый раз за все время плена!» [308]

В течение нескольких месяцев шесть пленных офицеров английской армии (ван дер Спай был старшим по чину) держали под домашним арестом, сперва в Кремле, потом в помещении английского консульства. Несколько раз они виделись с Литвиновым. Получали посылки от Британского и Голландского Красного Креста. Их водили на концерты Римского-Корсакова, Чайковского, Грига. Офицеры подписали обязательство не делать попыток к побегу, но заявилили, что обязательство действует лишь до тех пор, пока они под домашним арестом [309].

Но 28 июля Литвинов сказал ван дер Спаю и его товарищам, что они «находятся в недостаточно безопасном месте». Записывая это в дневнике, ван дер Спай не удержался от комментария: «В Советской Республике, кажется, никто никому не доверяет, и создается впечатление, что власти нет или она очень слаба» [310].

В августе положение пленников ухудшается. Режим их содержания становится более строгим. Новых пленных — около сорока английских офицеров — отправляют уже в Бутырки. 22 августа туда же переводят всю группу ван дер Спая.

В дневнике этот перевод не объяснен. А в книге воспоминаний сказано, что группа ван дер Спая протестовала и против ухудшения режима, и против того, что других англичан не присоединили к ним, а отправили в тюрьму. Пригрозили даже, что откажутся от обещания не совершать побега. Литвинов сказал: «Тогда пеняйте на себя — я не могу больше отвечать за то, что с вами произойдет!» [311]

И началась жизнь в Бутырках. Ван дер Спай испытал все или во всяком случае многое, через что прошли тогдашние обитатели этой тюрьмы. Камеру, где теснились двести человек и откуда то и дело кого-то выводили на расстрел. И камеру на тридцать, и «одиночку» — в его дневнике есть это русское слово, написанное английскими буквами. Курил махорку — это слово тоже вошло в его лексикон. Дошел до крайнего истощения, но не потерял чувства юмора: писал в дневнике, что не может понять, чем кормятся на их изможденных телах полчища клопов.

Но его дневник не только об этом. Он познакомился с министрами царского правительства, со многими русскими аристократами.

Конечно, положение офицеров английской армии в тюрьме было все же не столь тяжким, как наших соотечественников. Время от времени им приходили посылки Красного Креста. Иногда пускали священника. Главное, они меньше опасались расстрела: все-таки иностранцы. Большие надежды возлагали на Чичерина и Литвинова. Ждали, что на кого-нибудь обменяют. До них доходили слухи, что с английским правительством ведутся какие-то закулисные переговоры. Как-то в обычном жиденьком супе дали кусочек мяса (конины) — они увидели в этом добрый знак.

В марте 1920-го их перевели из Бутырок в Андрониковский монастырь и стали готовить к отправке в Англию через Финляндию. Нарком Чичерин выразил надежду, что они «забудут дурные впечатления о своем пребывании в Советской России» [312].

Для этого в последние недели их водили на выставки, в музеи, на концерты. 27 марта 1920 г. — «Севильский цирюльник». 28 марта — «Корневильские колокола». 30 марта — картинная галерея. 31 марта — Большой театр. 1 апреля — Кремль, Алмазный фонд. 4 апреля — балет «Коппелия» [313].

Но это лишь отчасти изменило их впечатления. Проходя по улицам Москвы, ван дер Спай видел плакаты: «Религия — опиум для народа», «Бог — капиталист», «Сбросим ярмо религии», «Вы больше не рабы — зачем же бить поклоны богу?» [314]

Кое-что в воспоминаниях ван дер Спая нуждается в проверке. Например, в книге он пишет о встречах и беседах с Шаляпиным, генералом Поливановым, Феликсом Юсуповым, но в дневнике упоминаний об этом нет.

Англия не встретила ван дер Спая и его товарищей как героев. Вернее, их вообще никто не встречал.

Должно быть, тюрьма не истощила всех его жизненных сил. Приехав в Лондон, он сразу же отметил: «Мода изменилась, пока мы считали мух в тюрьме, и мы увидели, что все женщины, молодые и старые, носят юбки выше колен — какое интригующее зрелище!» [315]

А завершая свои мемуары о России, ван дер Спай написал:

«Вспоминая, я не сожалею. Пожалуй, надо, скорее, считать мою тюремную жизнь испытанием способности терпеть и умения размышлять, а не проклинать те несчастные месяцы, которые я вынужден был потерять. Несомненно, что в тюрьме включились те части моего сознания, которые в привычной жизни не функционировали. У меня было время — много времени — подумать, поразмышлять и понять смысл тех ценностей в опыте человеческих отношений, о которых я прежде не задумывался. Я встретил много интересных людей, научился лучше распознавать помыслы человека, его реакцию на события, научился понимать его надежды. Истязания, страдания духа и тела, долгие черные дни и ночи лучше забыть. Да если они и вспоминаются, то сейчас уже не кажутся такими ужасными» [316].

Любопытны и фотографии в книге: архангельские крестьянки полощут белье в проруби; «Русские посиделки»… Большинство южноафриканских читателей, наверно, впервые услышали о прорубях и посиделках.

Интерес ван дер Спая к России передался его семье. Его внук учил русский язык, а вдова читала книги о России, интересовалась современной жизнью в нашей стране, не раз приглашaла Давидсона с женой в «Старый Нектар». В сентябре 1998-го исполнилась ее мечта: она побывала в России.

Второй георгиевский кавалер, Сэм Кинкид, сражался на юге России. В плену не был, но воевать ему довелось долго, около года.

Он, асс германской войны, сбивший 39 немецких самолетов, прошел потом с Добровольческой армией Деникина путь от Новороссийска до Царицына. И с нею же отступал обратно, до того же Новороссийска.

С весны 1919-го до весны 1920-го Кинкид командовал самолетами «Кемел» в эскадрилье британских Королевских воздушных сил. За успешные боевые действия в сражении за Царицын Врангель лично благодарил Кинкида и его летчиков.

Кинкид не оставил мемуаров, но о нем вспоминали его товарищи. Ему посвящена изданная в Англии и США книга «Последний поезд через ростовский мост».

В рассказах об этом южноафриканце — непривычно для нашего глаза — то и дело встречаются упоминания о Екатеринбурге и Тихорецкой, о генералах Деникине, Врангеле, Мамонтове, Шкуро, Слащеве, Май-Маевском. О Махно. O кубанских казаках.

Летчики Кинкида называли друг друга — кунак.

Кинкид и его летчики оказались среди тех, кто последними перешел мост через Дон. И им пришлось самим уничтожать свои самолеты.

Леденящие кровь впечатления от разгрома Добровольческой армии и эвакуации из Новороссийска. Увиденные глазами иностранцев, эти сцены выглядят еще страшнее.

…Молоденькая девушка вынуждена торговать собой, чтобы купить престарелым родителям билет на отходящий пароход. Другая делает то же, чтобы спасти младшую сестренку; в последний момент оказывается, что денег не хватает, и она кончает с собой.

Кинкид и его летчики, двадцатилетние парни, за этот год успели влюбиться. Но у одних возлюбленные умирают от холеры и тифа, а другим не удается взять своих на корабль.

Российские офицеры-добровольцы в 1900 г., во время англо-бурской войны, сражались в Трансваале, видели трагедию той страны. Спустя двадцать лет южноафриканцы стали георгиевскими кавалерами и увидели бесчисленные трагедии России.

Южную Африку считали в Москве самым перспективным, с точки зрения возможных революционных событий, регионом «Черного материка». Внимание к ней особенно усилилось в результате массовых выступлений белого и черного пролетариата, охвативших Трансвааль в 1918–1922 гг. Хотя сущность cобытий, происходивших за тысячи верст, руководителям Коминтерна была не вполне ясна, но все же в южноафриканских рабочих видели один из отрядов, как тогда полагали, грядущей мировой революции.

Деятелей Коминтерна вдохновлял тот факт, что коммунистическое движение на Юге Африки зародилось очень рано, одновременно с созданием самого Коминтерна.

Поначалу КПЮА была организацией белых социалистов и рабочих. В лигу, да в первые годы и в КПЮА, входил только один черный — Т.У. Тибеди, профсоюзный деятель. Приток африканцев в партию начался, все усиливаясь, с середины 1920-х годов. В партию вступили те, кто потом на долгое время стали ее видными деятелями: Джон Гомас, Джеймс Ла Гума, Альберт Нзула, Эдвин Мофутсаньяна, Гана Макабени, Джон Маркс, Мозес Котане.

До 1928 г. Коминтерн мало вмешивался во внутреннюю жизнь КПЮА. Конечно, партия следовала генеральной линии Коминтерна и ее поворотам, но в своей повседневной деятельности опеку Коминтерна, в сущности, не ощущала. До 1929 г. Коминтерн не посылал в Южную Африку своих эмиссаров.

Поворот наступил с VI конгресса (1928 г.), а его началом стали два визита южноафриканского коммуниста Д. Ла Гумы в Москву в 1927 г., когда он встречался с Бухариным и другими деятелями Коминтерна. С конца 1920-х годов Коминтерн взял КПЮА под неустанный контроль. Контроль выражался в различных формах: многочисленные инструктивные письма, вмешательство во внутрипартийную борьбу в КПЮА, создание комиссий Коминтерна для разбора ситуации в КПЮА… Лозунг для коммунистического движения в Южной Африке, на котором решительно Коминтерн настаивал: «Борьба за независимую туземную республику».

На VI конгрессе Коминтерна делегация КПЮА во главе с С.П. Бантингом, выступая от имени большинства членов партии, изо всех сил боролась против навязывавшегося ей лозунга [317]. Однако вместе с докладом от большинства КПЮА в Коминтерн пришел секретно доклад от меньшинства, написанный, очевидно, Ла Гумой. В этом докладе лозунг поддерживался. Лозунг был окончательно утвержден Исполкомом Коминтерна в 1928 г. и оставался официальной линией Коминтерна для Южной Африки на семь лет, вплоть до VII конгресса.

Борьба вокруг этого лозунга была главной во внутренних схватках в КПЮА и в отношениях этой партии с Коминтерном. Она определила собой историю КПЮА с 1928 до 1935–1936 гг. Об этом периоде до сих пор идут споры: от кого первоначально исходила идея лозунга — от Ла Гумы или от Коминтерна? Судя по найденным нами документам архива Коминтерна, публично ее впервые высказал Бухарин. Записи личной беседы Ла Гумы и Бухарина в 1927 г. (если такая беседа была) нет, да, скорее всего, и не было. К тому же первоначальная формулировка лозунга наполнялась смыслом постепенно.

В окончательном варианте лозунг был одобрен сначала политсекретариатом Исполкома, а потом VI конгрессом Коминтерна, состоявшимся в конце 1928 г. Компартии было предложено «сочетать борьбу против всех законов, направленных против туземцев, с общим политическим лозунгом независимой туземной южноафриканской республики как стадии на пути к рабочей и крестьянской республике с полными правами для всех рас, черной, цветной и белой» [318]. Несмотря на то что независимая туземная республика должна была стать лишь стадией на пути к рабоче-крестьянской республике, в письме Президиума Исполкома Коминтерна от 10 апреля 1930 г., посланном руководству КПЮА, говорилось, что «лозунг независимой туземной республики означает, в первую очередь, возвращение земли безземельному и малоземельному населению, что невозможно без революционного освобождения от английского империализма и организации революционного рабоче-крестьянского правительства на основе советов» [319]. Вот так! Советы и рабоче-крестьянское правительство…

Южноафриканской компартии Президиум Исполкома Коминтерна бросил серьезное по тем временам обвинение: «Основное в сделанных партией право-оппортунистических ошибках — это непонимание решающего значения гегемонии пролетариата и полной самостоятельности и независимости авангарда революционного пролетариата, компартии в национально-освободительном революционном движении и непонимание значения диктатуры пролетариата в социалистической революции» [320]. Так что — никакого сотрудничества с некоммунистами. Борьба за гегемонию пролетариата, а в дальнейшем — за его диктатуру в социалистической революции.

На КПЮА Президиум ИККИ возложил — ни много, ни мало — «быть инициатором, идеологическим и организационным руководителем революционного коммунистического движения в других частях Южной Африки» и «обеспечить революционному пролетариату гегемонию в грядущей аграрно-национальной (буржуазно-демократической) революции трудящихся масс во всех частях Черной Африки, подготовляя тем путь к учреждению независимых туземных рабоче-крестьянских республик, как переходной стадии к будущему союзу социалистических советских республик Черной Африки» [321].

Билла Эндрюса, одного из создателей КПЮА, Президиум ИККИ окрестил шовинистом и оппортунистом за то, что он не поддержал этих идей.

Со времени принятия этого лозунга компартией Южной Африки и начала расправы с ее ветеранами начала увеличиваться финансовая поддержка партии Коминтерном (хотя эта поддержка никогда не была особенно большой). 9 января 1931 г. новый лидер КПЮА Дуглас Уолтон дал в ИККИ шифрованную телеграмму: «9-й съезд партии решил бороться против правого крыла. Срочно шлите денег». Ответ из Коминтерна, тоже шифром: «Посылаем 979 ам. долларов. Получение подтвердите» [322]. 11 апреля того же года — еще одна шифрованная телеграмма: «Два негра студента готовы к отъезду не в состоянии обеспечить средствами на проезд высылайте немедленно» [323]. Срочно высланы 350 долларов [324]. Еще через две недели, 27 апреля, Уолтону выслали еще 800 долларов [325]. Подпись под шифрованными телеграммами: «N 5». В расшифровке это означало: «Вольтон» (Уолтон).

До наших дней продолжаются споры, оказал ли лозунг «Независимая туземная республика» какое-то положительное воздействие на КПЮА или только разрушительное. Существует мнение, что этот лозунг в первые годы после его провозглашения содействовал притоку африканцев в партию. Но в действительности приток африканцев в КПЮА начался еще до утверждения лозунга. И добился этого С.П. Бантинг, которого потом объявили белым шовинистом. После его исключения из партии группа черных южноафриканцев заявила протест [326].

Сталинская система уничтожения старых кадров и замены их новыми действовала и в Африке.

Содержание лозунга о борьбе за независимую туземную республику отнюдь не исчерпывалось желанием привлечь черных рабочих в партию. Этот лозунг следует рассматривать в сопоставлении с выдвинутым Коминтерном тогда же призывом к афроамериканцам «Черного пояса» (Южных штатов) США бороться за свое самоопределение. Важной причиной провозглашения этих идей было стремление Коминтерна создать трудности для правящих кругов Великобритании и США и тем самым ослабить их возможное давление на Советский Союз.

Оба эти лозунга — о Южной Африке и о Соединенных Штатах — появились вскоре после того, как резко обострились отношения СССР с Западом, прежде всего с Великобританией. Английское правительство 23 февраля 1927 г. направило Советскому Союзу грозную ноту. Уже 2 марта в Москве демонстранты несли фанерный кулак с надписью: «Вот наш ответ!»

В целом политическая кампания, проводившаяся под лозунгом «Независимая туземная республика», была намного меньше связана с непосредственно южноафриканскими проблемами, чем кажется, когда читаешь документы, связанные с этим лозунгом. Коминтерн, да и некоторые деятели самой КПЮА концентрировали внимание партии на международных вопросах. При этом мало учитывалась специфика Южной Африки. В своих инструкциях Коминтерн ставил перед КПЮА те же задачи, что и перед компартиями европейских стран. Требовалась «большевизация», борьба против «троцкистов», социал-демократов и любых «оппортунистов».

Это выливалось в разрыв контактов КПЮА с другими общественными организациями и важнее всего — с Африканским национальным конгрессом.

О том, как изменился взгляд на некоммунистические организации, можно судить по отношению к Джосайе Гумеде, генеральному президенту Африканского национального конгресса, одному из предшественников Нельсона Манделы на этом посту. В ноябре 1927 г., когда он вместе с Ла Гумой приезжал на торжества по поводу десятилетия Октябрьской революции, ему устроили пышный прием. Возили даже в Грузию, чтобы показать жизнь народов вдали от Москвы. А менее чем через два года Коминтерн заявил руководству КПЮА, что борьба «должна вестись не петициями, а по-революционному: партия обязана взять на себя инициативу и открытое руководство этой борьбой, не сливаясь и не сдавая руководство реформистам, как это было с Гумеди» [327].

В 1929 г. в Южной Африке создалась Лига прав африканцев. В истории страны это была первая попытка создать широкий фронт оппозиционных сил. В руководство вместе с коммунистами вошел Гумеде, руководители африканских профсоюзов. Но уже через несколько месяцев Коминтерн резко осудил идею объединения коммунистов с некоммунистическими организациями. И лига прекратила существование, не успев даже развернуть деятельность.

Так Южная Африка испытала на себе тот общий поворот в политике Коминтерна, который произошел на VI конгрессе. На раннем этапе деятельности Коминтерна возник лозунг «Пролетарии всех стран и угнетенные народы, соединяйтесь!» Ленин считал его верным [328]. А с утверждением Сталина у власти восторжествовала идея: «…вообще говоря, пролетариат не будет поддерживать так называемое “национально-освободительное” движение, так как до настоящего времени всякое такое движение совершалось в пользу буржуазии, развращало и калечило классовое самосознание пролетариата» [329]. Это утверждение Сталин выдвинул еще в 1904 г., но, очевидно, остался верен ему и включил в собрание сочинений без каких-либо оговорок.

Как и во всем мировом коммунистическом движении, в КПЮА проводились «чистки»: травля и изгнание ее лучших представителей. Так, в 1931 г. были исключены ее основатели С.П. Бантинг и Билл Эндрюс, а вслед за ними Т. Тибеди, Г. Макабени — африканцы, которые первыми вступили в партию.

Борьба вокруг лозунга о «Независимой туземной республике» становилась все острее. И в 1934–1935 гг. дошла до кульминации. Жаркие схватки шли по вопросу о том, существует ли в Южной Африке африканская буржуазия. Вопрос ставился так: она, эта буржуазия, уже существует, и, значит, многие политические и общественные организации африканцев неизбежно находятся под ее влиянием. Следовательно, КПЮА не может с ними сотрудничать.

Мозес Котане 23 февраля 1934 г. обратился к партии с письмом. Он писал: «партия оторвалась от реальной действительности, мы слишком увлеклись теорией, и наша теория мало связана с жизнью». Призвал к большему учету конкретных южноафриканских условий, к отказу от механического переноса на Южную Африку опыта классовой борьбы европейских стран. Обвинил членов КПЮА, прежде всего белых, в пропаганде идей и лозунгов, не имеющих прямого отношения к Южной Африке. Котане считал, что нельзя их «слепо переносить в Африку», поскольку «мы живем в культурно отсталой Африке» [330].

После этого Котане убрали с поста секретаря КПЮА.

Борьба вокруг лозунга о «Независимой туземной республике» приводила не только к исключениям из партии, но и просто к оттоку из нее целых групп.

В результате к середине 1930-х годов, к VII конгрессу Коминтерна, партия пришла резко ослабленной и малочисленной: в нее входили лишь 150 человек. К тому же она оказалась расколота на две фракции. За линию, наметившуюся после VI конгресса Коминтерна, выступало большинство членов политбюро и партийных комитетов Йоханнесбурга и Дурбана. Во главе этой фракции были Дж. Б. Маркс, Э. Мофутсаньяна, Л. Бах и Н. Собиа. Оппозиционную фракцию возглавляли М. Котане, Д. Гомас и Э. Ру. Их поддержал кейптаунский комитет партии. Стараясь разобраться в создавшемся положении, Коминтерн в октябре 1934 г. вызвал в Москву Котане и Баха. Бах выехал сразу. Котане не приехал [331].

Но уже с конца июля 1935 г., с открытием VII конгресса Коминтерна, фракция Котане должна была почувствовать ветер перемен. 14 сентября 1935 г. она послала в Коминтерн телеграмму с просьбой о вмешательстве, жалуясь, что политбюро исключает из партии ее сторонников. Политбюро сразу же, телеграммой от 17 сентября, обвинило оппозицию в расколе партии. В Коминтерн шли с обеих сторон многочисленные письма. Вследствие этого от Исполкома Коминтерна 23 сентября последовал новый вызов в Москву, на этот раз уже по два представителя от каждой фракции: Маркса (он был тогда секретарем партии) и Никина Собиа — от политбюро, а от оппозиции — Котане и Ру. От оппозиции приехал только Котане (он выехал в августе, еще до этого второго вызова). От политбюро послали Мориса Рихтера, который не был даже его членом [332].

Если бы все это происходило несколькими месяцами раньше, Мозесу Котане и его единомышленникам было бы несдобровать. Но на VII конгрессе Коминтерн сделал новый поворот в своей политике.

VII конгресс собрался в сущности уже в преддверии Второй мировой войны. Он призвал к объединению всех антифашистских сил, к созданию Народного фронта во всех странах мира и даже обратился к Социнтерну [333], о котором раньше говорилось только с проклятиями.

Это распространилось и на Южную Африку. Лозунг «Независимая туземная республика» объявили ошибочным, сектантским, отгораживающим КПЮА от широких демократических сил.

Такой крутой поворот в политике Коминтерна, казалось бы, должен был сразу же благотворно сказаться в Южной Африке. Отход КПЮА от сектантства, установление связей с другими политическими организациями, в первую очередь с Африканским национальным конгрессом — это, конечно, открывало хорошие перспективы. Одобрение Коминтерна получила линия Мозеса Котане. Было предложено вернуться в партию Биллу Эндрюсу.

Реальная действительность все же осталась крайне сложной. Лазарь Бах был делегатом VII конгресса (правда, с совещательным голосом; полноправным делегатом, с решающим голосом, считалась только Джози Мпама-Палмер, которая фигурировала на конгрессе под фамилией Гендерсон). Но вскоре после VII конгресса Исполком Коминтерна создал комиссию по разбору положения в КПЮА во главе с французским коммунистом секретарем Исполнительного комитета Андре Марти. Эта комиссия осуждала сторонников лозунга независимой туземной республики с той же суровостью, с какой до того осуждались его противники. Под ее колесо попали Лазарь Бах и братья Рихтеры. В КПЮА Лазарь Бах поддерживал ту самую политическую линию, на которой настаивал Коминтерн между VI и VII конгрессами.

По докладу комиссии Андре Марти Секретариат Исполкома Коминтерна решил задержать Баха в Москве, не разрешая ему вернуться в Южную Африку вплоть до завершения расследования его деятельности. В таком же положении оказался и Морис Рихтер [334]. Его младший брат, Пол Рихтер, вообще жил и работал в Москве. В Южной Африке он пробыл всего два года (1929–1931) и предпочел переехать в СССР. В Москве у него была жена, Людмила Андреевна Кордаш, русская с Кубани, и маленький ребенок [335]. Но комиссия Марти привлекла к ответу и его. А в то время стоило лишь попасть на заметку… На 1936–1938 годы приходится та страшная трагедия, которая вошла в историю как сталинский Большой террор.

28 октября 1936 г. дело всех трех слушалось на заседании коллегии Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна. Им всем предъявили невразумительные обвинения, по большей части даже не касавшиеся их деятельности в КПЮА. Главным обвинением было их знакомство с Яковом Берманом, который был братом немецкого коммуниста Бермана-Юрина, расстрелянного вместе с Зиновьевым и Каменевым 25 августа 1936 г. Решение Интернациональной контрольной комиссии опубликовано затем в журнале «Коммунистический Интернационал» [336].

10 марта 1937 г. их арестовали. Обвинили по тем пунктам самой страшной 58-й статьи уголовного кодекса, в которой говорилось об участии в контрреволюционных организациях, о контрреволюционной пропаганде и агитации и об оказании помощи международной буржуазии. После тюрьмы их отправили в концентрационные лагеря на Колыму, на Дальний Восток.

Но на этом их злоключения не кончились. Стараясь выслужиться, начальство концентрационного лагеря сообщило о раскрытии тайной террористической антисоветской организации среди заключенных и об участии в ней обоих братьев Рихтеров. В марте 1938 г. их расстреляли. Лазарь Бах скончался (по версии КГБ) 10 февраля 1941 г. [337]

Человеческие трагедии, связанные с поворотами политики Коминтерна не ограничиваются репрессиями против южноафриканцев, оказавшихся в Москве. Эти повороты стали трагедиями для многих людей в Южной Африке, пылко веривших в коммунистические идеи.

Пример — судьба С.П. Бантинга, который был одним из создателей КПЮА и в течение ряда лет ее лидером. Коммунистические идеи были для него, наверно, так же святы, как религия для его глубоко религиозного деда.

С.П. Бантинг посвятил компартии всю жизнь, не говоря уже о том, что отдавал свои деньги для издания партийной газеты и других партийных нужд.

В своем исключении из КПЮА он видел столь чудовищную несправедливость, что понять этого не мог. Он обращался и к руководству партии, и в Коминтерн. Но это вызывало лишь ответную яростную реакцию. Его исключили даже из общества «Друзья Советского Союза» [338], которое контролировалось компартией. На партийных собраниях и на страницах коммунистической газеты «Умсебензи» его называли «контрреволюционером», «белым шовинистом», «троцкистом» и даже «империалистическим кровососом лордом Бантингом» [339] (он отнюдь не был лордом, но его отец за работу на поприще просвещения был в Англии возведен в рыцарское достоинство — т. е. официально именовался «сэр Перси Бантинг». На сына это не распространялось).

Исключение из партии стало для него шоком. Начались сердечные перебои… дрожали руки… Он не мог уже играть на виолончели и работать в оркестре, а это был заработок. Врачи рекомендовали покой. Последние месяцы жизни Бантинг зарабатывал на жизнь тем, что был помощником управляющего несколькими домами в Йоханнесбурге.

В 1936 г., когда Коминтерн объявил врагами уже не «правых», а «сектантов», Бантинг умирал. Случилось так, что в больничной палате на соседней постели лежал африканер Гидеон Бота, член общества «Друзья Советского Союза». 25 марта 1936-го, когда у Бантинга началась агония, нервы Гидеона Боты не выдержали. Он закричал: «Бантинг, товарищ Бантинг, я не голосовал за ваше исключение из ФСЮ [340]. Поверьте мне, не голосовал!» [341]

Первая книга о С.П. Бантинге, в которой говорится обо всем этом, была написана как раскаяние. Ее автор, Эдди Ру, до 1935 г. был активным деятелем КПЮА, редактором ее газеты. И прямо или косвенно участвовал в травле Бантинга. Книгу он написал позднее и издал в 1944-м, когда Коминтерн уже «самораспустился».

У Коминтерна было несколько партийных школ. Сроки обучения были разные — от нескольких месяцев до двух лет. Бывало, что учащиеся оставались и дольше.

Африканцев обучали в двух: до начала 1930-х годов в Ленинской школе, с 1932-го — чаще всего в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ).

Создание КУТВа еще в начале 1920-х было воспринято как событие и коммунистически настроенными кругами, и их противниками. Дэвид Айвон Джонс, представитель КПЮА в Москве, писал председателю партии Биллу Эндрюсу: «Университет вырастет в грандиозную Мекку для юных туземных борцов Востока и Африки. Там они подготовятся не только для борьбы, но и для коммунистического преобразования всего мира на долгие будущие годы». Это письмо, среди других документов КПЮА, было захвачено полицией во время восстания шахтеров Трансвааля в марте 1922 г. И сразу же опубликовано в брошюре «Красная угроза» [342].

Оно вызвало тревогу во влиятельных сферах. Верховный комиссар Южно-Африканского Союза в Лондоне написал Яну Смэтсу, тогдашнему премьер-министру Южно-Африканского Союза: «Я на днях видел отчет, где говорилось, что несколько наших кафров уже посланы в Москву для обучения в большевистской школе, чтобы сделать из них большевистских миссионеров для их собственных народов». Смэтс отнесся к предостережению вполне серьезно и приказал, чтобы ему дали отчет [343]. Речь шла об одном из тех секретных полицейских отчетов, которые делались в Южной Африке с 1918 г. под общим названием «большевизм».

На самом деле Ленинская школа и КУТВ оказались не столь могущественными. Первые южноафриканцы приехали туда в конце 1920-х, а первый черный южноафриканец, Альберт Нзула, в 1931-м.

С активизацией коминтерновской политики в Африке Негритянское бюро Восточного секретариата ИККИ разработало документ: «Предложения о посылке инструкторов в негритянские колонии и об организации подготовки этих инструкторов в Москве». Дата — 20 мая 1930 г. Он начинался с утверждения, что посылка таких инструкторов «безотлагательно необходима», прежде всего в колонии, где существует рабочее движение, «революционные националистические организации» или «где недавно происходили крупные восстания».

Например, в Южную Африку предлагалось «послать одного товарища с тем, чтобы он организовал там краткий курс обучения для 15 или 20 товарищей» [344].

Как производился набор учащихся, кто и каким образом приводил их в школы Коминтерна, далеко не всегда ясно. В Южной Африке набирала КПЮА. Как это делалось в других странах, прямых свидетельств в архиве мало. Создается впечатление, что приглашали тех африканцев, кто случайно оказался на виду: в Европе или в США.

Преподаватели обязаны были давать учащимся политические характеристики. Читая их, надо все время помнить, чего ждали от учащихся… А ждали, что они полностью, целиком, безоговорочно и буквально сразу же встанут на позиции ленинизма, вернее, на те позиции, которые занимает Коминтерн в момент их пребывания в Москве. Даже в политической характеристике Джона Маркса, который уже давно был членом КПЮА, а впоследствии стал ее лидером, выражалось сомнение: «не было достаточно ясно, является ли то, о чем писал, например, Ленин, также и мнением, с которым вполне согласен сам Раймонд» [345].

Чему учили в КУТВе?

Вот названия курсов, читавшихся в негритянской секции (сведения на 20 ноября 1932 г.):

История ВКП;

Страноведение (читали Н.М. Насонов и Э. Шик);

Английский язык;

Мироведение;

Арифметика;

Политграмота;

Текущая политика;

Революционное движение;

Исторический материализм;

Профдвижение (читал А.З. Зусманович).

Так что многих надо было учить даже арифметике, а приехавших из англоязычных стран — английскому языку.

Но главное — исторический материализм. По ряду предметов изучались сочинения Ленина и Сталина. От учащихся требовали полного согласия.

К тому же учили самым различным приемам конспирации.

Культурная программа предусматривала: раз в месяц просмотр кинофильма, раз в месяц — экскурсия, раз в месяц — театр. Из записей за 1932 год: в октябре — спектакль «Доходное место» (никто не пошел) и фильм «Путевка в жизнь». В ноябре — «Дон Кихот» в Большом театре. Пошли пять человек [346].

Были шахматный кружок и радиокружок. Летом отправляли на военные сборы и для отдыха — поездки по стране.

Учащиеся жаловались больше всего на плохое питание. Страна жила голодно. Это чувствовалось и в КУТВе.

Наиболее доверенным из учащихся поручали иногда самим выступать с лекциями для своей группы. И привлекали к научной работе. Больше всего это относилось к южноафриканцам, поскольку все они были коммунистами или рекомендованы КПЮА. К тому же их было больше, чем представителей любой другой части Африки.

Так, в 1933 г. была издана книга «Принудительный труд и профдвижение в негритянской Африке». Авторами значились: И.И. Потехин и Том Джексон (в Москве под этим именем жил секретарь КПЮА зулус Альберт Нзула) [347].

Нзула был первым черным южноафриканцем, приехавшим в Москву. Здесь он прожил два с половиной года: с августа 1931-го до января 1934-го. У него вышло много статей на английском языке и в переводе на русский. По мнению всех, кто знал Нзулу, складывается впечатление, что он был очень способным человеком.

В пору Большого сталинского террора система Коминтерна оказалась одной из первых, которые Сталин уничтожил. Уже к концу 1937 г., за шесть лет до официального роспуска, от Коминтерна и его учреждений мало что осталось. С 1919 по 1928 г. прошло шесть конгрессов Коминтерна. С 1928 г., когда Сталин укрепился у власти, только один — в 1935-м. Последний конгресс Профинтерна состоялся в 1930 г. В 1937-м Профинтерн был распущен.

Казалось бы, Коминтерн мог еще долго служить Сталину могучим оружием борьбы за господство коммунистических идей во всем мире. Но коммунистические идеи нужны были Сталину не сами по себе, а лишь для укрепления его личной власти.

В зарубежных же коммунистах он видел прежде всего иностранцев, а к иностранцам он, не знавший ни одного европейского языка и не знакомый с жизнью других стран, относился с мрачной подозрительностью: не шпионы ли? С укреплением власти Сталина эта подозрительность все больше передавалась партийному и государственному аппарату.

Важное свидетельство об этом оставил В.Г. Кривицкий, который в середине 1930-х годов возглавлял советскую военную разведку в странах Западной Европы. Майским утром 1934 г. он был у Волынского, начальника управления контрразведки ОГПУ, в его кабинете на верхнем этаже здания на Лубянке, памятного всей России. Под окнами, на площади, шла демонстрация трехсот шуцбундовцев, которые сражались с фашистами на баррикадах в Вене. Они пели революционные песни, и на их лицах была радость от того, что они теперь на родине социализма. Их окружали толпы москвичей.

Потом Кривицкому пришлось признать, что Волынский был прав. Не в том, что эти люди были шпионами, а в том, что они оказались в тюрьме. И обдумывая этот разговор, Кривицкий пришел к выводу, что «Волынский прекрасно знал о том, как работает созданная Сталиным машина». А об отношении Сталина к Коминтерну он писал: «Сталин всегда был абсолютно циничен по отношению к Коммунистическому Интернационалу и его нерусским деятелям».

Сам Кривицкий в страшном 1937-м бежал на Запад, в 1940-м издал в Лондоне книгу «Я был агентом Сталина», где и рассказал об этом эпизоде [348]. В том же году его «достали». Он был убит агентами того управления, которое возглавлял Волынский.

Так что руководители ОГПУ еще в 1934 г. понимали сверхсекретные установки об отношении к иностранным революционерам, оказавшимся в СССР. Пусть даже не прямые указания, а настроение, исходившее от Сталина и его ближайшего окружения. Роль Коминтерна в сталинские времена оказалась совсем не такой, как при Ленине.

«Можно ручаться, что победа коммунистической революции во всех странах неминуема… победа Коммунистического Интернационала во всем мире и в срок не чрезмерно далекий — эта победа обеспечена» [349]. Так говорил Ленин в марте 1920-го в связи с первой годовщиной Коминтерна. Тогда созданный в Москве Коминтерн казался организатором мировой пролетарской революции. Потом, в конце 1929-го, когда разразился мировой экономический кризис, эти надежды чуть блеснули снова — и угасли.

В 1936 г. Сталин, отвечая американскому корреспонденту на вопрос о мировой революции, сказал, ничтоже сумняшеся: «Таких планов и намерений у нас никогда не было» [350].

Для Сталина и его окружения Коминтерн был «поставщиком кадров для ведения подрывной и разведывательной работы» [351]. В узком кругу Сталин говорил о нем презрительно и насмешливо.

Коминтерн был создан не Сталиным, и он никогда не считал его своим детищем. Не доверяя никому вообще, Сталин особенно недоверчиво относился к советским людям, которые общались с иностранцами, пусть и по долгу службы. А Коминтерн возглавляли те, кого он считал своими врагами: Зиновьев, Бухарин. Уже расправившись с ними, он сказал Георгию Димитрову (11 февраля 1937 г.): «Вы все там, в Коминтерне, работаете на руку противника» [352].

Готовился даже специальный процесс над руководителями Коминтерна. Их намеревались обвинить в троцкизме и в шпионаже в пользу иностранных разведок. Материал собирался на Гарри Поллита, Жака Дюкло, Вильгельма Пика, Вальтера Ульбрихта, Мао Цзэдуна, Чжоу Эньлая, Лю Шаоци, Клемента Готвальда, Антонина Запотоцкого и других лидеров крупнейших компартий. И на самого генерального секретаря Коминтерна — Георгия Димитрова [353]. Этот процесс не состоялся, но в 1937 г. Коминтерн в его прежнем виде перестал существовать.

Теперь, оглядываясь на те годы, совершенно очевидно, что с укреплением Сталина у власти Коминтерн был обречен. Обречены были и те, кто связал с ним свою судьбу.

Но почему далеко не все коминтерновцы видели эту обреченность? А если и увидели, то слишком поздно?

С трибун партийных съездов и в газетах шла шумная кампания поддержки этих иностранных коммунистов. Радиостанция, вещавшая из Москвы, называлась «Радиостанция Коминтерна». Многочисленные коминтерновские учреждения занимали прекрасные здания в центре Москвы. Улица, ведшая от Кремля к Арбату, по которой ездил Сталин и другие партийные вожди, называлась улицей Коминтерна. Три языка пламени на зажиме пионерского галстука и на пионерском значке символизировали III Интернационал.

Удивляться ли, что всему этому верил даже такой человек, как Кривицкий, хотя по роду своей работы он прекрасно разбирался в многоступенчатости реальной политики и ее несоответствии с пропагандой.

Что уж говорить о работниках Коминтерна! Верили в свою миссию — нести по всему миру идеи коммунизма, идеи мировой революции.

Лев Копелев в своих воспоминаниях показал внутренний мир этих людей, которые «даже в самых сокровенных мыслях» отождествляли себя с партией и готовы были «подчиниться самой суровой дисциплине, самой взыскательной цензуре». Назвав своим воспоминания «И сотворил себе кумира», он, разумеется, уже через много лет, дал себе прежнему, и таким же, каким он был, такую оценку: «Покорность всеохватному партийнодержавию не только оскопляла мысли и души верноподданных партийцев, но, в конечном счете, вела к исчезновению самой партии» [354].

Сын Иосифа Пятницкого писал о своем отце: «Работая в Коммунистическом Интернационале, от жизни собственной страны он был оторван. Он лучше знал ситуацию в любой стране, положение в каждой зарубежной компартии, лично знал там всех партийных функционеров. А об обстановке в Советском Союзе судил по страницам прессы» [355].

Вряд ли сотрудники Коминтерна действительно так уж хорошо знали реальное положение в других странах, да и подлинную обстановку в других компартиях. Но что сам род их работы заслонял от них положение в собственной стране — это верно. «Окно в мир можно закрыть газетой», — говорил Станислав Ежи Лец.

В 1937 г. в коминтерновских учреждениях в Москве находились всего четыре южноафриканских коммуниста. Троих из них отправили в ГУЛАГ, двоих там вскоре расстреляли. Третий умер от истощения и болезней. Четвертая — это была женщина — каким-то чудом уцелела. Ее звали Бетти дю Той, но в Москве она жила под фамилией Дэвидсон.

А.Б. Давидсон говорил с ней в 1993-м и в 1994 г. в Кейптауне и Йоханнесбурге. Правда, только по телефону: она уже была тяжело больна. Оказалось, что пробыв в Москве полтора года (уехала 31 декабря 1937-го), она так ничего и не поняла в происшедшем. Те события не дошли до ее сознания.

На вопрос, что она делала в Москве, — ведь в КУТВе, куда ее прислали учиться, большинство лекционных курсов тогда уже отменили, потому что преподавателей арестовали или уволили, — она ответила, что ходила в Коминтерн читать английские и южноафриканские газеты. Попытку Давидсона высказать свою точку зрения на те события тут же пресекла. При первых же словах перебила, не дала даже говорить. Это в 1994-м! Как же прочно сидела в ней коминтерновская закваска!

Барбара Хармел, дочь Майкла Хармела, известного деятеля южноафриканской компартии, рассказывала Давидсону, как ее мать, Рэй Адлер, отнеслась к аресту в Москве Лазаря Баха. Она любила его, буквально боготворила, ждала, что он вернется из Москвы и они поженятся. То, что произошло, было для нее трагедией. В виновность любимого она не верила. Но и сталинский режим не стала винить. Даже оправдывала. Говорила дочери: «Революция — такое великое свершение, в котором, что поделать, неизбежны и ошибки».

Рэй Саймонс, старейшая южноафриканская коммунистка, говорила, как она была счастлива, прочитав в 1936 г. сталинскую конституцию. Она сочла ее лучшим документом в истории человечества, поверила каждому ее слову. И по три раза в неделю выступала тогда на митингах и собраниях, рассказывая, какой счастливой жизни добились советские люди.

Такие, как Рэй Саймонс, семья Бантингов, Рэй Адлер, шли на жертвы. Эти белые южноафриканцы могли бы пользоваться всеми привилегиями, которые давал в Южной Африке белый цвет кожи. Да и вообще они не принадлежали к бедноте. Им было что терять. А они из-за своих убеждений сидели в тюрьмах. Когда оказывались перед выбором: отречься от своих взглядов или эмигрировать, выбирали второе. Бросали все имущество и оказывались на многие годы на чужбине.

Уверенность зарубежных коммунистов и работников Коминтерна, что они несут счастье человечеству, в атмосфере межвоенных лет находила поддержку во всем мире. Казалось, капитализм себя изжил. После Первой мировой войны Запад был растерян. Никто не мог объяснить причины войны, унесшей жизни десятков миллионов людей. Молодежь, прошедшую через это горнило, называли потерянным поколением (кажется, с легкой руки Хемингуэя и Ремарка). Затем внезапно обрушившаяся на мир эпидемия болезни, которую назвали «испанкой»; с ней не могли справиться, и она тоже унесла миллионы жизней. Экономические кризисы первых послевоенных лет. «Великая депрессия» — невиданный экономический кризис, охвативший капиталистический мир в 1929–1933 гг.

Антикапиталистические настроения усилились повсюду. Их тогдашнее распространение в Европе общеизвестно. Они бурно проявлялись и в Южной Африке. Даниель Малан, отец доктрины апартхейда, заявил в октябре 1934 г.: «Если разразится война, то, по-моему, это будет означать конец капиталистической системы… но независимо от того, как это произойдет — военным или мирным путем, путем революции или эволюции, капиталистическая система, основанная на доминировании собственных интересов и “праве сильнейшего”, в любом случае обречена» [356]. Антикапиталистические лозунги помогли Гитлеру прийти к власти. Они были важной частью пропаганды национал-социалистов.

Антикапиталистические настроения широких масс сочетались с их разочарованием в западной демократии. Она не могла справиться с кризисами. Не выдвигала идей, привлекательных для масс. У нее не было харизматических лидеров, а у фашизма были, начиная с Гитлера и Муссолини. Фашизм одерживал победу за победой. Германия вернула себе Рурскую область, Италия захватила Эфиопию. И все это происходило безнаказанно. Западные демократии отступали.

КУТВ фактически прекратил свое существование в 1937 г., а в 1938-м — закрыт официально. Его африканское направление — еще раньше: к началу 1937 г. большинство сотрудников были изгнаны или арестованы.

Деятельность комиссии по южноафриканскому вопросу во главе с Андре Марти стала заключительным аккордом африканской политики Коминтерна. Созданная Исполкомом Коминтерна 19 ноября 1935 г., она работала и собирала материалы много месяцев. Первая сессия ее заседаний состоялась с 19 ноября по 2 декабря 1935 г., вторая — с 11 по 13 марта 1936 г. Затем Англо-американский секретариат ИККИ (во главе его в это время стоял Марти) обсуждал южноафриканский вопрос 11–13 марта 1936 г. и 11–17 марта 1937 г.

Кроме того, проводились консультации с компартией Великобритании. В Лондон в 1937 г. вызывали представителей КПЮА Х. Баснера и И. Уолфсона. Они заседали с Андре Марти и представителями компартии Великобритании Джорджем Харди и Питером Керригеном в Париже.

Целью всех этих действий, по словам Андре Марти, была не оценка всей истории КПЮА, а «поиск конкретных предложений для работы партии в соответствии с линией VII конгресса» [357].

К работе комиссии Андре Марти на разных ее этапах привлекались многие люди как из коминтерновских учреждений, так и из ряда компартий. Некоторые из них, как Лазарь Бах и Морис Рихтер, после участия в этих заседаниях оказывались в ГУЛАГе с обвинениями в троцкизме. Других, как И.И. Потехина, выгоняли из системы Коминтерна. Секретарем комиссии сначала был А.З. Зусманович. После его изгнания — немец Роберт Науман.

Южноафриканской компартии было дано немало рекомендаций. По внешнеполитическому курсу: «активизироваться» в своем отношении к гражданской войне в Испании и к агрессии Японии в Китае. И по внутренним делам: например, провести кампанию сбора средств на свою газету, создать свое издательство, создать «широкую сеть» своих школ. Рекомендовалось также в ходе избирательной кампании добиваться свержения правительства [358].

С 1937 г. Коминтерн стал отчасти передоверять деятельность в Африке компартиям метрополий. На заседании секретариата ИККИ 17 марта 1937 г. обсуждался «африканский вопрос» и глава Коминтерна Георгий Димитров сказал, что руководство КПЮА «должно находиться в непосредственной связи с ЦК английской компартии. ЦК английской компартии должен принять на себя обязанности по нашему поручению заботиться и оказывать помощь южноафриканской коммунистической партии». К этому времени в КПЮА уже работал от Коминтерна английский коммунист Джордж Харди.

Было и явное противоречие в выступлении Димитрова. Сказав вначале, что компартия Великобритании должна «заботиться и оказывать помощь» КПЮА, он заключил: «Пусть южноафриканцы, английского или туземного происхождения, сами работают и сами отвечают за свою работу» [359].

У Коминтерна не было никакой ясности, что делать в Африке. Не до Африки ему было. К тому же в КПЮА в это время состояло, по словам Димитрова, всего сто человек.

Серьезные осложнения возникли у КПЮА в августе 1939 г., когда Сталин и Гитлер заключили пакт о ненападении. В Южной Африке, как и во многих других странах мира, многие не могли понять и одобрить этого шага. Ряд активистов в знак протеста вышли из партии.

С июня 1941 г., с момента вторжения гитлеровских армий в СССР, роль и влияние КПЮА в Южной Африке быстро усиливалось. Но связей с Коминтерном уже в сущности не было. Не было и прямых связей между компартиями СССР и Южной Африки (во всяком случае, сколько-то регулярных). Правда, в марте 1941 г., уже во время Второй мировой войны, Андре Марти напомнил Димитрову, что поскольку «Южная Африка является единственной на Африканском континенте промышленной страной со старыми боевыми традициями в рядах рабочего класса» развитие там антиимпериалистического движения «может оказать влияние на все чернокожие народы Африки» [360]. Но никаких практических шагов не последовало.

Какую-то, хотя и очень скудную информацию о положении в Африке Коминтерн все же получал до последних дней своего существования. Например, советская разведка и советское генконсульство, созданное в Претории в середине 1942 г., посылали Димитрову сообщения о попытках запретить КПЮА, предпринятых в южноафриканском парламенте в январе — марте 1943 г.

Официальная дата роспуска Коминтерна («самороспуска») — 15 мая 1943 г. Но Коминтерн, или, вернее, то, что осталось от него к 1943-му, не был ликвидирован подчистую. На месте распущенного Коминтерна возникли два секретных учреждения. Их назвали «научно-исследовательскими институтами»: «Институт 100» и «Институт 205».

«Институту 100» поручалась специальная курьерская связь с компартиями, подготовка подложных документов для отправляемых за рубеж «нелегалов», отправка для зарубежных компартий «специальных грузов» (боеприпасов, оружия, медикаментов, литературы, шрифтов, матриц, кино— и радиоимущества), радиосвязь с компартиями и т. д. Этот институт был создан из отдела спецсвязи Коминтерна.

«Институт 205» был образован из отдела печати Коминтерна. Занимался прежде всего сбором информации о коммунистическом, рабочем, женском, крестьянском и кооперативном движении и обслуживанием вышестоящих организаций справочными материалами.

Был еще и «Институт 99», но он занимался преимущественно работой с военнослужащими.

Эти институты просуществовали несколько лет. Руководил ими созданный в 1944 г., после роспуска Коминтерна, отдел международной информации ЦК ВКП(б). Он много раз менял название: с 1946 г. — отдел внешней политики, с 1948-го — отдел внешних сношений, с 1949-го — внешнеполитическая комиссия, с 1952-го — комиссия, затем отдел по связям с иностранными компартиями. С 1957-го: международный отдел по связям с компартиями капиталистических стран [361].

Но в деятельности этих институтов Африка не заняла никакого места. Во всяком случае, свидетельств об этом обнаружить не удалось. Да и в международном отделе, хотя там с середины 1940-х годов был, например, сектор Британской империи, сколько-либо заметной работы со странами Африки до конца 1950-х не велось.

Съезд КПЮА, состоявшийся 4–5 января 1947 г., не получил приветствия от компартии СССР, хотя были приветствия от компартий Великобритании, Франции, Италии и других стран [362]. Государственные же связи Южной Африки с Советским Союзом осуществлялись через советское генконсульство в Претории, которое просуществовало до февраля 1956 г.

По партийной линии связей с африканскими коммунистами не было. Те коммунисты, которые приезжали в Москву, были гостями Всесоюзного общества культурной связи с заграницей (ВОКС), или занявшего его место в 1958 г. Союза обществ дружбы с зарубежными странами (ССОД), или Советского Комитета солидарности стран Азии и Африки, или других организаций, считавшихся общественными. Приезжали и как гости Союза журналистов. В беседах с некоторыми из гостей принимали участие сотрудники международного отдела ЦК КПСС, но представлялись обычно не в этом качестве, а как члены какой-либо из общественных организаций.

В первой половине и в середине 1950-х в СССР приезжали южноафриканцы, которые до 1950-го, до принятия закона о подавлении коммунизма и самороспуске КПЮА, были ее членами (большинство из них сохранили коммунистические убеждения и вошли в созданную в 1953 г. нелегальную ЮАКП).

В июне 1953-го в СССР побывала Рут Ферст, одна из наиболее активных южноафриканских коммунистических деятелей (ее муж, Джо Слово, впоследствии стал генеральным секретарем ЮАКП). Принимал ее Антифашистский комитет советских женщин. Судя по отчету, посланному этим комитетом ЦК КПСС, о встречах в самом ЦК не было и речи [363].

Несколькими месяцами раньше, в январе 1953 г., в СССР побывал южноафриканский юрист Вернон Берранже. В Южной Африке он защищал коммунистов, оказавшихся на скамье подсудимых за политическую деятельность. Для этого требовалось немалое мужество.

Берранже был принят ВОКСом. Он попросил о встрече в ЦК КПСС. Но на запрос об этом из ЦК получили ответ, что «было бы целесообразно ограничиться встречей Берранже с руководством Советского комитета защиты мира» [364].

Сэм Кан, член политбюро КПЮА до ее самороспуска и член парламента, побывав в СССР в апреле 1954-го, все же добился встречи с представителем ЦК. Он был принят Матковским, заведующим одного из секторов международного отдела. По итогам встречи зам. зав. отделом ЦК КПСС по связям с иностранными компартиями И. Виноградов сделал заключение, что Кан «не производит впечатление партийного работника, заслуживающего полного доверия» и что «необходимо воздержаться от дальнейших встреч с С. Каном и не давать ему никаких советов» [365].

Только в 1959–1960 гг., когда сектору Ближнего Востока международного отдела ЦК КПСС было поручено заниматься и Африкой, началось восстановление прямых партийных связей.

С коммунистической идеей Коминтерн связал борьбу против колониализма, против расовой дискриминации. Это давало популярность коммунистическим призывам даже у тех групп африканского населения, которые почти не имели представления о самой идее коммунизма. Особенно проявилось это в период деколонизации Африки, когда многие политические партии и общественные движения включили в свои программы марксистско-ленинские лозунги.

Сам же Коминтерн, будучи в Африке зачинателем этих призывов, слабо умел увязывать их с конкретной реальностью африканских стран. Категоричность инструкций, поступавших из Коминтерна, их затвердевшие формулировки, естественно, направляли мысли африканцев на общемировые проблемы куда больше, чем на местные.

Действия Коминтерна в Африке сходны с его политикой на других континентах: все было подчинено единой мировой стратегии. Сколько-то пристальное внимание к Африке Коминтерн стал проявлять позднее, нежели к Европе, Северной Америке и Азии. Со спецификой Африки считались еще меньше, хотя бы потому, что знали ее уж совсем мало. Проблемы Африки, Черной Америки и Вест-Индии в течение ряда лет объединяли как «негритянские».

Но именно с Коминтерном было связано возникновение советской африканистики. Вплоть до конца 1920-х — начала 1930-х годов в СССР не было центров африканистики. Коминтерн провозгласил значимость Африки и, следовательно, значимость знаний о ней. Африканская секция Коммунистического университета трудящихся Востока и его Африканский кабинет Научно-исследовательской Ассоциации по изучению национальных и колониальных проблем (НИАНКП) стали первым центром африканистики в истории нашей страны [366].

Интерес Коминтерна, носивший чисто политический характер, вызвал цепную реакцию. Понимание текущей политики невозможно без знания социально-экономических проблем, без исторических корней, да и без знания языков тех народов, которые стали объектом этой политики. Коминтерн работал в Москве, но его активность отозвалась и в Ленинграде. В ленинградских научных учреждениях стали приветствовать изучение африканских языков.

Выдвижение тех или иных политических проблем всегда отражалось на развитии науки: вызывало к жизни или укрепляло научные направления, прямо или косвенно необходимые для обслуживания этой политики. Так, в США и других странах Запада с началом холодной войны возникли многочисленные советологические центры. На них выделялись средства, им уделялось внимание. И резкий рост внимания к африканистике в СССР с конца 1950-х годов, создание ряда новых научных центров и общественных организаций — результат усиления роли Африки в советской геополитике.

Конечно, вызвав, или, вернее сказать, ускорив появление отечественной африканистики, Коминтерн дал ей резко идеологизированную и политизированную направленность, которая довлела над нею долгие годы.

В самой же системе Коминтерна с 1937 г. не осталось людей, которые специализировались бы на проблемах Африки. Африканское направление курировали три человека: заведующий Восточным секретариатом Г.И. Сафаров и два его заместителя: Л. Мадьяр и П.А. Миф. Все они были репрессированы еще в 1934–1935 гг., а затем расстреляны или погибли в заключении. В Восточном секретариате, КУТВе и НИАНКП африканское направление возглавляли, один за другим, Н.М. Насонов, А.З. Зусманович, И.И. Потехин и Э. Шик. Первый был арестован в 1934 г. и затем расстрелян. Зусмановича и Потехина уволили из системы Коминтерна с политическими обвинениями еще до 1937-го, что, вероятно, спасло их от худшей судьбы. Э. Шик был уволен, исключен из партии и арестован.

Остальные работавшие в Африканской секции и Африканском кабинете или сотрудничавшие с ними: Г.К. Данилов, И.К. Рихтер, Г.Е. Гернгрос, Ф.С. Гайворонский, Л. Бах, братья Рихтеры — арестованы. Почти все они расстреляны или погибли в заключении. В.И. Погонин избежал ареста по счастливой случайности. Судьба остальных нескольких сотрудников неясна. Репрессировано было большинство. Типично ли это в целом для системы Коминтерна? Трудно сказать… Но вряд ли по африканистам наносился какой-то особо сильный удар. Скорее наоборот: они ведь находились не в центре, а на периферии тогдашних идеологических схваток. Вернее предположить, что другим подразделениям пришлось еще хуже.

Когда мы листали страницы архивных документов, нам казалось, что с них сочится кровь тех людей. За архивными папками скрывались их стоны, их муки и надежды, обманы и самообманы, твердая уверенность в своей правоте, а порой — раскаяние, сожаление о напрасно прожитой жизни.

Размышляя сейчас, через много лет, о людях Коминтерна, нельзя не почувствовать снова то, что видел во время встреч с ними А.Б. Давидсон: они, должно быть, были искренни в своих убеждениях и заблуждениях.

Но можно ли считать, что искренние убеждения искупают все? Как это у Достоевского — нравствен не тот, кто верит своим идеалам, а тот, кто все время проверяет, нравственны ли его идеалы.

В год роспуска Коминтерна в Магадане вышла книжка «Африка. Справочные материалы» [367]. Ее нашел А.Б. Давидсон — и поразился. Просто оторопел. Издательство «Советская Колыма». Да еще во время войны! Кому нужна была Африка на Колыме в 1943-м?

Ни одного справочника по Африке ни в одном другом месте Советского Союза во время войны не выходило. А в Магадане вышел!

Случайность? Блажь магаданского городничего? Допустим. Чего не бывает в нашем необъятном отечестве. Но где можно было на Колыме найти материалы об Африке? Да еще в 1943-м?

Фамилия автора на книжке — «Тайц». И один инициал: «Р». Что это за «Р. Тайц»? Кто бы это мог быть? Кто из людей, занимавшихся Африкой, дожил на Колыме до 1943-го? Узнать не удалось.

Хотя Африка и не была среди главных полигонов Коминтерна, его деятельность в этом регионе все же дает возможность судить о характере созданной девять десятилетий назад могущественной всемирной организации, о ее стратегии и тактике, да и в целом об итогах ее истории.

В годы, предшествовавшие войне, отношение различных кругов южноафриканской общественности к Советскому Союзу во многом определялось их отношением к фашистской Германии, к Японии и к фашистским настроениям в самой Южной Африке.

Премьер-министр генерал Джеймс Барри Герцог, когда-то публично восхищавшийся большевистской революцией, перешел к идее, что только «Гитлер может остановить Россию» [368].

А вице-премьер Ян Смэтс, ненавидевший большевизм еще в те годы, когда Герцог им восхищался, теперь рассуждал неоднозначно. Конечно, в большевизме, как и в фашизме, он видел величайшее зло. И много раз это подчеркивал. «Большевизм, фашизм и нацизм уже здесь» [369]. «Эти идеологии (коммунизм, фашизм, и т. д.)» [370]. «С Гитлером, Муссолини и Сталиным, заправляющими континентом… Вы видите, какое зло эти негодяи уже принесли Испании» [371].

Смэтс пытался понять воздействие сталинизма на внутреннюю жизнь Советского Союза и считал его отвратительным. В 1933 г. его тревожили аресты английских инженеров в Москве [372]. В 1936-м, уже в разгар сталинского террора, когда южноафриканская писательница Сара Гертруда Миллин отправилась в Москву и Ленинград, Смэтс просил ее: «Посмотрите на Россию своими глазами и скажите мне, что она в действительности собой представляет». Выслушав ее впечатления и, очевидно, сравнив с другими доходившими до него вестями, он произнес слова, которые звучат страшно даже сейчас, когда мир знает о сталинском терроре уже неизмеримо больше, чем тогда: «Вы знаете, что я думаю о положении туземцев в Африке. Так вот, я лучше буду туземцем в Африке, чем русским в России» [373].

Но с приходом Гитлера к власти в Германии Смэтс стал больше бояться гитлеризма и даже уповал на антифашистскую позицию СССР. Еще в 1934 г. он выражал надежду на позитивное участие СССР в Лиге Наций: «Вполне возможно, что уход Германии заставит Россию смотреть более положительно на Лигу» [374].

В отличие от многих западных политиков, Смэтс не искал возможности стравить Россию с Германией. Наоборот, в обострении их отношений он видел опасность для всего мира. В сентябре 1936 г. писал: «Ситуация в мире, кажется, постоянно ухудшается. Я был глубоко обеспокоен, увидев как безобразно нацистские лидеры атаковали Россию на Нюрнбергском конгрессе» [375].

И, во всяком случае какое-то время, он возлагал надежды на военную мощь Советского Союза. В апреле 1937 г. писал: «…Германия также сделала чудовищные ошибки, и самая худшая — это одержимость Гитлера против России. Десять лет назад нападение на разрушенную и разоренную Россию было еще возможной политикой. Сегодня эта идея — безумный сон в летнюю ночь. Если Германия сейчас мощно вооружена, то и Россия тоже, причем у нее — значительно большие материальные и минеральные ресурсы для поддержания длительной войны» [376].

Очень тревожила Смэтса и агрессивность Японии в Азии.

Аполлон Давидсон в 60-х годах прошлого века встречался с академиком Иваном Михайловичем Майским. В 1930-х годах и в первые годы Второй мировой войны Майский был советским послом в Лондоне. В 1942-м именно через него шли все переговоры об установлении консульских отношений СССР с Южно-Африканским Союзом. Об этом Давидсон и попросил его рассказать. Майский начал рассказывать… а потом увлекся:

— Давайте-ка я поведаю Вам другую историю — как я впервые встретился со Смэтсом. Было это году в 35-м… Мы проговорили с ним у него в лондонской гостинице часа два. Провожая меня, уже в дверях, он спросил: «А не странно Вам, что я, политик, которого большевики называют южноафриканским расистом, все-таки так долго и откровенно говорил с Вами, русским большевиком?» Я признался, что меня это удивило. Смэтс улыбнулся: «Потому что для меня Ваша страна — это бастион европейской цивилизации на Дальнем Востоке».

Смэтс постепенно переходил от надежд к разочарованию. В марте 1938 г., в связи с аншлюсом, захватом Австрии Германией, он констатировал: «Россия, которая была единственным сдерживающим фактором [для Германии] парализована и вышла из игры… Когда она воспрянет, чтобы оказывать давление, кто знает?» [377]

Смэтс был прав. Сталинский массовый террор действительно подорвал военную мощь Советского Союза.

В 1939-м в связи с началом англо-франко-советских переговоров у Смэтса снова возродились надежды, что Второй мировой войны удастся избежать. «Международная ситуация выглядит немного лучше, с перспективой соглашения с Россией. Мне никогда не нравилось связываться с Россией, которая для меня — непостижимая страна. Но если это путь к миру, то для мира давайте сделаем это. Если будет заключено военное соглашение с Россией, я верю, что ситуация в Европе будет ситуацией военного пата, поскольку противостоящие силы будут примерно равны, и война может стать маловероятной» [378].

Неожиданный советско-германский договор 23 августа 1939 г. поверг Смэтса в отчаяние. Узнав о нем, он негодовал: «Поведение России было особенно шокирующим: вести конфиденциальные переговоры с А и Б, в то же самое время ведя секретные переговоры с В против них». Сталин, писал он, «понимает, что реально он может быть близок только с Гитлером и нацизмом» [379].

Обращаясь к Саре Гертруде Миллин, которую не меньше волновала позиция Советского Союза, он писал: «Россия никогда не хотела, чтобы переговоры о союзе [с Великобританией] были успешными. Они уволили своего предыдущего министра иностранных дел [380] — последнего настоящего европейца среди них, — потому что он занимался такими переговорами с демократиями. С угрозой Японии на Востоке, они были полны решимости не воевать на Западе… Россия хочет и хотела пересидеть этот дьявольский танец на Западе. Поэтому Литвинов должен был уйти. Она ждет своего дня, когда она будет правителем разрушенной Европы» [381].

Участие Сталина в разделе Польши повергло Смэтса в еще большее уныние. «Россия присоединилась к войне, как грaбитель, и положение демократических стран стало еще мрачнее» [382].

Тогда же Смэтс хотел встретиться с Михаилом Ивановичем Терещенко (1886–1956), известным русским промышленником, министром в правительстве А.Ф. Керенского в 1917 г. Большевики его арестовали, но он бежал. Находясь в эмиграции, Терещенко был весьма известен и влиятелен в финансовых и торговых кругах Западной Европы. Возможно Смэтс надеялся, что Терещенко, как русский политический деятель, поможет ему лучше уяснить происходящее в Советском Союзе. Предложение о встрече с Терещенко, который должен был приехать в Кейптаун, Смэтс получил от лорда Бранда [383]. Но Терещенко не объявился. Смэтс сказал: «Я очень сожалею» [384].

Если даже в правительстве между премьер-министром Герцогом и его заместителем Смэтсом в предвоенные годы отношение к Советскому Союзу было таким разным, что уж говорить о многочисленных общественных организациях и крайне пестром общественном мнении. Тогдашние прогерманские и антисоветские настроения хорошо известны. Что касается просоветски настроенных южноафриканцев, то они группировались вокруг общества, которое называлось «Южноафриканские друзья Советского Союза», или просто «Друзья Советского Союза».

Подготовка к созданию общества велась с начала 1920-х годов. Брайан Бантинг дал нам выдержки из писем своего отца С.П. Бантинга к его жене Ребекке в 1923 г. С.П. Бантинг писал из Йоханнесбурга:

Общество удалось создать в начале 1930-х годов, с центром в Йоханнесбурге. Большую роль в нем играли выходцы из России.

Поначалу это был скорее клуб для встреч, лекций и организации небольших выставок советских книг и картин в Йоханнесбурге и Кейптауне. Но в годы предвоенной тревоги и усиления угрозы фашизма общество расширило свою деятельность. Еженедельник «Гардиан», который начал выходить в 1937 г., стал печатать многочисленные материалы этого общества об СССР. Жизнь, культура и быт Советского Союза зачастую давались в противопоставлении германскому фашизму, а то и вообще западному образу жизни, и всемерно идеализировались.

Яркий пример — впечатления Билла Эндрюса. Основатель и лидер Коммунистической партии Южной Африки был исключен из нее в 1931 г. Его не просто исключили, а в соответствии с тогдашней политикой Коминтерна обвинили во всех смертных грехах, даже заклеймили как «социал-фашиста» [386]. И он прекрасно знал, что удар нанесен из Москвы, что поведение его врагов в партии было поддержано, а может быть, и инспирировано именно оттуда.

Но в ноябре 1937-го Эндрюс снова в Москве. Политика Москвы и Коминтерна с 1935 г. изменилась. Его пригласили на празднование двадцатой годовщины большевистской революции. Поскольку Эндрюс уже не был членом компартии, для этой поездки его избрали делегатом от кейптаунского отделения Объединенного профсоюза инженеров. Делегация состояла из двух человек. Вторым был Чарльз Адам, цветной, — от кейптаунского Профсоюза работников химической промышленности. Поездку финансировало кейптаунское отделение «Друзей Советского Союза». Эндрюс написал об этой поездке подробный отчет [387]. Опубликовал и обширную статью в газете «Гардиан» [388].

Эндрюс побывал в Киеве, в Кисловодске, на Кавказе, на нефтеразработках в Баку. Его отчет и статья — сплошное восхищение увиденным. О военном параде и демонстрации в Москве по поводу двадцатилетия революции он писал: «Кто может описать колоссальную манифестацию 7 ноября? Слова тут бессильны» [389].

С таким же восторгом писал о заводах, рабочих клубах, колхозах, детских садах, больницах, заводе электрооборудования, доме пионеров, дворце профсоюзов, дворце труда, донецкой угольной фабрике. Восхищался московским метро, футбольным матчем, торжественным концертом в Большом театре, на котором присутствовали Сталин, Калинин, Молотов, Ворошилов и другие лидеры Советского Союза. О положении трудящихся в СССР Эндрюс писал со слов официальной советской пропаганды. Поселок нефтяников возле Баку он назвал «социалистическим городом».

Во время своей поездки в СССР в 1923 г. Эндрюс увидел «много неудовлетворительных черт» [390]. В 1937-м у него не нашлось ни слова критики. Только восхищение. Он утверждал, что видел повсюду только людей довольных, радостных, гордых достижениями своей первой в мире страны социализма.

А Сара Миллин, побывав в Москве и Ленинграде, писала совсем другое: «Я не хотела бы [391] жить в России, какой я видела ее в 1936 г. Я нашла существование там нестерпимо бедным и печальным. Однажды в течение получаса я сидела в машине на оживленной улице, и в течение всего этого времени не увидела ни одного счастливого лица» [392].

Тогда, в апреле 1936-го, Большой террор еще не достиг своего апогея. А Эндрюс повидал СССР в самые ужасные месяцы. Судя по его отчету, кто-то из иностранных гостей, приглашенных на торжества, все же пытался разобраться в событиях. В отчете Эндрюса о встрече гостей со «всесоюзным старостой» Михаилом Калининым есть такое место:

Иными словами, Калинин убеждал своих собеседников в необходимости упреждающих репрессий против лиц, которых революционные власти могли счесть потенциальными противниками. У Эндрюса не нашлось никаких возражений. Ни одной теневой стороны советской действительности он не отметил во всем своем шестидесятистраничном отчете о месяце пребывания в СССР.

Чем определялась такая позиция?

Влиянием пропаганды? В сталинские времена оно было доведено до совершенства. Анекдот того времени, который мог тогда стоить жизни: если бы у Наполеона была сталинская газета «Правда», никто в мире не узнал бы о его поражении при Ватерлоо.

Но все же полностью обмануть Эндрюса было нелегко. Ему уже 67 лет. И почти всю жизнь он занимался политикой.

Возможно, он поверил, что действия, от которых пострадал когда-то и сам, проводились не Сталиным, а «вредителями». Застрельщиком «чистки» в Коммунистической партии Южной Африки, может быть, считал Николая Бухарина. Именно Бухарин вел в 1927 г. переговоры с Джимми Ла Гумой, которые, мог считать Эндрюс, и положили начало резкому вмешательству Коминтерна в дела южноафриканских коммунистов. Бухарин, как и бывший председатель Коминтерна Зиновьев, были теперь низвергнуты, их объявили «врагами народа», а его, Эндрюса, приглашали вернуться в Коммунистическую партию Южной Африки (он и вернулся в нее через несколько месяцев после возвращения из Москвы и вскоре снова стал ее председателем).

И все же, скорее всего, была еще более важная причина, почему Эндрюс так писал об СССР.

В Советском Союзе он видел главный и может быть единственный противовес не только гитлеризму, но и вообще империализму, расизму, тем язвам капитализма, разоблачению которых он посвятил свою жизнь.

Как известно, большая часть интеллигенции многих стран восхищалась Советским Союзом. Такие люди, как Анри Барбюс, Ромэн Роллан, Лион Фейхтвангер, Бернард Шоу…

Все они, или, во всяком случае, многие из них, были весьма наблюдательны. И как бы ни старались им показывать только парадную сторону советской жизни, и как бы успешно ни скрывали малейшие сведения о ГУЛАГе, все же эти люди должны были догадываться о роли пропагандистской машины.

Но вот феномен Бернарда Шоу. Он посетил Советский Союз в 1931 г., где отметил свое 75-летие.

Это было ужасное время для жителей СССР. Насильственная коллективизация. Страшные последствия ее на Украине.

Но Бернард Шоу очарован всем, что увидел. Ему представили молодого англичанина, который жил в Москве два года и намеревался остаться в России. «Хорошо, — сказал Шоу. — Если бы я был молод, как Вы, я думаю, я тоже захотел бы остаться здесь» [394]. Побывав в мавзолее Ленина, он заявил: «Отныне могила Наполеона — вторая по ранжиру, а не первая». И с гордостью: «Я был марксистом еще до того, как Ленин родился» [395].

Шоу восхищался советскими идеями воспитания молодого поколения. «Не стоит ли нам начать учить детей быть лучшими гражданами, чем мы сами? Мы этого пока не делаем. Русские ДЕЛАЮТ» [396].

Он остался чрезвычайно недоволен музеями революции, прославлявшими героев восстаний против царского режима. Почему? «Вы что, с ума сошли, прославляя восстание сейчас, когда Революция у власти? Вы хотите, чтобы Совет был свергнут? Разве это мудро учить молодежь, что убийство Сталина будет актом бессмертного героизма?» [397]

Шоу встречался со Сталиным и, по словам его биографа, «полагал, что русские люди выглядели счастливыми, а Сталин — веселым» [398]. Шоу яростно нападал на всех критиков советского режима. Накануне своего отъезда из Москвы он написал: «В мире сегодня нет более интересной страны, чем советская Россия, и я нахожу путешествие туда безопасным и приятным… Быть в стране, где нет леди и джентльменов, но все — друзья столь же редко, сколь и освежающе… Завтра я покину эту землю и вернусь в наши западные страны отчаяния» [399].

Приехав на следующий год в Южную Африку, Шоу начал писать там книгу «Понимание России» [400]. Oн не закончил eе, но написанная часть вышла после его кончины. В книге он оправдал даже истребление российской интеллигенции Сталиным:

В сознании Бернарда Шоу все это настолько прочно укоренилось, что даже через много лет он утверждал: «исключительно умных, политически хорошо начитанных, героически воодушевленных большевистских государственных деятелей во главе с Лениным и Сталиным теперь несомненно признают самыми способными лидерами, которых произвел наш век» [402].

С такими взглядами Шоу приехал в 1932 г. в Южную Африку и, наверно, обсуждал их в среде южноафриканской интеллигенции. А если уж так думал Бернард Шоу, что уж говорить о коммунистах и близких к ним.

Нам, знающим о преступлениях сталинского режима, трудно понять тогдашние позиции таких талантливых, образованных и проницательных людей, как Бернард Шоу.

Но на каком фоне они делали свои заключения? Гитлеровская пропаганда казалась куда отвратительней. А западные демократии? Они не смогли остановить ужасную экономическую депрессию конца 1920-х — начала 1930-х годов. Потом они предали, одну за другой, Эфиопию, Испанию, Австрию, Чехословакию: отдавали эти страны под иго фашизма. Да, весной 1939 г. Великобритания и Франция пошли на переговоры с СССР, чтобы решить, как вместе остановить Гитлера. И Смэтс однозначно винил Советский Союз в срыве переговоров. Но после всех этих предательств немалая часть мировой общественности перестала верить в искренность правительств Великобритании и Франции.

Не завоевала доверия и та критика Советского Союза, которой была полна западная печать. Хотя бы слова Сары Миллин, которые мы процитировали: «Я не видела ни одного счастливого лица». И это в Москве, на улице, где полно народу, да еще весной, когда разве что пень не улыбается. Как читатель мог этому поверить? И действительно, были же, конечно, радостные лица. Не все семьи пострадали от репрессий. Да и материально жизнь горожан была легче, чем прежде. Уже отменили карточки, в магазинах появились продукты, не было безработицы.

Нельзя сказать, что в Южную Африку не доходили сведения о сталинских репрессиях. В «Кейп таймс» в октябре 1938 г. появилась большая статья «Возможны новые чистки в России». Там говорилось, что «Николая Ежова, самого безжалостного из всех вождей советской политической полиции, возможно, освободят от должности комиссара внутренних дел», но что на его место приходит еще более ужасное чудовище — Берия, сталинский «приспешник из Грузии». Говорилось и о «таинственном» исчезновении маршала Блюхера, и о страшных чистках в Красной армии [403].

В это самое время в Москву на празднование очередной, двадцать первой годовщины большевистской революции, ехала южноафриканская делегация в составе трех человек, трех профсоюзных активисток: Дульси М. Хартвел, Анны Шиперс и Сони Фентер. Они тоже не увидели мрачных лиц, тоже восхищались условиями труда и культурной жизнью в СССР. Посещение метро привело их в такой восторг, что они лишь повторили за кем-то из других зарубежных гостей: «Я чувствую себя, как Алиса в стране чудес».

Только один недостаток они нашли, и то обвинили в нем не советскую власть, а простой народ, который еще не до конца осознал, какую счастливую жизнь ему создают: «Ужасно грязные общественные удобства на станциях и в поездах, и в некоторых театрах, что странно, ввиду невероятных затрат, заботы и внимания к здоровью людей. Как следствие можно было бы ожидать, что такие места будут содержаться в исключительной чистоте».

Главный же вывод: «Единственное решение проблем рабочих и крестьян — это установление социализма во всем мире».

Такое впечатление они вынесли не только потому, что их окружили в Москве почетом и роскошью и повезли в лучшее курортное место на Кавказе — Сочи. Дело и в том, что ехали они через Берлин. Фашисты тоже умели показывать парадную сторону, но тут они не ставили такой цели. И для южноафриканок сравнение было ужасным. Дульси Хартвел писала: «В Берлине каждая улица, кафе и ресторан, кажется, кишат наци в мундирах. У людей в автобусах — взгляд преследуемых. На Унтер ден Линден мы видели несколько еврейских магазинов, окна которых были покрыты нацистскими лозунгами. Угнетающая атмосфера чувствовалась так остро, что мы были рады выехать отсюда в полночь» [404]. Впечатления Анны Шиперс, президента Трансваальского профсоюза работников швейной промышленности, такие же [405].

С надеждой, а то и с восхищением смотрели на Советский Союз не только коммунисты и тред-юнионисты. Д-р Барнард Фуллер, председатель совета Кейптаунского университета, побывал в СССР в августе 1936 г. и опубликовал свои впечатления сперва в журнале «Оутспан», а затем в виде отдельной брошюры. Он пришел к заключению: «Те, кто не бывал в России, любят повторять, что если вы поедете в СССР, вы увидите только то, что Вам покажут. У меня сложилось впечатление, что там просто нечего прятать, кроме того, что во многих местах и моментах идеи еще не были полностью воплощены, и конечно, туристам показывают те части, которые были завершены и которые производят наилучшее впечатление». Этот южноафриканец тоже сравнивал большевизм с фашизмом: «Сравните это с гитлеризмом, который низвел высококультурную нацию в бездну рабства, крепостничества и животного варварства». И даже его сравнение Советского Союза с другими странами Европы было не в пользу Европы с ее «нищими, безработными и проститутками» [406].

Таким же восхищением полна и брошюра автора, который в середине 1935 г. побывал в Москве, Ленинграде, Киеве, Самаре, Казани, Сталинграде, Ростове, Орджоникидзе, Ялте и Севастополе (правда, на пароходе) и назвал себя «любопытствующим южноафриканцем» [407].

Должно быть, в том мире, где уже заготовлено оружие, чтобы уничтожить десятки миллионов людей, газовые печи, чтобы сжечь их, бомбы, чтобы стереть с лица земли их города, в том мире не так легко было найти страну и государственный строй, к которым можно было обратиться с надеждой. А из Москвы доносились такие привлекательные и звонкие лозунги.

Южноафриканский поэт Уильям Пломер имел все основания написать, что для многих в конце 1930-х годов «Москва, из всех мест, была единственным источником света» [408].

А затем началась Вторая мировая война. И тяжесть борьбы с гитлеризмом, хотя и не с самых ее первых дней, вынес на своих плечах советский народ. И тут уж восхищение его героизмом было вполне оправдано.

Оказавшись в июне 1941 г. жертвой нападения гитлеровской Германии, Советский Союз привлек к себе сочувствие и даже симпатии довольно широких кругов южноафриканской общественности.

Вот первая реакция Смэтса, который с 1939 г. стал премьер-министром ЮАС. Вторжение фашистских войск в СССР ошарашило его. «Это казалось таким диким безумным риском, что я не верил в такую возможность, пока это действительно не произошло» [409]. Уже на следующий день член британского правительства Л.С. Эмери написал ему: «Нападение на Россию открывает огромное новое поле… У меня нет ни малейшего сомнения, что немцы ошиблись» [410].

В течение всей войны Смэтс внимательно следил за событиями на восточном фронте. Он расспрашивал очевидцев, тех, кто побывал в России. Маршал авиации А.У. Теддер, ездивший в СССР вместе с Черчиллем в августе 1942 г., писал ему о своих впечатлениях [411].

В октябре 1942 г. в Каире Смэтс встречается с адмиралом У.Г. Стенли, который возвращался из Москвы с отчетом для Рузвельта. Рассказ адмирала показался Смэтсу настолько заслуживающим внимания, что он сообщил об этом в письме Яну Хофмейру [412].

Смэтса радуют победы Советской армии. Он отмечает ее первые успехи, в декабре 1941-го: «Немецкое наступление на Москву и Ленинград провалилось, и немцы должны встать на зимние квартиры, с медведем, преследующим их по пятам» [413]. Он рад гитлеровскому поражению под Сталинградом в 1942-м [414]. В начале 1943 г. в телеграмме Черчиллю с удовлетворением отмечает «достижения русской армии» [415].

После нападения Гитлера Советский Союз впервые с 1917 г. вступил в военную коалицию со многими другими государствами, в том числе с Великобританией и ее доминионами. Встал вопрос об организации совместных военных усилий, а это, в свою очередь, требовало расширения дипломатических и консульских связей. В то время такие связи Советского Союза с другими странами были крайне ограничены.

24 октября 1941 г. верховный комиссар Южно-Африканского Союза в Великобритании С.Ф. Уотерсон направил из Лондона в Преторию для министра иностранных дел ЮАС сообщение о своей встрече с советским послом в Великобритании И. Майским, состоявшейся накануне.

Это был еще только зондаж. По сообщению верховного комиссара Майский сказал, что «его правительство, однако, не хотело бы обращаться с формальным запросом и получить отрицательный ответ, и он спросил меня, не могу ли я неофициально узнать, возможно ли это». Верховный комиссар завершил письмо своей рекомендацией: «Я не думаю, что это безотлагательное дело».

Вероятно, у самого советского правительства еще были колебания. В письме премьер-министру Смэтсу от 7 ноября 1941 г. верховный комиссар напоминал, что еще в 1928 г. Великобритания закрыла все консульские посты на советской территории по просьбе советского правительства. По его словам, «после начала войны между СССР и Германией для нас стало очевидной важность восстановления консульских постов в Советской России, и в июле этого года мы предложили советскому правительству, чтобы британские консульства были вновь открыты в Советском Союзе». «Однако, — писал он, — советское правительство сообщило нам в августе, что они решили не поддерживать открытия новых консульств во время войны» [417].

Но обстановка на фронтах войны действительно требовала координации действий антигитлеровской коалиции. Великобритания настаивала на создании британских консульств в России, прежде всего во Владивостоке и Баку. В качестве ответной меры речь шла о создании советских консульств в доминионах. И уже 31 октября в Лондоне была получена шифрованная телеграмма министра иностранных дел Южно-Африканского Союза:

Установление консульских отношений состоялось в феврале 1942 г. Верховный комиссар написал в Преторию 6 февраля:

Получив согласие из Претории, верховный комиссар 21 февраля подписал в Лондоне официальный документ: Соглашение между правительством Южно-Африканского Союза и Союза Советских Социалистических Республик. Текст, предложенный Майским, подвергся только одному изменению. Последний пункт в окончательном виде выглядел так: «Настоящее соглашение существует в трех экземплярах, каждый на русском, английском и африкаанс. Все три текста имеют равную силу» [420].

В ходе переговоров решено было создать советское генеральное консульство в Претории и консульство в Кейптауне. 17 апреля 1942 г. Майский сообщил верховному комиссару, что первая группа штата Генерального консульства для Претории и консульского агента в Кейптауне назначена советским правительством. Он представил и список штата: 18 человек во главе с генеральным консулом Демьяновым [421].

Южноафриканские консульства в Советском Союзе созданы не были. Должно быть, не существовало особой практической нужды: южноафриканские корабли в советские порты не заходили и южноафриканские граждане приезжали в СССР тоже крайне редко. К тому же и те шаги к сближению с Советским Союзом, которые были сделаны правительством Смэтса, вызвали бурю возмущения. Дж. Г. Стрейдом, лидер Национальной партии в Трансваале, заявил в парламенте, что стоит ему закрыть глаза и он видит, как Хофмейер, ближайший сотрудник Смэтса, стоит, обнимая Сталина в образе сатаны, и что тем самым он соединяется с «единственным безбожным и богоотступным народом в мире, коммунистами России» [422].

Да и самого Смэтса вряд ли так уж радовали красные флаги над советскими консульствами. Мы не нашли в его письмах особо теплых слов о советских дипломатах.

Зато он с добротой отнесся к Зиновию Пешкову. Смэтса не могла не заинтересовать поразительная биография этого человека. Его настоящая фамилия была Свердлов. Он был старшим братом Якова Свердлова, ближайшего сподвижника Ленина. Но политические взгляды братьев были совершенно различны. Фамилию Пешков он получил от своего старшего друга, Максима Горького. Во время Первой мировой войны Зиновий Пешков сражался на Западном фронте, во Франции, потерял руку, стал кавалером ордена Почетного легиона. После войны остался во Франции, был офицером Иностранного легиона, подружился с Де Голлем и в 1941–1942 гг. был его представителем в Претории. В сентябре 1942-го Смэтс писал Де Голлю: «Я очень высоко ценю полковника Пешкова. В его лице у Вас есть достойный и преданный офицер, чтобы представлять Вас в Южной Африке» [423].

Смэтс симпатизировал Пешкову потому, что тот не был советским (хотя в советском консульстве бывал). Негативное отношение Смэтса к большевизму не изменилось, несмотря на то что СССР и Южная Африка оказались союзниками в антигитлеровской борьбе. Но соблюдая союзнический долг, Смэтс во время войны не чинил помех работе консульства.

СССР и ЮАС были членами антигитлеровской коалиции. Но как они, находясь за тысячи километров друг от друга, могли сотрудничать? В каких конкретных формах?

Установить это оказалось не так-то легко. Уже вскоре после победы наши страны оказались по разные стороны в холодной войне. Южно-Африканский Союз стал одним из первых объектов самого разного осуждения со стороны Советского Союза. Уже на Парижской мирной конференции, где речь шла об общей победе над гитлеровцами, В.М. Молотов обрушился на ЮАС: «Нам чужды также идеи Сесиль Родса, известного организатора “Южно-Африканского Союза”» [424]. Сказал это 14 сентября 1946 г. в речи о мирном договоре с Италией и о судьбе Триеста. Никакого отношения к Южной Африке это не имело, но Молотов все-таки ее помянул. И само название «Южно-Африканский Союз» поставил в кавычки.

О каком сотрудничестве военных лет можно было после этого писать? Еще меньше хотелось об этом вспоминать властям ЮАС.

Вот и получилось, что о былом сотрудничестве стало возможным говорить в полный голос, лишь когда режим апартхейда ушел в прошлое, и между Россией и Южно-Африканской Республикой установились полновесные дипломатические отношения — обмен посольствами.

Публично это сотрудничество отмечалось впервые лишь через полвека.

24 апреля 1995 г. Центр российских исследований Кейптаунского университета вместе с генеральным консульством России в Кейптауне провели в Кейптаунском университете большую встречу в ознаменование 50-летия победы во Второй мировой войне. В подготовке и организации приняли теснейшее участие ряд южноафриканских организаций и учреждений: Южноафриканский институт международных проблем, Институт оборонной политики, Военно-морской музей. Это и была первая за все послевоенные годы российско-южноафриканская встреча, посвященная совместной борьбе во Второй мировой войне.

Она началась симпозиумом «Россия и Южная Африка — союзники во Второй мировой войне». Ее открыли посол России Е. Гусаров, проректор Кейптаунского университета проф. У. Гиверс и директор Центра А. Давидсон.

С докладом о роли Советского Союза в войне выступил генеральный консул России Ю. Черный; с докладом об участии Южной Африки в войне — известный военный историк, директор военно-морского музея коммодор У. Биссет. Затем выступили ветераны: старейшие члены парламента ЮАР Б. Бантинг и К. Эглин, бывший командующий военно-морским флотом Южной Африки адмирал Х. Бирман, известный общественный деятель Ф. Брэдлоу. Было зачитано приветствие посла ЮАР в России профессора Х. Олифира. Участники симпозиума возложили венки к монументу памяти жертв Второй мировой войны. Затем состоялся прием и просмотр южноафриканского и русского фильмов о Второй мировой войне.

Встреча продолжалась с 15.30 до 10 часов вечера. Участвовало около 200 человек: ветераны, ученые, члены парламента во главе с заместителем председателя парламента, генералы и офицеры во главе с командующим войсками восточнокапской провинции, видные общественные деятели, деятели культуры, сотрудники российского посольства, приехавшие из Претории. Из Москвы приехала группа российских общественных деятелей и бизнесменов.

Готовя эту встречу, мы, сотрудники Центра российских исследований, разыскивали ветеранов Второй мировой войны. Крупнейшая в ЮАР газета «Аргус» по нашей просьбе обратилась 2 февраля к читателям с просьбой дать сведения о всех южноафриканских моряках, которые участвовали в помощи России. Газета дала этому обращению заголовок: «История мужественных арктических моряков должна быть рассказана».

В результате этой встречи удалось собрать сведения о ряде событий военных лет, которые сближали наши страны.

Тяжелые бои, которые вели южноафриканские войска в Восточной Ливии, под Тобруком и Аламейном, совпали по времени с решающими сражениями на советско-германском фронте. В газетах всего мира сводки из России и из Северной Африки шли рядом. Появились книги под названием «От Тобрука до Смоленска» [425] или «К Сталинграду и Аламейну» [426].

В южноафриканских частях было немало выходцев из России, вернее, их сыновей и внуков. На встречу мы пригласили ветерана Второй мировой войны известного кейптаунского архитектора Хиллела Турока. Его отец сражался в русской армии в Первую мировую, был георгиевским кавалером. Френк Брэдлоу, Уолфи Кодеш, Лу Вулф, Брайан Бантинг — эти южноафриканские ветераны Второй мировой войны, пришедшие на встречу, или сами родились в России, или родители их были нашими соотечественниками.

Сколько же было выходцев из России, сражавшихся в южноафриканских войсках против гитлеризма, если даже на нашей встрече в Кейптауне в 1995 г. оказалось несколько таких ветеранов!

Сохранилось и свидетельство офицера — выходца из России — сражавшегося в составе британской армии с армией немецкого фельдмаршала Роммеля, начавшей наступление 26 мая 1942 г. в Ливии. Он упоминал воевавших вместе с ним южноафриканцев.

Роммелю, как известно, удалось организовать очень мощное наступление.

Русский офицер отнюдь не винил южноафриканцев. Наоборот, восхищался ими. Написал, что немецкой армии удалось прорвать фронт «несмотря на героические усилия южноафриканцев».

Кто был этот человек, сражавшийся бок о бок с южноафриканцами в самый тяжелый для южноафриканских солдат период Второй мировой войны? Тогда он был английским лейтенантом (вскоре — капитаном) второй бронетанковой бригады 8-й армии. Бригадир Бриггс дал ему кличку Сорбо. А фамилия у него русская — Соболев. Он родился в Сибири в 1901 г., в молодости сражался против большевиков в армии адмирала Колчака. После разгрома этой армии ушел с ее остатками в Китай. Вступил в русский отряд китайской армии, чтобы бороться с китайскими большевиками. Был лейтенантом в бронепоезде под командованием русского генерала Черностинова. Затем обосновался в Шанхае, вступил в Ассоциацию российской молодежи.

Постепенно у него созрело решение совершить кругосветное путешествие. Он сказал друзьям:

Сначала на велосипеде, потом на мотоцикле с флагом российской империи он проехал всю Азию и Европу, переправился в Америку, пересек ее. Всюду встречался с общинами российских эмигрантов. Затем переплыл в Японию и оттуда вернулся в Шанхай. И снова побывал в Сиаме, в Малайских государствах, в Индии. В 1932 г. решил обосноваться в Англии. Получил образование как физиотерапевт в Швеции. С началом Второй мировой войны вступил в британскую армию.

Жизнь свела его не только с южноафриканскими войсками, но и с самой Южной Африкой. Военная часть, к которой он принадлежал, была отправлена из Шотландии в Египет через Кейптаун. «Мы провели несколько дней в Кейптауне, где нас великолепно встретили жители, и я чувствовал себя как в одном длинном сне, переходя с одной вечеринки на другую!» [429]

За участие в боях в Северной Африке он, как и отличившиеся южноафриканские солдаты и офицеры, был награжден военным крестом. И удостоился разговора, хотя и краткого, с английским королем Георгом VI.

Довольно широко известно, что британские корабли привозили в Архангельск и Мурманск вооружение, боеприпасы, продовольствие. Это называлось «русские конвои». В конвоях принимали участие и моряки-южноафриканцы.

Первый конвой — большой караван судов — отправился в Россию в сентябре 1941 г. В его составе был минный тральщик «Гусар». Он прошел невредимым весь путь до Архангельска — редкое везение для «русских конвоев». В Архангельске он оказался схвачен льдами. С помощью советского ледокола «Ленин» он добрался до Мурманска. Там ему, как и нескольким другим судам британского флота, пришлось задержаться надолго. Лишь в январе 1942 г. отправился в обратный путь. На его борту были английские летчики. Они сопровождали самолеты «Спитфайр» и, передав их советским летчикам, возвращались на родину.

В Англии «Гусару» пришлось отдыхать недолго. Вскоре, весной того же 1942 г., его опять направили в Мурманск. На этот раз немецкие самолеты обнаружили судно, преследовали, атаковали. Но все же он добрался до Мурманска. И пробыл там до июля.

В экипаже этого минного тральщика был и южноафриканский офицер, чье имя потом приобрело известность. Он стал коммодором (последний чин перед адмиральским) и кавалером многих орденов.

На российскую землю он ступил уже опытным моряком. Вырос в южноафриканском городе Порт-Элизабет. На флоте служил с 1935 г.

Имя этого человека — Уильям Дуглас Хогг. Он, как и другие ветераны «русских конвоев», был приглашен участвовать в нашем симпозиуме. Им вручили российские медали в честь 50-летия Победы. И мы слушали их рассказы.

Южноафриканцы принимали участие в той известной схватке в Северном море, когда крейсер «Эдинбург» с сопровождавшими его кораблями шел из Мурманска домой в Англию. Тральщики, в том числе и «Гycap», сопровождали караван в начале пути. 19 апреля они уже возвращались в Мурманск. Но на следующий день судам опять пришлось менять курс и возвращаться к каравану. Им сообщили, что вечером 30 апреля немецкая подводная лодка торпедировала «Эдинбург». Поврежденный крейсер попытался идти в Мурманск, а это 200 миль пути. Советская канонерка «Рубин» и два английских эскадренных миноносца патрулировали вокруг него, охраняя от подводных лодок. Но вскоре на горизонте появились три немецких миноносца. «Эдинбург» получил вторую торпеду — с противоположного борта, прямо напротив первой пробоины. Теперь уже только верхняя палуба и киль держали корабль, не давали ему разломиться пополам. На «Эдинбурге» кроме экипажа, было несколько сот человек, возвращавшихся из Мурманска в Англию. 840 моряков спаслись. Их подобрали миноносцы. Из южноафриканцев погибли двое.

Все корабли, кроме «Эдинбурга», пришли в Мурманск. Там они получили послание от командира советской канонерки «Рубин»:

Это лишь два эпизода истории участия южноафриканцев в «русских конвоях».

С августа 1941 по май 1945 г. в Мурманск и Архангельск прошли 35 караванов — 715 кораблей. В самом тяжелом сражении из 36 кораблей конвоя PQ 17 погибло 23.

Во время войны в британском флоте было 3 тыс. южноафриканцев. Никто не подсчитывал, сколько из них участвовали в «русских конвоях». Но сохранилось немало свидетельств. Например, письмо южноафриканского лейтенанта Питера Филипа к родителям с описанием его участия в этих опасных плаваниях. Он был награжден медалью, как и лейтенант-коммодор Энтони Трю, коммодор А. Помрой.

В военном музее, что в старой кейптаунской крепости, хранится маленькое зеркальце. На оборотной его стороне старательно нацарапана надпись: «От советских летчиков — лучшему другу Wolhuter, sergeant S.G. за оказанную помощь. Герой СССР Козуля 5.12.43».

Зеркальце было подарком Валли Вольхютеру, южноафриканскому сержанту, африканеру, который помог выжить четырем пленным советским летчикам в Германии.

Валли Вольхютер, тоже пленный, был одним из переводчиков в лагере военнопленных в Германии возле Мюльберга. Однажды к нему подошел молодой русский, Фрол Козин, и попросил помочь четырем советским летчикам — заключенным тюремного барака.

После наступления темноты пленным было запрещено выходить из своих бараков. Но Вольхютер пошел за Козиным — из сочувствия к русским. Как известно, советское правительство отказалось подписать Женевскую конвенцию о военнопленных. Поэтому они не получали посылок и другой помощи от Международного Красного Креста. Голодали. Красный Крест не защищал их интересы. Гитлеровские власти вообще обращались с ними неизмеримо хуже, чем с американцами или англичанами.

Так писал впоследствии Вольхютер [430].

То, что он увидел в тюремном бараке, было ужасно. «Там было страшно холодно. Печь не топилась, а на койках не было ни одеял, ни соломенных тюфяков. У меня сердце переполнилось жалостью». Фрол открыл дверь, ведущую в умывальню с цементным полом. Тут было еще холоднее. Здесь и находились четыре пилота. Их посадили туда за попытку к бегству. Козуля показал Вольхютеру медаль, которой он был награжден за 550 затяжных прыжков и сказал, что он был когда-то чемпионом мира в этом виде спорта. А в э тот тюремный карцер его посадили не только за попытку к бегству, но и за отказ выступить по немецкому радио с осуждением Советского Союза.

На следующую ночь Вольхютер пришел к летчикам вместе с английским сержантом Билом Дэвиcом. А затем они вместе стали собирать продукты у других пленных из присылаемых им посылок: по чайной ложечке сахару, по кусочку печенья, по ломтику мяса. Это привело к созданию в лагере «Комитета взаимопомощи». Помогать больше всего пришлось русским, а также пленным итальянцам, которых содержали еще хуже русских, поскольку считали их предателями.

Летчики выжили. Свидетельство их благодарности хранится в музее старой крепости в Кейптауне.

В начале 1995 г. в 22-м номере газеты «Нью бридж», выходившей на русском и английском языках, мы опубликовали ту надпись на оборотной стороне зеркальца.

Колин Эглин, один из старейших членов парламента ЮАР и ветеран Второй мировой войны, придя на встречу 24 апреля и прочитав этот материал в «Нью бридж», сказал А. Давидсону, что Валли Вольхютер — его друг, что он жив и вполне здоров. Вольхютеру было тогда 82 года и жил он в одном из красивейших мест Южной Африки, в поселке Германус под Кейптауном. Что старый солдат будет рад встретиться и приглашает к себе.

3 мая 1995 г. Давидсон и сотрудник российского генконсульства А.В. Мухин побывали у Вольхютера. Подтянутый, сухощавый, моложавый, он встретил нас очень приветливо. Поблагодарил за фотографию. Подарил свою книгу «История одного военнопленного южноафриканца» (она вышла в 1982 г.). Показал свои дневники военного времени: он вел их в плену. Воспоминания нахлынули на него, и он рассказывал, рассказывал.

В одном лагере с ним были тысячи советских военнопленных. Это были первые россияне, с которыми Вольхютер встретился.

До встречи с нами людей из России он не видел полвека. Последний раз — в 1945 или 1946-м. Он приходил тогда в советское консульское агентство (оно существовало в Кейптауне с 1942 до 1956 г.), чтобы навести справки о россиянах, с которыми подружился в лагере для военнопленных. Сотрудник консульского агентства С. Братчиков принял его любезно. Подарил пачку советских папирос. Но ответа на свои вопросы Вольхютер не получил. Узнав из газет, какую трагическую судьбу уготовил Сталин советским военнопленным по их возвращении на Родину, он счел бесполезным дальнейшие поиски.

Нам о тех своих друзьях он говорил с большой теплотой. Особенно о Фроле Козине. Сказал даже, что столь симпатичного ему человека встретил впервые в жизни.

По его словам, Фрол Козин немного знал немецкий. Биографию свою не рассказывал. Сказал лишь, что воевал еще в финскую кампанию. Не отвечал даже на вопросы, казавшиеся Вольхютеру вполне невинными. Как-то Вольхютер, говоря о своем боевом опыте, спросил, сколько орудий в советской артиллерийской батарее. Козин отказался отвечать — человека, разглашающего, мол, такие сведения, в СССР считают изменником.

Самым образованным из советских Вольхютеру казался человек по фамилии Осовецкий. Он был студентом. Цитировал Шекспира. Знал даже, что русские добровольцы сражались на стороне буров во время англо-бурской войны. Для Вольхютера это было в новинку: он этого в то время не знал.

В записной книжке Вольхютера Козин написал свой адрес так: Moskau: Strasse Koshewnitscheskaja, Haus N. 1А, Zimmer N. 12.

Другой русский военнопленный нарисовал — и очень неплохо — портрет Вольхютера. Вольхютер его сохранил и показал нам. В нижнем правом углу надпись: Stalag 4В. Г. Бородич. 28.11.1943. Сталаг — название и номер лагеря.

Вольхютер участвовал в организации помощи не только тем летчикам, но и другим россиянам.

По словам Вольхютера, летчики, которым он помог, дожили, как и Фрол Козин, до освобождения лагеря Советской армией. 24 апреля 1945 г. в лагерь вошли казаки. Южноафриканцы, взятые в плен еще под Тобруком, проведя в лагере больше двух лет, наконец получили возможность вернуться домой. Советских и югославских пленных построили в колонны и увели. С этого момента Вольхютер потерял их след.

Потом, до передачи остальных военнопленных англо-американской администрации, лагерь в течение нескольких недель управлялся советской стороной. Об этих днях у Вольхютера сохранились не очень лестные для Советского Союза воспоминания. Но неприязнь к советской бюрократии не поколебала его симпатий к людям. В 1993 г., когда борцы против апартхейда взорвали бомбу в одной из кейптаунских церквей и среди тяжело раненных оказался российский матрос Дмитрий Макогон, Валли, как и многие южноафриканцы, дал деньги для его лечения.

…В 22-м номере «Нью бридж» мы опубликовали и портрет коммодора У.Д. Хогга. Он тоже пришел на встречу в Российский центр. А затем, 26 апреля, прислал мне письмо. Написал, что, возлагая венок к памятнику жертвам войны и слушая выступления на симпозиуме, он с прежней остротой ощутил то чувство товарищества, которое возникло много, много лет назад.

И заключил письмо так: «Пожалуйста, примите мою сердечную признательность за то, что меня пригласили, и за то, что освежили мое восхищение русским народом». Подобные письма благодарности мы получили от многих ветеранов.

Все это, наверно, говорит о том, что встреча в Центре российских исследований стала одним из шагов к сближению южноафриканской и российской общественности и к улучшению взаимопонимания между Россией и ЮАР после десятилетий холодной войны и политики апартхейда.

Консульские отношения были установлены под сильным давлением южноафриканской общественности. И помощь, посылавшаяся в Россию, собиралась не на государственные, а на общественные средства. А она была немалая.

Центром организации помощи было общество «Друзья Советского Союза». Оно возникло в 1931–1932 гг. сперва в Кейптауне, а потом и в ряде других городов.

После 23 августа 1939 г. (подписания пакта Молотов — Риббентроп) ряды общества заметно поредели, но с 22 июня 1941 г. стали быстро расти.

Сразу же началась кампания по сбору медикаментов для СССР. Было создано общество «Медицинская помощь для России», тесно связанное с «Друзьями Советского Союза». В начале сентября 1941 г. в поддержку этой кампании состоялся митинг в городском зале Йоханнесбурга. Приветствия ему послали даже премьер-министр Смэтс министры, члены парламента.

«Медицинская помощь для России» действовала столь эффективно, что, по сведениям советского консульства, только с 1942 г. по июнь 1944 г. среди населения Южной Африки было собрано около 700 тыс. ф.ст. Из них 130 тыс. были переведены на имя советского посла в Лондоне Майского, а 20 тыс. — в фонд британской организации помощи СССР, которую возглавляла жена Черчилля. Товаров было послано в СССР более чем на 436 тыс. ф.ст.: продуктов на 200 тыс., медикаментов на 1295 тыс., теплой одежды и одеял на 80 тыс., крови для переливания на 133 тыс., витаминов на 3,5 тыс.

Советскому Союзу присылались и такие подарки, как, например, южноафриканский опыт о применении рентгеновских лучей для удаления инородных тел из глаза. Специальные подарки шли Сталинграду — на помощь детям.

«Друзья Советского Союза» первыми развернули кампанию за признание Советского Союза, установление полновесных отношений и обмен поcольствами. А в конце июня 1942 г., когда приехали консул и сотрудники советского консульства, в Городском холле Йоханнесбурга снова был устроен митинг. В нем приняли участие несколько тысяч человек.

В первой национальной конференции общества «Друзья Советского Союза» в 1943 г. участвовали делегаты из Йоханнесбурга, Кейптауна, Дурбана, Претории, Боксбурга, Джемистона, Бенони, Кимберли, Спрингса, Почефстрома и даже из Родезии.

Наряду с журналом «Советская жизнь» который выходил с декабря 1941 г. (позднее он назывался «Советская Россия»), и «Бюллетенем новостей», который стал выходить вслед за журналом, общество выпустило немало брошюр как самого общего характера, так и об отдельных сторонах жизни в СССР. Выходили брошюры и на языке африкаанс. Переводились художественные произведения русских авторов.

Пик активности и влияния общества — 1943 и 1944 годы. 10 июля 1943 г. руководители общества писали, что в обществе активное участие принимают 16 профсоюзных организаций, объединяющих 75 тыс. человек. Вскоре число профсоюзов стало еще больше. Обществу активно помогал один из членов правительства Колин Стейн, министр юстиции. За поддержку Советского Союза выступили Клубы левых в Йоханнесбурге и Кейптауне.

Просоветская позиция еженедельника «Гардиан» в немалой степени содействовала увеличению его тиража: с 12 тыс. экземпляров в 1940 г. до 33 тыс. в июне 1942 г. и до 42 400 — к 1943 г.

Вторая национальная конференция, состоявшаяся 6–9 июля 1944 г. в университете Витватерсранда, была подлинным триумфом общества. Одно лишь перечисление его покровителей заняло в программе-приглашении две страницы убористого текста. Министры, во главе с премьер-министром Смэтсом, сенаторы, члены парламента, мэры Йоханнесбурга, Претории, Дурбана и Питермарицбурга, генералы, ученые, церковные деятели, послы многих стран, аккредитованные в Южной Африке.

Конференция призвала правительство принять срочные меры для направления в Советский Союз дипломатических и консульских представителей.

Эта конференция и 1944 г. в целом были самыми успешными для «Друзей Советского Союза». Общество имело отделения или уполномоченных во всех крупных городах Южной Африки, в Южной Родезии — в Солсбери и Булавайо, и в Северной Родезии. Во время войны возникло общество «Родезийские друзья Советского Союза». Оно имело свое отделение даже в Медном поясе, в области Нкана-Китве. 11 марта 1944 г. общество «Друзья Советского Союза» было создано и в Кении. Советское генконсульство в Претории получало журнал этого общества «Феникс» и отправляло его в Москву.

Общество расширяло сферу своей деятельности. Из дискуссионного клуба, каким оно было в 1930-х годах, оно превратилось во влиятельную организацию. И если поначалу работало почти исключительно в среде белого населения, то в последние годы войны стало действовать и в тауншипах [431], активно включилось в социально-политическую борьбу, которая усилилась в стране с проведением массового бойкота автобусов и созданием Молодежной лиги Африканского национального конгресса. Общество получило поддержку некоторых групп черного населения, но именно этим навлекло на себя недовольство большой части правящей элиты.

Несомненно, что среди всех стран Африки симпатии к России проявились ярче всего в ЮАС. Тому было много причин. Не последнюю роль сыграло то, что в Южной Африке жили десятки тысяч выходцев из России, их дети и внуки. Что касается африканеров, то многие из них помнили то сочувствие и симпатии, которые проявила к ним российская общественность во время англо-бурской войны.

На волне симпатий к борьбе советских людей укрепилась и Южноафриканская коммунистическая партия (тогда она называлась Коммунистической партией Южной Африки). Она вела энергичную пропаганду в пользу СССР и играла большую роль в деятельности «Друзей Советского Союза».

Деятельность общества «Друзья Советского Союза», постепенно затухая — из-за резко недоброжелательного отношения властей, — продолжалось до середины 1950-х.

В Витватерсрандском университете (Йоханнесбург) в Отделе рукописных материалов, прежде всего в фонде Дугласа Томпсона, который был президентом общества «Друзья Советского Союза», хранится множество документов, связанных с этим обществом [432].

Перенесемся в Москву, в Архив внешней политики Российской Федерации.

Документы Советского генконсульства в ЮАС 1942–1945 годов. Хотелось бы привести их тут целиком, но их просто слишком много.

Перечислим лишь некоторые:

Такие же документы от 7 апреля 1943 г., июля 1944 г., 28 ноября 1944 г., 13 января, 18 января, 1 марта, 2 марта, 9 марта, мая 1945 г.

Перечень таких материалов можно продолжать и продолжать.

И не только о медикаментах, но и о продовольственной помощи, денежных пожертвованиях, подарках советским детям.

Вот письмо советского генконсула в Наркомат иностранных дел от 20 декабря 1944 г. Оно было переслано Молотову, Микояну, Вышинскому, Деканозову и в различные департаменты Наркоминдела.

Даже после окончания войны ряд южноафриканских организаций предложили давать средства для организации госпиталей и клиник в советских городах. 7 сентября 1945 г. заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский сообщил заместителю наркома народного здравоохранения Колесникову:

Свидетельств о рассмотрении этого вопроса мы не нашли. Скорее всего, дело, что называется, ушло в песок.

В отчете советского генконсула за 1945 г. говорится:

Когда в войне наступил перелом и поражение фашизма стало очевидным, Смэтс оказался среди тех, кого встревожила опасность усиления большевизма.

С приближением конца войны эта тревога Смэтса становилась все сильнее. В январе 1945 г. он писал: «Победа, очевидно, будет русской, а мы будем следовать за ними без особой заслуги в ее окончании. Стратегия России значительно превосходит нашу, как и ее сила…» [435]

В августе 1945-го, в канун победы над Японией и полного завершения Второй мировой войны он сокрушался: «Я глубоко разочарован Потсдамом… Россию превозносят, превращая ее в действительно опасную мировую державу…» [436]

А Национальная партия обвиняла Смэтса в симпатиях к большевизму и к Сталину. Этому посвящалось намало карикатур. Еще в мае 1943 г. Эрик Лоу, который впоследствии, после прихода Национальной партии к власти, занимал министерские посты, внес в парламент предложение закрыть советское консульство [437]. Лидер этой партии Д.Ф. Малан, за несколько недель до прихода к власти, в марте 1948 г., заявил: «Мы разорвем дипломатические связи с Россией… Россия долгое время планировала экспортировать сюда коммунизм и подстрекать к революции, и ее следующим плодородным полем деятельности является небелое население» [438].

После прихода националистов к власти (1948 г.) отношения между СССР и Южной Африкой с каждым годом обострялись все больше. Весной 1949 г., выступая на предвыборном митинге, Эрик Лоу вновь потребовал закрыть советское консульство. В донесении консульства в Москву это место его речи было изложено так:

А в отчете консульства за 1950 г.:

В том же 1950 г. южноафриканское правительство запретило распространение в стране советской периодики [441]. В конце 1951 г. таможня задержала передачу фильмов с флотилии «Слава», предназначавшихся для консульства [442]. В 1952 г. консульство было лишено курьерской связи [443].

Число южноафриканцев, обращавшихся в консульство за получением советского гражданства, упало в 1949 г. до пяти, а в 1950-м до трех человек. В 1945 г. консульство в Претории и торговое представительство в Йоханнесбурге посетили 720 человек, в 1951-м — 130 [444].

Сокращался штат консульства, поскольку новым работникам, в том числе и консулам, отказывали в визах. В 1954 г. власти Южной Африки объявили, что штат консульства должен быть сокращен до восьми человек [445].

Когда Эрик Лоу был назначен министром иностранных дел, одним из первых его действий было закрытие советского консульства. Решение об этом содержалось в ноте, которая была вручена 1 февраля 1956 г. только что назначенному новому советскому генеральному консулу Н.В. Иванову: «Открытие русского консульского представительства в Южно-Африканском Союзе было вызвано лишь необходимостью, связанной с последней мировой войной…» Консульство обвинялось в том, что оно поддерживало контакты с людьми, которые вели в Южной Африке подрывную работу.

В ноте упоминалось и распространение консульством коммунистической пропаганды, подстрекательство Африканского и Индийского конгрессов к сопротивлению правительству, а также нарушение закона о спиртных напитках (которые, как известно, небелым в Южной Африке подавать и продавать не разрешалось, а на приемах в советском консульстве эта дискриминация, естественно, не проводилась) [446].

Эрик Лоу, выступая в парламенте 1 февраля, торжественно сообщил, что в этот самый момент секретарь по иностранным делам вручает ноту советскому консулу в Претории.

Советским дипломатам было приказано покинуть Южную Африку до 1 марта 1956 г. Дом консульства в Претории (на Правительственной авеню, 791) превращался в дом для престарелых. О советских кинофильмах, оставшихся в этом доме, советская сторона заявила: «…соответствующие советские организации не будут иметь возражений, если эти фильмы будут уничтожены на месте» [448].

Обвинение в связях с «подрывными элементами» Генеральное консульство сочло нужным опровергнуть. В ноте, направленной им в МИД ЮАС, говорилось: «…связи сотрудников советских консульских учреждений с представителями различных слоев населения Южно-Африканского Союза не выходили за рамки общепринятых в таких случаях форм общения» [449].

В своем последнем интервью консул Иванов назвал разрыв отношений «…трагедией для обеих наших стран, особенно для Южной Африки… У меня были такие большие планы по улучшению отношений между нашими странами. Я почти закончил приготовления к приглашению группы министров южноафриканского кабинета и членов парламента посетить Советский Союз и посмотреть на страну своими глазами. Я также надеялся наладить обмен учеными и горными инженерами. Мы многому можем поучиться друг у друга. Я уверен, например, что советские инженеры и ученые могли бы решить проблему нехватки воды в Южной Африке» [450].

Каковы были результаты деятельности консульства в послевоенное десятилетие?

Сколько-то заметные экономические и торговые связи не возникли. Предложений было много. Еще в разгар войны, в апреле 1943 г., ЮАС предложил поставлять Советскому Союзу хром [451]. Интерес к торговле с СССР вскоре после войны проявила фирма «Дом Мозенталь». Она намеревалась поставлять Советскому Союзу большие партии шерсти, а закупать асфальт и другие товары. Еще раньше заявила о своем решении торговать фирма «Рогов и К°» [452]. Но эти предложения так и не осуществились.

В отчете консульства за 1944 г. говорилось, что «…деятельность коммерческого атташе ограничивалась сдачей в прокат и продажей наших фильмов, продажей нашей периодики и литературы… реализацией грампластинок, оформлением посылочных операций. Всего выручка коммерческого атташе за 1944 год составила 4343 фунта. Никаких других коммерческих операций по импорту и экспорту не было» [453].

Положение не изменилось и после окончания войны. Общество «Друзья Советского Союза» в марте 1947 г. просило коммерческого атташе передать в Москву, что лучшим методом познания СССР и завоевания симпатий к нему было бы развитие торговли [454]. Однако в отчете генконсульства за 1947 г. сказано, что «…какой-либо торговли между Советским Союзом и ЮАС в 1947 году практически не было» [455].

В 1951 г. ряд крупных южноафриканских фирм обратились в Генконсульство с предложениями импортировать из СССР лес, железнодорожные шпалы, пушнину, рыбные консервы, бумагу и даже сельскохозяйственные машины, и ввозить в СССР шерсть, слюду, асбест и кожу [456]. А Генконсульство ставило перед Москвой вопрос об импорте из ЮАС олова, меди и промышленных алмазов [457].

Были и другие проекты, однако по разным причинам, судя по всему, по вине обеих сильно не доверявших друг другу сторон, все уходило в песок. В 1954 г. СССР экспортировал в ЮАС товаров всего на 20 тыс. руб. [458]

Экспорт СССР в ЮАС достиг высшей точки, как это ни парадоксально, уже после закрытия Генконсульства. В 1956 г. он составил 2,1 млн руб. А импорт СССР из ЮАС достиг кульминации даже годом позднее. В 1957 г. — 106,8 млн руб. [459] Но и этот объем, конечно, очень мал.

В 1959 г. южноафриканские бизнесмены вели переговоры в Министерстве внешней торговли СССР в Москве с представителями Машиноэкспорта, Машиноимпорта, Станкоимпорта, Техноимпорта, Разноимпорта. Речь шла и о покупке южноафриканских цитрусовых в СССР и о продаже в Южную Африку советской водки и икры [460]. Но это было уже накануне бойкота Южной Африки мировым сообществом и практических результатов не имело. В июне 1960 г. Министерство внешней торговли СССР дало указание внешнеторговым организациям воздерживаться от заключения сделок на закупку южноафриканских товаров и на продажу советских товаров в Южную Африку [461].

Та же картина и в области культуры. Еще в мае 1945 г. исполняющий обязанности генконсула Зябкин сообщал в Москву: «Было высказано много пожеланий о посылке советских артистов — пианистов и скрипачей — на гастроли в Южную Африку. Я, со своей стороны, приветствовал бы такое начинание» [462].

Но никаких обменов музыкантами, артистами, художниками так и не произошло. Все, что делалось, было плодом усилий общества «Друзья Советского Союза».

Конечно, и южноафриканские власти косо смотрели на контакты. И все же всемирно известного советского скрипача Давида Ойстраха приглашали приехать в октябре 1956 г., на 70-летие Йоханнесбурга. Приглашение пришло весьма заранее, более чем за год — в декабре 1955 г., т. е. еще до разрыва консульских отношений. Советские власти ответили отказом [463].

Консульство передавало статьи, присылаемые из Москвы для южноафриканских газет. Они публиковались в кейптаунском еженедельнике «Гардиан», в йоханнесбургских журналах «Совьет лайф», «Гармент уоркерс» и «Демократ». Но редакторы жаловались, что статьи очень велики, их приходится сокращать, и к тому же многие статьи по своей теме не интересуют читателей [464].

В сохранившихся материалах консульства большое место занимают письма с выражением отношения к Советскому Союзу и его политике. Они приходили не только из Южной Африки, но и из многих других африканских стран. Ведь советское консульство да посольство в Эфиопии были единственными советскими дипломатическими представительствами в Африке южнее Сахары.

Больше всего приветствий и поздравлений с юбилейными датами приходило от общества «Друзья Советского Союза», от связанных с ним лиц и организаций, от некоторых профсоюзов и, разумеется, от коммунистов.

Сохранились и такие послания: африканер из Гугенот юниверсити колледжа в Велингтоне написал советскому дипломату Вышинскому. Он выразил уверенность, что Вышинский говорит на африкаанс, послал ему в знак признательности грамматику языка африкаанс и попросил советское правительство организовать из Берлина радиопередачи на африкаанс [465].

Д-р Ван Атвеген из г. Тейнисен (Оранжевая провинция) подарил Сталину львенка по имени Чака. Львенок был помещен в Московский зоопарк [466].

Писем с протестом против политики Советского Союза в делах консульства мало. Очевидно, те, кто осуждали Советский Союз, считали бесполезным вступать в контакт с консульством. Среди исключений — несколько посланий от южноафриканских мусульман с яростным протестом против статьи об исламе в «Большой советской энциклопедии». Об этой статье они узнали из южноафриканского журнала «Мослем дайджест». 400 мусульман из Лусаки даже послали из-за этого петицию в Верховный Совет СССР. А в январе 1955 г. мусульманин из Дурбана просил cоветского премьер-министра Г.М. Маленкова принять ислам и объявить Россию мусульманским государством и выразил уверенность, что Маленков последует его совету [467].

Сохранились в делах консульства и письма, пересланные из советского министерства иностранных дел. Письма от жителей Гамбии и Того с жалобами на действия английских колониальных властей и с просьбой к Советскому Союзу о вмешательстве [468]. А Банколе Реннер, ганец, получивший в 1920-х годах образование в СССР и вернувшийся на родину, послал в 1946 г. телеграмму советскому министру иностранных дел В.М. Молотову. В это время Молотов на Парижской мирной конференции предложил передать Советскому Союзу под опеку Триполитанию и Киренаику, т. е. всю или почти всю Ливию. Реннер обратился к Молотову — от имени всех угнетенных народов Африки — не отказываться от этого предложения. Заключил он свою телеграмму заверением, что народы Африки поддержат эту советскую инициативу [469].

В целом, увы, нельзя сказать, что деятельность Генерального консульства была особенно плодотворной.

Чем это объяснить? Отношением южноафриканских властей? Несомненно. Некомпетентностью, низким профессионализмом, подбором кадров консульства не по деловым, а по анкетным данным? Конечно, и этим тоже. Консульский агент, прибывший в Кейптаун в сентябре 1949 г., не знал ни одного иностранного языка [470].

Не особенно высокое дипломатическое искусство проявилось и в интервью, которое дал последний генеральный консул перед отъездом из Южной Африки. Его спросили: «Почему русским не разрешают путешествовать за границу?»

Он ответил: «Русские могут путешествовать за границу, если у них есть достаточно денег, и их пускают в страны, которые они хотят посетить. Но мы — страна, которая любит удовольствия и живет сегодняшним днем. Поэтому немногие русские копят достаточно денег для отпуска за рубежом. Они много путешествуют в наших собственных странах, и многие чувствуют: “зачем ездить за рубеж, когда в России так много замечательных мест”» [471].

Некомпетентность, однако, была лишь побочной причиной слабой работы генконсульства. Вместо содействия развитию отношений Сталин вменял консульствам в обязанность следить, чтобы железный занавес нигде не дал трещину и чтобы все взаимоотношения неукоснительно шли только в русле советской пропаганды. Такова была судьба, очевидно, всех советских дипломатических представительств.

И все же правительство Южной Африки выбрало странный момент для разрыва отношений. Консульство было создано при Сталине и продолжало существовать в годы послевоенных сталинских репрессий. В феврале 1956 г., именно в том месяце, когда было закрыто консульство, состоялся XX съезд КПСС, раскрывший некоторые из сталинских преступлений и осудивший то, что называлось тогда «культом личности Сталина».

По-видимому, южноафриканское руководство считало различия между Сталиным и Хрущевым несущественными тонкостями, никак не менявшими режима. Позже советское правительство примерно так же отвечало на перемены в южноафриканской политике, отказываясь замечать разницу между Форстером, Ботой, а поначалу и Де Клерком.

В беседе с консулом Ивановым 29 декабря 1955 г. секретарь ЮАС по иностранным делам Форсайт, вскоре ушедший в отставку по политическим причинам, охарактеризовал отношение правительства ЮАС к советскому консульству как спекуляцию на угрозе коммунизма [472]. Наверно, это и было главной причиной.

Архив внешней политики РФ (АВП РФ)

Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ)

Госдарственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

Российский государственный архив военно-морского флота (РГАВМФ)

Российский государственный архив древних актов (РГАДА)

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА)

Российский государственный исторический архив (РГИА)

Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ)

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ)

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Historical and Literary Papers Department, William Cullen Library (University of the Witwatersrand).

Mayibuye Centre for History and Culture in South Africa, University of the Western Cape

National Archives of South Africa (NASA)

Cape Town Archives Repository (KAB)

National Archives Repository (Public Records of Central Governement since 1910) (SAB)

National Archives Repository (Public Records of former Transvaal Province and its predecessors and local authoriries) (TAB)

University of South Africa. Archive and Special Collections

Algemeen Handelsblad. Amsterdam

Cape Argus. Cape Town

Die Burger. Cape Town

Historia. Pretoria

Home Front. Durban

Guardian. Cape Town

Indian Opinion. Durban

International. Johannesburg

Lantern. Pretoria

Militaria. Pretoria

New African. Cape Town

Quarterly Bulletin of the South African Library. Cape Town

South African News. Cape Town

Springbok. Johannesburg

Standard and Mail. Cape Town

Star. Johannesburg

Sunday Express. Johannesburg

А-в. П. Курляндская колония в Африке в XVII в. Спб., 1891.

Адибеков Г.М. , Шахназарова Э.Н. , Шириня К.К. Организационная структура Коминтерна. 1919–1943. М.: Росспэн, 1997.

А.Л. Юрий Федорович Лисянский // Морской сборник. 1894. № 1.

[Алексеев И.П. ]. «Пространное поле», обработанное и плодоносное, или Всеобщий исторический оригинальный словарь из наилучших авторов, как российских, так и иностранных, выбранный, сочиненный и по азбучным словам расположенный… священником Иоанном Алексеевым. Т. 1–2. М., 1793–1794.

[Ансон Д. ]. Путешествие около света, которое в 1740, 1741, 1742, 1743, 1744 годах совершил адмирал лорд Д. Ансон. Спб., 1751.

Антошко Я.Ф. История географического изучения земли. М., 1965.

Апраксин Ф.М. // Русский биографический словарь. Спб., 1909.

Аренс Е.И. Конспект по русской военно-морской истории. Спб., 1909.

Арсеньев А. Первая книжная лавочка при Петре Великом. Спб., 1887.

Атлас, сочиненный к пользе и употреблению юношества и всех читателей ведомостей и исторических книг. Спб., 1737.

Бантинг Б. Становление южноафриканского рейха. М.: Мысль, 1965.

Барсуков А. Рассказы из русской истории XVIII в., по архивным документам. Спб., 1885.

Барсуков Н.П. Жизнь и труды М.П. Погодина. Кн. 16. Спб., 1902.

Белавенец П.И. Нужен ли нам флот? Спб., 1909.

Белавенец П.И. Значение флота в истории России. Пг. [б.г.].

[Бенбюри Ч. , рец. на его книгу] // Современник. 1848. № 4.

Бениовский // Военная энциклопедия. Т. IV. Спб., 1914.

Берг Г. Побег Графа Бениовского из Камчатки во Францию // Сын отечества. 1821.

Берков П.Н. О так называемых петровских повестях // Труды Отдела древнерусской литературы Института русской литературы Академии Наук СССР. Т. VII. М.-Л., 1949.

Берх В.Н. Жизнеописание первых российских адмиралов. Ч. 1–2. Спб., 1836.

Беседа товарища Сталина с председателем американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс» г-ном Рой Говардом 1 марта 1935 года. М.: Партиздат, 1937.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М., 1958.

Бильбасов В.А. Россия и Англия в XVIII веке // Русская старина. 1893. Октябрь.

[Блок Г.К. ]. Два года из жизни русского моряка, описание кругосветного плавания, совершенного в 1840–1842 годах на российском транспорте «Або» [сочинения]. Т. 1. Спб., 1854.

[Богданов Г. , Рубан В. ]. Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала его заведения с 1703 по 1751 год. Сочиненное Г. Богдановым, а ныне дополненное Василием Рубаном. Спб., 1779.

Боголюбов Н.П. Граф Мориц Беньовский, историческая быль. М., 1894.

Боголюбов Н. История корабля. Т. 2. М., 1880.

[Болотов А. ]. Записки Андрея Болотова // Отечественные записки. 1850. № 3.

Буато П. Мадагаскар. Очерки по истории мальгашской нации. М., 1961.

[Булгарин Ф. ]. Ф.Б. Путь к богатству (сновидение) // Северный архив. 1825. № 1.

[Бурчель ]. Эпизоды путешествия Бурчеля во внутренность Южной Африки (1810–1815) // Библиотека путешествий. 1854. Т. VIII.

Бурьянов В. Прогулка с детьми по Земному шару. Ч. 2. Спб., 1837.

[Бутаков А.И. ]. Записки русского офицера во время путешествия вокруг света в 1840, 1841, 1842 годах // Отечественные записки. Т. XXXIII. Спб., 1844.

Бутаков А.И. Описание плавания военного транспорта «Або» вокруг света // Записки Гидрографического департамента. Ч. II. Спб., 1844.

[Вайян Ф. ]. Второе путешествие Вальяна во внутренность Африки чрез мыс Доброй Надежды. Т. 1–3. Спб., 1824–1825.

[Вайян Ф. ]. Путешествие г. Валъяиа во внутренность Африки чрез мыс Доброй Надежды в 1781, 1782, 1783, 1784 и 1785 годах. Т. 1–2. М., 1793.

[Варений В. ]. Географиа генеральная или повсюдная, в ней же аффекции или действа… земноводного круга толкуются автором Берн. Варением медиц. доктором. М., 1718.

Введение в географию, служащее ко изъяснению всех ландкарт земного шара. М., 1771.

Вегнер М. Предки Пушкина. М., 1937.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. Paris: Lev, 1933.

Великорусские народные песни, изданные проф. А.И. Соболевским. Спб., 1895.

Веселаго Ф. Краткая история русского флота. М.-Л.: Военно-морское изд-во НКВМФ СССР, 1939.

Веселаго Ф. Очерк истории Морского кадетского корпуса. Спб., 1852.

Веселаго Ф. Очерк русской морской истории. Ч. 1. Спб., 1875.

[Весин Л. ]. Исторический обзор учебников общей и русской географии, изданных со времени Петра Великого по 1876 год / сост. Л. Весин. Спб., 1877.

[Винсгейм X. ]. Краткая политическая география X. Винсгейма. Спб., 1745.

Витсен Н. Путешествие в Московию. 1664–1665. Дневник. СПб.: Symposium, 1996.

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1–3. Л.: Государственное издательство, 1924.

Воскресенский Н.Г. Законодательные акты Петра I. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1945.

Врангель А. С мыса Доброй Надежды // Морской сборник. 1859. № 1.

Всемирный путешествователь, или познание Старого и Нового Света; то есть описание всех по сие время известных земель в четырех частях света, изданное г. аббатом де ля Порт, а на российский язык переведенное с французского. Том второй-на-десять. СПб., 1782. Том третий-на-десять. Спб., 1783.

Всеобщая география в прописях. М., 1834.

Всеобщая география, или описание всех частей света, изданная ст. советником Ив. Степановым. Спб., 1810.

Всеобщая география, приспособленная к преподаванию в женских учебных заведениях. М., 1845–1846.

Всеобщее землеописание, изданное для народных училищ Российской империи. Спб., 1804.

Всеобщее землеописание, изданное для народных училищ Российской империи по высочайшему повелению царствующей Екатерины Второй. Спб., 1788.

Всеобщее землеописание, изданное от Главного правления училищ, для употребления в гимназиях Российской империи, перевод с немецкого языка Евдокима Зябловского. Спб., 1807.

Всеобщее землеописание, изданное для народных училищ. Ч. II, содержащая Азию, Африку, Америку и Южную Индию. Спб., 1795.

Встреча с миллионом сайг в Южной Африке // Библиотека для чтения. 1839. Т. 35.

Вышеславцов А.В. Очерки пером и карандашом из кругосветного плавания в 1857, в 1858, в 1859 и в 1860 годах. Спб., 1862. Рец.: Корнилов А. // Морской сборник. 1862. № 11.

Вышеславцов А.В. С мыса Доброй Надежды // Русский вестник. 1858. Т. 18.

[Гагара В.Я. ]. Житие и хождение в Египет казанца Василия Яковлевича Гагары в 1634–1637 г. // Православный Палестинский сборник. Т. XI. Вып. 3. Спб., 1891.

[Галлай Б. ]. Плавание около мыса Доброй Надежды. Из записок Базиля Галлая // Библиотека для чтения. Т. 4. СПб., 1834.

Географический учитель, или новейший способ самим собою научиться всеобщей географии, для всякого возраста и состояния людей. М., 1814.

Географическое лото всех частей света, состоящее из 12 карт и 192 имен. М., 1832.

География генеральная или повсюдная, в ней же аффекции или действа […] земноводного круга толкуются автором Берн. Варением медиц. доктором. М., 1718.

География или краткое земного круга описание. М., 1710.

Герцен А.И. Необыкновенная история о ценсоре Гои-Ча-Ро из Ши-Пан-Ху // Собрание сочинений. Т. 13. М.: Академия наук СССР, 1958.

Гибель английского корабля: «Гровенор» на восточном берегу Африки в 1782 г. // Рассказы о кораблекрушениях. Т. 2. Спб., 1854.

[Гибнер И. ]. Земноводного круга краткое описание, из старыя и новыя географии. По вопросам и ответам чрез Ягана Гибнера собранное […]. М., 1719.

Гнамманку Д. Абрам Ганнибал, Черный предок Пушкина. М.: Молодая гвардия, 1999.

Гоголь о географии // География в школе. Сб. 1. Спб., 1913.

Голиков И.И. Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя. Т. 9. М., 1838.

Головнин В.М. Из путевых писем из Петербурга на Аляску // Морской сборник. № 5. Спб., 1863.

[Головнин В.М. ]. Путешествие на шлюпе «Диана» из Кронштадта в Камчатку, совершенное под начальством флота лейтенанта Головнина в 1807–1811 годах. М.: Географгиз, 1961.

Голомбиевский А.А. Сотрудники Петра Великого. М., 1903.

Гончаров И.А. Письмо Льховскому 2/14 апреля 1859 // Литературный архив. М.-Л., 1951.

[Гончаров И.А. ]. Путевые письма И.А. Гончарова из кругосветного плавания. Публикация и комментарии Б. Энгельгардта // Литературное наследство, 22–24. М., 1935.

Гончаров И.А. Собрание сочинений. Т. 6. М.: Гос. изд. худ. лит., 1952.

Гончаров И.А. Фрегат «Паллада» // Собрание сочинений. Т. 5. М., 1952. Рец. // Отечественные записки. 1879. № 8.

Гордон Л. Мальгашская тема в русской поэзии на рубеже XVIII–XIX столетий // Вопросы литературы. 1960. № 11.

Горфункель А.X. Город Солнца и монархия мессии (о политической утопии Томмазо Кампанеллы) // Вопросы истории. 1970. № 10.

Горячая струя ветра у мыса Доброй Надежды // Морской сборник. 1855. Т. XIX. № 11.

Григорович Д.В. «Ретвизан» // Полное собрание сочинений. Т. 9. СПб., 1896.

Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М.: Гослитиздат, 1961.

[Грубе А.В. ]. Географические очерки и картины, составленные по Грубе. Вып. 1–7. М., 1863.

Давидович-Нащинский В.Н. Воспоминания старого моряка (флота генерала-лейтенанта). София, 1935.

Давидсон А. Африканистика, африканисты и африканцы в Коминтерне // Восток. М., 1995. № 6; 1996. № 2.

Давидсон А.Б. Февраль 1917 года. Политическая жизнь Петрограда глазами союзников // Новая и новейшая история. М., 2007. № 1.

Давидсон А.Б. Южная Африка — становление сил протеста. М.: Наука. ГРВЛ, 1972.

Давидсон А.Б. , Макрушин В.А. Зов дальних морей. М.: Наука. ГРВЛ, 1979.

Давидсон А.Б. , Макрушин В.А. Облик далекой страны. М.: Наука. ГРВЛ, 1975.

Давыдов Ю. Головнин. М.: Молодая гвардия, 1968.

Да-н Г.Р. Об одежде. В отношении к нравам и цивилизации. Спб., 1878.

Данилевский И ., Оссовскпй А. Есть ли где конец свету? Спб., 1852.

Данциг Б.М. Ближний Восток в русской науке и литературе. М.: Наука, 1973.

[Дашкова Е.Р. ]. Записки княгини Дашковой. Спб.: А.С. Суворин, 1907.

Де-Ливрон А. Отрывки из воспоминаний о плавании на клипере «Стрелок» // Морской сборник. 1913. № 11.

Детские сказки и предания зулусов // Басни и сказки диких народов. Спб., 1873.

Дефо Д. Жизнь и пиратские приключения славного капитана Сингльтона. М.-Л.: Земля и Фабрика, 1930.

Дефо Д. Избранное. М.: Правда, 1971.

Джером Д.К. Должны ли писатели писать правду? // Трое в лодке. Как мы писали роман. Пирушка с привидениями. Рассказы. Л.: Лениздат, 1958.

Дивин В.А. Русские мореплаватели на Тихом океане в XVIII веке. М.: Мысль, 1971.

Дирин П. Великая княгиня Екатерина Алексеевна до ее самодержавия, 1729–1761. Спб.: Тип. Э. Гоппе, 1884.

Дмитриев В. Что читали в 1803 году // Наука и жизнь. 1976. № 10.

Дмитриев Г. Кейпроллеры // На суше и на море. М., 1977.

Дневник А.С. Суворина. М.-Пг.: Изд-во Л.Д. Френкель, 1923.

Дневник Николая II // ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 240. Тетрадь l. XII.l899– 27. VII.1900.

Днепров Э.Д. «Морской сборник» в общественном движении периода первой революционной ситуации в Роосии // Революционная ситуация в России в 1859–1861 гг. М.: Наука, 1965.

Добролюбов Н.А. Рецензия на «Фрегат “Палладу”» // Собрание сочинений. Т. 1. М., 1950.

Донесение Крузенштерна касательно путешествия капитана-лейтенанта Головнина в 1811 г. // Записки, издаваемые Государственным Адмиралтейским департаментом. Ч. 3. Спб., 1815.

Дорожная география, содержащая описание о всех в свете государствах, о их качестве, о климате, нравах или обычаях, их жителях, столичных городах. М., 1765.

Дридзо А.Д. Курляндская колония в Гамбии // Африка: встреча цивилизаций. М.: Мысль, 1970.

Дунаев Б.И. Гистория о Василии Кириацком // Библиотека старорусских повестей. М.: Сытин, 1914.

Евгеньев-Максимов В.Е. И.А. Гончаров. Жизнь, личность, творчество. М.: ГИЗ, 1925.

[Екатерина II ]. Записки Екатерины II, императрицы России / пер. с фр. Спб., 1906.

[Екатерина II ]. Сочинения императрицы Екатерины II на основании подлинных рукописей. Спб.: Изд. имп. Академии наук, 1907.

Елагин С.И. Список судов Балтийского флота в царствование Петра Великого, 1702–1725. Спб., 1867.

Ефимов А.В. Из истории русских экспедиций на Тихом океане, первая половина XVIII в. М.: Воениздат, 1948.

[Ефремов Ф.С ]. Российского унтер-офицера Ефремова, десятилетнее странствование и приключения в Бухарии, Хиве, Персии, Индии и возвращение оттуда через Англию в Россию, писанное им самим. СПб., 1786. Рец. // Зеркало света. Спб., 1786. Декабрь. № 52.

[Завалишин И. ]. Сокращенное землеописание российского государства, сочиненное в стихах для пользы юношества императорского Шляхетского сухопутного кадетского корпуса капитаном Иринархом Завалишиным. Спб., 1792.

Заграничная морская хроника // Морской сборник. 1864. № 11.

3айончковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М.: Мысль, 1970.

Замечания о климате Южной Африки // Библиотека для чтения. Пг., 1838. Т. XXVII.

3аозерский А.И. Экспедиция на Мадагаскар при Петре Великом // Россия и Запад. Ч. I. Пг., 1923.

Записки канцеляриста Рюмина о приключениях его с Бениiовским. Спб., 1822. То же // Северный архив. Спб., 1822. Март. № 5, 6. Апрель. № 7.

Записка о бунте, произведенном Бениовским в Большерецком остроге и о последствиях оного // Русский архив. М., 1865. Вып. 1–2.

Записки Гидрографического Департамента Морского министерства. Ч. VII. Спб., 1849.

Записки русских людей. События времени Петра Великого, собрал Н. Сахаров. Спб., 1841.

Записки русского офицера во время путешествия вокруг света в 1840, 1841, 1842 годах // Отечественные записки. Спб., 1844. Т. XXXVIII.

Записки ученого комитета морского штаба. Ч. X. Спб., 1833.

Заявление т. Бантинга (Южная Африка) по вопросу о лозунге независимой черной южноафриканской республики // VI конгресс Коминтерна. Стенографический отчет. Вып. 3. М.-Л.: Госиздат, 1929.

Здобнов Н.В. История русской библиографии до начала XX века. М.: Изд-во АН СССР, 1951.

Зейдель И. Снаряжение первой дальней экспедиции в царствование Петра Великого в 1723 году // Морской сборник. Спб., 1867. № 9.

Значение географии и преподавание ее в Московской практической Академии коммерческих наук. М., 1858.

Зубов Н.Н. Отечественные мореплаватели — исследователи морей и океанов. М.: Гос. изд-во геогр. лит-ры, 1954.

Зусманович А. , Потехин И. , Джексон Том. Принудительный труд и профсоюзное движение в странах негритянской Африки. М.: Профиздат, 1933.

Игнатов В.И. Русские исторические песни. Хрестоматия. М.: Высшая школа, 1970.

Игнатьев А.А. 50 лет в строю. М.: Худ. лит-ра, 1948.

Игра в фанты в вопросах и ответах, и относящихся к географии. Спб., 1828.

Из записок дамы // Русский архив. М., 1882. Кн. 1.

Известия о коренных жителях Южной Африки и о распространении между ними христианства. Спб., 1835.

Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук. Т. 14. Кн. 2. Спб.: Просвещение, 1912.

Изъявление по полосам губерний, наместничеств, областей всей Российской Империи… Издано для пользы общества, под смотрением г. надворного советника В.Г.Р. Спб., 1785.

Иконников В.С. Русская женщина накануне реформы Петра и после нее. Киев, 1874.

[Истомин В.К. ]. Адмирал Иван Семенович Унковский. Воспоминания М.: Типолит. т-ва И.Н. Кушнерев и К°, 1910.

История Российского флота в царствование Петра Великого / перевод с неизданной английской рукописи графом Е. Путятиным. Спб., 1897.

[Камоэнс Л. ]. Луизияда, ироническая поэма Лудовика Камоэнса / перевод с французского де-ла-Гарпова переводу Александром Дмитриевым. М., 1788.

Канторович В. По Советской Камчатке. М.: Молодая гвардия, 1931.

Капская колония. Очерки мыса Доброй Надежды // Современник. Спб., 1852. Т. XXXII. № 3. Отд. VI.

Капские колонии // Морской сборник. 1853. Т. X. № 9.

Капштатская колония // Библиотека для чтения. Спб., 1853. Ноябрь. Т. 122.

Карамзин Н.М. Избранные сочинения. Т. 1. М.-Л.: Худ. лит-ра, 1964.

Карманная книга география. С 21 раскрашенною ландкартою. М., 1835.

[Каткарт Д. , рец. на его книгу] // Современник. 1856. № 9.

Кин Д. Японцы открывают Европу, 1720–1830. М.: Наука, 1972.

Кириллов И. Цветущее состояние Всероссийского государства. Кн. 1. М., 1831.

Клейнмихель М. Из потонувшего мира. Мемуары / пер. с фр. Берлин, 1918.

Клочков Е.А. Путешествие вокруг света в колонии Российско-Американской компании // Северный архив. Спб., 1826. № XXI–XXII.

Ключевский В.О. Воспоминание об Н.И. Новикове и его времени // Сочинения. Т. 8. М.: Наука, 1958.

Ключевский В.О. Курс русской истории // Сочинения. Т. 5. М., 1958.

Ключевский В.О. Письма, дневники, афоризмы и мысли об истории. М.: Наука, 1968.

Колония мыса Доброй Надежды // Отечественные записки. Спб., 1852. Т. LХХХII. Отд. VII. № 5.

Колония Наталь и Южно-Африканские республики // Магазин землеведения и путешествий. М., 1858. Т. V.

К [омаров ] М. Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мещанина, вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений. М., 1775.

Конецкий В. Среди мифов и рифов. Путевые заметки. Л.: Сов. писатель, 1972.

Коньков Ф. Путешествие из Петербурга в Калифорнию // Наука и жизнь. М., 1968. № 5.

Копелев Л. И сотворил себе кумира. Анн Арбор: Ардис, 1978.

Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Т. 2. Спб., 1903.

Котошихин Гр. О России в царствование Алексея Михайловича. Спб., 1906.

Коялович М. История русского самосознания по историческим памятникам. Спб., 1884.

Краткая всемирная история. Кн. 1. М.: Наука, 1966.

Краткая всеобщая география Константина Арсеньева. Спб., 1844.

Краткое описание города Петербурга и совершавшегося в нем в 1720 году // Русская старина. Спб., 1879. № 6.

Краткая политическая география X. Винсгейма. Спб., 1745.

Краткое руководство к географии в пользу учащегося при гимназии юношества. Спб., 1742.

Крачковский И.Ю. Введение в эфиопскую филологию. Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1955.

К.У. История одной французской эскадры // Современник. Спб., 1853. Т. 38.

[Кук Дж. ]. Третье плавание капитана Джемса Кука. Плавание в Тихом океане в 1776–1780 г. М.: Мысль, 1971.

Куракин Б.И. // Русский биографический словарь. Том «Кнаппе— Кюхельбекер». Спб., 1903.

Курс всеобщей географии, в пользу воспитанников императорского лицея, составленный Иваном Шульгиным. Спб., 1824.

Кюхельбекер В. Взгляд на текущую словесность // Невский зритель. Спб., 1820. Февраль.

Ламанский В.И. О славянах в Малой Азии, в Африке и в Испании // Ученые записки Академии наук. Спб., 1859.

Лебедев Г. Беспристрастное созерцание систем Восточной Индии брагменов, священных обрядов их и народных обычаев. Спб., 1805.

Леман А. С мыса Доброй Надежды // Морской сборник. 1862. № 8.

Ленин В.И. Доклад на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 г. // Полн. собр. соч. Т. 39.

Ленин В.И. Речь на торжественном заседании Московского совета, посвященного годовщине III Интернационала, 6 марта 1920 г. // Сочинения. 3-e изд. Т. ХХV. М.-Л., 1929.

Лесевич Вл. Оливия Шрейнер и ее произведения // Русская мысль. М., 1901. Кн. VII.

Лесков Н.С. Еврей в России: Несколько замечаний по еврейскому вопросу. М.: Книга, 1990.

[Ливингстон Д. ]. Путешествия д-ра Давида Ливингстона во Внутренней Африке. С описанием замечательных открытий в Южной Африке, совершенных с 1840 по 1856 год / пер. с нем. Спб., 1862.

Ливингстон Д. , Ливингстон Ч. Путешествие по Замбези и ее притокам и открытие озер Ширва и Ниасса (1858–1864). СПб.-М., 1867.

Линден Вл. Заметки о Калифорнии и Сандвичевых островах во время плавания на клипере «Алмаз» в 1870 году // Морской сборник. 1871. № 1.

[Линден Вл. ]. Записки В.М. Линдена // Русская старина. 1905. Апрель.

[Линден Вл. ]. Капская колония (из писем лейтенанта Линдена с корвета «Боярин») // Морской сборник. 1870. № 10.

[Лисянский Ю.Ф. ] Путешествие вокруг света в 1803, 1804, 1805 и 1806 годах по повелению е.и.в. Александра Первого на корабле «Нева» под начальством флота капитан-лейтенанта ныне капитана I ранга и кавалера Юрия Лисянского. Спб., 1812.

[Лихачев В. ]. Статейный список посольства дворянина и Боровского наместника Вас. Лихачева, во Флоренцию, в 7167 [1659] годе // Древняя российская вивлиофика. Т. IV. М., 1788.

Ломоносов М.В. Древняя Российская история // Полное собрание сочинений. Т. 6. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952.

Луппов С.П. Книга в России в первой четверти XVIII века. Л.: Наука, 1973.

Луппов С.П. Книга в России в послепетровское время, 1725–1740. Л.: Наука, 1976.

Лыков Иван , матрос [без заголовка] // Морской сборник. 1861. № 10.

Мадагаскар // Северный архив. Спб., 1828. № 3.

Майков Л.Н. Рассказы Нартова о Петре Великом // Сборник Отделения русского языка и словесности. Т. 52. № 8. Спб., 1891.

[Макаров С.О. ]. «Витязь» и Тихий океан. Труды бывшего командира контр-адмирала С.О. Макарова. Т. 1. СПб., 1894.

Маклаков В.А. Из воспоминаний. Нью-Йорк: Изд-во имени Чехова, 1954.

Максимов С.В. Литературные экспедиции (по архивным документам и личным воспоминаниям // Русская мысль. М., 1890. № 2.

Максимов С.В. Сибирь и каторга. Ч. 3. Спб.: Типография А. Траншеля, 1871.

Марков С. Земной круг. М.: Сов. писатель, 1966.

Материалы для истории русского флота. Ч. II–V, XI, XIII, XV. СПб., 1865–1895.

[Махов В. ]. Фрегат «Диана». Путевые записки протоиерея Василия Махова о кругосветном в 1854–1855 годах плавании и о гибели фрегата у берегов Японии. Спб., 1867.

Маховский Я. История морского пиратства. М.: Наука, 1972.

Мерсье Л.-С. Картины Парижа. Т. 1. М.-Л.: Academia, 1935.

Миллин С.-Г. Цветная кровь. М.: Госиздат, 1927.

Михельсон В.А. Записки В.М. Головнина и «Фрегат “Паллада”» И.А. Гончарова // Ученые записки Краснодарского государственного педагогического института. Вып. XIII (филология). Краснодар, 1955.

Модзалевский Б.Л. Летопись историко-родословного общества в Москве. Родословная Ганнибалов. М., 1907.

Моисеева Г.Н. Гистория о российском матросе Василии Кириацком // Труды Отдела древнерусской литературы. Т. X. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1954.

Молотов В.М. Речи на Парижской мирной конференции. Июль — октябрь 1946 г. М.: ОГИЗ, 1946.

Мордовцев Д. О русских школьных книгах XVII в. М., 1862.

Мосолов А.А. При дворе последнего российского императора. М.: Анкор, 1993.

Муловский Г.И. // Военная энциклопедия / под ред. Леера. Т. IV. Спб., 1891.

Мыс Доброй Надежды и его колонии // Живописное обозрение. Спб., 1838.

Наказ ее имп. величества Екатерины Второй, самодержицы всероссийской, о сочинении проекта нового уложения. СПб., 1776.

Наковольнин С.Ф. Политическая география, сочиненная в сухопутном Шляхетском кадетском корпусе для употребления во оном корпусе шляхетства. Ч. I–IV. СПб., 1758–1772.

Народы Южной Африки // Библиотека для чтения. Т. 55. Спб., 1842. Ноябрь.

Некрасов Г.А. Внешняя торговля Швеции в 20–30-х гг. XVIII века // Скандинавский сборник. II. Таллин: Эстонское гос. изд-во, 1957.

Немецкая старина. Классическая и народная поэзия Германии XI–XVIII веков. Переводы Льва Гинзбурга. М.: Худ. лит-ра, 1972.

[Неплюев И.И. ]. Записки Ив. Ив. Неплюева, 1693–1773. Спб., 1893.

Нерваль Ж. Капские женщины // Отечественные записки. Спб., 1846. № 7.

Никитин Афанасий. Хождение за три моря. М.: Наука, 1958.

Николай Романов об англо-бурской войне // Красный архив. М., 1934. № 63.

Новейшая всеобщая география или описание всех частей света, Европы, Азии, Африки, Америки и Южной Индии, по последнему политическому разделению, изданная В. Кряжевым. М., 1816.

Новейшая всеобщая география, содержащая в себе сведения о четырех частях света. Спб., 1793.

Новейшая и пространнейшая всеобщая география. М., 1814.

Новейшее повествовательное землеописание всех четырех частей света, с присовокуплением самого древнего учения о сфере. Спб., 1795.

Новейшие сведения о кафрах // Библиотека для чтения. Спб., 1834. Т. 3.

Новиков-Прибой А. Цусима. М.: Военмориздат, 1940.

Обозрение главнейших путешествий // Вестник Имп. Русского географического общества, 1851. Кн. 3 и 4.

Обращение Исполкома Коминтерна к секретариату Социалистического рабочего интернационала // Российский государственный архив социально-политической истории. М., 1935. № 28–29.

Общий морской список. Ч. I–IV. СПб., 1885–1888.

Окладников А ., Васильевский Р. По Аляске и Алеутским островам. Новосибирск: Наука, 1976.

Олива Шрейнер // Мир Божий. Спб., 1901. Октябрь. Отдел второй.

Ольдерогге Д.А. Изучение африканских языков в России // Изучение Африки в России (дореволюционный период). М.: Наука. ГРВЛ, 1977.

О медалях в память знаменитых происшествий до флота относящихся // Записки Ученого комитета Морского штаба. Ч. X. СПб., 1833.

Общий морской список. Ч. I–IV. СПб., 1885–1888.

Описание дел архива Морского министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. Т. 1. СПб., 1877; Т. 3. СПб., 1882.

Описание российского императорского столичного города Санктпетербурга. СПб., 1794.

Опись шканечным журналам судов, совершивших кругосветные вояжи… и реестр клеркским протоколам с 1723 по 1826 год. СПб., 1856.

Опыт трудов Вольного российского собрания при Имп. Московском университете. Ч. I, 1774.

Отрок географ. Начальная география, сочиненная для употребления юношества. М., 1792.

Очерки истории Ленинграда. Т. 1. Период феодализма (1703–1861). М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1955.

Очерки мыса Доброй Надежды // Современник. Спб., 1852. Т. XXXII.

Очерк русской морской истории. Ч. 1. Спб., 1875.

Охоты в Южной Африке // Земля и люди или живописные путешествия, рассказы из быта народов, жизни животных / составлено К. Бернадским. Спб., 1861. Т. 1.

Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Спб., 1871.

Пекарский П. Наука и литература при Петре Великом. Т. 1. Спб., 1862.

[Пельский П.А. ]. Мое кое-что. М., 1803.

Первое путешествие доктора Ливингстона по Южной Африке // Всемирный путешественник. СПб., 1867. Вып. 34–37.

Перцмахер В.В. Русские моряки в Индии в 60-х годах XVIII в. // Страны и народы Востока. М., 1975. Вып. V.

Песни, собранные П.В. Киреевским. Вып. IX. XVIII век. М., 1872.

Петербургский некрополь. Т. 2. Спб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1912.

Петр Великий. Сборник статей / под ред. А.И. Андреева. Т. 1. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1947.

Петров П.И. История Санкт-Петербурга. Спб., 1885.

Писемский А.Ф. Письма. М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1936.

Письма и бумаги Императора Петра Великого. Т. II. М.: Изд-во АН СССР, 1962.

Письма и донесения иезуитов о России, конца XVII и начала XVIII в. Спб., 1904.

Письмо Брайена Бантинга А.Б. Давидсону, 16 февраля 1992.