В те весьма далекие годы — молодые люди, не заставляйте себя угощать! — я, студент третьего курса Санкт-Петербургского имени императора Николая Первого Технологического института, снимал комнату на Можайской улице, неподалеку от своей альма-матер… Годы были глуховатые, жизнь спокойная, к лету на трех четвертях питерских окон появлялись белые билетики — сдавались квартиры, комнаты, углы.

Мне повезло: вот уже три года, как мне попадались чудесные хозяйки, менять местожительство — никаких оснований.

Глава семьи — сорокапятилетняя вдова полковника, убитого под Ляояном, моложавая еще дама, с чуть заметными усиками, с таким цветом лица, что хоть на обертку мыла «Молодость». При ней — дочка, Лизаветочка, прямая курсистка из чириковского романа. Рост — играй Любашу из «Царской невесты». Русая коса ниже пояса, глаза серые, строго-ласковые, сказал бы я. И туповатенький, несколько даже простонародный мягкий нос… В общем, на что хочешь, на то и поверни: можно Нестерову любую кержачку в «Великом постриге» писать, можно Ярошенке — народоволку-бомбистку. Кто их знает, каким образом появлялись тогда в русских интеллигентских семьях этакие удивительные девы, среднее пропорциональное между Марфой у Мусоргского в «Хованщине» и Софьей Перовской. Такие — то сдобные булочки с тмином пекли, вспыхивая при слове «жених», то вдруг уезжали по вырванному силой паспорту в Париж, становились Мариями Башкирцевыми или Софьями Ковалевскими, стреляли в губернаторов, провозили нелегальщину через границу… Знаете, у Серова — «Девушка, освещенная солнцем»? Вот это — Лизаветочкин тип…

Жил я у них с девятьсот восьмого, холерного года, стал давно полусвоим. Ну чего уж на старости лет кокетничать: да, нравилась мне она, Лизавета… Но время-то было, молодые люди, какое? Вам этого и не понять без комментариев. Нравилась, нравилась, а — ком у? Студен ту без положения… Э, нет, таланты, способности не котировались… Человек — золотом по мрамору в учебном заведении на доске вырезан, а тело его лежит в покойницкой, и на него бирка «в прозекторскую» повешена, потому что востребовать тело некому. Или, кашляя кровью, обивает со своим патентом министерские пороги: «Сколько раз приказывал — не пускать ко мне этих санкюлотных Невтонов!» Нет, студент — это не «партия».

Впрочем, и сама Лизаветочка тоже летала невысоко: бесприданница. Во «Всем Петербурге» — справочнике, толщиной с Остромирово евангелие, но куда более остром по содержанию, — значилось: «СВИДЕРСКАЯ, Анна Георгиевна, дворянка, вдова полковника. Можайская, 4, кв. 37».

Ox, как много таких дворянок, с дочерьми, тоже столбовыми дворянками, перекатывались из кулька в рогожку по Северной Пальмире. Заводили чулочно-вязальные мастерские. Мечтали выиграть двести тысяч по заветному билету. В великой тайне работали белошвейками или кружевницами на какую-нибудь «мадам Жюли». Поступали в лектрисы к выжившим из ума барыням, или — всего проще и всего вернее — сняв барскую квартиру, превращали ее в общежитие, сдавая от себя комнаты жильцам.

Так вот шла жизнь и на Можайской, 4, — с хлеба па воду, на какой-то таинственный «дяди Женин капитал», который не мог же быть вечным. А когда дядя Женя иссякнет, тогда что?

Лизаветочке нашей к одиннадцатому году стало — сколько, Сережа? — да, верно, уж двадцать, а то и двадцать один год: без пяти минут вековуша. Но в то же время — какой у нас с ней мог быть выход? Соединить два «ничего»? И в учебнике латинского языка утверждалось: «Экс нгило — нгиль фит!» — «Из ничего ничего и не получится»… Да, но жили-то мы рядом. Так — ни за что ни про что — сдаться? Этого молодость не терпит… И получилось из нас нечто вроде родственников, вроде как двоюродные брат и сестра. А была и такая французская на сей раз — пословица: «Кузинж — данжерё вуазинж!»[2] «Ой, Анечка, милочка, смотрите… Теперь за молодыми людьми глаз да глаз нужен!».

Комнатушка моя, под стать хозяйкам, была типичным студенческим честным обиталищем. Студенческим, но, по правде говоря, из наилучших: о таких боялись даже мечтать наши матери где-нибудь там над Тезой или над Сюксюмом…

Пятый этаж. Дальше — крыша. Метров? Ну на метры тогда счета не было: полагаю, пятнадцать, что ли, на нынешний счет. А, Сережа? Узкое длинное пристанище. Чистота идеальная, не моя, хозяйская, — следили. Направо железная кровать, никелированную тогда студенту было как-то неприлично поставить: вроде намек какой-то. Насупротив — утлый диванчик с серенькой рипсовой обивкой. В углу за дверью рукомойник с педалью, с доской фальшивого мрамора…

Единственное окно выходило на юго-запад. По горячему от солнца железному подоконнику целый день, страстно воркуя, топотали жирные — на Сенной питались — питерские голуби. Направо виднелся брандмауэр бокового флигеля. На соседнем окне был укреплен зеленый ларь «для провизии», с круглыми дырками в стенках — вместо холодильника. Теперь такие лари редко увидишь, а слова «провизия» и вовсе не услышишь. А мы бы тогда вашего «продукты» не поняли. Вон у Даля как сказано: «Продукт — противоположно „эдукт“ — извлечение!»

У окна, помнится, стояла хрупкая этажерочка. На ее верхней полке, над томиками «Шиповника», «Фьордов», да курсом химии Меншуткина-старшего, заботами Лизаветочки обыкновенно устраивалось этакое «томленье умирающих лилий» — два — три подснежника или ночная фиалка в простенькой вазочке. За окном — то пыльное марево душного петербургского полдня, то таинственная, непривычная для саратовца или полтавца белая ночь. Купола Троицкого собора рисуются на белесом небе, как из темной бумаги вырезанные. Правее — не слишком яркая на свету Венера. Простенькие обои странно серебрятся. И Лизаветочкино широкоскулое милое лицо начинает представляться лицом этакой гамсуновской Эдварды, а может быть, какой-нибудь Раутенделейн. До химии ли тут?

Сергей Игнатьевич, друг мой, скажи: ведь, наверное, вон они и сейчас всё это видят? Такой же свет в мире?

Почему же он от нас ушел? Возраст, возраст! Несправедливо это!

Ко мне на это мое «пятое небо» охотно забредали товарищи: вот он, Сладкопевцев, совсем иного круга человек, сын фабриканта, коллега солидный, Петя Ефремов такой, Толя Траубенберг и он же почему-то Лапшин — оп теперь, кстати, крупный юрист в Киеве, Сереженька! — Сёлик Проектор — ныне, не поверите, говорят: мультимиллионер в бельгийском Конго, скотом торгует, гуртовщик… Всем нравились чистота, уют, обстановка, и семейная и студенческая. Ну и подруги Лизаветочки — стебутовки — курсистки сельскохозяйственных курсов Стебута, художницы от Штиглица, консерваторки — тоже, конечно, занимали, надо думать, воображение… Вместе мерзли зимними ночами в уличных очередях на Шаляпина или на «Художников», вместе с шумом ходили в «Незабудку» — смертоубийственную «греческую кухмистерскую» на углу Клинского… Вот сейчас вспомнил про нее, и как-то странно под ложечкой сделалось — подходящее было название! Ну и говорили, говорили, говорили — без конца! К великому моему сожалению, не могу знать — о чем и как беседует теперь между собою ваше юное поколение. Думается, замечательные должны быть у вас разговоры, не нашим тогдашним чета… Но, грех отрицать, и мы дерзали высоко. Посягали, как говорится, на всю Вселенную, от зенита до надира. Помнишь, Сергей Игнатьич, как тебе Севка Знаменский, «поэта максимус», в письме написал:

Так вот и ширяли от одного к другому. Начнем, бывало, со Сванте Аррениуса, пройдем, сравнительно мирно, через анаэробных бацилл, коснемся опытов Шмидта по анабиозу, и вдруг — как обрушимся на господа бога и всех святых! А то — на господина Бердяева и Зина иду Гиппиус (почему это все Гиппиусы всегда бывают рыжие?)… Или сцепятся декаденты и читатели «Вестника Европы»… И всё вызывало шум, перепалки, хрипоту в горле, восторг и негодование…

Сегодня собирают деньги на стачечников в Казани, а завтра терзают друг друга по поводу андреевской «Бездны». Нынче Анна Павлова, покорив Европу, воротилась в родную Мариинку, а там всё внимание отдано капитану Льву Макаровичу Мациевичу, первой трагической жертве воздушной стихии. Это мы собирали деньги на венок летчику Мациевичу — венок с красными лентами. Это мы, в другой день, выпрягали лошадь у извозца и везли на себе в гостиницу Лидочку Липковскую, знаменитое колоратурное сопрано и прелестную женщину… Мы протестовали против Кассо, министра народного образования, сверхмракобеса… Мы декламировали крамольные стихи Саши Черного. Мы ломились на лекции Бальмонта, на концерты, Скрябина, на «Недели авиации»… До всего нам было дело, во всё студенчество совало нос. И как-то странно, что многие из нас — и мы с тобой, друг Сереженька! — при таком шумстве самого главного, того, к чему всё это шло, и не разглядели. Не заметили. Уж чего там говорить: да!..

Казалось бы — буйная деятельность. Но в то же время, что это был за медленный, почти неподвижный первобытный мир вокруг нас! «Как посмотреть, да посравнить век нынешний и век минувший…» Сам себе не веришь!

Только за три года до этого в Питере пошел трамвай. Буквально вчера появились первые «синематографы», они же «иллюзионы», они же и «биоскопы»: не сразу придумалось, как это чудо называть. Фонари на улицах были где газовые, а где и керосиновые, электричество горело на десятке улиц.

Читая Уэллса, все понимали: это — фантазия, всякие тепловые лучи да черные дымы. А реальный мир в чем? Вот он — в городках Окуровых, в их пыли, в одичавших вишневых садах с натеками клея на заскорузлых стволах. Реальный мир — никем не тревожимые версты то щей ржи, перемешанной с пышными васильками и куколем, прорезанной узкими межами. Вот это — реальность, это — навсегда. И так тяжко лежало на нас сознание незыблемости, неотвратимости, предвечности дворянских околышей на станционных платформах, жандармских аксельбантов рядом с вокзальными колоколами, жалобных книг и унтеров пришибеевых всюду, от погоста Дуняни до Зимнего дворца в Петербурге, что волей-неволей все мы — интеллигенты! — душами тянулись ко всему необычному, новому, неожиданному, дерзкому, откуда бы оно ни приходило к нам: с неба или из преисподней…

Я думаю, именно в связи с этим нашим свойством, в своем неоспоримом качестве странного человека, оригинала, таинственной личности, овладел всеобщим вниманием и студент-технолог Вячеслав Шишкин. Вскоре после той памятной первой встречи с нами на Фонтанке он неожиданно, без всякого уговора или приглашения, заявился на моем тихом пятом этаже.

Надо признать: он мог-таки произвести немалое впечатление. Он не укладывался ни в какие рамки, воспринимался как исключение и загадка: ни богу свечка, ни черту кочерга, капитан Копейкин какой-то…

Он носил цыганскую фамилию, потому что родился от матери-цыганки и никогда не был узаконен отцом. Отец был генерал в отставке, владел какими-то тысячами десятин в краю толстовского Мишуки Налымова, носил странную фамилию Болдырев-Шкафт и при огромном беспорядочном состоянии обладал огромным беспорядочным нравом. Сам Шишкин отзывался о нем неясно, больше вертел пальнем передо лбом: «Старик — ничего. Но этого бог ему не дал!»

Юный Шишкин стал Вячеславом по прихоти отца. А вот в Венцеслао — так он всюду подписывался — он превратился по особым причинам и много позже.

Однажды Сёлик Проектор — теперь респектабельный конголезец, а тогда скромнейший и прилежнейший студент Техноложки, — копаясь в Публичной библиотеке в книгах по истории химии, наткнулся на изданную года три назад в Мантуе на сладчайшем италийском языке тощенькую, но презанимательную брошюру: «Кмика, дльи, тмпи футри» — «Химия будущего» именовалась она. Под заголовком, на титульном листе, — это редкость на Западе — стояла дата: 1908 год, а наверху было скромно обозначено:

Венцеслао Шишкин

(баккалауро)

Сёля Проектор оторопел. Едва встретив в институте нашего бородача, он кинулся к нему:

— Скажите, коллега… Это случайно не вы? Шишкин не сморгнул глазом. Взяв на секунду брошюрку в руку, он равнодушно положил ее на стол.

— Почему — случайно? Я! Старье! Не интересно. Всё будет иначе, ответил он.

Естественно, на него насели:

— Слушайте, Шишкин, но почему же? Почему Мантуя? Почему итальянский язык? Расспросы ему не понравились.

— А не всё ли равно какой? — пожал он плечами. — Ну, Мантуя… Это мне Гаврила Благовещенский устроил…

Мы так бы и остались в неведении — кого он так именовал, если бы некоторое время спустя в институт не пришло на имя Венцеслао Шишкина письмо из Фиуме. На конверте был обратный адрес: «Рма, такая-то гостиница. Габриэль д’Аннунцио, король поэтов». Аннунцио по-итальянски и есть «благовещенье», а Габриэль д’Аннунцио был в те дни «величайшим», «несравненным», «божественным» итальянским декадентом. Это позднее он стал фашистом и другом Муссолини.

Мы так никогда не узнали, как и почему «баккалауро» свел знакомство со столь шумной и пресловутой личностью, о чем тот писал ему в письме, почему прислал с полдюжины своих фотографий с напыщенными и трудно переводимыми надписями. Но имя Венцеслао, так же как и звучное звание баккалауро, закрепилось за технологом Шишкиным навсегда.

Венцеслао был юношей среднего роста. Предки-цыгане наградили его тонкой, как у восточного танцора, поясницей, при сравнительно широких и мускулистых плечах. Руки и ступни ног у него были малы, точно у непальского раджи, но тонкими пальцами своими он, если находился меценат, склонный оплатить дорогостоящий опыт, без особого труда сгибал пополам серебряные гривенники.

К смуглому красногубому лицу его — интересно, что бы сказали о нем вы, коллега Берг? — по-своему шла большая, угольно-черная, без блеска, ассирийская борода. Зубы — реклама пасты «Одоль», на белках глаз и лунках ногтей чуть заметный синеватый оттенок… В те периоды, когда генерал Болдырев вспоминал о сыне, сын, одетый с нерусским небрежным щегольством, начинал походить на индийского принца, обучающегося в Кембридже: изучает «Хабеас корпус», но, едва кончив курс, вернется к своим женам, своим гуркасам и к священному крокодилу в пруду под священным деревом с белыми священными цветами.

Если же папаша менял настроение (что случалось чаще), Венцеслао быстро приходил в захудание. Ободранный, всклокоченный, весь в пятнах от всяких реактивов, он в такие дни проходил сквозь строй студентов, как сквозь толпу призраков, ему незримых. Он шел и смотрел вперед глазами маньяка, случайно ускользнувшего из дома умалишенных. При первой встрече он показался нам малопривлекательным ломакой. Но скоро выяснилось, что дело обстоит сложнее. В его матрикуле царил удивительный кавардак. Там были — как и у вас, коллега Берг! — «хвосты» за самые первые семестры, а в то же время профессор Курбатов, далеко не такой кротости ученый, как ваш покорный слуга, — зачел ему сложнейшие работы последних курсов… Я ни на что не намекаю, нет, нет…

Случалось, баккалауро являлся мрачным на простейший зачет, высиживал в грозном молчании час или два, вслушиваясь в ответы, внезапно вставал и уходил. «Не подготовлен… Не смею отнимать драгоценное время…» Бывало, он резался не на жизнь, а на смерть с самыми свирепыми экзаменаторами, забрасывая их парадоксами, дерзил, говорил резкости и уносил всё же с поля боя завоеванную в битве пятерку. И когда его кидались поздравлять, сердито цедил сквозь зубы: «А, это все — чепуха!» Его давно уже перестали спрашивать: «А что же — не чепуха?» Если кто-либо новенький задавал этот вопрос, Шишкин прожигал его насквозь огненным взглядом. «Закись азота!» — с маниакальным постоянством, сразу утрачивая чувство юмора, бросал он. Так к этому и относились: «Пунктик!»

Черты его личности открывались нам постепенно и не вдруг: так дети подбирают картинки из причудливо вырезанных деталей. Узнали, что живет он где-то у черта на куличках, на Малой Охте или за Невской лаврой, снимает угол у хозяина. Нельзя понять: то ли он за стол и квартиру консультирует этого хозяина — гальванопласта и никелировщика, то ли договорился и в его мастерской проводит какие-то собственные опыты… И — чем дальше, тем больше — всё, что нам удавалось узнать о нашем Шишкине, пропитывалось дымкой какой-то таинственности.

На моем личном горизонте он некоторое время маячил вдали, «в просторе моря голубом». И вдруг, в роковой день, крайне заинтригованная Анна Георгиевна прошептала мне в прихожей:

— Павлик, вас там кто-то дожидается… Кто это?

Я заглянул в щелку:

— Это? Баккалауро… Шишкин!

Ее глаза недоуменно округлились, но ведь сверх сего я и сам ничего не знал.

Венцеслао сидел на утлом диване моем, пребывая в перигелии, в лучах отеческой любви. На столе стояла корзинка от Елисеевых с разными «гурмандизами». Рядом красовалась бутылка хорошего вина, а владелец всего этого изобилия, аккуратно сняв ботинки, оставшись в новеньких шелковых носках, уронив на пол газету «Речь», дремал в задумчивой позе с таким видом, точно привык тут дремать уже много лет.

С этих пор его постоянно можно было встретить у меня: на Можайской, 4, он стал… Ну нет, это было бы неверное утверждение: своим он стать не мог нигде. Таким своим может оказаться разве лишь страус в стаде быстроногих антилоп: бежим вместе, но вы млекопитающие, а я — птица!

Среди нас он выглядел марсианином. Анна Георгиевна скоро пришла к мысли, что он пришелец из мира четвертого измерения: она почитывала романы Крыжановской-Рочестер, не к ночи будь таковая помянута… Мило общаясь с нами на некоем определенном уровне, он ни когда не позволял с собой никакой фамильярной близости.

Скоро с разных сторон до нас стали доходить самые странные и маловероятные россказни о нем, о Шишкине. Он не подтверждал и не отрицал даже самых неправдоподобных сплетен. Но странно, если недоверчивые скептики брались от случая к случаю проверять любую та кую околесицу, всякий раз оказывалось: да, так оно и было! По меньшей мере — вроде того…

В институтской канцелярии, как во всех институтах, и тогда работали дамы. Через них стало известно: Венцеслао Шишкину сам Дон-Жуан де Маранья в подметки не годится.

Вот, скажем, лишь год назад кто-то по оплошности порекомендовал его на лето репетитором в чопорную баронскую семью Клукки фон Клугенау. Против желания баронессы, заменив собою внезапно заболевшего учителя из Петер-шуле, он отправился куда-то под Пернау, в баронский майорат. Фрау баронин поначалу видеть не желала этого неаполитанского лаццарони: «Эр ист цу малериш фюр айн Лрэр…»[3]

А месяца через два — взрыв. И фрау баронин, и восемнадцатилетняя баронссерль — Мицци без памяти влюбились в этого страшного человека. Фрейлейн бегала на набережную с намерением утопиться. Матушка будто бы приняла яд, но баккалауро недаром был химиком: он спас ее каким-то подручным противоядием. Генерал Клукки рвал и метал, но не на «негодяя», а на своих дам: негодяй, по его словам, вел себя, как подобает дворянину, хотя в чем это выражалось, до нас не дошло.

Утка? Да как сказать? Не на сто процентов. Нам всем был знаком массивный и по-немецки аляповатый золотой портсигар Венцеслао, в виде этакого полена, в трудные дни он охотно предоставлял его нуждающимся для залога в ломбарде.

Так вот, внутри этой штуковины готическим шрифтом были под баронской коронкой награвированы два имени — «Катарнэ» и «Мицци»…

Уверяли, будто однажды, посреди чемпионата французской борьбы в цирке «Модерн», когда не то Лурих, не то финн Туомисто вызвали желающих испытать счастья, из рядов поднялся чернобородый студент-технолог и принял вызов. Матч Лурих — студент в маске будто бы состоялся и закончился вничью. Купчихи в ложах сходили с ума, Николай Брешко-Брешковский напечатал в «Биржевке» хлесткий фельетон «Стальной бородач», а скульптор Свирская долго умоляла Венцеслао позировать ей для вакхической группы «Нимфа и молодой сатир»… Баккалауро отказался.

Мы бы рады были не верить такой ерунде, но вот однажды…

Мы — я, Сережа (вот он!), еще двое — трое студиозов, баккалауро в том числе, — шли теплым весенним вечером по Милльонной к Летнему саду. Дурили, эпатировали буржуазию, смущали городовых.

Внезапно нас догоняет великолепный темно-синий посольский «фиат», с итальянским флажком на радиаторе. И маркиз Андреа Карлотти ди Рипарбелла, министр и чрезвычайный посол Италии в Санкт-Петербурге, улыбаясь прелестно, машет оттуда роскошной шляпой белого фетра.

Машет — нам?! Мы удивились, Шишкин — нет. Венцеслао передал кому-то из нас фунта три ветчинных обрезков, которые в пергаментной бумажке нес в руке (мы имели в виду поехать на Елагин на финском пароходике), подошел к остановившемуся поодаль «мотору», обменялся несколькими негромкими словами с его владельцем, сел рядом с любезно приподнявшим в нашу сторону шляпу маркизом, крикнул: «Завтра на Можайской!» — и был таков… Куда, зачем, почему с Карлотти?

Мы даже не пытались у него спросить об этом. На подобные вопросы баккалауро никогда никому не отвечал… Да мы уже и привыкли: марсианин! Мы — вроде планет — ходим по эллипсам, а он движется по какой-то параболе. Откуда-то прибыл, куда-нибудь может уйти…

…Нет, отчего же? Он превесело танцевал с барышнями на наших вечеринках, принимал участие в наших спорах (а принимал ли? Больше ведь слушал!), мог даже подтянуть «Через тумбу-тумбу — раз!» или «Выпьем, мы за того, кто „Что делать?“ писал…» Но ведь никогда он не соблазнялся распить по бутылочке черного пивка в «Европе» на Забалканском, 16, не орал до хрипоты «Грановская!» в «Невском фарсене» был приписан ни к какому землячеству… И весной, когда мы все перелетными птицами после долгого стояния в ночных очередях у билетных касс на Конюшенной (помнишь, Сергей Игнатьевич? «Коллега из Витебска! Список 82 у коллеги из Нижнего в чулках со стрелкой») разлетались кто на Волгу, кто на Полтавщину, — он не волновался, не записывался у коллеги со стрелкой, не хлопотал.

Каждую весну он одинаково спокойно приобретал заново в магазине на Сенной обычное ножное точило, с каким «точить ножи-ножницы!» ходили тогда по Руси бесчисленные мужики-кустари. С ним он садился в поезд на Варшавском вокзале, доезжал до Вержболова (а в другие годы — до Волочиска) и оттуда, со своей немудрящей механикой за плечами, с заграничным паспортом в кармане, уходил пешком за царскую границу.

Там, в Европах, представьте себе, не было таких «точить ножи-ножницы!». Там по отличным шоссе ездили громоздкие точильные мастерские на колесах. Но им было не проникнусь в глухие углы Шварцвальда, не забраться в Пиренеях на склоны Каниг, не спуститься в камышовые поймы Роны или По… А баккалауро все пути были открыты. И к осени, обойдя весь старый материк с севера на юг или с востока на запад, он возвращался домой, провожаемый многоязычными благословениями, не только не «поиздержавшись в дороге», но, на против того, с некоторой прибылью в кармане… Как он до этого додумался? Кто ему ворожил? Как и почему он всегда получал паспорт? Не знаю и гадать не хочу. Фантазируйте как вам будет угодно.

Долго ли, коротко ли, через год — другой вся Техноложка знала: от Вячеслава Шишкина можно ждать чего угодно, даже не скажешь — чего. Мы отчасти гордились им: вон какой у нас особенный! Таких не знавали ни в Политехническом, ни в Путейском. А у нас — есть!

Так и относились к нему, как к причудливому, но безобидному человеку-анекдоту. К оригиналу. К Тартарену, но не из Тараскона, а из Химии. Относились до самого рокового дня, двадцать четвертого апреля девятьсот одиннадцатого — да, Сереженька, теперь уж — именно одиннадцатого! — года. В этот день, двадцать четвертого по Юлианскому, естественно, календарю, по святцам был день Лизаветочкиных именин.

Теперь именины — пустяк, предрассудок. В те наши дни это был день ангела, не что-нибудь другое. А в тот раз, за некоторое время до «Елисаветы-чудотворицы», мы стали примечать: с Венцеслао что-то не вполне благополучно.

Венцеслао начал периодически скрываться невесть куда. Он пропадал где-то неделями, появлялся как-то не в себе: то возбужденный, то, напротив того, как бы в меланхолии. Сидит, бывало, в углу, смотрит перед собой и напевает: «О, если правда, что в ночи…»

В великом посту он сгинул окончательно.

Пасха в том году оказалась не слишком ранней — десятого апреля. Венцеслао не явился разговляться, и Анна Георгиевна, сорокапятилетнее тайное пристрастие которой к баккалауро уже заставляло нас обмениваться понимающими взглядами, была этим немного огорчена и немного обеспокоена.

Прошла фомина неделя. Шишкин не объявлялся. Правда, Ольга Стаклэ, могучая стебутовка, видела его на углу Ломанского и Сампсониевского, но он ее не заметил, вскочил на паровичок и уехал в Лесной…

Лизаветочкин день ангела из года в год отмечался пиром, подобного которому студенчество не видывало.

Задолго до срока всё в квартире становилось вверх дном. Переставляли мебель. Полотеры неистовствовали. Кулинарные заготовки производились в лукулловских масштабах. На моей этажерочке теперь то и дело я находил то коробку с мускатным орехом, то пузырек, полный рыжих, как борода перса, пряно и сладко пахнущих волокон: шафран! Можно было увидеть здесь и лиловато-коричневый стручок ванили, как бы тронутый инеем, в тоненькой стеклянной пробирочке.

Из неведомых далей — не с горы ли Броккен на помеле? — прибывала крючконосая Федосьюшка, «куфарка за повара», и получала самодержавную власть над кухней. Портнихи — рты, полные булавок, — часами ползали на коленях вокруг именинницы и ее матушки. На плите что-то неустанно и завлекательно урчало, кипело, пузырилось, благоухало. Уже на лестничной площадке чуялось. То припахивает словно миндальным тортом, а то вот теперь повеяло вроде как «Царским вереском» или «Четырьмя королями»… Ветер сквозь только что выставленные окна листал пропитанные всеми жирами и сахарами страницы «Подарка молодым хозяйкам» Елены Малаховец… Мелькали озабоченные тети Мани, тети Веры, шмыгали, шушукались, жемчужным смехом хохотали Лизаветочкины подруги, важно восседали в креслах, консультируя закройщиц и швей, полногрудые приятельницы Анны Георгиевны…

В этой кутерьме и для меня находилось дело. Конечно, от студента проку мало, но все же — только мужчина должен ехать к кондитеру Берэн за сливочными меренгами, в этих кондитерских можно встретить таких нахалов!

Или — боже мой! — а гиацинты-то?! Сколько Лизочке лет? Значит, двадцать гиацинтов должны стоять на столе, так всегда бывало!.. Ехалось на Морскую, 17, к Мари Лайлль («Пармских фиалок не желаете-с?»). Вот так!

И я, и мои друзья целыми днями крутили мясорубки, мленки для миндаля, растирали желтки, взбивали белки, кололи простые и грецкие орехи, с важными минами пробовали вперемежку и сладкое, и кислое, и соленое… Эх, чего не попробуешь, когда тебе двадцать с небольшим, а ложку к твоим губам подносят милые, выше локтя открытые девичьи руки, все в муке и сахарной пудре, и на тебя смотрят из-под наспех повязанной косынки большие, умные, вопросительные глаза… Впрочем, это уже лирика, простите старика: расчувствовался…

В том году я оказался в особом разгоне в самый канун торжества, в егорьев день. Ох, то был денек: все Юрочки и все Шурочки именинницы! На улицах — флаги: тезоименитство наибольшей «Шурочки» — императрицы… Тртов — не получить; извозцы дерут втридорога…

…Я сломя голову летел вниз по лестнице, и с разгона наскочил на Венцеслао. Господин Шишкин неторопливо поднимался к нам. Какие там дары: в одной руке он нес коричневую, обтянутую кожей тубу, в каких и тогда хранили чертежи, другую руку оттягивал предмет неожиданный: средних размеров химическая «бомба» — толстостенный чугунный сосуд для сжатых под давлением газов. Эта бомба была приспособлена для переноски, как у чемодана, у нее была наверху кожаная ручка, прикрепленная к рыжим ремням, на одном из концов цилиндра я заметил краник с маленьким манометром, другой был глухим.

Баккалауро небрежно нес свой вовсе не именинный груз, но на лице его лежало странное выражение не мотивированного ничем торжества, смешанного со снисходительным благодушием. Он поднимался по лестнице дома 4, как какой-нибудь ассирийский сатрап, как триумфатор! Это раздосадовало меня, тем более что я торопился.

— Свинья ты, баккалауро! — на бегу бросил я. — Хоть бы по телефону позвонил… Да в том дело, что Лизаветочка именинница завтра, а ты…

Он даже не снизошел до оправданий.

— А… Ну как-нибудь… — совсем уже беспардонно пробормотал он.

И я — помчался. И по-настоящему столкнулся я с ним только поздно вечером, ввалившись наконец в свою комнату.

Венцеслао был там. Лежа на диване, он курил, стряхивая пепел в поставленный на пол таз из-под рукомойника. Не будь окно распахнуто, он давно погиб бы от самоудушения. Та самая туба для чертежей валялась на моей кровати, а газовая бомба, раскорячив короткие, как у таксы, кривые ножки, стояла под столом у окна. На стуле у дивана виднелись тарелки, пустой стакан. Лежала развернутая книга. Приспособить баккалауро к делу, конечно, никому и в голову не пришло, а вот покормить его вкусненьким вдова полковника Свидерского, разумеется, не преминула.

Обычно Венцеслао, встречаясь, проявлял некоторую радость. На сей раз ничего подобного не последовало. Бородатый человек лежал недвижно и смотрел в потолок, и только красный кончик кручёнки (он не признавал папирос) описывал в темноте причудливые эволюты и эвольвенты.

— Баккалауро, ты что? Нездоров?

Он и тут не соблаговолил сразу встать. Он всё лежал, потом, спустив ноги с дивана, сел. Я щелкнул выключателем. Он смотрел на меня с тем самым выражением монаршего благоволения, которое бросилось мне в глаза на лестнице. Потом странная искра промелькнула в его угольно-черных глазах. Неестественный такой огонек, как у актера, играющего Поприщина…

— Павел, я всё кончил! — произнес он незнакомым мне голосом.

Было странно, что за этими словами не прозвучало торжественное «Аминь!». Таким тоном мог бы Гете сообщить о завершении второй части «Фауста». Наполеон мог так сказать Жозефине: «Я — Первый консул». Чернобородый лентяй Венцеслао, пускающий дым в потолок студенческой комнаты, права не имел на такой жреческий тон.

— Да неужели? — как можно ядовитее переспросил я, вешая пальтецо на скромный коровий рог у притолоки двери, заменявший на Можайской турьи рога родовых замков. — Ты всё кончил? А нельзя ли узнать что именно? И — как?

— Всё! — ответил он мне с античной простотой. — Теперь я могу… тоже — всё. Как бог…

Вы, может быть, удивитесь, но я запнулся, слегка озадаченный. Вдруг в самом тоне его голоса мне почудилось что-то такое… Я насторожился.

— А без загадок ты не способен? Что, собственно, ты можешь? Почему?

— Я тебе сказал — всё! — повторил он уже не без раздражения. Почему? Потому, что я нашел ее… Ну закись… Эн-два-о… плюс икс дважды… Вон она стоит, — он указал на бомбочку.

— А, закись… — махнул я рукой. — Да, тогда, разумеется…

И вот тут он очень спокойно улыбнулся мне в ответ улыбкой Зевса, решившего поразить чудом какого-нибудь погонщика ослов, не поверившего его олимпийству.

— Спать не хочешь? Тогда сядь и послушай… «Наткнулся на интересное?» — спрашиваешь (я не спрашивал: «Наткнулся на интересное?» — он возражал самому себе). Ни на что я не натыкался. Я искал и нашел… Колумб вон тоже… наткнулся на Америку… На, кури…

Я вдруг понял, что ничего не поделаешь, сел и закурил. Гипноз, что ли? Он милостиво разрешил мне сесть на мой собственный стул. И я сел. А он встал и, не зажигая света, заходил по комнате. И заговорил. И с первыми его словами остренький озноб прозмеился у меня между лопаток. Позвольте, позвольте, как же это? Что-то непредвиденное и очень большое обрисовалось в тумане передо мной…

Тут вам надо забыть о сегодняшней науке. Вам даже вообразить трудно, как мало, как случайно занимались мы в те годы вопросом о прямом воздействии химических веществ на человека… Ну кто же говорит, лечили себя медикаментами — химия! Пили-ели, опять-таки — химия, XIX век, Либих и прочие, не поспоришь! Наркозы стали применять с каждым годом шире. Еще Фохты и Молешотты шум подняли: в человеке всё — сложная вязь химизмов… Что же повторять банальности?

Но выводов из этого никто не делал. Никаких, Сереженька! Ни малейших, заслуживающих этого названия, милая барышня, и вы, молодой человек! Ведь если человек — совокупность химизмов, то… Вот об этом-то никто и не подумал. Кроме него! Кем он был в глубине своей — гением или злодеем, не скажу. Но прав Дмитрий Иванович Менделеев: всё началось с предметов малозначащих, с ерунды.

Нет ерунды для людей такой закваски! У Ньютона было яблоко, у Вячи Шишкина — пузырек с валерьянкой и кошка.

Еще мальчишкой, черномазым саратовским гимназистиком, он увидев кошку, которой подсунули скляночку от валерьяновых капель, только что опорожненную. Здоровенный свирепый котяга, гроза округи, ловивший зайцев на огородах, стал вдруг котофеем-ангелом, ластился к людям, похотливо валялся на полу. Он обнимал свой фиал блаженства, валерьяновый пузырек… «Мам, что это он?» «Что-что? Мяну нанюхался, вот и ошалевает…»

Вот и всё, конец. Для Вячки Шишкина это оказалось началом. Через пять лет отрок Шишкин уже кончал гимназию. Учитель физики — скептик, циник, но настоящий химик, не «свинячий», как у Чехова, — вздумал продемонстрировать классу действие веселящего газа. Да, да, закиси азота, коллега Берг!

Чудо созерцало человек тридцать семнадцатилетних приволжских Митрофанушек. Веселились все. Но потрясло оно одного только Шишкина. Что же это такое? Это-то уже не кот! Что же она с нами делает — химия? С людьми?

Вот Глов, тупица из тупиц, а смотрит с изумлением: «Тремзе! А Тремзе! В „Аквариум“ бы такой газок…» И «поливановский» хулиган Тремзе, сын околоточного, который зверем смотрел на учительские приготовления, осклабясь, как Калибан, качает кабаньей головой своей и хохочет, и кричит: «Михал Ваныч! Коперник! Вы — победили!»

Застенчивый может превратиться в рубаху-парня, в удальца. Нежная княжна Мери — в буйную Клеопатру… И всё на тот срок, пока молекулы азота, соединившегося с кислородом, молекулы эн-два-о, кружатся и пляшут в их жилах… Так где же тогда воспитание, характер, личность? Где я, человек? А черт его знает… Нет личности — азот и кислород!..

Тысячи проходили мимо этого «малозначащего предмета» с полным равнодушием, как слепые. А Вяча Шишкин, цыганенок-генеральчонок, вцепился в него мертвой хваткой. На всю жизнь. Он рассуждал так. Вон оно что! Закись азота выводит человека из равновесия, «веселит» его. Бромистые соединения «успокаивают». Какой-нибудь датурин вида цэ-16-аш-23-о-три-эн (опять, заметьте, о-эн) доводит до состояния смертельного исступления: «Белены объелся!»

Ну хорошо, пусть! Но, во-первых, почему «пусть»? А, во-вторых, раз «пусть», так, очевидно, рядом с датуринами и бромидами должны существовать в мире тысячи неведомых и доныне не испытанных соединений, которые способны превратить хомо сапиенса во что угодно. В гориллу и в тигра. В кролика и соловья. В сатира и ангела. И кто сказал, что это превращение нельзя закрепить надолго, сделать стойким. Нужно — произвольным, надо насильственным? А если так, то не стоит ли всю свою жизнь, всего себя посвятить поиск им подобного эликсира. Подобного зелья, черт возьми! Такой отравы!

«Мир исполнен возможностей, никогда не осуществленных!» — говорил Леонардо. Отыскать в грудах вещей и явлений хвосты этих возможностей и ухватиться за них может только гений. Я не могу разъяснить вам, как Шишкин нашел свой норд в мире химических явлений. По-видимому, он и был гением…

— Газ! — сказал он, стоя у стола, под которым присел на короткие лапки, как таинственная черепаха, обыкновенный лабораторный газгольдер, хозяйственно и наивно перевязанный желтыми чемоданными ремнями, точно толстый мопс сбруйкой. — Да, газ… Состав? Да вот: эн-два-о… Ну и… плюс икс дважды, скажем пока так. Плюс два атома еще одного элемента. Под воздействием света (и в присутствии воды) быстро разлагается на газообразные кислород и азот… Икс дает отчасти соединение с аш, отчасти улетучивается: Обнаружить его после реакции практически невозможно. Потому и икс. Вот такой газ, Коробов! В этой бомбочке он под приличным давлением его… порядочно. Представляешь себе?

— Это я представляю себе очень просто, — не желая показать своих чувств, сухо сказал я. — Но представления не имею — что это такое? Кому оно нужно и зачем… Газов много.

Бакалавр Шишкин, слушая, остановился перед моим стулом. Он был сегодня какой-то парадный: руки мыты с пемзой, борода подстрижена. Что такое?

— Скажи мне, Коробов, скажи, есть у тебя хоть столько воображения, как у профессора В.Тизенгольдта? Или ты — «всегда без этого»? Можешь ты представить себе… ну, хоть жидкость… Какую-нибудь там несмачивающую, пенящуюся, золотисто-желтую маслянистую дрянь… Пусть она слегка припахивает жасмином, туберозами, если ты их предпочитаешь. Пусть слегка фосфоресцирует в проходящем свете… Ты вводишь ее в вены самого тугоухого из твоих друзей, ну хоть Сергею Сладкопевцеву (ей-богу, Сергей Игнатьевич, не морщись, так и было сказано!), и — на то время, пока это вещество остается в его организме, он становится гениальным музыкантом. Играет, подбирает, напевает… Сочиняет сонаты. Бредит мелодиями. Не может без этого. Способен ты вообразить такое?

— Ты что, баккалауро, стал сотрудником «Мира приключений»? С Уэллсом хочешь соперничать?

— Я хочу соперничать не с Уэллсом, а с господом богом! — с внезапным раздражением и досадой рявкнул Венцеслао. — Если тебе угодно играть шута, играй: но, ей-богу, стоило бы стать посерьезней… Нет такой желтой жидкости. Есть газ! Мой газ! Газ Шишкина! Голубоватый в малых концентрациях, изумрудно-зеленый в больших. Подожди — увидишь! Слегка кислит на вкус (как когда раздражаешь язык слабым током), в темноте фосфоресцирует… Странное такое лиловатое свечение… В замкнутом пространстве очень стоек. Соприкасаясь с аш-два-о, даже при слабом свете разлагается быстро, в темноте — медленно. Добыть его… Проще простого, потому что икс дважды — это идиотски вездесущее вещество. Отброс производства. Мусор.

— Слушай, Шишкин! — рассердился наконец и я. — Ты химик, но и я химик. Что ты меня вокруг да около водишь? Свойства, свойства… Меня интересует действие. Действие на человека, на металлы, на минералы, на что — в конце концов?

— Действие? А вот какое у него действие. — Вдруг, резко понизив голос, Шишкин сел рядом с моим стулом на кровать. — Действие — одно… Нет, прости, два. Первое: он энергично возбуждает центры Брока… Ну мозговые центры речи, говорения. Заметил? Во-вторых, он одновременно (слышите? — одновременно!) нацело парализует центры фантазии… Если ты не… Должен же ты, наконец, понять, что это значит!..

В тот вечер я очень устал, еле на ногах держался. Я не был ни студентом, ни химиком. Я видел его возбуждение, чувствовал, что за ним что-то есть, но никак не мог начать резонировать на его колебания. Хорошо, любопытно, но — чем же тут так уж особенно восторгаться? Еще один наркотик, еще одно анестезирующее средство… Эх, Сереженька! Приходится признать: не умели мы с тобой проницать в будущее…

— Ну что ж, — сказал я ему тогда миролюбиво, — считай меня оболдуем: не пойму, что тебя выводит из себя…

— Что ты оболдуй — всем и так ясно, — сердито фыркнул он — но до какой же степени? Ладно, слушай! Вот ты вдохнул достаточный объем… этого газа. Центры речи твои возбуждены. Ты начинаешь говорить. Ты не можешь не говорить. Ты говоришь непрерывно.

Но ведь фантазия-то твоя в это время угнетена, воображение-то не работает! Ты полностью лишен способности выдумать что-либо. Полностью! Абсолютно. Значит, говорить ты можешь лишь то, что действительно видишь, думаешь, чувствуешь. А думаешь ты тоже лишь о реально существующем. Понял? Следовательно, ты говоришь правду. Только правду. И — всю правду, до конца…

Он вгляделся в меня, и ему показалось, что этого не достаточно.

— Если ты ненавидишь своего соседа по квартире, ты звонишь к нему и выкладываешь ему всё, от «а» до «зет». Если ты непочтительно мыслишь о ныне благополучно царствующем, ты не будешь молчать. Если ты — муж, а вчера побывал в веселом доме в Татарском переулке, ты, возвратившись домой, на вопрос супруги так и отчеканишь: «В Татарском переулке, милочка, и не в первый раз…»

— А, да ну тебя! — вскричал я, довольно искренне вознегодовав. Хорошо, что это хоть — твоя фантазия…

— Хочешь — открою? — внезапно проговорил баккалауро, наклоняясь и живо протягивав маленькую смуглую руку свою к бомбочке. Он коснулся крана. Послышался и тотчас же смолк тоненький острый свист. Я вздрогнул.

— Какая же это фантазия, — пожал он плечами, — зажги-ка электричество…

Я щелкнул выключателем. Маленький хлопок зеленоватого тумана, быстро редея и голубея, плыл над столом к окну. Венцеслао смотрел на него с непередаваемым выражением.

— Эн-два-о плюс икс дважды! — строго, по слогам, произнес он, когда облачко окончательно рассеялось. — Запомни, Коробов, навсегда и это название, и сегодняшнее число… И стол твой этот дурацкий… С этого начинается новая эра.

Простить себе не могу: мне и тут еще казалось — шуточки. Глуповата бывает порою молодость, не сердитесь, коллеги!

— Забавно! — спаясничал я. — Ты — пробовал? Ну, и? Режут правду-матку?..

Воображаю, каким ослом я показался в тот миг ему!

— Уморительно, не правда ли? — в тон мне ответил он. — Я-то пробовал, но… К сожалению, одиночки — не показательно. Мальчишки, девчонки заставские. Неинтересный матерьял. Мне нужна целая подопытная группа. Несколько вполне интеллигентных индивидов… Что бы каждый был способен отдать отчет в ощущениях, проанализировать, письменно изложить… Мечты, мечты! Где таких найдешь!

Одна смутная мыслишка в этот самый миг мелькнула передо мной… Когда между людьми почти всё сказано, не находится только решимости переступить какую-то черту… Тогда — такое вот эн-два-о… Но нет, я даже не успел прислушаться тогда, к самому себе, мне кажется…

— Скажи-ка, а газ-то твой не ядовит? Могут же быть всякие косвенные последствия… И на какой срок действие? Навсегда?

Венцеслао встал с кровати и пересел на подоконник. Сел и уставился на меня своими глазами гипнотизера: в газетах тогда помещал объявления некто Шиллер-Школьник, чародей, у него из очей на рекламной картинке текли молнии. Вот такие были сейчас глаза и у баккалауро.

— Хотел бы я, — мечтательно заговорил он, — хотелось бы мне услышать, что мне сказал бы какой-нибудь Арсен Люпен, если бы я предложил ему, для пользы его допросов, установить в ящике письменного стола примерно такую вот бомбочку… Преступник запирается. Следователь нажал рычажок… Запахло духами… Это-то ты понимаешь?.. Или ты — Морган, или Рокфеллер. Ты пригласил на обед с глазу на глаз Вандербильта или Дюпона, хочешь выяснить, как смотрят они на положение на бирже… В стене отдельного кабинета газгольдер с эн-два-о (плюс икс дважды, само собой)… Ведь, пожалуй, стоило бы Моргану заплатить неплохое вознаграждение тому, кто ему этакий газгольдер заполнит газом… Да что — Дюпоны?.. Вон я возьму да и предложу в нашем Главном штабе… «А что ваши превосходительства? Вот ваши люди имеют порой конфиденциальные беседы с разными там австрийскими или прусскими штабистами… А не заинтересует ли вас этакий, мягко выражаясь, фимиам? Пахнет не то ландышами, не то черемухой, чем-то весьма приятным, Что, если такой запах будет клубиться в каком-нибудь дамском будуаре, куда такой полковник Эстергази привык заглядывать? Ведь это только приятно… Запахло так в номере гостиницы, в кузове автомобиля… Так, на один момент…»

Видишь ли, Павел, я уже сказал тебе: на свету… Я составил диаграмму его распада… Минутное дело, через полчаса — никаких следов…

И вот представь себе: ты в комнате, в которую я впустил некий объем газа… Удельный вес его равен весу воздуха. Диффундирует он мгновенно. Свет в помещении обычно слаб, минут десять газ будет жить. За десять минут ты вдохнешь восемьсот, тысячу литров воздуха… Вполне достаточно! Что же с тобой произойдет? Сначала приятное быстрое опьянение, этакий легкий хмель… Дамы будут в восторге: нежное головокруженье, этакое блаженство, зеленовато-сиреневый туман в глазах, запах цветов… Потом — секунд на пять — семь, не более! — полная потеря сознания. Очень любопытно: выключается только одна какая-то часть мозга, координация движений полностью сохраняется. Ну да об этом потом: тьмы наворотят физиологи!

Затем — обморок мгновенно проходит… Очень легко дышится, чудесное ощущение… Никаких видимых следов опьянения. Но ведь тот газ, который в тебе, он-то — не на свету… Он не распадается так быстро… По-видимому, он остается в организме несколько часов, у разных лиц по-разному… От двух до десяти… И все эти часы всё это время, ты, мой друг Павлик, говоришь правду…

Подумай над этим! Ты чувствуешь себя бодро приподнято… Ты никак не можешь ничего заподозрить — просто у тебя чудесное настроение. Тебя обуревают необыкновенно ясные чувства и мысли. Они значительны и неопровержимы. Нельзя же их утаивать от мира. Тебе хочется сообщить о них людям. Молчать становится нестерпимо…

Тебе двадцать лет? Ты не можешь ни прибавить ни убавить их даже на год. Ты полюбил девушку?.. Ты немедленно расскажешь об этом и ей, и всем, кого встретишь. Если ты писатель, ты — погиб. Толстой, не смог бы изобразить Наташу: ведь она — ложь, ее не было. Беда, если ты дипломат или князь церкви: стоит тебе открыть рот, и ты наговоришь такого… Начинаешь понимать, что такое мой эн-два-о? Соображаешь, к чему ведет владение им?

Баккалауро, всегда лаконичный, превратился в Демосфена. Способность убеждать, у него всегда была, и мы даже поговаривала — нет ли у него свойств гипнотизера… Впрочем, кажется, я начинаю искать оправданий… Не хочу этого!..

…В окне брезжило утро, Венцеслао, бледный, усталый, говорил уже с трудом, куря кручёнку за кручёнкой. Я открыл фортку, за ней густо заворковали первые голуби… Я слушал их и думал: а что, если это так и есть? Если он и впрямь добился всего этого?

Не буду хвастать: всего значения этого открытия — ведь только теперь наука подошла к решению проблемы Шишкина — я еще не мог осознать. Но на меня как бы повеяло, пахнло необычным. Я начал верить. И что ж говорить, в таком мире мы жили… Мне не пришло в голову видеть за этим открытием великие и светлые перспективы. Во мне возникло не желание овладеть новым, чтобы это новое отдать человечеству. А, что там еще: мне захотелось сделать из того, что я узнал, маленькое, не слишком честное, эгоистическое употребление. Искусственно добиться откровенности, добыть признание человека, который… Плохо, отвратительно, не хочу продолжать: сегодня-то я не дышал его проклятым газом, выкладывать всё начистоту для меня не обязательно…

— Слушай-ка, баккалауро, — далеко не решительно проговорил я в тот рассветный час, движимый этими невнятными побуждениями, — а ведь в самом деле… Это необходимо проверить. Экспериментально!

Он махнул рукой с досадой:

— Необходимо!.. А где и как? Мне ведь нужна не группа энтузиастов, всё понимающих, но готовых ради науки на подвиг…

Предварительная осведомленность всё исказит, сам понимаешь… Мне нужно не везение. Нужны павловские собачки. Я должен без их ведома сделать кроликами людей, и притом — людей интеллигентных… Которым — потом — можно всё объяснить, и которые поймут, как важно сохранить пока этот опыт в тайне. Поймут меня… А где я их возьму?

И вот тут-то — не он — я! — произнес решительные слова. Зачем? Мне захотелось услышать хоть один раз правду, всю правду из уст Лизаветочки… Плохо? Конечно, хуже нельзя, — мерзко! Все равно что вырвать признание гипнозом, напоить девушку пьяной… А вот…

— Ну, ерунда! — пожал я плечами. — Ты ручаешься, что это безопасно для «кроликов»? Так тогда… Забыл, какой завтра день? Соберется, как всегда, человек двадцать, как раз то, что тебе нужно. Либо благородные старцы, либо — студенчество… Никаких гробовых тайн, разоблачение которых было бы трагедией… Может быть, только эта ходячая кариатида Стаклэ замешана в какой-то там политике, так это и так всему миру известно… У Раички, конечно, кое-что за душой есть, говорят, она к поэту Агнивцеву на дачу одна ездила. Но Раичка и без твоего газа каждому все расскажет, только попроси. Да и вообще — газетных репортеров у нас не будет… Почему бы тебе не попробовать?..

Венцеслао не шевельнулся на стуле. Он колебался. Теперь-то я думаю: нечего он не колебался, — он очень ловко разгадал меня и сыграл со мной в прятки. Но вид был такой: размышляет в нерешительности.

— Не знаю, Коробов, — произнес он наконец в тяж ком сомнении. Конечно, с филистерской точки зрения превращать людей в подопытных морских свинок — ужасно. Но ты представь себе, что Пастер бы не рискнул привить свою сыворотку в первый раз человеку… Ты же первый осудил бы его…

Он произнес слово «филистер». Большего оскорбления молодому интеллигенту тех дней и придумать было нельзя. Да каждый из нас любую пытку бы принял, лишь бы снять с себя такое обвинение. Лучше «отца загубить, пару теток убить», лучше по Невскому, бичуя себя, нагишом бежать, чем прослыть филистером…

Мы все-таки решили, хоть для приличия, заснуть: я на кроватке своей, Шишкин — на коротком диване. Гений закрылся пледом, и ноги его в носках торчали по ту сторону валика. В окно уже тек свет Лизаветочкина «ангела», и прикармливаемые ею жирные голуби уже топотали по ржавому железу, стукаясь в стекло розовыми носами.

Когда я уже задремывал, мне пришел в голову еще один вопрос, может быть и существенный.

— Баккалауро! — окликнул я. — А противоядия от этой прелести ты не знаешь? Ты-то сам можешь избежать ее действия?

Венцеслао лежа курил, пуская дым в потолок.

— Пока нет! — ответил он после некоторой паузы и весьма лаконично.

Мне не пришло в тот миг в голову, что по крайней мере сегодня Шишкин не вдыхал еще газа правды. У меня не было оснований ни верить, ни не верить ему.

Теперь, друзья, зовите на помощь воображение: я не Г.-Дж. Уэллс, а у вас не отнята способность фантазировать, вы-то ведь никогда не слыхали запаха злосчастного эн-два-о, смешанного с икс дважды.

Лизаветочкины именины, как я уже сказал, на Можайской, 4, расценивались как событие двунадесятое. Помнишь, Сергей Игнатьевич, какую корзину фруктов ты — Крез среди нас — притащил в тот день? В каком небывалом галстуке появился? Не морщись, не морщись: ты не анкету заполняешь…

Открывать секреты и совлекать покровы так уж совлекать. Ему мало дела было до семьи Свидерских. Он — и фамилия-то Сладкопевцев — интересовался тогда только колоратурными сопрано… Новой Мравиной. Второй Липковской! Иначе говоря — Раичкой Бернштам, которую, кстати, тот же баккалауро непочтительно именовал «сто гусей»… Вот той самой, что к Агнивцеву ездила… Тем лучше!

Собирались на Можайской всегда не по-петербургски рано. Анна Георгиевна, всё еще не снимая снежного фартучка и кружевной наколки, этакая «белль шоколатьер»[4] в опасном возрасте, — докруживалась на кухне. Кухня, фартучек, наколочка к ней очень шли. Вокруг все еще бегали, суетились, волновались… Один только Венцеслао, реализуя свои, неведомо как добытые в этом доме дворянские привилегии, лежа на моем диване, читал с отсутствующим видом по-итальянски чудовищный роман Матильды Серао. Он ничего не терял от этой неподвижности. Как пророка Илию, его кормили разными деликатесами вороны. На головах у них были кружевные наколки…

Часов в семь начали появляться нимфы и гурии, черненькая и вертлявая, как обезьянка-уистити, Раичка в том числе. Дом заполнился еще большей сутолокой, серебристым смехом, контральтовыми возгласами Ольги Стаклэ, запахом духов и бензина (лайковые перчатки чистились только им), фиоритурами Джильды и Розины.

Часом позже в стойке для зонтов и тростей водворилась шашка с орденским темлячком. Дядя Костя, генерал Тузов, долго, с некоторым усилием нагибаясь, лобызал ручку кузины Анечки, поздравляя с торжественным днем.

Потом начались непрерывные звонки. Палаша с топотом кидалась в переднюю.

Стою, и слышу за дверьми

Как будто грома грохотанье —

Тяжелозвонкое скаканье!.. —

Это про нее кто-то там сказал, Севочка Знаменский, должно быть… Палаша возвращалась, и по выражению ее лица можно было определить, кто пришел: иной раз на нем была написана удовлетворенная корысть, иной женская суетность. Приходили ведь в беспорядке, и тароватые старшие, и веселые студиозы, от которых проку мало, одно настроение…

Прибыли, как всегда, два Лизаветочкиных дальних родича, провинциалы-вологжане, студенты-лесники, Коля положительный и Коля отрицательный, фамилий их как-то никто никогда не употреблял.

— Гм… толково! — сильно напирая на «о», отреагировал на накрытый, уставленный бутылками и закусонами стол Коля положительный.

— Э… коряво! — с тем же северным акцентом отозвался Коля отрицательный, разглядев аккуратные записочки с именами гостей, разложенные у приборов. Такое ограничение свободной воли застольников никогда не устраивало его.

— Коля, подите сюда! — тотчас же взялась за него Раичка Бернштам. Сейчас же объясните, что означает это ваше вечное «коряво»? Что за нелепое выражение?

— Ну… Во всяком случае, нечто отрицательное, — еще раз забыв про подвох, как всегда, ответил Коля и махнул рукой на общий смех…

Всё было, как заведено, как каждый год. Ничто не менялось…

Было у Лизаветочкиных именин одно негласное преимущество: в эти недели между пасхой и вознесеньем полагалось христосоваться, «приветствуя друг друга троекратным лобзанием». «Не понимаю, почему только троекратным?» — удивлялась Раичка. Вот и христосовались, иные по забывчивости дважды и трижды.

Почтальоны несли телеграммы. Кому-то уже облили платье белками: «Химики, что нужно делать? Белки!»

Один мазурек сел, другой стал пригорать. И химики и чистые технологи рванулись было туда, но Федосья Марковна была на страже: «Ахти матушки, Георгиевна, не стольки оны помогать, скольки к миндалю-изюму соваться…»

Один только Венцеслао хранил величественное спокойствие. Конечно, и у него были свои заботы: перед зеркалом со страшным лицом он с полчаса вдевал запонку в крахмальный воротник, пока хозяйка дома, махнув рукой на приличия, не пришла к нему на помощь.

Часов в девять наконец все сели за стол…

Ну, с классиками соперничать не стану: всё и теперь происходит, как тогда. Бутылки веселили цветными бликами. Рюмки позванивали. Ольга Стаклэ, будущий агроном, пила водку, как хороший гусар, к восхищению генерала Тузова. Колоратурная Раичка умоляла соседей: «Не спаивайте меня, я за себя не ручаюсь…» Я же исподтишка поглядывал на баккалауро.

Он с достоинством восседал рядом с Анной Георгиевной. Черная борода его казалась еще чернее рядом с манишкой, рукавчиками, белоснежной скатертью… Он, безусловно, был достойным Валтасаром этого пира, и я сам себе удивлялся: как это мы до сих пор не уразу мели, что перед нами — не такой, как все, человек? Кто именно Не знаю: может быть, капитан Немо, он же принц Даккар, благородный индиец… А на худой конец тот полуиндус, мистер Формалин, который превратил в жирный аэростат мистера Пайкрофта в смешном рассказе Уэллса…

Мистер Формалин, однако, вел себя сегодня очень мило. Он по-светски ухаживал за соседками, хвалил кушанья, перебрасывался свободными репликами со старшими, так же, как и со своими ровесниками… Да шут его знает: у него как-то не было точного возраста… Чей он был ровесник?

Он вызвал сенсацию, случайно вынув из кармана крошечную книжку «Фиоретти» — прославленные «Цветочки», сборник лирико-религиозных излияний святого Франциска Ассизского. Книжку заметили. Он, не ломаясь, прочел несколько строк по-итальянски. «Я всегда ношу ее с собой…» А кто поручится: вполне возможно — и впрямь носил… Но в то же время он не терял из виду и ту цель, которую перед собой поставил.

Когда после первых здравиц наступил обычный и обязательный период общего молчанья, он нашел возможность заговорить негромко со своими дамами справа и слева, — слева, поглядывая в двери и распоряжаясь взорами, восседала Анна Георгиевна. Это было недалеко от меня, и я прислушался.

— Именины Лизаветы Илларионовны, — вкрадчиво ворковал баккалауро, останутся мне памятны и по личной причине. Дело в том, что сегодня я и сам как бы именинник… Да вот, работу одну закончил, и еще какую! А представьте себе — мне удалось сделать одно чрезвычайное открытие… Когда оно будет реализовано, оно вызовет чрезвычайные последствия и в наших понятиях, да, возможно, и в течение жизни человечества… Но, простите: сейчас неловко входить в подробности, вот потом Павлик…

Он действовал с тончайшим психологическим расчетом, Шишкин. Шли самые первые годы еще не определившегося нового этапа во взаимоотношениях между наукой и жизнью. Наука, как Илейко Муромец, просидев свои тридцать лет и три года на печи, начала покряхтывать и примериваться, как бы ей сойти в красный угол человеческой горницы… Людей со дня на день живее и острее начинало занимать всё, исходившее из лабораторий ученых и из мастерских техников… Общество начинало всё пристальней посматривать на ученого, с удивлением замечая, что чудес-то, наслаждений-то, восторгов приходится ждать скорее от него, чем от старых корифеев — писателей, поэтов, музыкантов…

Раньше черт знает какие приключения происходили со всякими международными авантюристами, с Казановами всякими, с искателями кладов, с масонами, волшебниками, гипнотизерами… А теперь вниманием овладевали совсем другие персонажи: Томас Эдисон, придумавший фонограф, молодой итальянский аристократ, теннисист и щеголь, Гульельмо Маркони, сумевший вырвать патент у бескорыстного, как все русские профессора, Попова, изобретателя «беспроволочного телеграфа». Люди, еще вчера казавшиеся скучными педантами, грубыми мастеровыми — чудаки с перхотью на плечах, с дурными манерами и пустыми кошельками, — вдруг начали выходить в герои дня. Дамы — они всегда первыми реагируют на сдвиги общественного сознания. Что больше всего привлекает женщин? Сила, мощь, власть… Не всё ли равно власть чего? Сила оружия или сила таинственных лучей?

А тут еще и особый раздражитель: «Павлик объяснит…» Как Павлик? Почему раньше Павлику? А почему не прямо мне?

Очень хитро пометал свои сети в воду этот баккалауро!

Анна Георгиевна и Раичка, хотели они того или не хотели, сделали всё от них зависящее, чтобы привлечь к сидевшему меж них Шишкину максимум внимания. Он же был не из смущающихся. Я на несколько минут отвлекся от него, чтобы шепнуть два — три слова Лизаветочке, и когда снова повернулся в сторону Анны Георгиевны, он уже как бы читал лекцию окружающим. Вдохновенную лекцию: «Я и эн-два-о…»

Но теперь получалось, что им изобретено что-то вроде алхимического эликсира жизни… Правда, он еще не овладел искусством закреплять на длительный срок действие своего снадобья, но одно ясно: тот, кто вкусил его, испытывает блаженство, трудно поддающееся описанию… Усталости, печали, любого недовольства и боли, физической и душевной, — как не бывало!.. Вы знаете, что называется эвфорией, сударыня? Эвфория — это чувство абсолютного довольства жизнью… Люди пожилые (дядя Костя Тузов приложил руку к уху) ощущают прилив молодой энергии, юноши становятся вдвое, втрое, может быть вдесятеро, крепче, выносливей, энергичней, деятельней… Сказка? Нет, это еще не сказка… Сказка началась бы в том случае, если бы удалось провести, так сказать, всечеловеческую ингаляцию моего газа… Ввести его как бы в постоянный дыхательный рацион жителей земли…

Я не пророк, но подумайте сами: ведь мир может стать иным — терпимым, оптимистичным, доброжелательным, правдивым, прогрессивно мыслящим…

В ахиллесову пяту общества он пустил вторую стрелу. «Прогресс!» — было лозунгом и успокоением тогдашнего либерализма. Его алкоголем и его хлороформом. Его опиумом! Прогресс, а не революция, улучшение мира не в крови и борьбе, а вот так, как он говорит: вдыханием газа, принятием таблеток гераклеофорбии, — «Пищи богов» Уэллса, — посредством таинственного облучения эманацией его чудодейственных комет… Что могло бы быть вожделеннее, о чем еще можно было мечтать? К этому звали Уэллсы, на это надеялись философы-интуитивисты…

На баккалауро обрушился перекрестный огонь: «Простите, молодой человек, но… ваше открытие — уже проверенный факт?», «Венцеслао, друг, как же это получилось, как ты до этого додумался?», «Коллега Шишкин, один вопрос: а нельзя ли как-нибудь… ну, попробовать, что ли… действие этого вашего вещества?», «Венцеслао, а Венцеслао?! — это уже Раичка, конечно: — А этот ваш… углекислый газ? Он чт? Он — вкусный?»

Коллега Шишкин охотно отвечал всем и каждому, как самый опытный «кумир толпы»… Ну что же? Если угодно, можно назвать его и «вкусным», дорогая Раиса Борисовна! Вред? Он испытывал его многократно на себе, но, как видите, никаких признаков вредоносности… О, вот об этом пока говорить трудно… В лабораторных условиях вещество получается крайне дорогим… Ну, скажем так: пока что оно ценится на вес золота… В дальнейшем?.. Нет, почему же! В настоящий момент он располагает несколькими десятками кубических метров газа… Ну у может быть, чуть больше… Где? Хранятся в специальном портативном газгольдере. Ну что вы — просто такой толстостенный сосуд… Совершенно точно, этот самый, Лизавета Илларионовна… Да просто, знаете, я не рискую оставлять его без присмотра…

Вы понимаете, чего он достиг? Он никому не предлагал ничего. Никого ни о чем не просил, ни лично, ни через мое содействие. Он, собственно, ровно никого даже и не обманул в тот вечер. Он допустил одну неточность, одну «фигуру умолчания», как учат в курсах словесности, он не назвал свой газ его настоящим именем. Не сказал, что это — газ правды… Только и всего. Но ведь его никто об этом и не спрашивал…

И когда на него накинулись с уговорами, упреками, мольбами, ему осталось малое: слегка поломаться, поосторожничать, проявить нерешительность… «Ах, это невозможно!» Всё это он проделал на самом высшем уровне, как теперь стали говорить.

Ты помнишь, какой поднялся кавардак? «Какая прелесть! Человечество станет гуманнее!» «И мы испытаем это первыми!..» «Лизанька, ты подумай: я же буду во всей консерватории единственная!» «И этот человек — среди нас. Какая удивительная личность! Какой благородный профиль! А — борода? А глаза!.. Нэтти, почему ты его никогда раньше не показывала?!»

Убеждать? Не он убеждал, его убеждали! Даже Лизаветочка, с ее видом Лизы Калитиной, даже она трогала пальчиком рукав баккалауро через стол: «Вячеслав Петрович! Ну сделайте мне именинный подарок!..» Коля положительный сурово высказался насчет того, что видеть такой опыт было бы «толково». Сам генерал Тузов проворчал: «Прошу, прошу, господин технолог… Весьма любопытно…»

Технолог Шишкин не спешил. Спокойно, как бы всё еще ведя внутренний спор с самим собой, глядя в себя, он докурил папиросу, потом сделал неопределенный жест умывающего руки Пилата, резко встал и вышел из комнаты.

Думается, в этот миг некоторым застольникам вдруг стало не по себе. До того многие как-то не вполне себе представляли, что ведь штука-то эта где-то тут же, рядом… Что эксперимент может начаться не через год, а вот сейчас… И над ними! Но пойти вспять у же никто не решился…

Баккалауро вернулся мгновение спустя. Матово-черная мрачноватого вида бомбочка стала на своих кривых крокодильих лапках на нарочито придвинутый к обеденному столу самоварный столик с толстой, искусственного коричневатого мрамора, фигурной доской.

Я смотрел на это всё, но даже я не понимал, что нашей обыденной такой милой, такой мирной! — жизни отведены последние считанные минуты. Место тамады на добродушном пиру Лизаветочкиных именин, в квартире на Можайской, нежданно, непрошеный и незваный, занял сын садовника и горничной из имения Ап-Парк в Кенте Герберт Джордж Уэллс. И если никто из нас не увидел на стене надписи «мэнэ тэкэл фарэс», то не потому, что ее там не было, а по слабости зрения. Она — была.

Помнишь, Сергей Игнатьевич, такие заголовки? Эх, знали бы репортеры «Листка», что произошло в ночь на двадцать пятое апреля одиннадцатого года на Можайской, дом 4, — все мы стали бы знаменитостями. Видите: у него и сегодня ужас на лице написался… у Сладкопевцева!

Ну-с, так вот-с… Был на Венцеслао в тот день серенький, очень приличный пиджачок, хотя рубашка всё же с приставными манжетами и манишкой… «Не имитация, не композиция, а настоящее белье линоль!» — как было тогда написано на всех заборах. Вам-то эти вдохновенные слова рекламы ничего не говорят, а для нас в них — наша молодость!

Как фокусник, он протянул смуглую ручку свою к вентилю бомбы. Из-под «не композиции» выглянуло волосатое узкое запястье, — всё помню!

Все кругом — кого не заинтересует фокус? — замерли. Стало слышно, как ворчит Федосьюшка на кухне…

— Двери плотно! — вдруг требовательно скомандовал Шишкин, и кто-то торопливо захлопнул дверь. — Прошу не нервничать! — проговорил он. Внимание! Начинаю! Мы все — я в общем числе — дрогнули.

Тонкая, быстро расширяющаяся на свободе струйка зеленоватого пара или дыма тотчас вырвалась из маленького сопла. Она била под таким давлением, что, ударившись с легким свистом о потолок, мгновенно заволокла его зелеными полупрозрачными клубами. Свист перешел в пронзительное шипение… Стрелка на крошечном манометре дошла до упора…

В тот же миг золотисто-зеленое, непередаваемого оттенка облако окутало лампу, волнуясь и клубясь, оно поползло по комнате. Никем и никогда не слыханный запах — свежее, лесное, лужаечное, росистое благоухание достигло наших ноздрей еще раньше, чем туман окутал нас… Ландыш? Да нет, не ландыш… Может быть и ландыш, но в то же время — всё весеннее утро, со светом, со звуками, с ропотом вод… Пахнло — не опишешь чем: молодостью, чистотой, счастьем…

Я взглянул вокруг… Все сидели, счастливо зажмурившись, вдыхая эту нечаянную радость… Боже мой, что это был за запах!

В следующий миг странные, иззелена-желтые лучи брызнули нимбом от лампы. В их свете лица приобрели не только новый колорит, казалось даже новые черты. Помню, как поразила меня в тот миг глубина и неземная чистота этого зеленого цвета: только в спектроскопе, да при работе с хлорофиллом, натыкаешься на такую золотистую зелень… А в то же время у стен комнаты, по ее углам забрезжило вовсе уж сказочное, непредставимое винно-аметистовое сиянье… Оно точно бы глухо жужжало там…

Не знаю, долго ли росло зеленое облако, много ли газа выпустил Венцеслао: на манометр мы не глядели, куда там!

Едва первые глотки воздуха, насыщенные всем этим, влились в мои легкие, я перестал быть самим собой. Блаженное головокружение заставило меня закрыть глаза. Нежные, неяркие радуги поплыли перед ними, в ушах зазвенели хрустальные звоночки… В терцию, потом — в квинту. В квинту, Сережа, лучше не спорь! Они слились в простую и сладкую мелодию — флейтовую, скрипичную. Вроде прославленных скрипок под куполом храма Грааля в «Парсифале» у Вагнера.

Одна нота выделилась, протянулась, понеслась, как метеор, как ракета, крутой параболой, всё дальше, дальше, всё выше в зеленый туман… Захотелось как можно глубже, полнее вдохнуть, вобрать в себя всю ее радость, всё ее счастье, весь ее бег… Я вздохнул полной грудью… Звук лопнул ослепительной вспышкой, и — как будто именно в этот миг — я открыл глаза…

Он был прав, этот Венцеслао: я не лежал на полу, не сидел на стуле, даже не стоял. Жестикулируя и громко говоря, я шел в этот миг от стола к окну, — шел уверенно и прямо, не шатаясь, не хватаясь ни за что руками. Шел так, как люди с помраченным сознанием не ходят…

Примерно с четверть часа (не секунды! — кто-то из Коль умудрился всё же засечь время) нас держало в плену это новое, никому до того дня не известное состояние сознания. Все эти минуты мы двигались, говорили, жестикулировали — следовательно, не были «в беспамятстве»… Ничто в тесной, загроможденной большим столом комнате не было разбито, сломано: ни опрокинутой рюмки на скатерти, ни разлитого бокала… Значит, живя в своем удивительном отсутствии, мы всё время действовали разумно. Мы сознавали что-то. Спрашивается — что?

Потом мы — все разом! — очнулись. В комнате ничто не изменилось, разве только воздух… Воздух стал таким прозрачным и целебным, как если бы, пока мы отсутствовали, кто-то открыл окна навстречу упругому морскому ветру, не на крыши, между Можайской и Рузовской, а на океан, плещущий вокруг благоуханных тропических островов… Новым был, пожалуй, и свет лампы голубоватый, милый, ласкающий глаза… Или он нам таким показался?

В этом ясном свете, в этом чистом воздухе у конца стола на прежнем месте сидел Венцеслао Шишкин и смотрел на нас тоже так, словно ничего не случилось.

И если бы рядом с ним на мраморном самоварном столике не стояла, растопырив черепашьи ножки, та самая бомбочка, — каждый из нас поклялся бы, что ровно ничего и не произошло.

Тем не менее баккалауро-то знал, что это не так!

— Ну, господа, — что же? — произнес он несколько фатовским тоном, тоном модного профессора, показавшего публике эффектный опыт и теперь ожидающего аплодисментов. — Как вы себя чувствуете? Присаживайтесь. Обменяемся впечатлениями. Что каждый из нас ощущает?

«Позвольте! — мелькнуло у меня в голове. — Так а он-то что же? Или на него это не подействовало? Или и для него всё ограничилось лишь коротким выключением из жизни? Что каждый из нас ощущает? А что ощущаю я?»

Мне было просто легко дышать: удивительно легко, неправдоподобно! Даже дым от шишкинской папиросы казался дымом от лесного костра где-нибудь над вольной рекой, а не вонью от «Пажеских» фабрики «Лаферм»… Ясная незнакомая сила вливалась в мои легкие, пропитывала всё тело, трепетала в венах, звала, требовала… Чего?

Я бросил взгляд вокруг и встретился глазами с Лизаветочкой. Она сидела теперь на низенькой табуретке у окна, откинувшись спиной к стене, уронив руки свободным, спокойным жестом. «И взоры рыцарей к певцу, и взоры дам — в колени…» Живой незнакомый румянец играл на ее щеках, никогда не виданная мною улыбка — такую можно встретить только на лицах у художников Возрождения, — полнокровная, торжествующая улыбка женщины в расцвете нерастраченных сил волнами сходила на ее лицо, новое, невиданное мною, нынешнее…

«Господи, какой идиотизм! — вдруг с нежданной и непривычной самораскрытостью ужаснулся я сам в себе. — Чего же ты ждешь, тряпичная душа? Чего вы боитесь? Как можно хоть на час откладывать собственное счастье? Иди сейчас же… Скажи всё… И тете Ане, и ей, ей прежде всего!.. Ведь так же можно упустить жизнь, свет, будущее…»

Где-то далеко-далеко шмыгнула мысль: «Ты с ума сошел! Это же оно и есть — его газ! Разве можно?..», но могучее чувство подхватило меня, повернуло лицом к окнам, к собравшимся, к миру… Я раскрыл рот. Я поднял руку. Я шагнул вперед… Но тут — совершенно неожиданно — меня опередил дядя Костя. Инженерных войск генерал Константин Флегонтович Тузов…

Генерал оказался, по-видимому, более энергичным «реципиентом» этого газа, нежели все мы. Я изумился, когда он вдруг крякнул на своем стуле. Я не узнал генерала. Фельдфебельский нос его шевелился от возбуждения, рыжие усы топорщились. В маленьких глазах под мощными бровями вспыхивали небывалые огни.

— Эх! — крякнул он вдруг и махнул рукой, «была не была», обращаясь к Анне Георгиевне. — Слушай-ка, чт я тебе скажу, Нюта!.. Смотрю я вот сейчас, знаешь ты, на них… На именинницу нашу дорогую, да на Павла свет Николаевича вот этого… Смотрю, говорю тебе, и думаю: «А ведь — дураки! Ох, дуралеи!..» Ну чего они ждут? Что хотят выиграть, объясни мне это? Гляди: оба молоды. Гляди: оба — кровь с молоком, веселы, здоровы, жизнь кипит!.. Хороши собой оба. Так объясни ты мне — чего же им, болванам, не хватает? Молчи! Отвечай мне сама, Лизок! Прямо, не виляя, по-военному… По сердцу тебе сей вьнош честнй? П сердцу! Замуж — пора тебе? Скажу сам: давно пора! Так чего же вам прикидывать, чего скаредничать? Кому это нужно? Живете бок о бок, во цвете лет… Так что же вы?

По комнате пробежал как бы электрический разряд — испуг, трепет, возмущение, согласие… А Лизаветочка… Нет, Лизаветочка не опустила снова глаз в колени, как сделала бы вчера, как сделала бы час назад. Она не вспыхнула, не упала в обморок, не выбежала в прихожую… Она вдруг выпрямилась, подняла голову и большими, широко открытыми глазами уставилась на дядю.

— Да, дядя Костя, — негромко, но очень внятно проговорила она, чуть-чуть бледнея, и Раичка Бернштам заломила руки в уголку на диване, впившись в подругу с жадным восторгом. — Да… Ты — верно… Только… Павлик… Он — не нравится мне, дядя Костя… Я… Я… люблю его, дядя Костя…

…Бог весть, что вышло бы из этого, если бы мы могли в тот миг говорить, соблюдая очередь, последовательность, слушая друг друга… Страшно подумать, до чего мы договорились бы в ту ночь… Но сразу поднялся такой шум, такая неразбериха вопросов, признаний, восклицаний, торопливых ответов, смущенных взрывов смеха, всхлипов каких-то, что… Всё смешалось в доме Свидерских!..

— Браво-брависсимо, дядя Костя! — вскочил со своего стула который-то из двух Коль. — Пррравильниссимо, старый воин! Мы всегда хорошо думали о вас, хоть вы и арррмейский генерал… Только… Ну что тетя Анечка в этом понимает? Вы меня, конечно, извините, тетя Аня, дорогая… Я очень… Очень я у… уважаю вас, — глаза его выпучивались всё сильнее, пока он, сам себе не веря, выпаливал эту тираду, — но… тетушка! Да ведь вы же запутались, устраивая Лизкино счастье… Ну что вы ей готовите? Кого? Старика с денежным мешком? Этого косопузого грекоса? Папаникогло этого? Губки и рахат-лукум в Гостином дворе, в низку? «Ах, Фемистокл Асинкритович, мы вас ждем, ждем…» Кто ждет? Она? Лизка? Чего ждет? Рахат-лукума его, халвы его липкой? Да как же вы не видите!..

У Анны Георгиевны и без всякого эн-два-о глаза были на мокром месте… Губы ее сразу же задрожали, подбородок запрыгал, слезы полились по щекам… Она рванулась было к дочери. Но генерал Тузов, оказывается, еще не кончил.

— Что? — загремел он, вырастая над пустыми бутылками, над мазуреками и тортами, как древний оратор на рострах. — Деньги? Чепуха! Молчать! Лизавета! Я тебя люблю, как родную дочь… А, да какое — как родную! Ты — и моя Катька! Туфельки номер тридцать три, два фунта пудры в неделю, «хочу одежды с тебя сорвать…» Я тебя люблю, не Катьку! Слушай, что я говорю. Сам был глуп: женился по расчету… Стерпится-слюбится, с лица не воду пить, — мерзость такая!.. Подло упрекать? Весьма справедливо-с: достойнейшая дама, генеральша в полном смысле… Имеем деток: дети не виноваты!.. Но сам-то я, старый дурошлеп? Я-то чего ради душу заморил? Чем я теперь жизнь помяну, ась? Надечкиными «Выселками», семьдесят две десятины и сорок сотых, удобица и неудобица, рубленый лес и кочковатое болото, будь они прокляты: на генеральном плане так обозначено! Никого не слушай, Лизавета! Любишь — иди на всё! Не любишь? В старых девках оставайся, коли на то пошло, только…

Но тут пришел черед тети Мери…

Она никому не приходилась здесь тетей, эта сухая, высокая, всегда затянутая в старомодный корсет, всегда весьма приличная учительница музыки, с ее слегка подсиненными серебристыми сединами, с лорнетом на длинном шнурке, с гордо откинутой маленькой головой, несомненно когда-нибудь красивой, с фотографией пианиста Гофмана, им же надписанной, в ридикюле… Такой ее везде знали. Везде. И — всегда!

С малых Лизаветочкиных лет, она «ставила ей руку» (так и не поставила до этого дня)… «Тетя Мери — вся в музыке…» Тетя Мери — сонатина Диабелли и «Ль’армон дэз анж» Бургмиллера…

Теперь эта тетя Мери, как сомнамбула, поднималась со своего стула: одна из всех она не переменила места, пока шишкинская зелень владела нами, одна, если не считать самого Шишкина…

Я обмер, увидев ее, думается, не я один… Худые длинные руки пианистки были прижаты к плоской груди. Лицо стало мертвенно-бледным… Всем корпусом она рванулась через стол к генералу Тузову, и генерал Тузов в ужасе отшатнулся от нее…

— Константин Флегонтович! — зазвенел вдруг ее никем и никогда не слыханный, неожиданно молодой высокий голос — такой голос, что у нас у всех мороз пробежал по коже. — Нет, Константин Флегонтович… Этого я вам не позволю! Как — Лизаветочке тоже? Нет, нет, нет! А вы, если уж начали, договаривайте до конца. Мон дьё![5] Да, вы не любили Надин, не спорю. Ей не легко, вам — тоже не легко! Ну а той-то, которой вы клялись в вечной страсти? Той, которая отдала вам всё, что имела, господин поручик Тузов, Кокочка Тузов, Котик? Отдала даже то, что принадлежало другому… Та, которую вы — да, вы! — отвергли… Она-то что же? Ей-то чем помянуть свое страшное, свое бессмысленное существование? Точку замерзания свою? Ах, она поступила по вашему мудром у совету. Она осталась «барышней», да, да! Сначала — просто барышней. Потом — немолодой барышней. Наконец — старой барышней, старой девой… Вы знаете, что ей выпало на долю? Откуда вам это знать, это знаем мы… О, эти уроки в разных концах города, в слякоть, в пургу, под летними ливнями — в чужих, живых, счастливых семьях! О, эти детские головки — с бантами, с косами, стриженные ежом, кудрявые, касайся их, ласковая старая дева, — у тебя никогда не будет ребенка! Вдыхай хоть их теплый чистый младенческий аромат! Серый дождь, заплатанные калоши, пустая комната на пятом этаже. «Мария Владимировна, сыграйте нам „Аппассионату“». «Душечка, вы с такой душой ее играете!» «Аппассионату!». Я!.. Мокрая юбка бьет по ногам, надо платить за прокат пианино… Беги, старая ведьма, кому ты нужна?! Разучивай фортепьянную партию «Крейцеровой»! — ты же аккомпаньяторша, ты — умеешь! Играй «Мазурку» Венявского, играй танго, тапёрша! Не оборачивайся, тебе играть, извиваться будут другие… «„Аппассионаты“» не для тебя, — бренчи! «Странно, откуда у нее такой темперамент, у этой седой летучей мыши, пустоцвета, старой девы? Что она-то понимает в страстях?..»

Горло у нее перехватило. Судорожный жест: сухая рука ее рванула со стола первый попавшийся бокал, она выпила с жадностью привычного пьяницы, голос ее почти перешел в крик:

— Лиза, Лизанька… Милая! Только не это… нет, — не это! Умоляю тебя, что угодно, только… Лучше пусть всё летит к черту! Лучше — какой угодно травиатой[6], только не такой смертельный холод, не такое про… про… прозябание… Как червяк под землей… Как увяд… как увядший…

С силой оттолкнув от себя стол (вот тут бокалы и рюмки попадали на скатерть, по полотну побежали красные пятна), она кинулась прочь… Генерал Тузов, человек с именем, преподаватель Академии Генштаба, посерев лицом, схватил ее за руки:

— Мери… Мурочка… Ты права… Я знаю, я — негодяй, трус. идиот… Но… как же теперь, Мурочка?..

И — точно прорвало плотину. Все как один вскочили, кинулись кто куда. Все загалдели, перебивая друг друга, хватая друг друга за лацканы тужурок, за локти, за пуговицы пиджаков… Мейерхольду бы такую сцену ставить — и то… Не знаю, как… Взрыв парового котла!

Всё, что в душах людей десятки лет слеживалось под всё нараставшим давлением, что кипело, клокотало, пузырилось, распирало болью грудные клетки, вдруг, громыхнув, вырвалось наружу… Всё взорвалось! Ничего нет: условностей, приличий всяких… К дьяволу, к дьяволу, ко всем чертям мира!!!

Раичка Бернштам, с рюмкой в руке, этакое колибри в золотистом шелку, вскочила на стул, проливая вино на скатерть, на платье, на плечи соседей… Сергей Сладкопевцев — он вот, он! — с выражением ужаса («Рая, Рая… Не сейчас, не здесь!») держал ее за талию, умоляя сойти, уйти, подождать.

Ольга Яновна Стаклэ — этой было легче всех! — Ольга Стаклэ, огромная, великолепная, как статуя прибалтийской Венеры, отбрасывая движением головы за спину удивительные, в руку толщиной, косы свои, с жаром, — и, видимо с полной откровенностью, — грозя ему пальцем, отчитывала, уговаривала, исповедовалась перед дядей Костей и тетей Мери… — но по-латышски, по-латышски! Ей можно было что угодно говорить, и видно было, она себя не стесняла: глаза ее сверкали, зубы тоже… Ее ведь никто не понимал, умницу! Коля положительный продолжал громить несчастную Анну Георгиевну, зажав ее в дальний угол.

А — Лизаветочка? Лизаветочка-то что же?

Обернувшись, я снова увидел ее. Всё так же, руки на коленях, она сидела на табуреточке, обратив девичье свое лицо к еще не белой, но уже совсем светлой ночи. А, будь всё оно неладно! Чего бы я не дал, чтобы еще раз в жизни, хоть один-единственный раз увидеть такое лицо, встретить такой взгляд…

Я бросился к ней.

— Ни-че-го… — одними губами прошептала она. — Ничего не говори! Мне ничего больше не надо… если такое чудо… Иди, иди к себе… Я сейчас в окошко закричу, что люблю тебя… Иди скорее!..

Я метнулся к двери: задержаться на миг, значило бы заговорить, а заговорив — до чего бы каждый из нас договорился?

Последнее, что я запомнил в тот миг, было оливково-смуглое лицо этого страшного человека. Он пересел из-за стола в угол за финиковую пальму, выращенную Лизаветочкой из зерна, из косточки. Оттуда, из ее тени, он зорко, жадно, пытливо и с торжеством смотрел на нас. Нет, это был уже не индусский принц, не капитан Немо! Там, за пальмой, сидел какой-то темный дух из заброшенного храма, чернобородый и лукавый обольститель людей.

Было что-то нелюдское даже в движении его маленькой руки, скручивавшей папироску…

А бомбочка с эн-два-о спокойно стояла теперь у его ног, как черный пес у ног Мефистофеля, как страж хозяина, готовый по первому его указанию вцепиться в горло кому угодно…

***

Как говорилось в те времена: «Облетели цветы, догорели огни…» Гости стали разбегаться — впервые в жизни этого дома — преждевременно. Хозяйка (она же надышалась газа правды!) никого не удерживала. Все чувствовали, что произошло нечто из ряда вон выходящее, каждому неодолимо хотелось как можно скорее выложить кому-то всё, что у него рвалось из души. Каждый все-таки соображал на первых-то порах, что для этого надо найти подобающих слушателей. Как потом было выяснено: человек, испытавший действие эн-два-о, жаждет открыться непременно тому, кто не подвергся вместе с ним этому действию…

Вспомните: шишкинский газ парализовал только те мозговые центры, которые ведают воображением, весь же остальной мозг (не говоря о центрах речи, центрах Брока) лишь слегка стимулировал, как. бы освежал. Надышавшись этой пакости, человек не только не глупел — он умнел, и умнел чрезвычайно.

Да, верно, ни с чем не считаясь, не справляясь с собой, он начинал, так сказать, правду-матку резать, но делал-то это он с блеском, вдохновенно, с упоением, и в то же время отлично понимая, чем это грозит. Страшно, а говорю… Стыдно, а — говорю! Не могу молчать… Так что же делать? Бежать, только бежать, куда глаза глядят…

И гости бежали.

Швейцары в те времена великолепно знали все торжественные дни стоящих жильцов, вели им учет и в нужные даты являлись с «проздравлениями». Швейцар Степан и тут с утра уже «повестл» находившихся в ленной зависимости от него извозцев о возможной поживе. К полуночи с десяток ванек дежурило у нашего подъезда…

Ваньки, сидя на своих кзлах, ожидали обычного — появления людей навеселе, под мухой, заложивших за галстук, жизнерадостных, пошатывающихся, но обыкновенных!

А из парадной на улицу выходили люди почти не хмельные, а в то же время явно не в своем уме. Они садились в пролетки и, еще не застегнув на коленях кожаных фартуков, начинали выкладывать ничего не соображающему вознице правду. Правду, подумайте над этим! Каждый свою, все — разную, но зато уж — всю правду, до конца…

…Сначала в недоумении, потом в панике питерские автомедоны (так про них писали тогда в газетах), то в ужасе оборачивались на седоков, то принимались отчаянно гнать своих кляч, а во влажном воздухе весны в их уши врывались такие признания, такие исповеди, каких петербургские улицы не слышали со времен восторженного романтизма…

Генерал Тузов — нет-с, он не рискнул довериться извозчику! — пошел было к Техноложке пешком. Но на первом же углу он заметил городового и, среди пустых трамвайных рельсов взяв его за пуговицу шинели, понес в утреннем сереньком свете такое, что тот, выпучи в рачьи глаза, остановил первый, на великое счастье проехавший мимо таксомотор и приказал шоферу срочно отвезти их превосходительство в номера «Виктория», на Мал-Царскосельский…

— Домой — ни-ни! — зловещим шепотом, слышным от Забалканского до Владимирского, внушал он удивленному таксомоторщику. — Вовсе из ума вышедши господин генерал-лейтенант… Дома ее превосходительству такое натарабарят — до гроба потом не разберутся…

Тетя Мери тихо плакала за кухней, на скудной Палашиной кровати. Около нее была мудрая Ольга Стаклэ. Латышка наотрез отказалась покинуть квартиру Свидерских, «пока из меня этот болтливий чертик не вискочит!» Она то обнимала бедную старую учительницу, как ребенка, повторяя ей утешительно: «Пустяки, крустматэ, мла! Бдро!», то вдруг, быстро отойдя в угол за плитой, начинала громко, страстно, точно споря с кем-то, говорить по-латышски… Ох, умна была!

Оба Коли исчезли, как воск от лица огня. Бесследно испарилась и черненькая, неистовая Раичка Бернштам вместе со своим рыцарем… Ну, она и без эн-два-о не держала свой язык за семью замками, — так что ей никаких особых опасностей не грозило…

А вообще-то несколько странно: каким образом роковая ночь эта не вызвала всё же в городе и даже в кругу наших знакомых какихлибо существенных бед, драм, трагедий… Впрочем, что же тут странного? Люди тогда были очень хорошо воспитаны; воспитаны ничуть не хуже, чем черепахи в костяных панцирях. Испытав потрясение, они на следующий же день втянули под панцири лапы, хвосты, головы — всё, заперлись на все засовы спрятались как кроты в норах…

Во всяком случае — проштудируйте- тогдашние газеты, — нигде ни слова о том, чему мы были свидетелями, о необыкновенном случае на Можайской. А ведь любой репортер «Петербургской газеты» или «Биржевки» жизнь бы отдал за такое сенсационное сообщение… Значит — не знали!

Вот так-то, друзья… Тысячи раз в дальнейшей своей жизни я — он пусть сам за себя говорит! — жалел я, что действие эн-два-о было таким кратким, что оно никогда больше не возобновлялось, что… Всё бы, конечно, сложилось иначе в наших жизнях, если бы… Ну, да и за то, что он нам тогда дал, спасибо этому удивительному бородачу… Не так ли, Сладкопевцев?

Ну что же, пора закругляться (странное какое выражение, — вы не находите?..).

Когда наутро я вошел в свою комнату, Шишкин преспокойно пил чай с земляничным пирогом от Иванова. На минуту мне захотелось вытянуться перед ним и попросить разрешения сесть, — так мал и ничтожен показался я себе в сравнении с ним. Он не слишком усердствовал, чтобы восстановить меж нами равенство.

— Ну, видел? — снисходительно поинтересовался он. — Понимаешь, какая сила в моих руках? Бертольд Шварц или Альфред Нобель… да они щенки рядом со мной. Сообрази, голубчик, — до этого он никогда не звал меня голубчиком, — если некто, в секрете, наладит производство этой субстанции. Наладит в промышленных масштабах… Где тогда будут пределы его власти над миром?.. Не веришь?

Какое там — не верить! Теперь я верил каждому его слову: холод ходуном ходил у меня между лопаток. Ведь на самом деле — в его маленькие индусские руки попала чудовищно большая потенциальная власть. А кто он такой, чтобы ею распорядиться? Что мы знаем о нем? Что, кроме исключительной одаренности ученого, таится за его невысоким смугловатым лбом? Какие нравственные законы значимы для него, и к каким из них он равнодушен? Что же хочет он извлечь из своего открытия? Стать новым Прометеем? Одарить человечество великой силой, силой правды?

Ничего подобного! Он, кривясь, мечтает о том, как бы унести свой клад в темное место, как собака тащит найденную кость в конуру. «Соблюдая тайну, наладить производство…» Тайна, патент, собственность, что в конце всего этого? Богатство! Великое богатство. Власть! Чья? Его!

Говорю вам это и думаю: кто это говорит? Это — членкор Коробов, убеленный сединами, не Павлик Коробов, не студент-технолог одиннадцатого года… Членкор хорошо знает, что к чему: выучили за долгие годы. А Павлик?.. Да мне даже и не вообразить теперь, что он думал и чувствовал в то время…

Меня охватило смятение, пожалуй даже и страх… неприязнь к нему… Мы вот с ним тогда Маркса — Энгельса не читали, что говорить… Не в пример другим своим коллегам — не читали! Герберта Уэллса — почитывали. «Человека-невидимку» я считал гениальным памфлетом, ясно видел по судьбе несчастного Гриффина, что «гений и злодейство суть вещи великолепно совместимые»… Ну, а коли так, — чего это я из себя выхожу? Человек, добыв из собственного черепа самородок золота, хочет поступить с ним себе на утеху… Так в едь все кругом — Цеппелины и Райты, Маркони и Эдисоны разве они иначе поступают? Может быть, Шишкин этот потом тоже какой-нибудь там Шишкинианский университет на свои деньги, как Карнеги, откроет…

Не переоцениваю ли я благородство своих эмоций?

Говоря начистоту, я не только и не столько в этаком «мировом плане» оробел. Я испугался проще, лично… Вот он нас всех свел с ума, а сам? Ведь похоже, что он-то остался «трезвым». Значит, у него было противоядие? Но тогда он обманул меня… Зачем?

Стоило ему теперь захотеть, насмотревшись и наслушавшись всякого за те четверть часа или полчаса, что мы не владели собою, он мог превратить наши существования в совершенный кошмар.

Да… Я не хотел попасть в лапы преуспевающего Гриффина, но мне — да и всем нам — претила бы и роль Уэллсова доктора Кемпа, мещанина, во имя своего мещанского покоя осудившего голого и беззащитного гения на смерть.

Да, Гриффины были угрозой, но Кемпы были вечными филистерами. А из этих двух репутаций для каждого из нас наиболее отвратительной была вторая… Доводись, случись что-либо страшное, никто из нас не сможет встать, пойти куда-то, забить тревогу и в каком-то смысле выдать своего товарища. И проклятый Венцеслао отлично учитывал это.

Он возлежал на моем диванчике, курил черт его знает какие папиросы, укрепленные вместо мундштуков на соломинках, и говорил со мной топом доверительно-откровенным. Но чт он говорил?!

— Я вот думаю (мне пришлось о многом подумать в последние дни) — мне, собственно, сам бог велел теперь стать этаким Мориарти… Королем преступников, страшным и неуловимым… Но — не стит, верно? Лучше — всё по честности, ха-ха… Сам подумай: вот мы с тобой могли бы… Ты вообрази: маленький аптекарский магазинчик, тихая лавчонка, торгующая — так, всякой дрянью… Реактивами, химической посудой… Стеклянными трубками (он вдруг ни с того, ни с сего рассмеялся, и я со страхом посмотрел на его папиросу)… На Шестой линии, представляешь себе? Под сенью бульварчика, а? «Коробов и Шишкин»… Так, для начала… Теперь прикинь: двести кубометров эн-два-о это семь гривен затрат да сутки сидения над перегонным кубом… И — «пожалуйста, заходите! Вам сколько угодно? Двести кубометров? Ради бога, двести по рубль двадцать три — это…» Морщишься? Кустарщина? Ну давай искать финансиста… С ушами и с головой, но — без языка! Ваши деньги, наша идея, начала паритетные… Завод — где-нибудь у черта на куличках, подальше от всяких глаз… И через три года. — его глаза вспыхнули, он вскочил на ноги, — к чертям собачьим всю эту говорильню, все эти сантименты, дурацкие споры!.. Шовинизм, пацифизм, идиотство: Вячеслав Шишкин не желает, чтобы в мире были войны! И — баста! И — точка! Всё! И — не будет!

Лицо мое выразило: «Ну, это уж ты, друг мой…»

— Ах, ты всё еще не веришь? Хочешь — картинку? Две армии — на позициях. На стороне одной — я, Шишкин… Мой газ. Противники готовы ринуться вперед… Вдруг — дальний гул… Странные снаряды. Взрыва почти нет, осколков нет, только клуб темно-зеленого дыма… Солдат окутывает изумрудный туман… А дальше… дальше тебе всё известно. Прошло, скажем, четверть часа… «Ваше благородие, дозвольте спросить… Чего это ради нам помирать надо? Не пойду я, господин ротный, в атаку, ну его!.. До поры в яму лезть никому не охота!» — «А что, Петров (или там Сидорчук), ты ведь прав!.. Идем на смерть ни за хвост собачий. Царь у нас юродивый, министры ракалии, всех пора долой, слово офицера!»

Повоюй в этих условиях! А ведь я, — он в одних носках забегал по комнате, — я пока создал только икс дважды! А кто тебе сказал, что через год не найдется игрека трижды, зета, кси или пси? Кто сказал, что, если вместо закиси азота я возьму какое-нибудь йодистое, бромистое, натриевое соединение, я не получу вещества с совершенно иными свойствами? Таблетка, а в ней — все инстинкты Джека-Потрошителя?.. Флакончик — а там одаренность Скрябина или Бетховена? Порошок, и за ним — фанатическая одержимость всех Магометов, всех Савонарол… Ты уверен, что такие «снадобья» не были уже кустарно, конечно, вслепую! — открыты и изготовлены? А средневековые мании? А дикий фанатизм Торквемады? А семейка Борджиа?.. Гении рождались всегда: эти Борджиа мне весьма подозрительны. А коли так…

«Сам ты маньяк!» — промелькнуло у меня в голове.

— Слушай, баккалауро, ты же теряешь меру! Ну тебе повезло: ты наткнулся… Но теория вероятностей говорит…

Он остановился, точно уперся в песок, и уставился на меня острым, колючим взглядом. Потом не спеша вытащил из жилетного кармана что-то, напоминающее маленькую плиточку шоколада, тщательно завернутую в свинцовую бумажку.

— Вспомни историю химии, милый… Восемьдесят лет назад Вёлеру повезло: он наткнулся на синтез мочевины… А спустя два — три десятилетия — и понесло, и замелькали… Зинин и Натансон, Перкин и Грисс, Гребе и Либерман… Теория вероятностей? Нет, фуксин, ализарин, индапрены… Видимо, тебя не было припугнуть их этой самой вероятностью! Хочешь? — он протянул мне свою плитку. — Попробуй, не бойся, не помрешь… На вкус — терпимо, а результаты… Ага, побаиваешься всё-таки? И правильно делаешь: после Вячесла на Шишкина народ начнет остерегаться химии. Еще как!

Ну а я? Что я мог сказать ему теперь путного, после того, что произошло накануне?

— Сергей Игнатьевич, помнишь, что было потом? Мы-то с тобой помним, а вот коллегам… Трудно им всё сие даже вообразить… А каково же нам было решать?

Ты пришел ко мне назавтра, весьма смущенный. Баккалауро не терял времени: он побывал у тебя и, несколько высокомерно информировал тебя о сути дела, предложив тебе переговорить на эту тему с твоим батюшкой, может быть, твой родитель пленится идеей и выложит деньги… Ты пришел посоветоваться со мной. Так ведь?

Мы весь вечер просидели в моей комнате: ты, Лизаветочка и я. Мы говорили почти что шепотом: мы хотели, чтобы Шишкин ничего не узнал о наших сомнениях, а в то же время нам начало казаться — не слишком ли сильное влияние с его стороны испытывает Анна Георгиевна?

Да, всем было понятно: судьба поставила нас, как говорится, у колыбели очень важного открытия… Неужто в этом положении брать на себя роль обскурантов, маловеров? Это нам никак не подходило. Мы помнили десятки примеров: французские академики за год до Монгольфье объявили полет немыслимым делом. Английские ученые ратовали за запрещение железных дорог: коровы от грохота потеряют молоко! Уподобляться этим мракобесам? Конечно, нет! Но в то же время…

Имели ли мы право запретить человеку реализовать его удивительное изобретение? Не имели. Но было ли у нас и право позволить ему в тайне и секрете реализовать открытие для себя?

Помешать этому? Выдать товарища? Но ведь это — предательство самой чистой воды… Не выдавать его? Но не окажется ли это чем-то куда более худшим, предательством человечества?.. И у меня, и у него, Сергея, за то время, что баккалауро убеждал нас, открылись на него глаза: человеком-то он, по-видимому, был далеко не на уровне своих ученых достоинств… Как же нам поступить?

Ах, какими маниловыми мы все тогда были, такие интеллигентики! Мы решили подождать, а что могло быть хуже?! Мы сделали великую ошибку: «Попробуем затянуть, отсрочить решение дела… Поговорим со Сладкопевцевым-отцом. То да се… Авось…»

И баккалауро в свою очередь допустил не меньший промах, видимо, допустил!

В самонадеянном нетерпении своем он не нашел в себе силы ждать. Кому-то (были смутные основания думать, что тем самым Клугенау, о которых уже шла речь) он открыл свою тайну. Возможно, над ними он проделал такой же опыт, как у нас на Можайской. У нас все «обошлось», если не считать, что дядя Костя Тузов внезапно разошелся с женой и уехал за границу с тетей Мери Бодибеловой. А вот у Клугенау разыгралась настоящая трагедия: в июне месяце восемнадцатилетняя Матильда отравилась, ее едва спасли…

А вскоре события понеслись таким галопом, что наша тактика кунктаторов оказалась вовсе не применимой, и всё пришло к печальному концу раньше, чем мы успели ее проверить.

После Лизаветочкиных именин Венцеслао сразу же исчез с наших глаз. Когда это случалось раньше, мы не тревожились: явится! Теперь начались волнения: где он, что делает, какие новые сюрпризы готовит там у себя, не то на Охте, не то за Невской заставой? Что ожидает ничего не подозревающий мир? Больше других тревожился вот он, Сладкопевцев.

— Так еще бы! — неожиданно проявил сильное чувство до сего времени помалкивавший сопроматчик. — Если только икс дважды — шут с ним! А если он и впрямь нащупал общий путь воздействия на человеческую психику (об условных рефлексах кто тогда знал?)? Изобретет какой-нибудь там «антиволюнтарин» или «деморалин» и не то что сам его применять будет, а продаст на толчке любому сукину сыну с тугой мошной… Нет ничего на свете опасней сорвавшейся с цепи науки, если ею не управляет добрая воля!.. Я не прятал голову под крыло, как вы… Я предлагал сразу же начать действовать…

— Верно, Сереженька, верно, — подмигнув Игорьку, благодушно согласился Коробов. — Мы были Рудины, а ты ориентировался более на Угрюм-Бурчеева… Положи мой ножик на стол: нет поблизости Шишкина!.. Он его тогда буквально возненавидел!

Да, по правде сказать, и все мы… помешались на Шишкине, бредить им стали. Сидим с Лизаветочкой в Павловске, в весенней благости, на скамейке у Солнечных часов, и — «Шишкин! Шишкин, Шишкин… Баккалауро! Венцеслао!» Тошно, ей-богу!

Но и понятно. Вообразите: пришел к вам приятель и на ухо шепчет, что вчера случайно заразился чумой… Как быть? Как уберечь от заразы людей, не повредив себе самому?.. Премучительное наступило для нас время…

Жизнь, однако, шла своим руслом… Венцеслао обретался в нетях, приближались весенние экзамены. И вот, мая пятого числа, в девять часов пополуночи, направились мы с тобой, Сереженька, можно сказать — тут же через улицу, в альма-матер. В Техноложку… Шли спокойно, но…

Странный гул и возбуждение встретили нас уже в вестибюле. Не слышно было обычного шарканья профессорских калош, швейцар, прославленный Демьяныч, не возглашал, как заведено было: «Здравия желаю вашество», студенчество не мчалось опрометью по лестницам в аудитории… Подобно киплинговскому «Злому племени», потревоженному Маугли, оно по-пчелиному гудело и жужжало у всех летков.

Скинув шинели, мы ахнули. У гардероба на деревянном диванчике лежал студент-второкурсник, прикрытый каким-то пальтецом, с головой, забинтованной белым. Кто-то щупал ему пульс, кто-то требовал воды, кто-то уже ораторствовал: «Мы не можем пройти мимо случая возмутительного произвола…»

Что случилось, коллеги?

Случилось нечто из ряда вон выходящее.

В тогдашней восемнадцатой аудитории (помнишь, Сережа, в конце коридора, за кабинетом химической технологии?) должна была состояться очередная лекция адъюнкт-профессора Кулябки-Борецкого по этому самому предмету.

Кто ходил на Кулябку? Никто. Его терпеть не могли: талдычит от и до по собственному же учебнику. И личность сомнительная!.. Но где-то рядом сорвалась лекция Гезехуса. Образовалось окно, без дела скучно. Аудитория Кулябки заполнилась случайной публикой. Кулябко, как всегда, гнусил что-то себе под нос, скорее недовольный, нежели обрадованный неожиданным многолюдием.

Студенты — кто да что: читали романы, дремали, собеседовали. Всё было тихо и мирно.

Внезапно с вспоминали очевидцы — где-то под потолком небольшого амфитеатра раздался негромкий звук, хлопок, точно бы пробка вылетела из бутылки зельтерской… Почти тотчас же через небольшой душничок вентилятор, подававший воздух откуда-то с чердака, помещение начало заполняться каким-то дымом или паром своеобразного, зеленоватого, похожего на флуоресцин, оттенка.

Окажись этот туман остропахучим, зловонным — началась бы паника. Но в воздухе вдруг запахло какими-то цветами, заблагоухало, так сказать… Ни у кого ни удушья, ни раздражения в горле…

Профессор, принюхавшись, приказал служителю подняться на чердак, узнать, что это еще за шалопайство? Кулябке было не впервой сталкиваться с тем, что тогда именовалось «устроить химическую обструкцию», странно только, что запах-то — приятный… Впредь до выяснения он прервал свою лекцию (и напрасно!).

Студенты, пользуясь тишиной, стали всё громче и громче обсуждать случившееся. Шепот возрос, перешел в довольно громкий шум. И вдруг кто-то из второкурсников, сидевший почти против кафедры, подняв руку, пожелал обратиться с вопросом к самому Кулябке. Без особой радости Кулябко процедил что-то вроде: «Чем могу служить?»

Студент встал и с какой-то странной ухмылкой оглянулся… Похоже, он сам не понимал, с чего это его дернуло заводить такой разговор. Потом, помявшись:

— Господин профессор… Вы меня уж извините, но я… Вам, верно, приятно, что собралось так много народа? А? Так вот — я хочу предупредить: не обольщайтесь, господин Кулябко! Ваша популярность не возросла… Я давно уже собираюсь вам всё сказать… Как на духу! Мы ведь вас терпеть не можем, а? Да вот, все мы… Химик вы… ну, средней руки, что ли… Сами знаете! А то, что вы покровительствуете этим франтикам в кургузых тужурочках (он досадливо махнул туда, где кучкой сидело несколько «белоподкладочников», черносотенцев), так это вызывает и окончательное пренебрежение к вам… А потом… Ведь про вас нехорошие слухи ходят, господин член «Союза русского народа»! Говорят, на Высших женских вы руководствуетесь при оценке успеваемости отнюдь не способностями к наукам… Это как же так господин истинно русский?

Аудитория остолбенела. Да, так все думали, но никто никогда ничего такого не говорил. Тем более этак… экс катэдра[7]. Скандал, коллеги! Вот как он рявкнет…

Кулябко не рявкнул. Он было открыл рот, соображая, — не может быть! Ослышался?

Но внезапно выражение его лица изменилось. Он вдруг сел, поставил локти на кафедру, подпер щеки кулаками и желчным, острым, ненавидящим взглядом прошелся по рядам студентов.

— Выражаю вам глубокую признательность, молодой наглец! — произнес он затем, осклабясь в ухмылке старого сатира. — Ценю вашу редкую откровенность. Позвольте ответить тем же… Тоже — не первый год питаю такое желание… Меня — если вам угодно знать-с — отношение к моей особе со стороны быдла, именуемого российским студенчеством, не заботит ни в малой мере-с… И никогда не заботило-с! Выражаясь словами господ либеральных писателей, я — чинодрал, господин этюдьян[8]! Да-с! Вам до химической технологии — никакого дела, и очень прелестно! Мне до вас, господа в пурпуровых дессу[9], — как до прошлогоднего снега. Как свинье до апельсинов, если вас это более устраивает, юные померанцы! Я так: отбарабанил, что в программе записано, и — на травку! Однако на ближайших же испытаниях с превеликим удовольствием буду вам парочки водружать… С наслаждением-с! Садист Кулябко? А мне наплевать-с! Что же до тужурочек, как вы изволили изящно выразиться, то кому, знаете, поп-с до сердцу, а кому — попадья. Вам, к примеру, Сашки Жигулевы импонируют, а я — было б вам известно-с — в девятьсот шестом приснопамятном в своем дворянском гнездышке мужичков-погромщиков — порол-с! А очень просто как: через господина станового пристава: «чуки-чук, чуки-чук!». Оно, после вольностей предшествовавших лет, весьма сильное впечатление на оперируемых производило… Так что — де густибус[10] знаете…

Свирепое мычание прокатилось по рядам. «Долой! Позор!» — послышалось сверху.

— Эй, полупрофессор! — раздался вдруг злой, совсем мальчишеский голос. — А что ты скажешь про дело Веры Травиной, старый циник! Ну-ка вспомни!

И тут Кулябко совсем лег грудью на пюпитр. Мясистая нижняя губа его бесстыдно отвисла, серые глазки прищурились, как у борова, хрюкающего в луже.

— А я и без тебя ее вспоминаю, дурачок! И не без приятности!.. Хомо сум[11]… Очень ничего была девица, а что глупа, то глупа-с! В петлю ее никто не гнал, предлагать же то, что ей было мною или там другим кем-то предложено, сводом действующих законов не возбраняется… А что до вашего мнения, так я на него с высоты Исаакиевского кафедрального плевать хотел, господа гаудеамус игитур…

— Подлец! — взревела теперь уже почти вся аудитория. — Гоните с кафедры негодяя… Так, значит, ты ей предлагал что-то, старый павиан? А что же ты суду чести плел?

Одни вскочили на скамьи во весь рост, другие кинулись по проходам к кафедре…

Неизвестно, что случилось бы в следующий миг, если бы точно в это мгновение у ступенек, ведущих на кафедру не появился седенький и благообразный старичок Алексеич, добродушный приятель студентов, тот самый служитель, которого Кулябко отправил в разведку на чердак.

Несколько секунд Алексеич сердито расталкивал студентов: «Ай-ай-ай, непорядок какой!», но потом остановился и как-то странно шатнулся на ходу. Потом он провел рукой по розовому личику своему и с изумлением выпучил глаза. Взгляд его уперся в белокурого юношу, уже поднявшегося на нижнюю ступеньку кафедры. Лицо этого юноши пылало, это он первый завел перепалку с Кулябкой и теперь клокотал негодованием. Его видели, за ним следили все: общий любимец и приятель, вечный зачинщик всех споров на сходках, заводила смут — Виктор Гривцов. Алексеич уставился в него, точно приколдованный. И Гривцов, сердито сведя брови, наклонился к нему: «Ну, что тебе?» Вот тут-то и грянул гром.

— Га-спа-дин Грив-цов! — неожиданно для всех тоненько протянул, как-то просияв личиком, Алексеич, — ай-ай-ай! Нехорошо, господин Гривцов! Что же это вы господину профессору лишей других «позор» кричать изволите? Дак какой же это, извиняюсь, позор? Тут — «позор», а как в охранном отделении по разным случаям наградные получать, так там первее вас никого и на свете нет? Уж кому-кому очки втирайте, не мне: вместе каждый месяц за получкой-то ходим…

Немыслимо описать страшную, смертную тишину, которая воцарилась за этими словами в той восемнадцатой аудитории. Можно было в те годы бросить человеку в лицо какое угодно обвинение, можно было назвать его обольстителем малолетних, шулером, взяточником, взломщиком, иностранным шпионом, насильником — всё это было терпимо, от всех таких обвинений люди, каждый по умению своему, обелялись и оправдывались. Но тот, кого в лицо — да вот еще так, на людях, в студенческой среде, — назвали провокатором, агентом охранки… Нет, в самом страшном сне не хотел бы я, чтобы мне приснилось такое…

Все глаза — добрая сотня пар молодых беспощадных глаз (даже глаза тех, белоподкладочников!), как сто пар копий, вонзились в обвиненного. Побледнев, как алебастровый, Виктор Гривцов, всё еще подавшись вперед, схватившись рукой за воротник форменной тужурки, широко открытыми глазами смотрел на старика, точно на вставший над разверстой могилой призрак…

Даже на мухортом личике адъюнкт-профессора Кулябки рядом с сожалением выразилось что-то вроде легкой брезгливости.

А Алексеич внезапно размашисто перекрестился. Святоотческая плешь его побагровела.

— Осьмой год, — кланяясь миру на все четыре стороны в пояс, заговорил он громко, истово, словно на общей исповеди, — семь лет, как один год, прослужено у меня в полиции, господа студенты! Но я — то что ж? Верой служу, правдой, как полагается… Истинный крест! Осьмой год куска недоедаю, ночей недосыпаю — боюсь! Узнаете, думаю, убьете, как муху, господа студенты… Ну — мое дело, как говорится, такое: оно до вас вроде как и совсем постороннее, вы — ясны соколы, а я кустовой лунь! Мне сам бог велел: кто такой есть Коршунов, Егор Алексеев? Новгородской губернии Валдайского уезда деревни Рыжоха самый закорявый мужичонка… А вот как я господина Гривцова теперь понимать должон? Он-то кто же? Богу свечка или — не хочу черным словом рот поганить — другому хозяину кочерга? Ну что, ваше благородие, скажи — нет?! Не на одной ли скамеечке с тобой у Коростелева, у Гаврилы Миныча, в приемный день сидим? Тольки что вы так меня, старого лешего, не признаете, а я — то вас — очень хорошо приметил… По полету признал, и в очках в черных…

Он замолчал, уставив в Гривцова палец, как Вий: «Вот он!» И тогда, к ужасу, гневу, омерзению и торжеству присутствовавших, Виктор Гривцов, блестящий студент, сын довольно крупного инженера, тоном не то медиума, не то лунатика, высоко подняв белокурую голову, заговорил, как по-затверженному:

— Ну что ж? Да. Я — охранник. Я выдал Горева и его группу. А удалось бы, выдал бы и других. Жаль, что срывается. Ненавижу вас всех. Делайте что хотите: я ни в чем не раскаиваюсь!.. Я…

Как-то вдруг взвизгнув, он бросился к двери. Его схватили. Началась свалка. И вот — теперь…

…Все наши попытки добиться толку относительно чердака, отверстия в стене или потолке, то есть, по сути вещей, относительно Венцеслао, не привели ровно ни к чему. О зеленом тумане уже никто не думал. Всё бурлило вокруг, люди кричали, тащили друг друга куда-то в дальние коридоры, в чем-то исповедовались друг другу, чем-то возмущались, чему-то радовались… Мы одни понимали, в чем тут дело: картина-то была знакомой!

Делать, однако, было нечего, и мы оба сбежали, нечестно бросив щиты. Весь этот кавардак, если верить составленному час спустя полицейскому протоколу, «перешел в побоище».

Гривцова еле удалось вырвать из рук разъяренных коллег, и то потому, что появился еще один студент, который, рыдая, обещал сейчас же, немедленно, открыть всем про себя чудовищную, непредставимую тайну… За ним побежали, а аудиторией овладел специально вызванный наряд городовых.

Впрочем, мы скоро перестали допытываться подробностей. Мы-то точно знали: солгать нам не мог никто, замолчать случившееся — тоже. Если все эти юнцы ничего больше не сообщали, значит — они и не знали ничего. Мы же не сомневались в главном: Венцеслао начал необъявленную войну с миром, ни словом не предупредив нас.

Были, правда, странности: в институте никто не видел его в тот день. Это означало, что трагикомедия могла разыграться и в его отсутствие. А если так, то он выпустил эн-два-о из рук, выдал кому-то свой секрет… Или его у него похитили? Какой ужас!..

Опять мы трое — Лизаветочка, вот он и я — сидели вечером в моей комнате. Мы были буквально убиты, да и было чем…

Вы живете в совершенно другом мире, молодые друзья, и всё же подумайте…

Что сказали бы вы, если бы я, мило улыбнувшись, сообщил вам, к примеру, что в тот кофе, которого вы, правда, почти что и не попробовали, что в эти рюмочки коньяка подмешано плюс икс дважды? Что через десять минут вы уже никому и ничего не сможете солгать? Даже скрыть что-либо от собеседника? Как бы вы почувствовали себя…

Люда Берг вдруг вся залилась краской. Она быстро взглянула на Игоря. Игорь выпрямился и кашлянул.

— Нет, как же тогда? — ахнула Люда. — У нас, например, вчера… как-то трюфельный торт… случайно съелся… Нет, я не хочу, чтоб так… Как же так — сразу?

— Ага? Ну вот то-то и есть! — вздохнув, поглядел на нее Коробов. Да нет, не бойтесь, нет в природе такого газа… Был, а — нет. Но подумайте сами: какое он мог иметь действие тогда? Мог, да — не имел? А не имел ли? Несколько месяцев спустя мы с Сергеем Игнатьевичем попытались кое-что в этой связи порасследевать… И, знаете, остановились. Смелости не хватило: страшно ведь заходить слишком далеко…

Если у вас есть время, подите в Публичку, спросите комплект газет за май одиннадцатого года и внимательно, с бумажкой, проштудируйте их.

Во всех крупнейших газетах вы найдете подробные отчеты о заседаниях Государственной думы — думы третьего созыва, столыпинской. Весной в одиннадцатом году потихоху-помалёху плелась четвертая ее сессия. Почему я помню это так подробно? Других сессий не помню, эту — забыть не смогу никогда.

Так вот, тянулась эта сессия, с паяцем Пуришкевичем, с розовым ликом и седым бобриком Павла Милюкова, с кадетским трибуном Родичевым и октябристским Гучковым на рострах… Шли скучные прения по вопросу о земстве на Волыни. Как тогда стали выражаться: «думская вермишель»…

Переберите майские номера какой-нибудь «Речи» в том году. Вы без труда установите: заседания думы происходили последовательно и мирно в понедельник второго мая (под председательством его сиятельства князя Владимира Михайловича Волконского-второго), в четверг, пятого (закрытое заседание утром), в субботу седьмого числа (в прениях остро выступал Н.Н.Кутлер) и в понедельник, девятого. Запомнили?

В понедельник этот состоялось даже два заседания — утреннее и вечернее; на вечернем председательствовал сам Родзянко. Оно и понятно: выносили резолюцию соболезнования французской республике; в Ле-Бурже под Парижем произошла катастрофа на аэродроме: на группу членов правительства обрушился самолет, погиб цвет кабинета министров. Франция — союзник, а всё же — республика! Могла быть демонстрация. Могли «Марсельезу» запеть! Понадобился Родзянко.

В мирной скуке протекало заседание одиннадцатого числа. На двенадцатое были снова назначены два заседания, на тринадцатое — одно. Ничто не предвещало конца сессии; ни в одной газете не появилось ни единой, обычной в таких случаях, итоговой статьи.

А тринадцатого мая, в пятницу, без всяких предупреждений господам депутатам думы был зачитан высочайший указ:

«На основании статьи 99-й Основных законов ПОВЕЛЕВАЕМ: Заседания Государственной думы прервать с 14 сего мая, назначив сроком их возобновления 15 октября сего же 1911 года… Правительствующий Сенат не оставит учинить к сему соответствующего распоряжения.

НИКОЛАЙ

12 мая 1911 года

в Царском Селе

Подлинное скрепил

Председатель совета министров

Петр Столыпин».

Изумленные газеты не нашли даже слов, чтобы хоть как-нибудь прокомментировать этот указ. Всегда в таких случаях они поднимали шум; на сей раз последовало недоуменное молчание. Сдержанное брюзжание послышалось лишь несколько дней спустя. «В Государственном совете, — писала кадетская „Речь“, — недоумевают по поводу внезапного роспуска думы на каникулы. Странным кажется и то, что последнее заседание сессии но затянулось, как то обычно бывало, допоздна, но даже закончилось несколько раньше срока, законных шести часов вечера…»

В других газетах — я говорю, конечно, о газетах оппозиционных завершение работ Думы именовалось где «нежданным», где «преждевременным» или даже «вызывающим всеобщее недоумение». Но любопытно, что дальше этого ни одна из них — ни «Речь», ни «Русское слово», ни «Биржевые ведомости» — не пошла.

Примечательно, юные наши друзья, и вот еще что. Никто нигде никогда не задал вопроса по поводу одного весьма странного обстоятельства: почему не был опубликован отчет о заблаговременно назначенном и никем не отмененном дневном заседании думы в четверг 12 мая? Оно не состоялось? Но ведь о его отмене никто не был извещен. Оно произошло? Но тогда что же на нем могло случиться такого, что никаких не то что стенограмм, даже самых сжатых репортерских заметок о нем вы нигде по найдете?!

Может быть, оно было предуказано заранее по ошибке? Да полно: о такой ошибке вся печать трубила бы полгода! Были бы опубликованы сотни карикатур на забывчивого Родзянку, на депутатов, ожидающих у закрытых дверей Таврического, на стенографисток, на кого угодно… Ничего этого вы нигде не обнаружите. Этого и не было.

Не было потому, что то заседание всё-таки состоялось. Точнее: оно началось в обычное время; оно продолжалось примерно до половины пятого дня и закончилось совершенно внезапно.

Спустя какой-нибудь час по его окончании Петр Аркадьевич Столыпин (он не присутствовал в тот день во дворце) в неистовой ярости и полном смущении экстренным поездом выехал в Царское Село на всеподданнейший доклад.

К ночи редакторам всех газет, независимо от их направления, было внушено изустно и поодиночке специально направленными к ним чинами, что не только ни единого намека на случившееся не должно просочиться в повременную печать, но полиции отдано распоряжение наистрожайшими мерами пресекать любые слухи и устные сплетни, восходя даже до заключения виновных под стражу.

Возник единственный в истории случай: состоявшееся заседание русского парламента было, по-видимому, «высочайше повелено» полагать небывшим. Стенограммы его — об этом тоже, очевидно, запрещено было упоминать подверглись уничтожению в присутствии особо — уполномоченных чинов министерства внутренних дел. Всё было затерто как гуммиластиком.

В думе 12-го, совершенно случайно, только лишь в качестве кавалеров при знакомых дамах, присутствовали два представителя аккредитованного при Санкт-Петербургском дворе дипломатического корпуса — фигуры далеко не первого ранга — военный атташе Аргентины господин Энрико Флисс и морской атташе Великобритании Гарольд Гренфельд. На следующее утро обоих навестил вот уж сейчас не упомню, кто тогда был мининделом — уже Сазонов иди еще Извольский? — кто-то из самых высших лиц. Побеседовав с обоими, сановник и сам убедился, и их убедил без труда, что при создавшемся положении единственная возможная политика для всех — хранить гробовое молчание обо всем, что они видели, слышали, и — главное! — что сами говорили и делали вчера. Это было строго выполнено всеми участниками.

После этого фантастическое — состоявшееся, но никогда не бывшее заседание Государственной думы от 12 мая одиннадцатого года навеки ушло в небытие.

Сами сообразите: какие можно сделать заключения по этому поводу? Что могло произойти в думе? В повестке не значилось пунктов, требовавших «закрытых дверей», речи не шло ни о «государственных тайнах», ни о морских программах, ни о реорганизации армии. А те м не менее стряслось что-то такое, что лишило языка всех решительно депутатов всех до единой партий и фракций думы. Значит, произошло нечто, в чем каждый ощущал себя если не виновником, то соучастником, и причин чего он никак не мог даже самому себе объяснить. Во всех других случаях, разумеется, Марков или Пуришкевич никак не упустили бы сообщить о том, что стряслось с Гегечкори или Чхеидзе; точно так же — любой кадет не утаил бы ничего скандального, если бы оно было сотворено «крайним правым». Но, видимо, в этом случае даже самые длинные языки укоротились…

Это могло означать одно: сами участники заседания не в состоянии были найти причину случившемуся с ними со всеми. Оно и естественно: причину эту знали только мы. Имя ей было ВЕНЦЕСЛАО ШИШКИН, БАККАЛАУРО!

Вот как это всё у него получилось.

Восьмого или девятого мая по какому-то поводу у нас в квартире не осталось никого, кроме Палаши. Она-то вечером и передала мне записку от Шишкина: он приходил, никого не застал и ушел недовольный.

На сей раз Шишкин писал на какой-то дамской раздушенной бумаге с игривыми рисуночками вверху; писал он огрызком химического карандаша и, как всегда, по-русски, но латинскими литерами и с собственной орфографией:

«„Дорогой Павлик, — писал он, — nastupajut rechitelnye dni! Ja bezumno zaniat, vibratca k vam nie smogu. V to ğe vremia vy mnie neobhodimy. В четверг двенадцатого состоится очередное заседание думы. Предполагается резкое выступление Шингарева — неважно о чем. Отвечать должен, кажется, Марков-Валяй, опять-таки — наплевать. Важно, что там буду Я. Ты понимаешь, что это значит?!

Мне надоело ждать: покажу когти, и они станут поворотливее. К черту положение просителя; у меня есть все основания диктовать свою волю. Дураки сорвали мне умно задуманный опыт в Техноложке; всё было должно идти не так; век живи, век учись, — сам виноват. Неважно: дума исправит дело. Кстати, я создал бесцветный и лишенный запаха вариант.

Не сомневаюсь в успехе. Тем не менее: ты наймешь на часы таксомотор и будешь держать его с часа до четырех у подъезда дома 37 по Таврической. Это — угловой дом, по Тверской он — № 2. Мотор должен быть наготове. Сергеев мотор не пригоден: слишком заметен. Ты — рядом с шофером. Я прибегну к твоей помощи лишь в крайнем случае. Если всё кончится по плану, как только разъезд из дворца придет к концу, — поезжай домой не ожидая меня. Ja zajavlius priamo na Moğajskuju i my potorgestvujem čort voz’mi!“»

Privet vsem! Tvoj Venceslao

Был там и постскриптум, тоже латиницей: «Не пытайтесь мешать мне, хорошего ничего не получится».

Вот видите как? Он ни о чем не просил — он приказывал. Он не сомневался в нашем повиновении и был прав. Мы долго спорили, шумели, возмущались, а ведь сделали, как он велел: мы были в безвыходном положении. Ну как же? Пойти, сообщить властям предержащим? Мы же как-никак русские студенты…

Четверг тот выдался тихим, теплым, безветренным и влажноватым. Бывают в Питере такие дни: весна идет-идет, да вдруг задумается: «А что же это, мол, я делаю? Не рано ли?» От мостовых и стен веяло душной сыростью, пахло «топью блат». На западе, над заливом, как будто собиралась гроза…

Точно в час дня я на таксомоторе занял предписанную позицию. Место оказалось приметное: в этом самом доме на верхнем этаже помещалась квартира поэта Вячеслава Иванова, знаменитая «Башня»; баккалауро все продумал: машина у такого подъезда не должна была привлечь внимания. Шофера же подобрал я сам — мрачного, ко всему, кроме чаевых, равнодушного субъекта. Уткнув нос в кашне, он немедленно заснул, я же занялся какой-то книгой, всё время поглядывая на часы.

Я не знал, когда начинаются, когда кончаются думские бдения, — кого из нас это интересовало? Время тянулось еле-еле… Наконец впереди на Шпалерной замелькали взад-вперед автомобили: дело идет к концу? Никогда не случалось мне выполнять подобные задания, я насторожился. Но… четверть часа, сорок минут, час… Движение стихло. Венцеслао не появился. А в то же время мне стало казаться, что там, внутри дворца, произошло что-то чрезвычайное…

С Тверской пришел на рысях полуэскадрон конных городовых. Они проскакали мимо меня и вдруг быстро окружили дворец: два всадника, спустя минуты, оказались даже в саду, за его решеткой… Один остановился саженях в двадцати впереди меня; буланая сытая кобылка его приплясывала, переступая красивыми ногами; седок хмуро поглядывал туда-сюда… Венцеслао не было.

Потом туда же, к дворцу, торопливо прокатилось несколько карет скорой помощи, — убогие, с красными крестами… Что такое?.. Прошло еще некоторое время, и вот ручеек людей в штатском — пешком, извозчиков туда, что ли, не пропустили? — двинулся и по Шпалер ной и по Таврической… Да, это были, безусловно, депутаты думы — «чистая публика», в котелках, в мягких фетровых шляпах. Могли среди них быть и посетители «гостевых лож», и журналисты… Странно: никто из них не ехал ни на чем: все они торопливо шли — те порознь, эти — маленькими группками, в каком-то странном возбуждении, то непривычно громко разговаривая, то хватая друг друга за пуговицы, то как бы со страхом шарахаясь друг от друга… Нет, это ничуть не было похоже ни на какой обычный думский политический скандал; это очень походило на… Но его-то, Венцеслао-то, не было!

Выйти из автомобиля, остановить первого встречного, спросить, что произошло? Не знаю, что бы мне ответили, и ответили ли бы, — почем я знал, какое действие оказывает новая фракция шишкинского газа? Но не в этом дело, — я не рисковал ни на миг оставить свое место: а что, если именно в это мгновение?.. Терзаясь и мучаясь, я сидел в «лимузине». Шофер проснулся, поглядел на часы, уперся глазами в газету «Копейка»… Стало смеркаться.

Наконец всё вокруг успокоилось. Скорая помощь уехала. Снялись со своих постов конные городовые, безмолвные, мрачные, в круглых меховых шапках с черными султанчиками. Улицы опустели… Где Венцеслао?

Дольше ждать не было смысла. Я приказал везти меня к Царскосельскому вокзалу, к поезду. Так — мне показалось — осторожнее. На Можайской меня ждали: вот он и Лизаветочка. О Венцеслао и тут никаких сведений.

Всё сильнее тревожась, мы перебирали тысячи возможностей. Но прежде всего следовало узнать, что же было сегодня действительно в Таврическом дворце… Как это сделать?

Решили начать с самого простого: почему бы не позвонить прямо в канцелярию — закончилось ли уже заседание думы?

Сердитый баритон крайне резко ответил нам, что сегодня никакого ни-ка-ко-го! — заседания не было… «Да, не было! А вот очень просто как не было! Оно… Оно отложено до понедельника… А? Чем еще могу служить?»

Мы переглянулись. Как же не было? Я-то знал, что оно было!

В шесть часов Анна Георгиевна покормила нас… Ведь как запоминаются в большие дни всякие малые мелочи, ерунда… Вот сказал — «покормила», и точно: запахло вокруг рассольником с почками…

В девять вечера мы пили чай, тоже вчетвером. Венцеслао не являлся, не звонил… В полночь Сергей вызвал из дома свой мотор и уехал. Мы легли спать в самом смутном состоянии духа; Анне Георгиевне так ничего и не сказали…

Утром тринадцатого Сладкопевцев примчался ни свет ни заря, и на нас обрушились новые непонятности.

Его отец, по его просьбе, позвонил своему доброму другу Александру Ивановичу Гучкову — так просто: спросить, что вчера любопытного было в думе? «Александр Иванович изволили отбыть на неопределенный срок в Москву-с!» Отбыл? Так-с… А если — к Капнистам? «Их превосходительство не вполне здоровы… А ее превосходительство поехали на дачу… Не откажите позвонить на той неделе…»

Между тем по городу, несмотря ни на что, побежали всякие смутные шепотки. Шушукались, будто вчера в думе разыгралось что-то вовсе неслыханное и несообразное… Депутату Аджемову как будто бы сломали ребро… Которого-то из двух Крупенских отвезли в Евгеньевскую общину… Наталья Александровна Усова хотела узнать подробности по телефону у Анны Сергеевны Милюковой, но та вдруг ужасным голосом прошептала: «Душечка, ничего не могу вам сказать: свист и кнут!» Правда, затем выяснилось: Анна Сергеевна сказал а не «свист и кнут», а «лё сюис экут» — «швейцар подслушивает», но это же еще ужаснее!..

Пронесся слух: кто-то из дипломатов, бывших в зале, внезапно сошел с ума, начал всех разоблачать, кричать с места такие ужасы, что об этом даже намекать запрещено. Болтали — правда, в редакции «Земщины», — что на заседание пробрался гипнотизер-одессит Шиллер-Школьник, тот, который печатает объявления во всех газетах, кроме «Земщины» и «Русского знамени». Устремив еврейский взгляд на Маркова-второго, он принудил его признаться в двоеженстве… Да нет, при чем тут двоеженство: в том, что он — выкрест! Марков-второй?.. Какая подлость!

Всё это — кругами, кругами — сходилось для нас к одной точке: к нему!.. Но его-то и не было… И то, что донесли до нас эти смутные сплетни, эти бабьи разговоры, — единственно и осталось как известное о нем, с того временили до нынешнего дня…

Ну что? Ожидали другого конца, милые друзья? Рад бы закончись по-иному, но ведь я рассказал вам не сказку — правду. А правда наша кончилась именно так.

Вячеслав Шишкин, баккалауро, один из замечательнейших экспериментаторов века, так и не пришел ни к нам на Можайскую, ни в Технологический, ни куда-либо в том мире, из которого мы как-либо могли бы получить сведения о нем. Он исчез, растаял бесследно. Растаял так, как таял под действием света и в присутствии аш-два-о его удивительный зеленый газ. Так бесследно, что доказать даже самим себе, что он всё-таки был когда-то, что он существовал, приходил к нам, спорил с нами, пил, ел, изобретал, мы можем только при помощи своих воспоминаний. Только!

Ну нет, что вы! Как же не пытались? За кого вы нас принимаете?! Было сделано всё, что в наших силах; хотелось найти хоть какие-либо его следы. Недели через три, сочтя, что теперь-то уж можно, мы и в полицию обращались, и на более серьезные кнопки нажимали… Как раз у батюшки Сергея Игнатьевича возможности в этом смысле были… Но…

Шишкин? Шишкиных в Петербурге обнаружилось много: сорок два человека пола мужеска, сорок дам, среди оных четыре Шишкиных-Явейн… Нашелся даже Вячеслав Шишкин, только, увы, Степанович… А вот нашего Венцеслао не оказалось в том числе… Да, вот такая странность: не проходил по полиции таковой, с таким паспортом. Зато в делах Технологического института он значился с отметкой: «По копии метрического свидетельства»… Почему, как, каким образом? Ничего не могу вам больше сказать… Ничего! И вижу — не нравится вам эта история…

— Конечно, не нравится! — тотчас же взвилась Люда Берг. — А кому же такие вещи могут нравиться?! Ну, Игорь, ну ты скажи…

Точно отряхивая с себя наваждение, Игорь резко мотнул головой.

— Как мне это может нравиться или не нравиться? — сердито пробурчал он для начала. — Ты так спрашиваешь, точно прочитала повесть, выдумку… А если это — правда?..

— Несомненная, молодой человек. Так сказать — шишкински-чистая! Как если бы мы перед вашим прибытием нюхнули эн-два-о плюс… Только так о ней и есть смысл судить…

— А тогда я не понимаю… Как же тогда вы?.. Ну хорошо; ну пусть он был неправ; пусть он был — неполноценный, что ли… «Моральный урод», что ли. — Игорь вдруг сильно, не хуже Людочки покраснел. — Но изобретение-то было отличное!.. Мало ли, что мы теперь далеко ушли? Теперь — другое дело… Это всё равно как если бы прочесть мемуары екатерининских времен и узнать, что у кого-то в имении в те дни одна электрическая лампочка горела… На конюшне! Так ведь это же был бы — гений! Так почему же вы… вы-то был и хорошие?! Почему же вы не помогли ему? Не защитили его… от него же от самого?.. Я что-то путаю, но… Надо было — к правительству, к министрам, к царю… К президенту Академии! Кто-то должен же был выслушать!.. Почем я знаю, к кому тогда обращались? Надо было!.. Нет, это у меня не укладывается, это прямо в мозгу не помещается… Такая мысль — тогда! — погибает, а вы — целый же институт кругом! — а вы всё видите… Как паралитики какие-нибудь. Да как же это так?

Он остановился и насупился, медленно отходя от краски: сначала лоб, потом уши… Подбородок никак не хотел бледнеть, всё еще сердился…

Членкор Коробов так и впился в него.

— Посмотри-ка, посмотри-ка, Сереженька! — проговорил он наконец с каким-то двойным значением, подмигивая Сладкопевцеву. — Вот тебе и ответ на ту дилемму! Видишь, как сегодня-то завтра-то нынешнее, как оно осуждает нас, тогдашних… И ведь как ни крути — с праведливо! Беда одна: не представляют они себе, даже после таких моих стараний, этого самого нашего «тогда». Тогдашнего нашего сегодня… Ох, современный юноша, современный юноша! Вы бы, может быть, посоветовали бы нам в профком институтский обратиться за поддержкой… К парторганизации воззвать, к комячейке… Да ведь не было профкома, и парторганизации не было. Куда нам было идти? В тогдашние землячества? На студенческую сходку? А кто бы прислушался к нашим голосам? Кто этого требует? Студенты? О ком они ходатайствуют? Ну, значит, человек подозрительный… Одно это уже обрекло бы баккалауро на всякие неприятности. Он же — оказалось — жил в столице без паспорта, без прописки… Вероятно, не без причин. И мы бы при этом в него пальцем ткнули: обратите, дескать, внимание: се муж!.. Да и было бы всё это без прока, без результата… Вячеслав Шишкин, — подумаешь! Дмитрий Менделеев за всю свою жизнь не добился начала опытов по подземной газификации. Попов не мог пробить дороги своему открытию — наши воротилы его же волны втридорога от Гульельмо Маркони выписывать предпочитали. Из-за границы! Охраны труда не было… Советов изобретателей не было… Что было-то, Сергей Игнатьевич, друг милый, скажи? К чему люди стремились? К чистогану, к барышу вот к этому, близкому, видному, который — синица в руках… Это теперь во всем мире наука хрустальный башмачок нашла, в принцессы вышла. А тогда… Попробовали бы вы хоть вон его батюшку, коммерции советника Сладкопевцева, убедить, что Венцеслао и на самом деле что-то путное открыл что изобретение его и впрямь существует…

— Ну а действительно, оно существовало, Павел Николаевич? — сорвалась Люда. — Я теперь уж совсем запуталась: был ли мальчик-то? Брошюра та была? Вы ее видели, или и это только сказка?

Павел Коробов еще раз подмигнул Сергею Сладкопевцеву, теперь уже с другим значением, новым: умел подмигивать членкор!

— Оцени детектива, Сережа. Шерлок Холмс в девическом естестве! Хорошо, скажу… — Мы сразу же ринулись тогда в Публичку. Нет! Не нашлось там такой брошюры. Кто-то из старожилов — чуть ли не сам знаменитый Иван Афанасьевич Бычков — припоминал, что как будто видел ее когда-то среди еще не разобранных поступлений. Но найти ее — нет, не удалось…

Очень выразительное лицо у этой Людочки Берг: можно было подумать, что она вот-вот разревется.

— Ну, так тогда, значит, и не было никакой брошюры. И — ничего не было тогда… И — лучше молчите…

Член-корреспондент АН СССР Коробов и впрямь некоторое время хранил молчание. Потом, как-то странно привздохнув — мол, что уж с вами поделаешь? — он повернулся на своем вращающемся креслице вправо. Там, около стола, стояла, совсем у него под рукой, — тоже вращающаяся, — этажерочка с книгами. Привычным движением руки профессор крутанул ее, и, не глядя, почти за спиной, без промаха извлек с полочки тоненькое серенькое изданьице.

— Нате, — протянул он ее Людмиле Берг. — Была она, ваша брошюра ненаглядная, была, как видите! Это в двадцать восьмом году один мой хороший друг, математик, ездил на съезд в Болонью… В кулуарах съезда его поймал за фалду маленький, дергающийся человечек, бывший наш однокурсник Сёлик Проектор. Поймал и попросил передать мне вот эту самую прелесть… Для него это был прямо «вопрос чести»: мы же его задразнили в одиннадцатом «духовидцем»; он ведь один держал брошюру в руках…

Игорь Строгов без церемоний отобрал тетрадочку у Люды.

Венцеслао Шишкин

Кмика дльи тмпи футри

МАНТУА

1908–

значилось на ее порыжелой, замазанной какими-то странными потеками обложке.

Несколько минут прошло в полном молчании: удар был нанесен мастерски, ничего не скажешь. Потом Коробов, насладившись, медленно надел очки.

— Так вот, так-то! — неопределенно проговорил он. — Трудно рассказывать о том, что ты пережил полвека назад; оказывается — очень это трудно. Как-то искажаешь невольно картину: перспектива какая-то не та получается… Вот у вас теперь, видимо, какое впечатление: бедняги, да как же они жили там? Как в Собачьей пещере, без глотка кислорода?! Да, верно, время было тяжковатое; барометр падал, как перед бурей, дышалось — кто постарше — трудно…

Но мы-то ведь — молоды были, ах, как молоды! А молодость — она как порох: она не нуждается в кислороде для горения; она содержит свой кислород в себе и несет его с собой везде и всюду. Мне кажется, в пещерах палеолита, и там, наверное, росли юнцы, которым их закопченные жиром своды казались миром радости, счастья, надежд… Хотя от этого они чище и выше не становились, своды…

Ну, что ж? Вернемся к нашим барашкам, как говорится… Где же ваша зачетка, милая барышня? Вот теперь я ее вам с удовольствием подпишу… Видите: даже «отлично»! О чем о чем, но уж о закиси азота вы теперь знаете больше любого химика мира. И думаю, не станете спорить: есть-таки в ней кое-какой интерес!

Людмила Берг до зачета и после зачета — это две разные девицы. Агнец и козлище!

— Ах, так ведь это когда к ней еще икс-два присоединены! — осмелев, тявкнула она.

— Оптиме[12]!.. Но вот что заметьте: в каждой частице мира, в каждом его явлении обязательно свой икс сидит. Нужно только суметь его обнаружить… Что ж, Сергей Игнатьевич, ничего не поделаешь, — пора отпустить наших гостей. Думаю, тебе это, как сопроматчику, ясно: как бы предел прочности не превзойти!

Все встали, мило попрощались. Двое стариков любезно вышли с молодыми в прихожую. И вот тут, уже у двери на лестницу, Людочка не выдержала вторично:

— А я… Нет, вы как хотите, Павел Николаевич, а я — спрошу!.. Потому что я не могу так… Лизаветочка-то как же? С Лизаветочкой-то что же теперь?

И тут член-корреспондент Коробов, автор множества замечательных трудов, лауреат нескольких Государственных премий, покорно склонил свою седую, очень академическую, очень благообразную, но повинную голову…

Он стоял как раз в проеме двери, открытой во вторую, соседнюю комнату. Там был виден большой черный рояль, накрытая аккуратным и красивым чехлом арфа за ним, и за арфой — второй большой портрет той же красивой женщины, что и там, в кабинете. Стоял, смотрел мимо всего этого и молчал.

— Ах, милая барышня, милая барышня! — проговорил он наконец как бы с усилием. — Понимаю вас. И стыжусь. Как человек стыжусь, как сын своего времени… В самом деле: где она, Лизаветочка? Что с ней теперь? Не знаю. Ничего не знаю. Не могу вам сдать этого зачета… Увы!

1947–1967

Ленинград

Оперативные работники милиции, вызванные дежурным администратором, прибыли через десять минут после выстрела.

Огромный вестибюль «Москвы», как всегда в утренние часы, был полон. В ожидании номеров приезжие толпились кучками по всему помещению, оживленно обсуждая событие.

Выстрел в номере гостиницы! Такое не часто случается.

Наиболее любопытные настойчиво осаждали администрацию, добиваясь хоть каких-нибудь сведений, но те и сами еще ничего не знали.

За запертой изнутри дверью номера раздался револьверный выстрел, — вот всё, что они могли сказать. Ожидают прибытия представителей следственных органов.

Все знали об этом и ожидали приезда оперативной группы с острым нетерпением. Но когда вошли три человека в скромных гражданских костюмах, на них никто не обратил внимания, все почему-то ожидали людей в милицейской форме.

Директор гостиницы подошел к ним.

— Вы из милиции? — вполголоса спросил он.

— Да.

— Я — директор.

— Капитан Афонин, — представился высокий широкоплечий блондин, на вид лет тридцати пяти.

В капитане безошибочно угадывался военный. Сильный загар, ровным слоем покрывавший лицо, явно был обязан своим происхождением не солнечным лучам южных курортов, а обжигающим ветрам фронтов.

Он и два его товарища, один молодой, а другой лет под пятьдесят, смотрели на директора гостиницы с явным нетерпением.

— Пойдемте, — сказал тот и добавил едва слышно: — Сегодня у нас больше приезжих, чем обычно.

— Они знают? — спросил капитан.

— А как скроешь?

— Тогда проводите нас каким-нибудь боковым ходом.

— Поднимемся в служебном лифте.

— Очень хорошо!

Директора не знали в лицо и на группу из четырех человек, неторопливо направившихся в глубину вестибюля, по-прежнему никто не обращал внимания. Ждали милицию.

— Расскажите подробности, — попросил капитан Афонин.

— Их немного. Это случилось на десятом этаже в номере тысяча одиннадцать. Там остановился некто Михайлов Николай Поликарпович, приехавший из Свердловска. В восемь часов двадцать минут… время замечено точно, — прибавил директор, — дежурная по этажу услышала в этом номере выстрел. Я уже приехал и сразу поднялся на десятый этаж. Дверь оказалась запертой изнутри. На стук никто не отозвался. В номере тишина. Взломать дверь без вас мы не решились.

Афонин кивнул головой.

— Правильно сделали! — сказал он.

Лифт остановился, и двери раздвинулись.

Кроме дежурной, в коридоре никого не было.

Афонин внимательно, через лупу, осмотрел замочную скважину.

— У вас есть запасный ключ?

— Да, конечно, вот он, — ответил директор. — Но с той стороны вставлен другой.

— Это не имеет значения. — Афонин передал ключ молодому сотруднику. — Действуйте, товарищ лейтенант!

Тот вынул из кармана длинный тонкий инструмент и осторожно, точно замок двери был стеклянным, ввел его в отверстие, стараясь не задеть края. Через несколько секунд послышался стук упавшего на пол ключа.

Так же медленно и осторожно лейтенант вставил запасный ключ и повернул его.

— Готово! — сказал он.

— Войду я и врач, — распорядился Афонин. — Остальным ожидать здесь.

Дверь открылась.

Капитан остановился на порою. Врач быстро прошел в номер.

Он был невелик и обставлен просто. Кровать, шкаф, письменный стол и два кресла. Окно задернуто легкой, но не прозрачной шторой.

У самого стола, на полу, лежал человек. Тонкая струйка крови из простреленного виска уже начала подсыхать. В руке, откинутой немного в сторону — это было видно даже от двери, — мертвой хваткой зажат небольшой пистолет.

«Немецкая марка „вальтер“, — мысленно констатировал Афонин. — Пистолет не был вложен в руку трупа, а зажат еще при жизни. Да и кто мог бы это сделать в комнате, запертой изнутри?»

— Мертв! — сказал врач, пряча в карман стетоскоп и поднимаясь. — Смерть наступила мгновенно.

Капитан продолжал стоять у двери.

— Проверьте, пожалуйста, окно, — попросил он.

Всё как будто указывает на самоубийство, Михайлов в момент выстрела находился в номере один, но всё же Афонии цепким взглядом «прощупал» все предметы обстановки и особенно пол, не покрытый ковром. На паркете едва виднелись следы врача, только что вошедшего в комнату, и больше ничего. Но это нужно будет проверить тщательнее.

— Окно плотно закрыто, — сказал врач, после внимательного осмотра.

Только теперь Афонин вошел в номер. Сняв трубку телефона, стоявшего на столике у кровати, капитан назвал номер.

— Здесь Афонин, — очень тихо сказал оп. — Вторая машина не нужна. Самоубийство!.. Да, совершенно точно… — С минуту он внимательно слушал, что говорил ему собеседник на другом конце провода. Чуть заметное движение бровей выдало удивление. — Слушаюсь!

Положив трубку, капитан опустился на колени возле покойника, с трудом вынул из начавшей уже костенеть руки пистолет. При этом он обратил внимание, что пальцы правой руки Михайлова чем-то испачканы.

Самоубийца был, по-видимому, совсем еще молодой человек, лет тридцати, не больше. Лицо, чистое, гладко выбритое, с твердо сжатыми губами, хранило выражение спокойной решимости. Лицо волевого человека, знающего, чего оп хочет, и идущего к поставленной цели не задумываясь, без сомнений и колебаний.

«Такой не мог застрелиться без очень и очень серьезной причины», — подумал Афонин.

На мертвом был темный, из дорогого материала костюм, застегнутый на все пуговицы. Белая рубашка, воротничок, тщательно завязанный галстук свидетельствовали о привычке к опрятности и даже щеголеватости. На ногах шелковые носки и полуботинки, начищенные до блеска.

— Когда приехал Михайлов? — не оборачиваясь, спросил Афонин.

— Вчера вечером в девять часов, — ответил директор, оставшийся стоять у самой двери.

— Сегодня утром он вызывал горничную?

— Точно пет! В номер никто не входил со вчерашнего дня.

«Постель застлана, но неумело, — размышлял Афонин, — Михайлов стелил ее сам. Он спал и проснулся в совершенно спокойном состоянии. Об этом говорит и тот факт, что он тщательно оделся и побрился. Побрился не вчера, а явно сегодня. Трудно совместить это с намерением тут же застрелиться».

Обыскав карманы покойника, Афонин не нашел ничего, кроме совсем чистого носового платка. Ни документов, ни записок! Ничего из того, что люди обычно носят в карманах, часто даже не замечая.

Случайно ли это?..

Капитан поднялся.

— Вызывайте санитарную машину! — приказал оп. — Тело надо отправить на вскрытие. Покойный сдавал паспорт?

— Без этого он не мог получить номер.

— Принесите, пожалуйста!

Директор поспешно вышел.

Лейтенант несколько раз сфотографировал самоубийцу с различных точек.

— Теперь перенесем его на постель, — распорядился Афонин.

Когда и это было сделано, капитан занялся письменным столом.

Только что полученный по телефону приказ полковника Круглова обязывал Афонина самым тщательным образом осмотреть всё так, словно дело шло о «тяжелейшем преступлении», как выразился Круглов. И хотя этот приказ оставался не совсем понятным (обыкновенное самоубийство и ничего более!), Афонин пунктуально выполнял его, как выполнял всегда приказания начальства. Видимо, у полковника были какие-то, неизвестные Афонину, особые причины интересоваться этим случаем.

Внимание капитана привлекла стеклянная пепельница, стоявшая на столе. Она почти доверху была наполнена бумажным пеплом. Тут же рядом лежала открытая коробочка спичек.

Михайлов сжег какие-то бумаги, прежде чем нажать на спуск пистолета.

Это могло стать уже нитью, если бы речь действительно шла о преступлении. Но как раз преступления-то и не было!

Осмотрев содержимое пепельницы через лупу, Афонии убедился, что восстановить нельзя ничего, пепел был очень тщательно измельчен.

«Вот почему испачканы пальцы его правой руки», — подумал Афонин.

Осмотр продолжался.

Положение тела указывало, что покойный в момент выстрела сидел в кресле перед столом. Кресло было слегка повернуто, и это дало возможность мертвому телу соскользнуть на пол. При этом, как определил врач, опытный криминалист, рука с пистолетом, плотно прижатым к виску, должна была откинуться именно так, как она и была откинута. Факт самоубийства этим обстоятельством подтверждался окончательно.

В большинстве случаев, почти как правило, самоубийцы оставляют после себя записку пли запечатанное письмо. Здесь ничего не было. На столе, кроме уже осмотренной пепельницы, находились: лампа под матерчатым абажуром, газета и кожаный бумажник.

Лампа горела.

Афонин машинально погасил ее и взялся за бумажник. Но, к его разочарованию, и там не оказалось ничего, кроме денег. Примерно как раз такой суммы, которую берут с собой люди, едущие в чужой город и не пользующиеся аккредитивом. В одном из отделений бумажника лежал аккуратно завернутый в чистый листок бумаги железнодорожный билет из Свердловска.

Газета была — «Известия» за вчерашнее число. Она была согнута и положена так, что сразу бросался в глаза указ Президиума Верховного Совета, вернее два указа, напечатанные один под другим.

Создавалось впечатление, что Михаилов читал эту газету непосредственно перед смертью. Не совсем обычное занятие для человека, собирающегося пустить пулю в лоб. Не газета же побудила его взяться за пистолет?

Но может быть, Михайлов читал ее вчера вечером?

«Нет! — решил Афонин. — Он читал именно сегодня. Зачем иначе он зажег лампу? Сейчас светлеет рано. Видимо, оп поднялся, когда было еще темно или недостаточно светло. Штору он не отдернул».

Капитан сел в кресло и как можно естественнее положил руки на стол.

Несомненно! Если Михайлов читал, то именно указы.

В первом из них Афонину сразу бросилась в глаза строка: «Михайлов Николай Поликарпович».

«Люди, представленные к столь высокой награде, не кончают самоубийством накануне получения, — подумал капитан. — Незачем приезжать в столицу только для того, чтобы застрелиться. Это совершенно невероятно».

Но факт оставался фактом — Николай Поликарпович Михайлов мертв! И невозможно было допустить, что в указе речь идет о другом Михайлове, к тому же еще и двойном тезке.

Откроется ли эта тайна? Удастся ли установить, чт послужило причиной смерти этого человека?..

Только теперь Афонин понял, почему начальник приказал провести следствие самым тщательным образом. Видимо, полковнику Круглову стало известно, кто именно остановился в тысяча одиннадцатом номере гостиницы «Москва».

«Да! — сказал Афонин самому себе. — Придется искать и найти во что бы то ни стало! Президиум Верховного Совета не удовлетворится догадками или половинчатым ответом».

Что же можно сказать сейчас, здесь, на месте?

Афонии хорошо понимал, как важно в случае, подобном этому, составить себе первое впечатление на месте происшествия. Только здесь можно «допросить» немых свидетелей — вещи, находившиеся в комнате. Опытному глазу они могут рассказать многое. И особенно сейчас. Дело не уголовное, а психологическое. Надо понять, о чем думал Михайлов перед смертью. В этом ключ к разгадке…

Снова появился директор гостиницы. На покрасневшем лице его («бежал наверное!») было написано смущение.

— Паспорта нет! — ответил оп па вопросительный взгляд Афонина. — Михайлов прибыл вчера вечером и заявил, что паспорт забыл в Свердловске. Поскольку номер для него был забронирован секретариатом Президиума Верховного Совета, дежурный администратор счел возможным предоставить ему этот номер. Я думаю, что он поступил правильно, — поспешно прибавил директор, словно опасаясь, что работник милиции поставит ему в вину это нарушение.

— Так! — сказал Афонин.

Сожжение каких-то бумаг, отсутствие паспорта! Еще смутно, но уже проступала возможная линия поиска.

— Я вам нужен? — спросил директор.

— Нет, не нужны. Если понадобитесь, вызовем.

Афонин снова обратился к газете.

Из всех видов следственной работы капитан больше всего любил психологический анализ. Даже в чисто уголовных делах он никогда не проходил мимо возможности понять мысли и чувства преступника, что нередко помогало выяснить истинные мотивы преступления, даже тогда, когда эти мотивы на первый взгляд казались очевидными.

А в деле Михайлова этот путь был единственным.

И пока лейтенант с помощью врача вторично обследовал тело, вскрывал и осматривал чемодан покойного, капитан Афонин сидел у стола, неподвижным взглядом смотря на газетный лист, и напряженно думал. «Михайлов не мог не знать, зачем его вызывают в Москву. Но указы о награждении опубликованы только вчера, — значит, фамилии других награжденных он узнал из этой газеты. И именью ее читал он перед смертью! Читал еще с ночи. Об этом свидетельствует лампа. Михайлов забыл ее погасить, когда стало светло. Почему забыл? Могло быть две причины. Он мог сжигать бумаги, и ему было не до лампы. Это менее вероятно. Вторая причина — его что-то поразило в этих фамилиях, поразило настолько, что он забыл обо леем. Но ведь он мог прочесть газету вчера! Нет, — тотчас же возразил Афонин самому себе, — это совсем не обязательно. Он мог купить газету вчера, а прочесть ее только сегодня. Итак, что мне известно? Человек проснулся в спокойном состоянии, не думая, что сделает через час или два. Он бреется, тщательно одевается, застилает постель. Потом он вспоминает о газете, садится к столу и читает указы. Его взгляд останавливается на одной из фамилий… Или могло быть иначе. Он прочел газету всё-таки вчера, а сегодня читал ее вторично. Это естественно, поскольку в ней его фамилия. И сегодня заметил то, чего не заметил вчера. Но что именно?»

Капитан пристально всмотрелся в газетный лист. И заметил, что возле одной фамилии стоит карандашная точка.

Но где же карандаш? На столе его нет.

Капитан огляделся и нашел карандаш на полу, у самого окна; он, видимо, был отброшен.

Кончик карандаша оказался сломанным.

Афонин без труда нашел этот кончик на столе, возле лампы.

Ясно! Карандаш сломался именно на этой фамилии.

Вглядевшись, Афонин увидел карандашные точки у нескольких фамилий, только очень слабые, едва заметные.

Так поступают люди, когда с карандашом в руке читают список фамилий, стараясь вспомнить людей, стоящих за ними.

Фамилий двенадцать. Жирная карандашная точка у четвертой фамилии второго указа.

«Иванов Андрей Демьянович — комиссар партизанского отряда», — прочел Афонин.

В обоих указах только бывшие партизаны.

Возле пяти фамилий, стоящих ниже Иванова, никаких точек нет. Михайлов их не читал!

Что же привлекло его внимание к этому имени? Почему, найдя его в указе, Михайлов достал пистолет и выстрелил себе в висок?

«Не совсем так, — поправился Афонин. — Сначала он тщательно уничтожил какие-то бумаги. Этот факт чрезвычайно важен».

Но если покончить с собой Михайлова побудила фамилия Иванова, которого он, очевидно, хорошо знал, то связи между сожженными бумагами и забытым паспортом никакой нет. Паспорт действительно забыт. Приехав в Москву, Михайлов не думал о самоубийстве. Он решился на него внезапно, сегодня утром.

Возможна другая связь — между сожженными бумагами и личностью Иванова. Может быть, было сожжено письмо этого самого Иванова к Михайлову, письмо, послужившее мотивом выстрела. Но обязательно держать пистолет своей рукой, чтобы убить. Можно воспользоваться рукой самой жертвы. Принуждение к самоубийству ничем не отличается от прямого убийства. История криминалистики знает много подобных случаев.

Как ни поворачивай дело, а Иванов — ключ к тайне!

Этот человек должен быть сейчас в Москве или приехать сегодня. Если, конечно, он не москвич. Его можно легко найти!

Афонин поднял голову.

— Что в чемодане? — спросил он.

— Обычные вещи, какие берут в дорогу. Две смены белья, второй костюм, две книги и бритвенный прибор. Ну, полотенце, носовые платки…

— Письма, записки?

— Ничего нет!

Афонин сложил газету и сунул ее в карман. Карандаш и отломанный копчик он завернул отдельно.

— Поехали! — сказал он. — Больше тут нечего делать. Чемодан захватим с гобой.

Врач остался в гостинице, чтобы сопровождать тело Михайлова и присутствовать при вскрытии. Лейтенанта Афонин послал вперед, поручив ему доставить чемодан в научно-технический отдел МУРа для детального осмотра, а сам, сев в машину, приказал ехать в управление кружным путем.

Это распоряжение не удивило шофера. Он давно знал капитана и привык к тому, что после почти каждого выезда на место происшествия Афонин поступал точно так же.

Капитану хотелось наедине с собой, без помех, обдумать и систематизировать всё, что пришло ему в голову во время осмотра. А сейчас в особенности.

Он сознавал огромные трудности дела и считал, что именно ему будет поручено вести его дальше и что работать придется много и ускоренным темпом. Фраза полковника: «Проведите осмотр так, как если бы было совершено тягчайшее преступление» — говорила о многом.

Не хотелось приехать в управление и идти с докладом к начальнику с пустыми руками. На неизбежный вопрос: «Каково же ваше мнение?» — придется что-то ответить, а у Афонина, несмотря на несколько возникших предположении, ответа на этот вопрос всё еще не было. Такого ответа, который мог бы считаться первой версией.

Олег Григорьевич Афонин был опытным следователем. До войны он восемь лет работал в органах прокуратуры. Тогда же закончил заочно юридический факультет. Сотни дел прошли через его руки. Он любил свою профессию и каждому порученному делу отдавал весь свой ум, всего себя целиком. И, оглядываясь па пройденный путь, с удовлетворением вспоминал, что пи одно из дел, которые он расследовал, не осталось незавершенным. Неизбежные в любом деле неудачи пока что не коснулись его.

Когда началась война и немецкие войска вплотную подошли к Москве, Афонин настоял на своей отправке на фронт. После разгрома фашистских войск под Москвой Афонина перевели из строевой части в военную прокуратуру и снова сделали следователем. Но дела, которые ему приходилось вести на фронте, ничего общего не имели с делами мирного времени.

Вернувшись из-под Берлина в Москву, Афонин был назначен не на старое место в прокуратуре, а в МУР. И вот, не успев провести и десятка дел, он столкнулся с проблемой, где навыки и опыт работника прокуратуры могли очень и очень ему пригодиться.

«Уж не потому ли полковник Круглов послал именно меня в гостиницу „Москва“?» — подумал Афонин.

Это было не только возможно, но и почти наверное так.

«Тем хуже!» — невольно мелькнула мысль.

Дело Михайлова грозило нарушить установленный Афониным для самого себя закон: каждое порученное ему дело должно быть доведено до успешного конца. Во что бы то ни стало!

До сих пор Афонину удавалось не нарушать этого неписаного закона, чем оп втайне гордился.

В памяти внезапно возникло последнее, до войны, дело.

Казавшееся на первый взгляд до примитивности простым, оно оказалось в действительности очень трудным и сложным. В нем, так же как и сейчас, было самоубийство и так же не было видно никаких побудительных причин к нему. Но тогда, еще больше, чем и деле Михайлова, несомненность добровольной смерти казалась очевидной. Самоубийца — молодая женщина, оставила после себя записку со стандартной просьбой «никого не винить в ее смерти». Выходило, что расследовать нечего, тождественность почерка, которым была написана записка, и почерка умершей женщины была установлена быстро и неопровержимо. Но Афонина смутило, что записка была написана в точности тем же почерком, что и письмо, найденное в комнате самоубийцы. По словам родственников и знакомых покойной, эта молодая женщина обладала веселым и беззаботным характером. Легкомысленное письмо к подруге и письмо предсмертное — не одно и то же. Они писались в разных психических состояниях, и это неизбежно должно было отразиться на почерке. Почему же нет никакой разницы? И, задав себе такой вопрос, отталкиваясь от него, Афонин сумел найти истину, установить факт тщательно продуманного и подготовленного убийства, разыскать и арестовать убийцу. Это дело принесло ему тогда большую известность в среде криминалистов.

Вспомнив о нем, Афонин подумал, что в том давнем деле и в деле Михайлова есть что-то общее. Так же на первый взгляд не за что уцепиться. Разница, и притом очень существенная, состоит в том, что женщина оставила записку, а Михайлов, наоборот, сжег какую-то бумагу или бумаги.

Зачем? С какой целью?

Еще в номере гостиницы Афонину пришла мысль, что бывший комиссар партизанского отряда Иванов как-то причастен к делу. Если такое предположение правильно, то, казалось бы, Михайлову не было смысла сжигать записку или письмо этого Иванова и тем самым отводить от него обвинение в принуждении к самоубийству. Естественнее было поступить как раз наоборот — оставить письмо на столе.

Поступок Михайлова был психологически неоправдан.

А если Иванов тут ни при чем, то поведение Михайлова перед выстрелом объяснить еще труднее.

Машина «крутила» по улицам Москвы уже более получаса. Шофер выбирал самые замысловатые маршруты, не удаляясь, однако, от района Петровки на слишком большое расстояние. Он знал по опыту, что когда капитан примет решение, то потребует доставить его в управление как можно скорее.

А Афонин словно забыл, что его ждут.

Он хорошо знал характер начальника МУРа. Выслушав бессодержательный доклад, не имеющий, как он любил говорить, «конечного вывода», полковник Круглов мог поручить это дело кому-нибудь другому. Такое случалось неоднократно. Если дело было «на ходу», Круглов никогда не менял следователей, помогая им всем, чем мог помочь, но в самом начале…

Как ни странно, но, сознавая прекрасно почти обеспеченную бесперспективность дела Михайлова, Афонин совсем не хотел выпускать это дело из своих рук. Его профессиональное самолюбие было уже сильно задето самим фактом, что ему не удается прийти к какому-нибудь твердому мнению, хотя бы впоследствии оно и оказалось ошибочным. Ложность первоначальной версии — часто случающееся и хорошо попятное каждому криминалисту и оперативному работнику явление. В нем нет ничего позорного. Важно, в конечном счете, найти правильную линию и успешно закончить следствие. Это главное.

Афонин знал, что за ошибку никто его не осудит. Но войти в кабинет полковника и беспомощно молчать в ответ на естественные вопросы казалось капитану нестерпимым. И он продолжал напряженно искать зацепку, которая помогла бы наметить хоть какой-нибудь путь в тумане.

Но, кроме все того же Иванова, ничего не приходило в голову. Другие мелькавшие у него догадки были еще менее убедительны и еще больше походили на «фантастику», которую не очень-то одобрял Круглов.

Прошло еще минут десять, и капитан решил, что тянуть больше нельзя. Иванов так Иванов! Как первая версия это могло сойти. Правда, полковник, всю жизнь проработавший в МУРе, вероятно, сразу же заметит ее слабые стороны, но всё же это версия!

Афонина частенько в шутку называли мистиком, потому что капитан имел слабость безоговорочно верить своему внутреннему голосу, интуиции. И пока неопровержимые факты не доказывали обратного, он упрямо стоял на том, что подсказывала ему интуиция.

И сейчас, несмотря на все «против», приводимые им самому себе, несмотря на то, что версия «Иванов» казалась ему самому шаткой, интуиция упорно твердила: «Иванов, Иванов, Иванов!»

Начальник Московского уголовного розыска полковник милиции Круглов встретил Афонина спокойно, не упрекнув за долгое отсутствие, причина которого была ему хорошо известна, и, не прервав ни единым словом, внимательно выслушал, не спуская с капитана глаз, — огромных за толстыми стеклами очков.

— Такова первая версия, Дмитрий Иванович!

Начальник МУРа любил, когда к нему обращались неофициально.

— И она нелогична, — отрезал Круглов. Афонин решился возразить.

— Обстановка подсказывает именно эту, — сказал он.

— Давай рассуждать.

Переход на «ты» обрадовал Афонина. Это показывало, что полковник в общем доволен работой капитана и одобряет ее.

— Давай рассуждать. Ты считаешь, что Михайлов покончил с собой потому, что боялся встретиться лицом к лицу с этим Андреем Демьяновичем Ивановым?

— Очень похоже, что так.

— И даже идешь дальше, предполагая, что сожженное письмо было именно от Иванова. Вот это и является первым слабым местом в твоей версии. Михайлов прибыл в Москву вчера вечером. Когда же Иванов успел узнать, где он остановился? Или письмо было привезено из Свердловска?

— Безусловно, нет!

— Правильно; безусловно, нет. В том, что Михайлов до приезда в Москву и не помышлял о самоубийстве, ты прав. Значит, если сожженная бумага — причина выстрела, то она получена в Москве в период от вчерашнего вечера до сегодняшнего утра.

Афонин молча кивнул головой. Как он и опасался, полковник сразу же ухватился за самое шаткое звено его версии. Возразить было нечего.

А Круглов, отлично понимая своего сотрудника, безжалостно продолжал «добивать» его, считая, что лучше всего с самого начала доказать капитану ложность его пути. Видимо, этот путь — результат знаменитой интуиции Афонина, в которую Круглов никогда но верил, признавая в следственной работе только путь логики.

— Но допустим, — продолжал он, — что ты прав в том, что причиной самоубийства явилось какое-то письмо. Могло ли оно быть от Иванова? Ведь такое письмо имеет характер шантажа. Кто такой Иванов? Комиссар партизанского отряда, человек, привыкший оценивать свои поступки с партийной точки зрении…

— Можете не продолжать, товарищ полковник. Мне всё ясно. Я ошибся!

Круглов усмехнулся. Резкость, с которой капитан произнес эту фразу, показывала, как глубоко задела его «стрела» полковника. Это хорошо!

— Тогда пойдем дальше, — сказал он. — Если Михайлов застрелился, узнав, что встретится с Ивановым, то вывод может быть только один. Михайлов боялся этой встречи. Почему он мог бояться? Только в том случае, если Иванов знает о нем что-то плохое. Очень плохое! Настолько, что Михайлов предпочел смерть разоблачению.

— Конечно!

— Но мог ли бояться этого Михайлов? Что бы он пи сделал в прошлом: проявил трусость или нарушил партизанскую дисциплину — всё искуплено последующей героической борьбой с оккупантами. Высокая награда зачеркивает прошлые грехи. Согласен?

— Да, пожалуй! Но Иванов мог знать такое, что делало Михайлова недостойным этой награды.

— Возможно. Но согласись, что в этом случае нет повода для самоубийства. Михайлов, по твоим же словам, производит впечатление сильного, волевого человека. Можно сказать, самый факт его самоубийства доказывает это. Как же должен был поступить такой человек? Он мог найти Иванова, поговорить с ним, как со своим бывшим комиссаром. Мог, наконец, не являться за наградой, письменно сообщив, что от нее отказывается, изложив причину. Дело Президиума Верховного Совета решить — достоин он или нет. Так должен был поступить каждый честный человек. Но Михайлов поступил иначе. Он приехал в Москву за наградой. По логике — кривя душой, так как знает, что ее недостоин. Поступил трусливо. А узнав, что ему грозит встреча с человеком, знающим, что он недостоин, кончает с собой. Логично ли это?

— Нет, — твердо ответил Афонин. — Нелогично!

— Те, кто представил Михайлова к награде, должны были знать о нем всё. — Полковник посмотрел па номер «Известий», лежавший пород ним на столе. B, помолчав, сказал: — Тебя толкнуло на ложный путь то, что возле фамилии Иванова карандаш у Михайлова сломался и он его отбросил. Но это могло быть случайностью. Ему могла прийти в голову какая-нибудь мысль как раз тогда, когда он дошел до этой фамилии, и, сама по себе, она тут ни при чем. Согласен?

— Могло быть и так, — сдержанно ответил Афонин.

Круглов метнул на него быстрый взгляд.

— Не согласен? Пойдем дальше. Ты не думай, Олег Григорьевич, — неожиданно сказал полковник, — что я тебя в чем-нибудь упрекаю. Ты сделал что мог, и твоя версия могла меня убедить, если бы я не знал того, чего ты не знаешь. Пока ты находился в гостинице, а затем колесил по Москве, мы связались по телефону с секретариатом Президиума Верховного Совета и выяснили, что Михайлов был представлен к одной и той же награде дважды. Командованием двух партизанских отрядов, в которых он воевал. Первое представление посмертное: Михайлова считали убитым. Оба командира отрядов находятся в Москве. Фамилия первого из них, того, кто представил Михайлова к награде посмертно, — Нестеров. Он москвич. Фамилия второго — Добронравов. Он приехал сегодня. Точнее, — поправился полковник, — приедет. Сегодня вечером. Здесь, — Круглов дотронулся до указа, — его имя стоит первым. Михайлов знал, что встретится с ними обоими, и это его не испугало. А в отряде, где комиссаром был Иванов, Михайлов вообще не воевал.

— Это точно? — вырвалось у Афонина.

— По полученным сведениям, точно.

— Да, это меняет дело.

— Именно меняет. Так где же и когда Михайлов мог встретиться с Андреем Демьяновичем Ивановым? (Афонин понял, что полковник намеренно произнес полное имя и отчество, подчеркивая свое уважение к Иванову и несогласие с подозрениями его, Афонина). В обоих представлениях Михайлова характеризуют как человека совершенно исключительной храбрости. Так разве такой человек мог покончить с собой из малодушия?

Тон, которым Круглов произнес последнюю фразу, показал Афонину, что ответа не требуется. Полковник как бы поставил точку в разговоре.

И капитан молчал. А внутренний голос упорно продолжал твердить одно и то же: «Иванов — ключ к тайне!»

Обычно Афонин не боялся отстаивать свое мнение, кто бы ни был его оппонент. Но он видел, что полковник почему-то взволнован. Круглов сиял очки и тщательно протирал стекла кусочком замши. В управлении псе знали, что это верный признак волнения. Без очков его лицо резко изменилось. Глаза уменьшились, придав ему выражение добродушия — черты, не свойственной характеру Круглова.

— Выходит, дело более сложно, чем я думал, — сказал Афонин после непродолжительного молчания.

— С чего начнешь?

Капитану хотелось ответить, что он намерен начать с Иванова, но он не рискнул. Настроение начальника МУРа изменилось и не располагало к проявлению упрямства.

— Раз Иванов отпадает… — всё же сказал он.

— Почему отпадает? Не крути, Олег Григорьевич! Хочешь начать с Иванова, начни с него. Кто знает… — Полковник снял трубку телефона и назвал номер. — Адрес Иванова установлен? — спросил он. — Записываю. Вот, — сказал он, положив трубку, — начни с него. А затем побеседуй с Нестеровым и Добронравовым. С последним завтра. Иванов приехал сегодня из Киева. Остановился у родственников, хотя номер в гостинице был ему забронирован. Возьми с собой фотографии, они готовы. Понимаешь, для чего?

— Понимаю, но фотография покойника…

— Ничего не поделаешь! Это несчастная случайность, что Михайлов забыл паспорт. Кстати, как думаешь, забыл или намеренно оставил?

— Сначала я думал, что намеренно, а потом — что случайно. Но это, — Афонин улыбнулся, — относится уже к моей ошибочной версии.

— Понимаю, — серьезно сказал Круглов. — Мы позвонили в Свердловск. Там сегодня же займутся поисками не только паспорта, его нетрудно будет найти, но и каких-нибудь фотографий. А также писем и вообще бумаг. Всё будет срочно прислано. Но мы ждать не можем, время дорого. Бери фотографии, какие есть.

Афонин встал.

— Разрешите выполнять?

— Держи меня в курсе. Желаю удачи!

Капитан вышел из кабинета Круглова далеко не в радужном настроении. Что бы там ни говорила ему интуиция, а логика на стороне начальника МУРа.

Афонин вспомнил лицо мертвого Михайлова. И еще раз подумал, что человек с таким лицом не мог покончить с собой без очень серьезной причины. И этой причиной не мог быть страх перед каким-либо разоблачением, даже если это разоблачение грозило лишением награды. Полковник прав.

Но как же тогда искать причину смерти Михайлова? Ведь могло произойти и так, что никакой причины не было. Внезапное помешательство маловероятно, но возможно. Правда, такое предположение никак не вяжется опять-таки с типом лица покойного Михайлова.

Машина остановилась у пятиэтажного дома на Большой Полянке.

Афонин вышел.

Квартира оказалась на самом верхнем, пятом этаже. Лифт не работал. Послевоенные неурядицы еще давали себя чувствовать на каждом шагу.

Афонин медленно поднимался по лестнице. Он вынужден был признаться самому себе, что волнуется.

Предстоящий разговор мог многое выяснить. В глубине сознания капитан всё еще не окончательно распростился со своей первоначальной версией.

Иванов — ключ к тайне смерти Михайлова!

Афонин чувствовал это всем существом.

Что же! Сейчас он убедится.

Бывший комиссар партизанского отряда ожидал его, предупрежденный по телефону.

Это был уже немолодой человек, среднего роста, с длинными седыми усами, которые резко дисгармонировали с моложавым лицом. Волосы также были тронуты сединой, явно преждевременной.

— Прошу, прошу! — сказал он, пожимая руку Афонина и пытливо всматриваясь в его лицо. — Чем могу быть полезен вашему почтенному учреждению? Кстати, вы могли и не приезжать сами, а вызвать меня повесткой. Так, кажется, у вас принято?

— Зависит от обстоятельств, — улыбнулся Афонин. — Вас мы не хотели беспокоить больше, чем это необходимо в интересах дела.

— Признателен за внимание. Времени у меня действительно очень мало. Прошу сюда!

Он открыл дверь и пропустил гостя вперед.

Квартира, видимо, была большой, но никто из жильцов но показывался. Ничем не нарушаемая тишина создавала впечатление, что Иванов дома один.

Афонина это вполне устраивало.

Комната, куда он вошел, была небольшой и служила одновременно столовой и спальней. По крайней мере, сейчас. На диване была постлана аккуратно заправленная постель.

На столе Афонин заметил всё тот же номер «Известий», точно так же сложенный и даже с карандашными пометками у фамилии, напечатанных в указах. Только здесь были не точки, а «птички», и они стояли возле всех двенадцати.

«Естественно, — подумал Афонин. — И Михайлов и Иванов искали знакомых».

Оп пристально вгляделся в пометку, стоявшую у фамилии «Михайлов». Но она ничем не отличалась от остальных.

— Вот сюда садитесь, — предложил хозяин, указывая на кресло у окна. — Здесь вам будет удобно.

Сам он уселся на стул.

— Слушаю вас, товарищ…

— Афонин, — представился капитан. — Олег Григорьевич.

— Слушаю вас, Олег Григорьевич! — В голосе Иванова явно звучало нетерпение. Видимо, он торопился или просто не любил терять время.

— Я приехал к вам по поводу Михайлова Николая Поликарповича, — без предисловий начал Афонин. — Знаете ли вы его, Андрей Демьянович?

Говоря, он внимательно следил за лицом собеседника. Нет, ни одна черточка не дрогнула па этом лице. Иванов оставался абсолютно спокойным.

Он протянул руку и взял со стола газету.

— Вот этого? — спросил он.

— Да.

— Нет, не знаю. Впервые услышал о нем из указа.

Это было сказано просто и даже с оттенком сожаления. Словно Иванову стало неловко, что он не сможет помочь своему гостю.

Невозможно было сомневаться в его искренности. Весь облик бывшего комиссара, и особенности выражение небольших умных глаз, начисто опровергал какие-либо подозрения на его счет. Слова полковника Круглова: «Комиссар привык подчинять свои действия партийным целям» — как нельзя больше подходили к этому человеку.

Было предельно ясно, что если бы Иванов знал Михайлова и тем более знал о нем что-нибудь плохое, то не стал бы прибегать к письмам или угрозам, а просто заявил бы куда следует. И он, конечно, не ответил бы отрицательно на вопрос капитана милиции.

Афонин почувствовал глубокое разочарование. И не потому, что интуиция на этот раз обманула его, а только потому, что ответ означал — наступает пора огромных трудностей.

Приезд в эту квартиру оказался ненужной тратой драгоценного времени.

— Уверены ли вы в этом? — спросил Афонин. — Может быть, вы его всё же знали, но забыли?

— Нет, не знал. Среди моих знакомых никогда не было Михайловых.

— А в тылу врага?

— Был в нашем отряде один Михайлов. Короткое время. Но я хорошо помню, что его звали Владимиром. Он был убит на моих глазах.

Афонин вынул из кармана фотографию. Как утопающий за соломинку, он цеплялся за надежду — вдруг Иванов вспомнит. Всё тогда выяснилось бы легко и просто.

— А этот человек вам не знаком?

Иванов взял карточку и удивленно поднял брови.

— Странный снимок!

— Это фотография мертвого человека. Сильно ретушированная. Нам крайне важно, чтобы вы его узнали, если когда-нибудь встречались с ним. Пожалуйста, напрягите память.

— Постараюсь!

Иванов долго всматривался в фотографию.

— Нет, — решительно сказал он. — Этого человека я не знаю. А лицо волевое, запоминающееся. Кто это?

— Это Михайлов.

— Какой Михайлов?

— Этот самый. — Афонин указал на газету.

— А разве он умер?

— Да, сегодня утром.

— Вот уж действительно не повезло человеку. Перед самым полученном такой высокой награды. Ай-яй, как нехорошо! А что же случилось, паралич сердца?

Афонин колебался буквально одну секунду. Сообщать правду он не собирался, по это было последней возможностью испытать искренность Иванова. Не железный же он в конце концов!

— Михайлов покончил самоубийством. Застрелился, в номере гостиницы «Москва».

Капитан ожидал восклицаний, расспросов, в которых легко было бы расслышать фальшивые поты. Но бывший комиссар оказался человеком закаленным. Он ничем не выказал своего отношения к услышанному, а только очень долго молчал.

«Нет! — подумал Афонин. — Мою версию надо окончательно сдать в архив. Так притворяться немыслимо. Полковник кругом прав».

— Теперь я понимаю, — задумчиво произнес Иванов, — причину вашего визита ко мне. Вам надо найти мотив самоубийства. Раз Михайлов приехал в Москву получать награду, этот мотив не может быть, например, семенного характера.

— Совершенно верно! — Афонин одобрительно кивнул головой.

Ничего не скажешь! Иванов обладает логическим мышлением.

— А раз так, — продолжал комиссар, — то вы и взялись за нас. Путь правильный! Но я, к сожалению, ничем не могу вам помочь. Не знал Михайлова.

Афонин поднялся.

— Не буду вас больше беспокоить, — сказал оп. — Поеду к другим.

— Возможно, что кто-нибудь из остальных десяти и воевал вместе с Михайловым, — сказал Иванов, провожая своего гостя. — Но вашей задаче я не завидую.

— Сам себе не завидую, — вздохнул Афонин. — Но… надо найти.

— Да, я понимаю.

И он так сказал эти слова, что Афонин понял — комиссар догадался, почему он не завидует себе…

Спустившись и сев в машину, Афонин дал водителю адрес Нестерова.

Версия с Ивановым рухнула окончательно. Привычно прислушавшись к самому себе, капитан убедился, что внутренний голос его молчит. «Иванов — ключ к тайне». Нет! Больше эта фраза не звучала.

Отбросим Иванова! Но уж Нестеров обязательно должен знать Михайлова. Он сам представил его к награде. Михайлов воевал в отряде Нестерова.

Ехать пришлось через весь город, на Бутырский хутор, где в одном из одноэтажных домиков, каких много еще сохранилось в Москве, жил бывший командир партизанского отряда.

Перед отъездом из управления Афонин звонил Иванову, но не позвонил Нестерову, не зная, когда сможет приехать к нему. И теперь опасался, что того не окажется дома.

Но дверь открыл сам Нестеров.

Афонин невольно улыбнулся, увидев его, до того Нестеров был похож на Иванова. Тот же рост, то же сложение. Только усы у него были черные, как смоль.

— Олег Григорьевич? — неожиданно спросил оп.

— Да.

— Входите! Меня предупредили о вашем приезде и просили оказать помощь. Готов сделать всё, что могу. Входите! — повторил он.

Афонин еще раз улыбнулся, но на этот раз внутренне. Проделка, иначе не назовешь, исходила от полковника Круглова. Телефонный звонок к Нестерову как бы говорил капиталу: «Ты всё еще не убежден, что твоя версия ошибочна? Ты думаешь, что разговор с Ивановым займет у тебя много времени? И что, может быть, тебе вообще не придется ехать к Нестерову? Я думаю иначе, и вот ты получаешь доказательство моей, а не твоей правоты».

Это было вполне в стиле полковника Круглова «без очков». Да, именно так, «без очков». Круглов «в очках» не сделал бы этого.

Комната, куда пошел Афонин, ничем не напоминала комнату Иванова. Это был кабинет, обставленный тяжелой, видимо старинной, кожаной мебелью. Массивный письменным стол, такие же книжные шкафы, громадные кресла. Телефон, стоявший на столе, никак не гармонировал с этом обстановкой. По приглашению хозяина Афонин сел в кресло, сразу утонув в нем.

Нестеров опустился в такое же кресло напротив.

— Итак? — сказал он и тут же, словно перебивая себя, прибавил: — Цель вашего, именно вашего, приезда для меня совершенно непонятна.

— Вам ничего не сообщили?

— Ничего. Только сказали, что просят подождать вас и что вы приедете скоро.

— Так и сказали, «скоро»?

— Да. И вы действительно не заставили себя ждать.

Нет, это уже не походило на «проделку»! Звонил, видимо, Круглов «в очках». А может быть, даже и не он сам. Полковника тревожит ход следствия, и он опасался, чтобы Афонину не пришлось проехаться к Нестерову зря.

— Нас, — Афонин подчеркнул это слово, — очень интересует всё, что вы сможете сказать о Михайлове Николае Поликарповиче. Знаете ли вы его?

Нестеров пожал плечами.

— Как же я могу его не знать? Вместе воевали пять месяцев. На фронте, а тем более в тылу врага, это много. Очень много. Но простите, перебью вас! Не могу не спросить. Почему Михайловым интересуется уголовный розыск? У-го-лов-ный!

— Это вышло почти случайно. Могло случиться и так, что вместо меня к вам приехал бы следователь прокуратуры.

— Хрен редьки не слаще!

Афонин засмеялся.

— Сейчас вы всё поймете, — сказал он. — Вы были дружны с Михайловым?

— Как понимать это слово? Личной дружбы не было. Я был командиром, а он рядовым партизаном. Но мы все были дружны. Иначе не могло быть. Партизанский отряд — не армейский полк. Когда мы думали, что Михайлов погиб, то искренне оплакивали его. Все! Но, еще раз простите, перебью вас. Я никогда не поверю, что Коля Михайлов способен на преступление. Это ошибка!

— Никакого преступления не было. Дело в том, что сегодня утром ваш бывший партизан Николай Поликарпович Михайлов действительно погиб.

— Убит? — Нестеров выпрямился в кресле.

— А разве у вас есть основание думать, что он мог быть убит? — тотчас же спросил Афонин.

У него сразу мелькнула мысль, что Нестеров что-то знает.

— Нет, оснований у меня никаких. Просто меня поразило слово «погиб», которое вы произнесли.

— Это слово больше подходит, чем слово «умер». Он не убит. Михайлов застрелился.

Скрывать от Нестерова правду о смерти Михайлова не было никакого смысла.

— Застрелился?!. — Нестеров ошеломленно смотрел на Афонина. — Сам? Но почему?.. Как?

— Как люди стреляются? Но вот почему это случилось? Причину мы как раз и надеемся выяснить с вашей помощью.

— Я ничего не могу знать об этом.

— Вы можете помочь нам, рассказав о том, что за человек был Николай Михайлов, как он воевал, какой у него был характер.

— Подождите! Просто не могу прийти в себя. Застрелился! А я как раз сегодня собирался его разыскать. Хотелось повидаться с ним. Откуда он приехал?

— Из Свердловска. Вчера вечером. А сегодня…

— Может быть, несчастная любовь?

«Нет, это не Иванов, — подумал Афонин. — Тот сразу сообразил».

Капитан коротко изложил соображения, по которым искать причину самоубийства Михайлова в Свердловске было бесполезно.

— Это логично, — согласился Нестеров, выслушав Афонина. — Но подумать только… Сегодня утром… А послезавтра…

— В том-то и дело!

Наступило молчание. Нестеров о чем-то задумался, видимо о Михайлове. Афонин не мешал ему. Пусть вспоминает! Разговор будет длинным, и не в интересах следствия форсировать его. Нестерову предстояло рассказать многое.

— И всё-таки погиб от пули, — неожиданно произнес оп.

— Как это понять? — спросил Афонин.

— А вот когда расскажу, тогда поймете. У каждого человека своя судьба.

— Вы фаталист?

— Поневоле станешь им после четырех лет партизанской жизни. Когда смерть смотрит в глаза четыре года подряд, каждый день и каждый час, единственный выход — махнуть рукой и сказать себе: «Что суждено, то и будет. Надо думать не о своей смерти, а о смерти врага».

— Это совсем не фатализм, — улыбнулся Афонин. — Так думают на фронте все. Без этого нельзя воевать.

— А вы и всерьез подумали, что я фаталист? Забегу немного вперед. Коля Михайлов искал смерти от немецкой пули.

— От нее он и умер, — сказал Афонин.

— То есть?

— Он застрелился из немецкого пистолета.

— Вот как! Так что же я могу рассказать вам? Коля Михайлов…

— Одну минуту! — перебил Афонин, которому пришла в голову новая мысль. — Посмотрите, пожалуйста, вот на эту фотографию.

— Снято с мертвого? — спросил Нестеров, взглянув на снимок.

— Да. Это он?

— Конечно он! Вы же сами знаете.

— Мы не в счет. Важно, чтобы его опознали вы. Нельзя исключить и такую возможность, что вместо Михайлова приехал в Москву и застрелился другой человек.

— Если бы так! Но, к сожалению, это, несомненно, мой Михайлов. Сейчас я вам это докажу.

Нестеров подошел к письменному столу и долго рылся в одном из ящиков. Афонин не сомневался, что сейчас увидит фронтовую фотографию Михайлова.

«Очень удачно, — думал он. — В наших руках будет фотография живого Михайлова. Это может очень пригодиться».

— Вот! — сказал Нестеров, снова усаживаясь в кресло и держа в руках довольно толстую пачку снимков. — Сейчас найдем!

Он медленно стал перебирать карточки, иногда подолгу разглядывая то ту, то другую. Афонин терпеливо ждал.

Наконец Нестеров закончил свой осмотр и протянул Афонину три снимка.

— Пожалуйста! — сказал он. — Убеждайтесь! Фотографии были очень плохие. На всех трех был изображен не один Михайлов, как надеялся Афонин, а группы бойцов, среди которых капитан только с большим трудом нашел того, кто его интересовал. Но как бы плохи были снимки, сомнений не было.

— Да, это он, — сказал Афонин.

Нестеров взял снимки из его рук.

— Здесь три группы моих партизан, — задумчиво сказал он. — Мало кто из них остался жив. Вот это взвод разведки, это диверсионная группа, а это автоматчики. Интересно, что Михайлов не принадлежал ни к одному из этих подразделений. Он был в стрелковом взводе. Но бойцы попросили его сняться вместе с ними. Это должно доказать вам, какой любовью пользовался Коля Михаилов во всем нашем отряде. И эта любовь была заслуженна.

— Только любовь?

— Почему вы так спросили?

— Любовью бойцов может пользоваться просто хороший парень.

— Нет. — Нестеров покачал головой. — Видно, что вы не были в партизанах. В партизанской жизни мало быть «хорошим парнем», как вы выразились. Этим не заслужишь любовь людей, ежедневно рискующих жизнью. Надо быть хорошим бойцом! А Михайлов был образец воина. Он пользовался не только любовью, но и уважением. И не только бойцов, а всех, в том числе и моим.

— Простите! — сказал Афонии, видя, что фраза, которую он произнес намеренно иронично, произвела на бывшего командира отряда неприятное впечатление. — Я совсем не хотел обидеть память вашего товарища.

— Да, именно товарища. Теперь, когда Михайлов умер, я больше чем прежде чувствую, что он был товарищем, даже другом. А не просто одним из бойцов, которых много перебывало у меня за четыре года.

Афонин почувствовал, что пора переменить разговор.

— Мне остается выслушать вас… Простите, до сих пор не спросил вашего имени и отчества.

— Федор Степанович.

— Прошу вас, Федор Степанович, рассказать как можно больше. Малейшая подробность может пролить свет на это темное дело.

— Какое «темное дело»?

Афонин мысленно выругал самого себя. Ведь он всегда умел найти правильный тон с каждым, кого допрашивал или с кем вел беседу. Полковник Круглов, а раньше, до воины, областной прокурор неоднократно хвалили его… а это умение. А вот сегодня ему положительно изменило следовательское чутье. В разговоре с Нестеровым он допустил вторую ошибку подряд.

— Я сказал «темное дело» потому, что причины смерти Михайлова покрыты мраком. Рассеять этот мрак — моя цель. И реабилитировать вашего покойного друга.

— Реабилитировать?

— Вы должны понимать, что самоубийство…

— Да, да! Я не подумал об этом. Было бы очень неприятно и несправедливо… Хотя Михайлов был достоин любой награды. Больше, чем я!

Афонии достал блокнот и карандаш.

— Итак, слушаю вас! — сказал он.

Нестеров откинулся на спинку кресла. Он даже закрыл глаза, очевидно вспоминая пять месяцев, которые интересовали его гостя, пять месяцев, бывших в его памяти небольшим отрезком богатой событиями партизанской жизни отряда, которым он командовал.

— Михайлов появился у нас ранней осенью тысяча девятьсот сорок третьего года… — начал он.

— Много позже, — закончил Нестеров свой рассказ, — к нам попали два партизана из отряда Добронравова. От них мы узнали ошеломившую нас новость — Николаи Михайлов жив! Он появился в их отряде примерно так же, как появился у нас. И воевал с такой же беззаветной смелостью. И так же, как мы, Добронравов представил его к той же награде, что меня нисколько не удивляет.

— Это мне известно, — сказал Афонин. — Вы не знаете, где сейчас находится ваш бывший комиссар?

— Лозовой? Он жив. В одном из последних боев нашего отряда Александру Петровичу оторвало ступню. Нам удалось переправить его в медсанбат армейской дивизии, это и спасло ему жизнь. Сейчас он живет в Москве.

— Его адрес вам известен?

— Конечно. Мы часто встречаемся.

Афонин записал адрес и поднялся.

— Мне остается поблагодарить вас, Федор Степанович, — сказал он. — И извиниться за беспокойство.

— Мой рассказ прояснил что-нибудь?

— Очень мало, но спасибо и на том. В таком деле сведения приходится собирать по крохам. В сумме они могут кое-что дать. И помочь следствию.

— Сейчас вы, наверное, направитесь к Добронравову?

— Нет, сначала к Лозовому. Добронравов живет не в Москве. Он должен приехать сегодня вечером.

— Понимаю.

— И вот еще что, Федор Степанович. Прошу вас никому не сообщать о нашем разговоре. Если речь зайдет о Михайлове, а это обязательно случится, то скажите, что вы знаете о его смерти, но не говорите о самоубийстве. Я начинаю думать, что об этом не будет сообщено вообще.

Нестеров пристально взглянул на Афонина:

— Почему вы так думаете? Если это не секрет.

— Есть кое-какие соображения на этот счет.

— Значит, секрет. Ну что ж, вам виднее. Со своей стороны, обещаю молчать.

— Благодарю вас! Пока до свидания!

— Пока? Значит, вы думаете, что я могу понадобиться?

— Всё может случиться.

— Всегда к вашим услугам.

Сев в машину, Афонин попросил шофера снова ехать на Большую Полянку.

Надо предупредить Иванова о том, что необходимо молчать о самоубийстве Михайлова. А затем придется ехать в гостиницу «Москва» и постараться пресечь слухи.

Чутье оперативного работника подсказывало Афонину, что в деле Михайлова лучше сохранить в тайне обстоятельства его смерти.

Он не мог бы сказать, что именно в рассказе Нестерова насторожило его, но был уверен — что-то тут неладно.

Разбираться сейчас в своих подсознательных ощущениях Афонин и не пытался. Он знал, что ясность придет сама собой потом, когда мозг как бы переварит сообщенные ему сведения. Так бывало у Афонина всегда.

Сделать вес возможное, чтобы сохранить тайну, — ближайшая задача. Ну а если впоследствии окажется, что он ошибся и хранить ее нет никакой необходимости, то ничего плохого от его действий произойти не может.

Иванова он застал дома и тотчас же получил его обещание молчать. При этом бывший комиссар не задал даже ни одного вопроса.

В гостинице Афонин с удовлетворением узнал, что фамилии самоубийцы никому не сообщали, да никто ею и не интересовался. Проинструктировав директора о том, как он должен поступать в дальнейшем, если появятся корреспонденты газет, Афонин ненадолго заехал в управление, пообедал, а в пять часов дня вошел в подъезд дома па бульваре Гоголя, где жил Лозовой.

Дверь открыла пожилая женщина, как выяснилось потом, — мать Лозового.

— Александра нет дома, — ответила она на вопрос Афонина. — Немного не застали.

— Вы не можете сказать, когда он вернется?

— Думаю, что не скоро. Он ушел в гостиницу «Москва» повидаться с товарищем.

— А с кем именно, вы случайно не знаете?

— Знаю, с Николаем Михайловым. Воевали вместе. А вы, очевидно, тоже его фронтовой товарищ?

Афонии улыбнулся. Просто удивительно, как все, с кем бы он ни встречался, безошибочно угадывают в нем недавнего фронтовика.

— Нет, Александр Петрович меня не знает, — сказал оп. — Я действительно фронтовик, вы угадали. И мне очень, просто до зарезу, нужен товарищ Лозовой. Давно он ушел?

— С полчаса.

— А больше он никуда не собирался пойти?

— Кажется, никуда.

— В таком случае разрешите мне подождать его. Я думаю, что он скоро вернется.

Женщина с удивлением взглянула на Афонина.

— Пожалуйста, войдите! — сказала она. — Но я не думаю, чтобы он скоро вернулся. Фронтовые друзья…

— Видите ли в чем дело, — сказал Афонин. — Я точно знаю, что Александр Петрович не застанет Михайлова.

— Вы у него были?

— Нет, но я знаю точно.

— Если так, то конечно. Вот сюда, пожалуйста!

Она провела гостя в чисто прибранную комнату и оставила его одного.

— Уж извините! — сказала она. — Но у меня обед на кухне…

— Не церемоньтесь со мной, — попросил Афонин.

Как он и предполагал, ожидать пришлось недолго. Лозовой явился через пятнадцать минут. Афонин слышал, как мать, открыл ему дверь, сказала о нем. Ответа он не расслышал.

Лозовой пошел в комнату быстрой походкой, высокий, по-военному подтянутый, не только не на костылях, как ожидал Афонин, но даже без палки. Видимо, протез был сделан хорошо, и Лозовой успел к нему привыкнуть. На вид ему было лет тридцать, может быть даже меньше. Молодое лицо старила глубокая морщина между бровями и седая прядь в густых каштановых волосах, зачесанных на косой пробор.

Афонин сразу понял, что его визит неприятен Лозовому. Было очевидно, что он сильно расстроен и не расположен беседовать с кем бы то ни было.

Первые же его слова подтвердили это.

— Простите меня… — начал он, но Афонин поспешно перебил его.

— Я всё понимаю, — сказал он. — Вас расстроило известие о смерти вашего друга. Но я явился к вам как раз по этому самому поводу.

— Кто вы такой?

Афонин протянул свое служебное удостоверение. Брови Лозового сдвинулись, и складка между ними стала еще глубже.

— Мне сказали в гостинице, что Николай Михайлов скоропостижно скончался.

— Вам сказали правду.

— Тогда при чем здесь вы?

— Мне нужно, даже необходимо поговорить с вами. Если разрешите, сядем вот тут.

— Ах да, конечно! Извините меня. Я совсем забыл о том, что вы стоите.

— Ничего! Мне это понятно.

Когда оба сели, Лозовой нервным движением потер лоб.

Афонин вспомнил, что об этом жесте упоминал в своем рассказе Нестеров. Видимо, это была постоянная привычка Лозового.

— Вчера вечером, — сказал он, — Николай позвонил мне, сообщил о своем приезде в Москву и просил зайти. Мы договорились встретиться сегодня около пяти.

— В котором часу он вам звонил?

— В начале двенадцатого.

— Каким тоном он говорил с вами?

— Не понимаю вашего вопроса. Самым обыкновенным.

— Его просьба о свидании не звучала так, что ему необходимо видеть вас как можно скорее?

— Нисколько! Я же сказал, что мы договорились встретиться в пять часов.

— Он согласился на это охотно?

— Даже предложил сам. Я звал его к себе с утра, но он сказал, что раньше пяти не сможет освободиться.

— Почему же вы пошли к нему, а не он к вам?

— Право, не знаю, так вышло.

— Это очень важно, то, что вы рассказали!

— Почему важно?

— Это доказывает, что Михайлов вчера вечером не думал о смерти. Не удивляйтесь моим словам. Через несколько минут вы поймете всё. Вам сказали, от чего он умер?

— Ничего не сказали. Даже в какую больницу отправлено тело, они не знают. Возмутительное равнодушие! Я откровенно высказал директору гостиницы всё, что о нем думаю.

— Напрасно! Администрация гостиницы выполняет пашу просьбу. Я сам просил их никому ничего не сообщать. Так что дело не в равнодушии. Должен вас предупредить, Александр Петрович, что наш разговор не подлежит оглашению. Вы дадите мне слово.

— Да, конечно, — явно машинально сказал Лозовой. Он посмотрел на Афонина, и только тогда до него, видимо, дошел смысл слов гостя. Недоумение, растерянность, любопытство — всё сразу отразилось на его лице. — Но почему? Разве смерть Николая Михайлова тайна?

— Пока да. Нас никто не может услышать?

— Никто. В квартире никого нет, кроме нас и моей матери. Она на кухне, это далеко.

— Тогда слушайте.

Афонин подробно рассказал бывшему комиссару обо всем, что случилось утром в номере гостиницы «Москва». О своем визите к Иванову и Нестерову он не заикнулся.

Лозовой долго, очень долго молчал. Казалось, он, как и Нестеров, погрузился в воспоминания, забыв о госте. Афонин подумал, что отношение к Михайлову обоих этих людей одно и то же, что явствовало и из рассказа Нестерова.

— Странное дело! — сказал наконец Лозовой. — Но мне кажется, что такой конец логичен. Вас, конечно, удивляют мои слова, им ничего ни знаете, но это так…

Афонин ничего не сказал. Он знал достаточно, чтобы понять мысль Лозового, но хотел услышать от него рассказ о Михайлове еще раз. В изложении двух людей одни и те же события могут быть различно окрашены. Сопоставление этих рассказов может кое-что дать.

— Я понимаю теперь, — продолжал Лозовой, — цель вашего прихода ко мне. И готов рассказать всё, что знаю о Николае Михайлове.

— Я вас слушаю, — сказал Афонин.

Еще из рассказа Нестерова капитан составил себе ясное представление о характере Лозового. Теперь, даже после столь короткого знакомства, он был совершенно уверен — с таким человеком не нужны наводящие вопросы, Лозовой расскажет всё сам и именно так, как это нужно Афонину. Школа политработы на войне не проходит дня человека даром, она оставляет след в характере на всю жизнь.

Афонин почти не ошибся. Почти, потому что самый рассказ Лозового о появлении в их отряде Михайлова, о его поведении и о предполагаемой гибели ничем не отличался по существу от рассказа Нестерова. Но бывший командир отряда на этом и закончил, а Лозовой, как и надеялся Афонин, перешел к своим выводам, что было для капитана самым интересным.

— С самого начала, — говорил он, — я был уверен, что в жизни Николая есть какая-то тайна. И ясно было, что эта тайна относится не к довоенному времени, а к его боевой жизни. В то, что он действительно забыл о своем пребывании в партизанском отряде до того, как попал в плен, я не верил, хотя и должен был признать, что это возможно, учитывая контузию… И так же было ясно, что именно там, в том партизанском отряде, зародилась эта тайна. Не желая ее раскрывать, или потому что он не мог ее открыть, Михайлов был вынужден притворяться, что всё забыл. II эта же тайна заставляла его кидаться навстречу смерти. То, что он остался жив до конца войны, — не его «вина». Михаилов делал всё, чтобы быть убитым в бою. Именно в бою. Покончить с собой он мог и любую минуту. Мне кажется, что вам надо обратить особое внимание на это обстоятельство.

Афонин кивнул. Он не хотел прерывать мысли Лозового своими репликами. Пусть говорит всё, что думает. Слабые места в его рассуждениях капитан отмечал про себя.

— Я много думал о тайне Михайлова, — продолжал Лозовой, — особенно после его «смерти». И чем больше я думал, тем больше крепло во мне убеждение, что он… — Лозовой, словно споткнувшись на этом слове, тревожно посмотрел на Афонина. — Я еще раз заявляю вам, что наградной лист на Михайлова я подписал, придя к окончательному выводу. Я считал и считаю, что Николай Михайлов заслужил награду.

— Полностью с вами согласен, — сказал Афонии.

— Как много советских людей проявили малодушие в начале войны, и как много из них последующей жизнью заслужили полное прощение. Так что же могло произойти с Михайловым? — круто вернулся Лозовой к прежней теме. — Он попал в плен… Право, мне очень неприятно говорить вам про всё это, — к досаде Афонина, которую он, впрочем, ничем не показал, Лозовой снова свернул в сторону, — но вы должны знать всё. Иначе вы никогда не установите причину смерти Михайлова… Я думаю, он попал в лапы гестапо и не выдержал. Согласился сотрудничать, спасая этим свою жизнь. Но он не намеревался действительно служить гестапо. Его мучили угрызения совести. Этим объясняются его дальнейшее поведение и поиски смерти. И вот, оставшись чудом жив, узнав о высокой награде, он кончает самоубийством, не прощая себе проявленного малодушия и считая себя недостойным награды. Мне кажется, было так.

Лозовой замолчал, всё с тем же выражением тревоги на лице глядя на Афонина. Капитану было ясно: его собеседник искренне верит в правильность своей догадки и боится, что следственный работник может с ним не согласиться. Вероятно, Лозового даже оскорбляет мысль, что к его фронтовому товарищу, которого он любил и уважал, могут отнестись не так, как относится он сам. Когда несколько минут назад Афонин согласился с мнением Лозового, он говорил не совсем то, что думал, не хотелось спорить. Ему было важно узнать мысли Лозового, а свое мнение он не считал нужным высказывать. Его выводы из двойного рассказа о Михайлове были почти противоположны выводам бывшего комиссара.

— Если позволите, я задам вам несколько вопросов, — сказал он. — Но сперва я должен заметить, что вы напрасно стараетесь реабилитировать Михайлова в моих глазах. Поверьте, в этом нет никакой нужды. Я, так же как и вы, вполне убежден, что он был безусловно достоин… награды.

Лозовой не заметил легкой заминки перед словом «награда», тревога в его глазах исчезла.

— Первый вопрос. Чем вы руководствовались, когда противились расстрелу Михайлова в день его появления в вашем отряде? Тем более, что, по вашим же словам, вы не поверили тому, что он действительно всё забыл.

— В тот день, — ответил Лозовой, — вернее, на второй день, я не был уверен, что он помнит. Это пришло потом. А во-вторых, было совершенно очевидно, что Михайлов не агент гестапо, или, судя по его дальнейшему поведению, не намерен быть агентом. Слишком нелепо для гестаповца он себя вел. Я же говорил уже об этом, — немного удивленно сказал Лозовой.

Вопрос действительно мог показаться странным, но Афонин не хотел объяснять, чем он вызван, — это не входило в его планы. Поэтому он притворился, что не заметил удивления своего собеседника (пусть думает, что хочет), и задал второй вопрос:

— Михайлов бежал из лагеря для военнопленных с тремя товарищами. Я понял из вашего рассказа, что этот факт сначала вызвал у вас сомнения, но потом они отпали. Так вот, пытались ли вы узнать у него фамилии тех трех? И что вы думаете об этой детали сейчас?

— Да, пытался. Но он назвал только имена. Фамилий он не помнил, или никогда не знал. Не знал, конечно, потому что не бежал из лагеря, в котором никогда не был.

— Почему вы отказались от мысли, что он мог где-нибудь по пути получить чистую одежду?

— Потому что он сам как-то, месяца через три после прихода к нам, рассказал, что, идя на восток, не заходил никуда, прячась от людей.

— И вы оставили этот факт без внимания?

— К тому моменту у меня сложилось о нем твердое мнение. Если бы это выяснилось раньше — другое дело, а тогда я считал, что такая мелкая деталь не меняет общей картины. Я уже вполне был уверен, где он был.

— А где, по-вашему?

— Служил в полицаях. И находился как раз в том селе, на которое мы совершили налет в то утро. Это и объясняет — как он оказался в бою вместе с нами.

— Совершенно верно! — вырвалось у Афонина.

Но он тут же постарался замаскировать свой промах. В намерения капитана совсем не входило выдавать Лозовому свое согласие с его выводами. А это неизбежно случилось бы, обрати тот внимание на эти слова и начни расспрашивать Афонина. Поэтому он поспешил пояснить их сам:

— То есть, мне кажется, что это верно. Иначе трудно объяснить появление Михайлова в ваших рядах. Вы сами говорили, что присоединиться к отряду до нападения на опорный пункт он не мог.

— Никак не мог. В конце войны у нас было несколько бывших полицаев. И, как правило, они воевали, не щадя себя. Но Михаилов воевал геройски!

Лозовой так нажал на последнее слово, что Афонин понял: тревога за репутацию Михайлова еще не совсем покинула его.

«Велика сила боевой дружбы», — подумал Афонин.

Всё же он не удержался от реплике:

— Как бы хорошо ни воевал бывший полицай, мне кажется, что награда, к которой вы его представили, чрезмерно велика.

Он сказал это потому, что хотел выяснить до конца предположения Лозового.

Лозовой ответил так, как и ожидал Афонин:

— Мы с Нестеровым считали, что Михайлов только числился в полицаях. Допускали возможность, что он оказался в этом селе только потому, что отсюда гестапо намеревалось перебросить его к нам в качестве своего агента. Никаких преступлений против нашего народа Михайлов не совершил. Согласился только затем, чтобы скорее и любым путем попасть к нам. Мы были уверены, что его не в чем обвинить. И исходили из того, как оп воевал у нас. И то, что мы были правы, доказывает факт представления его к той же награде в отряде Добронравова.

— Это логично, — согласился Афонин. — Еще один, последний вопрос. Что вы подумали, когда узнали, что Михайлов жив и находится в отряде Добронравова?

— У нас, — ответил Лозовой, — Михайлова называли везучим. Я подумал тогда то же, что думали и другие: снова ему повезло. Я никогда не поверю, что он мог оказаться вторично в плену по своей воле.

— Я тоже так думаю, — на этот раз вполне искренно сказал Афонин. — Ну что же, Александр Петрович, спасибо за сведения. Я доложу начальству вашу точку зрения. Думаю, что с ней согласятся.

— А вы сами разве сомневаетесь?

Афонин решил покривить душой.

— Нет, не сомневаюсь, — сказал он. — Я считаю, что вы правильно разгадали причину смерти Михайлова. Но мое мнение не решающее. Я человек маленький.

Провожая своего гостя, Лозовой осведомился, когда состоятся похороны.

— Пока не знаю, — ответил Афонин. — Надо еще выяснить, есть ли у Михайлова родственники в Свердловске.

— Нет, — сказал Лозовой. — Николай несколько раз говорил, что он один на свете.

— Он мог жениться после войны.

— Думаю, что я знал бы об этом.

— Вы с ним переписывались?

— Он знал мой адрес. И одно письмо я от него получил.

— Это письмо вы сохранили? — с живостью спросил Афонин.

— Да, и могу вам его отдать. Но в нем нет ничего интересного для вас. Уверен.

— Не потеряйте его. Возможно, что оно еще пригодится.

По дороге в управление Афонин думал: «Лозовой скоро встретится с Нестеровым, а возможно, и с Ивановым. Разговор у них, безусловно, коснется смерти Михайлова. Лозовой узнает, что я был у них до него. Вряд ли они скроют это от Лозового. Им и в голову не придет, что моя просьба молчать может относиться и к нему. И сам Лозовой расскажет по той же причине. Нет, именно он, наверное, промолчит. Но не это важно. Главное то, что Лозовой выложит им свою версию».

Полковник Круглов любил свет. Зимой, к концу рабочею дня, и в летнее время, если ему приходилось задерживаться и управлении допоздна, его кабинет был ярко освещен.

Так было и сейчас. Когда Афонин вошел, горела большая люстра и настольная лампа под светлым, почти прозрачным абажуром.

«Хоть киносъемку производи», — поморщился капитан. В отличие от своего начальника он предпочитал мягкое и несильное освещение.

— Заждался тебя! — сказал Круглов, увидя в дверях Афонина. — Думал уж домой уезжать. Садись, Олег Григорьевич, устал наверное. И рассказывай.

— Я мог бы заехать к вам домой, Дмитрий Иванович, — заметил Афонин, поняв, что начальник задержался на работе только из-за него.

Круглов снял очки и принялся протирать стекла.

— Добился чего-нибудь? — спросил оп.

— Очень немногого. Появился небольшой просвет, но туман легко может сгуститься еще плотнее.

— Утешил! — Круглов надел очки. Это означало, что с посторонними разговорами покончено и наступает деловая часть беседы. — Недавно звонили из Свердловска. В комнате Михайлова не оказалось ни паспорта, пи фотографий. Ни документов, ни записок — ничего!

— Прекрасно!

— Что же тут прекрасного?

— Разрешите ответить на этот вопрос несколько позднее, — попросил Афонин. — Это очень важный факт и расширяет тот просвет, о котором я говорил.

— Прибавив при этом, что туман может сгуститься еще больше, — усмехнулся полковник. — Ну, ну! Давай рассказывай!

Слово «рассказывай» всегда заменяло у Круглова «докладывай», хотя он требовал от своих помощников не рассказа, а именно доклада. Афонин пришел в управление сравнительно недавно, но уже хорошо это знал.

— Разрешите вопрос?

— Да.

— Михайлов жил один?

— Один. Ключи он увез с собой. Дверь и ящики стола пришлось открывать, взламывая замки.

— Взламывая?

— Так мне сказали товарищи из Свердловска. Возможно, они имели в виду «вскрывая».

— Ни в вещах, ни в карманах Михайлова ключей не было, — сказал Афонин, мысленно прикидывая, насколько этот новый факт укладывается в составленную им для себя версию.

— Знаю, что не было. Начинай! — приказал полковник совсем другим тоном.

Афонин обладал хорошей памятью. Не заглядывая в блокнот, он сжато, но с необходимыми подробностями пересказал начальнику всё, что услышал от Нестерова и Лозового, не пропустив и версии последнего.

На версию полковник реагировал одним словом:

— Нелогично.

— Я сразу обратил на это внимание, — сказал Афонин.

Он замолчал, выжидательно глядя на начальника, не зная, нужно ли продолжать.

— Давай дальше! — сказал Круглов. — Выкладывай теперь свою версию, гипотезу, предположения — в общем, всё, что у тебя в голове. А я буду отмечать нелогичности у тебя. Говори так, как если бы я ничего не знал. Согласен?

— Конечно, товарищ полковник!

Афонин не сумел скрыть одобрительной улыбки. Такой метод был самым плодотворным и быстрее всего мог привести к цели. Впрочем, это было не ново, в управлении часто прибегали к такому способу обсуждения при расследовании уголовных дел, которые нередко бывали еще более запутанными, чем дело Михайлова.

— Ни Лозовой, ни Нестеров не обратили внимания на два очень важных факта, — начал Афонин. — Третьего они не знали, но его знаем теперь мы. Этот третий факт, не менее важный, чем два других, заключается в том, что Михайлов не хранил никаких фотографий, никаких писем, вообще никаких бумаг. Те, что у него были, он уничтожил перед смертью. Обычно люди так не поступают. На это должны быть серьезные причины. Можно было бы подумать, что и паспорт им уничтожен. Но это не так. Отсутствие паспорта ничего не значащая деталь. Уничтожать его Михайлову не было никакого смысла. Он просто потерял его в дороге, вместе с ключами, которые не мог выбросить, так как о самоубийстве не думал, а намеревался, получив награду, вернуться в Свердловск. Паспорт обязательно найдется…

— Пока еще не нашелся, — вставил Круглов.

Эта реплика сразу показала Афонину, что в своих умозаключениях полковник шел с ним параллельным путем, хотя до приезда Афонина и не знал того, что рассказывали Нестеров и Лозовой. Было очевидно, что Круглов давно отдал приказ искать потерянный документ по линии Свердловск — Москва.

— Фотографии на паспортах, как правило, очень плохи, — продолжал Афонин. — Таким образом, у нас нет ни одной хорошей фотографии Михайлова. Это не может быть случайностью.

— Пока не вижу основания для такого заключения, — сказал Круглов. — Михайлов пришел с войны недавно. То, что у него было до войны, могло пропасть, а новым он не обзавелся. Из Свердловска сообщили, что в его комнате вообще почти нет никаких вещей, она имеет вид случайного жилья. По словам Лозового, у Михайлова нет родственников, потому и нет писем. Многие люди не хранят разные бумажки, а уничтожают их. Паспорт, как ты сам говоришь, потерян. Вот всё и становится на место. Продолжай! Погоди! А те фотографии, которые ты видел у Нестерова?

— Совершенно непригодны для опознания. Они очень плохого качества. Только потому, что Нестеров сказал, что на них изображен Михайлов, я и смог узнать его. Но с равным основанием можно сказать, что там снят не он, а похожий на него человек.

— Так! Теперь продолжай!

— Перехожу к двум другим фактам. Лозовой, да, видимо, и Нестеров, хотя он и не говорил об этом, считают, что Михайлов намеренно скрыл от них свою тайну, заключавшуюся в том, что он малодушно изменил родине и согласился служить немцам. Отбросим вопрос о искренности его согласия, о том, имел ли он намерение действительно служить им или хотел только получить возможность перебежать к партизанам. Не будем придираться к тому, что гестаповцы не столь наивны, чтобы поверить на слово. Допустим, что Михайлову удалось обвести их вокруг пальца. Примем как факт, что план его удался и он достиг своей цели. Михайлов у партизан. Что же дальше? Во время войны мне много раз приходилось допрашивать перебежчиков, в том числе полицаев. И я не помню ни одного случая, чтобы раскаявшийся предатель пытался скрыть правду. Наоборот, они рассказывали всё, не щадя себя, и это вполне естественно и единственно правильно. Тем более не было смысла скрывать правду Михайлову, когда прошло время и его боевая жизнь заслужила всеобщее уважение в отряде. Я уже не говорю о том, что в самом начале скрытность угрожала ему почти неминуемым расстрелом. Чистая случайность, что он попал к такому комиссару, как Лозовой. А когда тот же Лозовой вторично заговорил с ним о его прошлом, Михайлов должен был полностью открыться. Иначе он просто не мог поступить. Однако мы видим, что он продолжает ту же линию, снова заявляет, что ничего не помнит. Такое упорство можно было бы объяснить тем, что преступление Михайлова настолько тяжко, что рассчитывать на прощение он не мог, несмотря на всё его геройство. Но тут возникает противоречие. Тяжкую измену совершают исключительно трусы, люди, для которых собственная шкура дороже всего. Трусам же не свойственно искать смерти, как это делал Михайлов, и уж, конечно, трус не покончил бы с собой, когда высокая награда начисто перечеркнула все его грехи. Одно с другим не вяжется, — это очевидно.

— Давай второй факт! — Брови полковника сошлись в одну линию, лицо было хмуро, а огромные за стеклами очков глаза возбужденно блестели.

— Второй факт еще резче бросается в глаза, и просто непонятно, как мог Нестеров, опытный партизанский командир, не обратить на него внимания. Когда Михаилов остался прикрывать отход отряда, у него был пулемет и семь гранат, из которых он использовал шесть. Как использовал? Судя по внешним признакам (при этих словах Круглов пристально посмотрел на Афонина сузившимися в щелку глазами), он использовал их, когда каратели подбирались к нему слишком близко. Пулемет также должен был нанести им значительный урон. Командир карателей, по словам Нестерова, — снова оговорился Афонин, — намеревался преследовать отряд с целью полного его уничтожения. Он должен был торопиться, так как приближалась ночь. И, несмотря на всё это, немцы даже не пытались покончить с одним человеком артиллерийским снарядом или миной. У них была артиллерия и были минометы, но, отходя, Нестеров не слышал ни одного выстрела из орудия или миномета. Окончились снаряды и мины? Маловероятно! А если прибавить к этому, что Михайлов оказался жив, то остается одни вывод — фашисты стремились во что бы то ни стало захватить его живым, что им и удалось в конце концов. К нему сумели подобраться и схватить раньше, чем он успел воспользоваться седьмой, последней гранатой. Так рисуется картина этого боя из рассказов Нестерова и Лозового.

— А по-твоему?

— Мне трудно в это поверить. Зачем было нести лишние потери роди захвата одного человека? Что он мог им дать, если по числу убитых, оставшихся на месте боя, они видели, что отряд почти целиком уничтожен? Какие ценные сведения они могли получить от Михайлова? Игра явно не стоила свеч. Не дураки же они в конце концов! К тому же Михайлову удалось вторично бежать из плена. Это уже вовсе странно. Не в обычае фашистов оставлять в живых партизана, нанесшего им тяжелые потери и попавшего в их руки.

— Когда он попал в плен в первый раз, они его также пощадили, — заметил Круглов.

— Да. А мы знаем, что партизан, как правило, вешали.

— Дальше!

— Видимо, именно Михайлов был почему-то очень им нужен. По известным нам фактам можно заключить, что командир карателей узнал, кто остался прикрывать отход отряда…

— Например, рассмотрел его в бинокль.

— Возможно и это.

— А что еще?

— Не знаю. Так или иначе Михайлова узнали и опять-таки почему-то должны были схватить живым. Командир карателей от кого-то получил такой приказ. И выполнял его, не считаясь с потерями.

— Что же дальше?

Чуть насмешливая улыбка полковника показала Афонину, что его ответ уже не нужен. Но он счел себя обязанным ответить, раз начальник спрашивает:

— Дальше, если мы хотим сами быть логичными, возможен единственный вывод. Всё это настолько неправдоподобно, что не может быть правдой.

— Кто же лжет?

— Конечно, не Нестеров и не Лозовой.

— Ты считаешь их обоих неспособными к логическим выводам?

— Отнюдь нет. Но со стороны всегда виднее. Оба говорили мне, что весь отряд «влюбился» в Михайлова. И они сами были «влюблены» в него. Вот поэтому-то они и не заметили очевидных неувязок.

— Несмотря на то что многий факты, в их же изложении, говорят не в пользу Михайлова?

— Да, несмотря на это. Только бывший педагог и секретарь райкома комсомола (им был до войны Лозовой), люди глубоко гражданские, могли так легко поверить, что немцы не сумели в течение почти тридцати минут справиться с одним человеком при наличии у них минометов и артиллерии.

— А как же с двумя другими случаями, когда Михайлов оставался прикрывать отход и успешно справлялся с задачей?

— К сожалению, я не догадался спросить, сколько времени выполнял он эти задачи.

— Значит, инсценировка, так я тебя понял?

— Выходит, так.

Полковник с минуту размышлял.

— По существу мне возразить нечего, — сказал он. — Хотя твоя версия кажется мне ошибочной. Я не буду напоминать о том, что Михаилов искал смерти. Ты это и сам хорошо помнишь. Но твое восклицание в самом начале нашего разговора «прекрасно!», видимо, следует понимать так, что дальнейшее следствие надо передать в Госбезопасность?

— Да!

— А к чему оно, если Михайлов мертв? — На этот раз полковник посмотрел на Афонина, не скрывая насмешки. — Не является ли эта весьма остроумная версия результатом твоего стремления избавиться от этого дела?

Афонина передернуло. Круглов не подал вида, что заметил.

— Я прекрасно понимаю, что мое предположение, — Афонин не сказал «версия», — шатко и можно найти веские возражения. Но иначе я не могу объяснить историю боя Михайлова с батальоном карателей.

— На мой вопрос ты не ответил, — констатировал Круглов. — Госбезопасность откажется от расследования, раз объект мертв.

— Если он мертв, — как бы поправил полковника Афонин.

— То есть как это «если»? Нестеров узнал Михайлова по фотографии.

— Фотография, снятая с мертвого… Похожие люди встречаются более часто, чем принято думать.

— Ты это серьезно, Олег Григорьевич?

— За это говорят факты, — уклончиво ответил капитан.

— Отсутствие фотографий и бумаг?

— Именно.

— Кто был человек, застрелившийся в гостинице?

Афонин молча пожал плечами.

В кабинете снова наступило молчание. На этот раз оно было продолжительным.

Полковник Круглов задумался, явно ошеломленный неожиданным поворотом дела. Афонин тоже думал — о том, что построенное нм здание предположений и догадок воздвигнуто на песке. Один толчок — и всё рухнет, как карточный домик. А таким толчком станет всё тот же неопровержимый довод — поведение Михайлова в партизанских боях, с очевидностью доказывающее ненависть к оккупантам, безумную смелость и полное пренебрежение к собственной жизни. Никакой вражеский агент не мог вести себя подобным образом, тем более агент, ценный для немцев. Это ни с чем несообразно. А ведь это было так. Особенностей характера и мышления Лозового немцы знать никак не могли. Психологический трюк? Как будто единственное объяснение. Но такой трюк чрезмерно рискован и, как сказал Круглову сам же Афонин, только случайно увенчался успехом, на что гестапо не могло рассчитывать. А с другой стороны, всё, буквально всё говорит за связь Михайлова с немцами. Вот и разберись в этой путанице.

Афонину казалось, что выдвинутая им версия единственно возможная, чтобы как-то объяснить все эти противоречия. Но и тут было одно, весьма существенное «но», ускользнувшее пока что от внимания полковника Круглова. Это «но» заключалось в телефонном звонке Михайлова Лозовому. Как бы ни был человек, приехавший в Москву под именем Михайлова, похож на него, он не мог надеяться обмануть Лозового, который, конечно, хорошо помнил настоящего Михайлова. Возможно, конечно, что звонок был только уловкой, а на самом деле этот человек и не думал встречаться с Лозовым лицом к лицу. Всё это так, но версия всё же не могла объяснить главного — поведения Михайлова в отряде. Этот пункт по-прежнему оставался загадочным.

Полковник неожиданно хлопнул ладонью по столу. Афонин вздрогнул.

— Вот так! — сказал Круглой. — Согласен я с тобой, Олег Григорьевич, или не согласен, твое предположение нельзя оставить без внимания. Мы свяжемся с Госбезопасностью и проконсультируемся с ними. Если это верно и человек, приехавший под именем Михайлова, был убит, чтобы обеспечить настоящему Михайлову свободу действий, то это дело перейдет к ним. Но нам надо сделать всё, что в наших силах, в частности доказать факт убийства, а не самоубийства. Зайди в наш научно-технический отдел. Они сами, кстати, просили прислать тебя к ним. Нужен отпечаток твоего сапога.

— Это зачем?

— А затем, что ты не выполнил моего приказа как следует. Не осмотрел пол в номере гостиницы. (Афонин вспыхнул, только сейчас вспомнив, что имел такое намерение, но почему-то забыл о нем. «Непростительно!» — подумал он.) Мы сделали это за тебя, — продолжал Круглов. — Обнаружены свежие следы шести человек. Четыре установлены: это сам Михайлов, наш врач, лейтенант Петровский, бывший там с тобой, и директор гостиницы. Нужно разобраться в оставшихся двух. Когда вошел шестой человек? До вас или после?

— Я сейчас же зайду, — порывисто поднялся Афонин. — Сам не понимаю, как это могло со мной случиться.

— Куда зайдешь? — полковник говорил добродушно, видимо не сердясь на Афонина. — Посмотри на часы. Вижу, что тебя вышибло из седла это дело. Садись! Твоя задача: завтра утром посетить Добронравова. Узнай у него: первое — при каких обстоятельствах Михайлов появился у него в отряде, в каком виде он был, что говорил о бегстве из плена. Второе — за что Добронравов представил его к награде. Только как можно подробнее. И ему тоже покажи фотографию. Но не говори сам, кто изображен на снимке.

— Я не говорил об этом и Нестерову.

— Сказал. Не прямо, а косвенно. Ты приехал к нему по делу Михайлова, и Нестеров это знал. На него могло невольно повлиять это обстоятельство. Просто покажи Добронравову фотографию раньше, чем скажешь, зачем приехал.

— Понимаю! Но как бы Добронравов не узнал от Нестерова или Лозового о моем с ними разговоре. Тогда он сразу догадается, зачем я приехал.

— Как он может это узнать? Добронравов приехал сегодня вечерним поездом.

— Михайлов тоже вечерним, но это не помешало ему позвонить Лозовому в половине двенадцатого.

— Михайлов одно, Добронравов — другое. У них были разные отношения с Лозовым и Нестеровым. Но поскольку сейчас ужо без десяти двенадцать, можно надеяться, что Добронравов звонить не будет. Тебе надо явиться к нему как можно раньше.

Афонин позволил себе пошутить. Он чувствовал большую неловкость от своего промаха в гостинице и хотел проверить — гневается на него полковник Круглов или нет.

— Я буду стоять на часах у его двери, пока он не проснется.

— Именно так! — отрезал Круглов. — Сам заварил кашу, сам и расхлебывай.

— Слушаюсь!

— Записывай адрес!

По дороге домой Афонин нещадно ругал себя за эту историю с полом. Как мог он столь постыдно забыть о нем? Видимо, он устал за последнее время, пли сказывалось более глубокое утомление военных лет. Полковник очень недоволен — это ясно.

«Попрошусь в отпуск, — решил капитан. — Конечно, после того, как закончу дело. Кажется, он не отстранит меня от него. Сказал ведь: „Сам заварил, сам и расхлебывай“. Итак, кто шестой мог быть у Михайлова в номере? Уходя, я сам запер дверь и просил директора никого не пускать. Значит, этот человек был у Михайлова до нашего прихода. Кто?»

Что-то шевельнулось в глубине сознания, и Афонии с удивлением понял, что думает о человеке, казалось бы, окончательно вычеркнутом из числа причастных к делу Михайлова лиц.

Со знакомой настойчивостью внутренний голос шептал, как утром: «Иванов!.. Иванов!.. Иванов!..»

— Это уже форменные глупости! — неожиданно для себя вслух с сердцем сказал Афонин.

На следующее утро полковник Круглов приехал в управление раньше обычного. В приемной еще никого не было. Забрав у секретари сноску происшествий и папку со срочными документами, он прошел в свой кабинет, бросив на ходу:

— Меня еще нет. Переключите на себя все телефоны. К капитану Афонину это не относится.

— Слушаюсь! — ответил секретарь, нисколько не удивляясь. Он давно знал Круглова и привык понимать мысли начальника даже тогда, когда он высказывал их не совсем ясно.

Утро выдалось пасмурное. Моросил дождь, и небо было затянуто густыми тучами. Погода вполне подходила к дурному настроению начальника МУРа.

Круглов задернул на окнах темные портьеры, зажег все лампы и уселся в стороне от письменного стола на обитый коричневой кожей диван.

Своего кабинета полковник не любил и был убежден, что принятый повсеместно стиль служебных кабинетов не располагает к сосредоточенному размышлению.

Место, где стоил диван и круглый столик, казалось Круглову единственным, где можно было думать но-настоящему. Но он никогда не сидел здесь, если в кабинете находился кто-нибудь из его подчиненных.

Пробежав глазами сводку происшествий и убедившись, что за прошедшую ночь не произошло ничего серьезного, полковник открыл папку. Несколько писем он отложил в сторону (это успеется!) и взялся за плотный конверт со штемпелем Свердловска, присланный авиапочтой. В нем должны были находиться материалы по единственному делу, занимавшему все его мысли, — делу Михайлова.

В пакете оказалось только три бумаги. Внимательно прочитав их, полковник задумался.

Вчерашний разговор с капитаном Афониным и неожиданный конец этого разговора сильно обеспокоили Круглова. И вот теперь то, что оп прочел, еще больше запутывало дело.

Ошеломившая его версия (полковник не мог не признать, что она оказалась совершенно неожиданной для него) не была высказана подробно, но и так всё достаточно ясно. Афонин предполагает, что Михайлов, или кто бы там ни скрывался под этой фамилией, — высококвалифицированный и очень опасный агент фашистской (теперь Геленовской) разведки. И если вместо него приехал в Москву и застрелился другой человек, то это может означать только одно — настоящий Михаилов заинтересован в том, чтобы его считали умершим…

На плечи Круглова ложилась большая ответственность.

Сбросить ее, передать дело в иную инстанцию… Мысль полковника упиралась в глухую стену. Чем и как объяснить поведение Михайлова в тылу врага? Без правдоподобного ответа на этот вопрос все предположения Афонина — мыльный пузырь. В том, что Михайлов искал смерти в бою, — сомневаться нельзя. Не могли же в конце концов все немецкие солдаты, с которыми имели дело партизаны Нестерова, а потом Добронравова, знать Михайлова в лицо и намеренно не стрелять в него. Это совершенно невероятно!

Единственный случай, когда инсценировка боя выглядела очень вероятной, — это последний бой Михайлова в отряде Нестерова. Но и тут многое оставалось трудно объяснимым.

Когда же произошла замена Михайлова, которого знали Нестеров и Лозовой, другим, похожим на него человеком? Был ли в отряде Добронравова первый Михайлов или уже второй? А может быть, замена произошла в Свердловске или незадолго до приезда туда человека по фамилии Михайлов?

Сведения, только что полученные Кругловым, как будто подтверждали эту возможность. Михайлов жил в Свердловске один, ни с кем близко не сходился, редко появлялся на глаза соседям. Всё это хорошо сходится.

«А как же быть с письмом Михайлова к Лозовому?» — подумал полковник.

Но и здесь легко было найти объяснение. Письмо могло быть написано первым Михайловым, или даже вторым, если Лозовой не знал почерка своего партизана. А это вполне возможно. В то же время письмо и телефонный звонок Михайлова к Лозовому (Афонин ошибался, думая, что Круглое не обратил на это внимания) были хорошей маскировкой. И то и другое могло, по мысли «Михайловых», послужить доказательством, что застрелился именно тот, кого знали в партизанских отрядах.

Нельзя было проходить без внимания и мимо того факта, что приехавший в Москву человек должен был явиться в Кремль для получения награды и, следовательно, встретиться там с Нестеровым, Лозовым и Добронравовым. А поскольку это было невозможно для фальшивого Михайлова, то, значит, самоубийство было запланировано заранее. Как же тогда согласовать это с тем, что застрелившийся человек по всем признакам был очень спокоен в то утро и, по предположению Афонина, с которым Круглов был вполне согласен, не думал о близкой смерти? Странно!

А само самоубийство? Легко сказать — кто-то застрелился вместо Михайлова! Подобных случаев самопожертвования история разведки еще не знает. Правда, всё приходит в согласие, если допустить факт убийства, неожиданного для второго Михайлова. Запертая изнутри дверь ни о чем не говорит. Есть много способов проделать такой трюк. Афонину не могла прийти подобная мысль, самоубийство выглядело несомненным, и он не обследовал замок двери.

Существовали веские возражения против этой версии. Но их можно обойти. Каким образом пистолет оказался накрепко зажатым в руке трупа? Как ни вкладывай, мертвая рука его не зажмет. Афонин говорил, что он вынул пистолет с трудом. На это можно ответить, что Михайлов был убит из другого пистолета. Почему же в его руке было оружие? Потому, что он пытался защищаться.

Натяжка? Конечно натяжка, но всё же объяснение.

Второе возражение более серьезно, и его объяснить очень трудно. Выстрел услышала дежурная по этажу. Ее служебное место недалеко от двери номера Михайлова. Она немедленно позвонила директору, но своего места не покидала. И должна была видеть человека, вышедшего из номера после выстрела. Тем более, что он какое-то время возился с замком, запирая дверь «изнутри». Но женщина утверждает, что никого не видела. Это решающее доказательство в пользу самоубийства. Но можно предположить, что дежурная лжет, говоря, что не уходила. Ложь может быть вызвана боязнью, что ее обвинят в преступной халатности. При таких обстоятельствах покидать свое место до прихода директора она не имела права, тем более что директор сказал ей: «Никуда не уходит!» Не верить и директору нет оснований.

Да, запутано!

Оп снова взял одну из бумаг, присланных из Свердловска, и прочел ее во второй раз.

Странно, более чем странно!

Полковник встал и подошел к своему столу. Но тут же вспомнил, что телефоны отключены по его приказанию. Он нажал на кнопку звонка.

— Узнайте, — сказал он вошедшему секретарю, — почему так долго нет заключения технического отдела по пистолету Михайлова.

— Оно уже у вас, — ответил секретарь. — Лежит в папке.

— Видимо, я его не заметил. Кто-нибудь меня ждет?

— Нет никого. Заходил майор Дементьев…

— Хорошо, идите!

Нужная бумага действительно оказалась в папке.

По мере чтения брови полковника поднимались всё выше. И хотя после сведений, полученных из Свердловска, он ожидал нечто подобное, заключение технического отдела поразило его.

Он снова позвонил и приказал переключить к нему внутренний телефон.

Ответил молодой энергичный голос:

— Лейтенант Беликов у аппарата!

— Немедленно, — сказал полковник Круглов, — отправляйтесь в гостиницу «Москва» и как можно скорее доставьте мне полный список всех проживавших там вчера утром.

— Только фамилии?

— Нет. Все сведения, имеющиеся у администрации.

— Слушаюсь!

Положив трубку, Круглов снова устроился на диване.

Мелькнувшая у него мысль выглядит вполне обоснованной. И она в корне меняет всю ситуацию, хотя и не облегчает задачу. Скорей усложняет. Но достоинство этой повой версии в том, что с ее помощью можно правдоподобно объяснить все факты, уже известные следствию. И поведение Михайлова в партизанском отряде перестает выглядеть загадочно.

Всё становится на свои места.

Но так ли это?

Минут десять полковник, закрыв глаза, обдумывал свою мысль. Потом он встал и направился к письменному столу.

— Очень может быть! — сказал он. — А теперь займемся текущими делами.

Он приказал переключить к нему все телефоны и открыть доступ в кабинет. Последней мыслью, прежде чем он взялся за другие дела, было: «Скорей бы приехал Афонин. Рассказ Добронравова может все изменить, подтвердить одни детали и опровергнуть другие, свести на нет обе версии, Афонина и мою».

Капитан явился через четыре часа.

Вторично в этот день начальник МУРа приказал никого к нему не пускать.

— Садись, Олег Григорьевич, — сказал он, — и рассказывай! Кстати, могу тебе сообщить, что наш научно-технический отдел разобрался в следах в номере Михайлова. Шестой был там до вашего приезда. Видимо, еще при жизни Михайлова. Теперь слушаю тебя.

— Повторять всё, что рассказывал Добронравов, нет необходимости. Почти ничего нового.

— Если так, конечно.

— Поведение Михайлова в его отряде ничем не отличалось от поведения у Нестерова. Та же «безумная» смелость, те же поиски смерти в бою. Но некоторые факты заслуживают внимания. Первый и самый главный: Михайлов не сам пришел в отряд. Тут Нестеров и Лозовой ошибаются. Он был освобожден партизанами Добронравова при налете на поезд, в котором везли в Германию советских людей, угоняемых в рабство…

— Вот, — перебил Афонина полковник, — первая трещина в твоей версии.

— Это была не версия, — поморщился Афонии, — а только одно из возможных предположений. Гестапо не могло знать, что именно на этот поезд будет совершено нападение.

— То-то и есть, что никак не могло.

— Кроме того, Михайлов был ранен в голову и перевязан не врачом, а одним из тех, кто был с ним в вагоне.

— Еще того лучше!

— Второй факт — рассказ Михайлова о себе. Он скрыл, что дважды был в плену, и сообщил только о том, что воевал в отряде Нестерова. Всё остальное несущественно.

— Хватит и этого. А почему он промолчал о первом плене, как ты думаешь?

— Очень просто. Считал ненужным осложнять свое положение.

— Об обстоятельствах, при которых попал в поезд, он рассказывал?

— Нет. Сказал только, что его схватили полицаи, когда он один шел в разведку, и, приняв за мирного жителя, сунули в поезд. То, что он вообще не говорил о плене, ни о первом, ни о втором, мне понятно, учитывая психическое состояние Михайлова.

— Но ведь он мог ожидать, что Добронравов встретится с Нестеровым. Их отряды воевали недалеко друг от друга.

— Я думал об этом. Считаю, что он стремился к одному — получить оружие и драться с фашистами.

— Я вижу, Олег Григорьевич, что твое мнение о Михайлове резко изменилось.

— Факты — упрямая вещь, — пожал плечами Афонин.

— А как фотография?

— Добронравов сразу узнал Михайлова.

— А если всё же ошибка?

— От этой версии, пожалуй, следует решительно отказаться.

— Уверен?

— Судите сами. Добронравов произвел на меня впечатление человека, заслуживающего полного доверия. Я откровенно поделился с ним нашими сомнениями. Он хорошо всё понял и дал ценный совет. Дело в том, что у Михайлова была примета. Ни Лозовой, ни Нестеров ее не заметили, а Добронравов заметил и запомнил.

— Какая примета?

— Разный цвет глаз. Правый глаз Михайлова был немного, чуть-чуть, темнее левого.

— И ты… — полковник в возбуждении весь подался вперед.

— Заехал в клинику. Врач, производивший осмотр я вскрытие тела, всё подтвердил. Правый глаз темнее левого. На голове ясный след раны, нанесенной каким-то тупым орудием, возможно прикладом винтовки. По словам врача, такой удар только случайно мог оказаться не смертельным.

Круглов откинулся на спинку кресла.

— Такую примету не подделаешь, — сказал он.

— Да… Приходится отказаться, — ровным голосом продолжал Афонин, — от мысли, что вместо Михайлова застрелился, или был застрелен, другой человек. Застрелился именно тот Михайлов, который был в отряде Нестерова. И еще одна небольшая деталь. В самом конце войны в отряд Добронравова приезжал по какому-то делу начальник разведки Нестерова — Кучеренко. Он видел Михайлова, долго говорил с ним.

— Почему ты подчеркиваешь эту деталь? — с интересом спросил Круглов.

— Она доказывает лишний раз, что во всех случаях мы имеем дело с одним и тем же Михайловым.

Полковник одобрительно кивнул головой. Мысль, что Михайлов мог быть подменен до появления о отряде Добронравова, видимо, пришла в голову и Афонину.

— Каков же теперь твой вывод?

— Его подсказывает тот факт, что Михайлова отправили в Германию вместе с другими советскими людьми. Это противоречит предположению, что он был ценным агентом гестапо. Тем более, что ему не сочли нужным оказать медицинскую помощь, хотя бы перевязать рану.

— А как со временем?

— Время совпадает. Между последним боем Михайлова в отряде Нестерова и нападением на поезд партизан Добронравова прошло неполных два дня. Мне кажется, можно считать установленным, что к Михайлову подкрались сзади и оглушили ударом приклада по голове. Почему его не добили — загадка.

— Акт великодушия?

— Возможно, — тем же невозмутимо ровным голосом ответил Афонин, — что командир карателей оценил геройское поведение и пощадил Михайлова.

— И ты веришь в такую возможность?

Афонин ничего не ответил.

— А я не верю, — сказал Круглов. — Но всё же, каков твой вывод?

— А! — Капитан махнул рукой. — Пришли к тому, от чего начинали.

— Теперь слушай меня. Но сперва ответь — тебя не удивило, что Михайлов застрелился из немецкого пистолета?

— Нет, не удивило. Партизаны очень часто пользовались трофейным оружием. Пистолет «вальтер» мог остаться у Михайлова как память.

— Значит, он должен был иметь разрешение на хранение этого пистолета?

— Конечно.

— На, читай! — полковник протянул Афонину донесение из Свердловска.

— Это номер! — сказал Афонии, прочитав бумагу.

В ней было сказано, что гражданин Михайлов Н.П. имел в личном пользовании трофейный пистолет марки «бельгийский браунинг», хранение которого было ему разрешено. Указанный пистолет обнаружен при обыске в комнате Михайлова в запертом ящике стола.

— Зачем человеку, едущему в Москву получать награду, брать с собой оружие, не правда ли? Зачем человеку, имеющему разрешение на хранение одного пистолета, иметь второй, разрешения на который у него нет? Согласен? — Полковник достал из папки вторую бумагу. — А теперь прочти это.

В заключении научно-технического отдела МУРа было сказано, что пистолет марки «вальтер», номер такой-то, выпущен с завода не более двух месяцев назад. Пуля, извлеченная из головы Михайлова, выстрелена из этого пистолета. На рукоятке сохранились следы пальцев двух человек, самого Михайлова и кого-то другого. Отпечатки пальцев прилагаются.

— Твоих отпечатков на рукоятке нет, — сказал Круглов.

— Я держал пистолет за ствол.

— Правильно! Так что ты скажешь?

Афонин так долго молчал, что полковник начал проявлять нетерпение. Наконец капитан заговорил, медленно и тихо, точно размышляя вслух:

— Почему каратели не убили Михайлова? Почему его отправили не в лагерь для военнопленных, а на принудительную работу в Германию? Вместе с гражданскими людьми. Потому что он партизан, а не солдат? Но ведь партизан, как правило, казнили. И в первый раз его также оставили в живых. Что-то тут явно не так! И не видно путей к догадке. Если последний бой Михайлова в отряде Нестерова был не инсценировкой, а настоящим боем, то напрашивается предположение, что, оглушив прикладом, его сочли убитым. И не было никакого великодушия командира карателей. А затем Михаилов очнулся и направился на поиски отряда. Блуждая по лесу, он мог быть схвачен полицаями. Этим можно объяснить его появление в поезде. Безусловно, всё это выглядит натянутым, но в то же время возможным. Рану на голове он мог объяснить достаточно правдоподобно, это не типично боевое ранение. Те, что его схватили, могли поверить, что он мирный житель. Остаются две загадки, связанные между собой. Поиски смерти и странная забывчивость. И как хотите, Дмитрии Иванович, но невольно мысль возвращается к последним минутам жизни Михайлова. Почему всё-таки у него сломался карандаш на фамилии Иванова? Почему он нервно отбросил этот карандаш? Не верю, что это случайность. Не может быть никакой случайности! Но Иванов не знает Михайлова. Михайлов не встречался с Ивановым в тылу врага. Неразрешимое противоречие!

— Между прочим, — сказал Круглов, — отпечатки ног шестого человека, входившего в номер гостиницы, не соответствуют ноге Иванова.

Афонин с изумлением посмотрел па полковника, Круглов усмехнулся.

— Я не очень доверяю твоей интуиции, дорогой мой Олег Григорьевич, — сказал он, — но оставлять ее без внимания не могу. Иванов носит обувь на два номера больше, чем неизвестный. Продолжай!

— Перейдем к пистолету. Откуда появился у Михайлова «вальтер», да еще совсем новый? Оружейные заводы в советской зоне оккупации не работают. Пистолет изготовлен на западе. Как же он попал в руки Михайлова? Но тут являются на сцену следы шестого человека. Вырисовывается кто-то, передавший Михайлову этот пистолет здесь, в Москве. Необходимо получить сведения о всех, кто проживал в гостинице вчера утром…

— Уже сделано, — вставил полковник. — Сведения вот-вот будут у меня.

— Но даже имея эти сведения, — продолжал Афонин, — очень трудно, почти невозможно установить личность этого человека. Нет никаких данных. В гостиницах не снимают отпечатков пальцев. Остается принять за исходную точку дальнейшего следствия вопрос — зачем вручен Михайлову пистолет «вальтер»? Для какой цели? И когда? Этот последний вопрос чрезвычайно важен. Когда? Вечером или утром? Мы знаем, что Михайлов застрелился из этого пистолета. Значит, можно предполагать, что пистолет вручен ему утром. Вечером он не думал о самоубийстве, — это доказывает его телефонный звонок к Лозовому. — Афонин внезапно поднял голову. — А не мог бы наш техотдел установить точно…

— Мог и установил. — Круглов взял в руки заключение. — Ты не все прочел. Тут сказано: следы пальцев имеют одну и ту же давность.

— Тогда ясно! Михайлов держал пистолет в руке вчера утром. Раз следы одной давности, то и другой человек держал его в то же утро. Кто-то входил в номер к Михайлову до восьми часов двадцати минут и передал сиу пистолет. О чем они с Михайловым говорили, мы не знаем. А потом Михаилов запер за этим человеком дверь, вернулся к столу, сжег какую-то бумагу и застрелился. Как я уже говорил, мы вернулись к исходной точке.

— Не совсем так. Появилась фигура незнакомца, которого раньше не было.

— А что толку?

— Как знать. Это дело настолько запутано и туманно, что любая деталь может навести на след. Как раз перед твоим приходом я вспомнил одни документ, который мне как-то пришлось прочесть. И мелькнула странная мысль — нет ли тут связи? — Полковник замолчал, о чем-то думая. — Вот что, — сказал он решительно, — съезди-ка еще раз к твоему Иванову.

— Зачем?

— Спроси его, не знал ли он в тылу врага человека по фамилии Миронов. И если окажется, что знал, то расспроси подробно. Вот так!

— А кто это — Миронов?

— Был один такой. Не обижайся, Олег Григорьевич, но я не хочу путать тебя. Путаницы и так хватает в этом доле. А эта моя мысль слишком сомнительна. Но раз она явилась, надо проверить. Нельзя терять ни одного шанса.

Афонин знал, что настаивать бесполезно. Он поднялся:

— Разрешите выполнять.

— Да. И сразу возвращайся. Дело Михайлова пора кончать!

Едва за Афониным закрылась дверь, раздался осторожный стук. На пороге стоял лейтенант Беликов.

— Разрешите!

— Входи. Быстро ты обернулся.

Лейтенант положил на стол объемистую пачку бумаги.

— Здесь отмечены те, кто выехал вчера или сегодня? — спросил Круглов.

— Из тех, кто находился в гостинице вчера утром, выехал только один. Отмечен красным карандашом.

— Так!

Полковник внимательно прочел длинный список. «И когда только Беликов успел его составить? — подумал он. — Прекрасная оперативность!»

— Ну как? — не удержался молодой сотрудник, увидя, что Круглов дошел до последней фамилии.

Полковник поднял на лейтенанта холодный взгляд.

— Можете идти! — сказал он резко.

В данном случае эта резкость объяснялась тем, что в списке не оказалось фамилии, которую Круглов ожидал увидеть, и даже больше — был уверен, что увидит.

Ее не было.

«Что ж! Этого следовало ожидать», — подумал он, снимая трубку телефона. Другой рукой полковник раскрыл список на листе, где лейтенантом Беликовым была отмечена красным карандашом фамилия выехавшего вчера вечером постояльца гостиницы.

— Соедините меня с прокуратурой СССР, — приказал он секретарю. — И вызовите ко мне майора Дементьева.

Фамилия, остановившая на себе внимание Круглова, была иностранной, но ничего не говорила полковнику.

Иванова дома не оказалось. Афонину пришлось вернуться в управление и ждать до позднего вечера. Сотрудники, которым полковник Круглов поручил это сделать, быстро выяснили, что Иванов разыскал через адресный стол Нестерова и поехал к нему. Там же находились Лозовой и Добронравов.

Накануне получения наград это было вполне естественно. Бывшим партизанам всегда есть о чем поговорить и что вспомнить.

— Удачно! — сказал Афонин. — Лозовой выложит им свою версию.

— А что удачного? — вздохнул полковник. — Иванова надо увидеть сегодня.

— Вернется же он домой.

— Вернется-то вернется! Но можно ли будет с ним разговаривать?

— Что вы, Дмитрий Иванович!

— А разве не может быть?

— Иванов произвел на меня впечатление человека…

— Непьющего?

— Во всяком случае в меру.

— Увидим! — недовольно сказал Круглов.

Завтрашний день безусловно исключался. Награжденные пробудут и Кремле долго, а затем, скорее всего, отправятся к тому же Нестерову или кому-нибудь другому из одиннадцати. Опасения Круглова, которые сегодня казались Афонину необоснованными, завтра могут легко подтвердиться. А доложить о результатах следствия нужно как можно скорее.

Беспокойство Круглова было понятно Афонину.

Каждые полчаса капитан звонил по телефону в квартиру, где остановился Иванов, но бывший комиссар всё не возвращался. Только в половине двенадцатого Афонин услышал наконец его голос.

— Может быть, можно отложить до завтрашнего вечера? — спросил Иванов, выслушав просьбу Афонина о свидании.

— Крайне желательно сегодня.

— Ну что ж, приезжайте.

Иванов оказался совершенно трезвым. С тем же радушием встретил он гостя, ничем не выказывая недовольства столь поздним визитом.

— Где это вы пропадали весь вечер, Андрей Демьянович? — шутливо спросил Афонин.

Он не хотел выдавать свою осведомленность. Не всякому понравится, что его разыскивали методами уголовного розыска.

— Был у товарища, — коротко ответил Иванов.

Постель, постланная на диване, была раскрыта, и даже горела лампа под абажуром на стуле возле изголовья.

Иванов не считал нужным скрывать от гостя, что собирался спать.

Впрочем, он сразу же попросил у Афонина разрешения лечь.

— Что-то сердце пошаливает, — сказал он. — Волнуюсь, конечно, но и годы…

— Пожалуйста, не стесняйтесь, — попросил Афонин. — Я задержу вас не долго.

— Я и не стесняюсь, как видите.

Он медленно разделся и лег, закинув руки за голову. Всё это сопровождалось «старческим» кряхтением.

Афонин знал, что Иванову около пятидесяти. Это еще не старость. Вчера днем он был бодр и держался совсем иначе.

Откуда же взялась вдруг эта «дряхлость»? Почему он заговорил о годах?

Мелькнула мысль, что бывший комиссар нарочно прикидывается стариком, чтобы подчеркнуть несвоевременность прихода капитана милиции, но Афонин отбросил эту мысль. Ничто не мешало Иванову просто отказаться от разговора, перенести его, например, на завтрашнее утро.

Кроме того, Афонин умел разбираться в людях, и у него сложилось твердое впечатление, что Иванов не такой человек, чтобы притворяться. Видимо, что-то его сильно расстроило или взволновало. Он и сам сказал, что волнуется. Но из-за чего? Получать орден Иванову не впервой. Значит, есть другая причина, и скорее всего она связана с посещением Нестерова.

Спросить неудобно, а знать было бы весьма полезно.

Но пока капитан раздумывал, Иванов сам заговорил как раз о том, о чем думал Афонин.

— Был у товарища, — сказал он, повторяя свою же, недавно сказанную фразу. — Впервые увидел его сегодня. И еще двое там были, тоже не встречался прежде. Нестеров его фамилия. Может, помните, в том же указе, что и ваш Михайлов. Говорили и о нем. Между прочим, я спрашивал их мнение. Они знают о самоубийстве, но никто не может понять, что его заставило. («Так! — подумал Афонин. — Не сумели промолчать, а Лозовой, наоборот, не сказал того, что должен был сказать. Жаль!») О многом мы говорили. И вот, представьте себе, разговор с почти чужими людьми… Почти, — пояснил он, — потому, что все мы — партизаны — одна семья… Расстроил меня Нестеров. Возбудил, невольно конечно, тяжелые воспоминания. Словно постарел я сразу… А как было отказать? Верно?

Афонин кивнул головой. Он был уверен, что правильно понял то, что было не высказано в сбивчивой речи Иванова.

— Конечно!

— А что «конечно»? — насмешливо спросил тот.

— Конечно, не могли отказать, — храбро ответил Афонин.

— В чем отказать?

«Черт бы тебя взял!» — подумал капитан.

— Не могли отказаться рассказать о тяжелом прошлом.

На секунду в глазах Иванова мелькнуло удивление. Потом он рассмеялся.

— Я и забыл, что вы следователь, — сказал он.

У Афонина внезапно возникла новая идея. Знаменитая интуиция вновь властно заговорила в нем. Он не колебался. В случае ошибки он сумеет вывернуться, придумать правдоподобное объяснение. Риска почти не было. Иванов же не знает, зачем приехал к нему Афонин. А перевести разговор в нужное русло можно в любой момент.

— Как раз о вашем прошлом, — сказал он, — я и хотел поговорить с вами. Как раз о том случае, о котором вы рассказывали у Нестерова. — Афонина, как это часто с ним случалось, «понесло вдохновение». — Второй раз рассказывать легче. Расскажите и мне.

— Вы разве знаете об этом случае?

— К сожалению, далеко не всё. А нам очень важно знать подробности.

Иванов резко выпрямился.

— Это может означать одно, — взволнованно сказал он. — Мерзавца поймали! Да? А я думал, вы приехали из-за Михайлова.

— А что же говорить о Михайлове? — Афонина продолжало «нести». К тому же он действительно приехал по из-за Михайлова, а из-за Миронова. — Вы же сказали, что не встречались с ним. У нас много других дел.

— Но мой случай относится скорее не к вам, а к Госбезопасности.

На миг Афонину стало не по себе. Еще немного — и проницательный комиссар разоблачит его.

— «Мерзавца», как вы выразились, нашли мы…

— Понимаю! Впрочем, его вполне можно считать не политическим, а уголовным преступником.

— Тем более.

— Вы меня очень обрадовали, Олег Григорьевич! Я благодарен вам за ваш приезд. Много предателей повидал я на войне, многим воздал по заслугам лично сам. А про этого никогда не мог забыть. Готов рассказать всё.

— Я вас слушаю!

Афонин облегченно вздохнул. Пронесло!

Иванов закрыл глаза.

— Вы правильно заметили, — сказал он, — второй раз рассказывать гораздо легче. И вы услышите более подробный рассказ, чем у Нестерова. Слушайте!

Он говорил медленно, тихим голосом, иногда таким тихим, что Афонину приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить ни одного слова. И чем дальше шел рассказ, тем больше капитан убеждался в его огромной важности, тем больше поражался верности своей интуиции, заставившей его выслушать Иванова прежде, чем изложить цель своего приезда. Задолго до конца он понял, что рассказ Иванова — именно то, что нужно было узнать полковнику Круглову и самому Афонину, чтобы раскрыть тайну Михайлова.

Капитан понимал, что случай, которым он воспользовался интуитивно, всё равно выплыл бы сразу, как только он назвал бы фамилию «Миронов». Но это не меняло сущности случившегося.

— Это произошло в середине сорок третьего года, — говорил Иванов. — Точнее, в начале июня. В одном из боев я был ранен и в бессознательном состоянии попал в плен. Надо вам сказать, что у нас в отряде весь командный состав носил военную форму, но без знаков различия. Это потому, что три четверти командиров не имели воинских званий, а остальные решили не носить «шпал» и «кубиков», чтобы не отличаться от других своих товарищей. Мы любили и уважали друг друга. На мне была гимнастерка со звездами на рукавах, как и у всех наших политработников. Партийного билета, правда, не было. Мы отдали их секретарю партийного бюро, который сам не участвовал в этом бою из-за ранения. Мы всегда так делали, чтобы партбилет не попал в руки фашистов. Но и звезд на рукавах было вполне достаточно. А комиссарам, как правило, фашисты не давали пощады, уничтожая на месте. Я очнулся от беспамятства в подвале гестапо. С удивлением обнаружил, что рана тщательно перевязана. Сразу понял, что это сделано не из милосердия, — я был им нужен для допроса. Сознание того, что меня ожидает — не скрою от вас, — отнюдь меня не обрадовало. Я знал, что гестаповцы ничего не добьются, но их методы были мне очень хорошо известны. Весь день меня не трогали, даже принесли еду и воду. Я понимал их цель: было очевидно, что, рассчитывая получить ценные сведения, мне дают возможность немного прийти в себя, окрепнуть. А к ночи за мной пришли. Не стану вам рассказывать о выпавших на мою долю пытках. Ни к чему это, да я и не смог бы рассказать. Вы, конечно, заметили седину, ее не было до того, как я попал в плен. В нашем роду седели поздно. Ничего не добившись — я был тогда здоровым мужчиной, — гестаповцы бросили меня в камеру смертников — такой же подвал, в каком я находился до допроса. Именно бросили, да так, что меня с трудом привели в чувство другие осужденные. Там я провел последнюю, как я думал, ночь. Допрос продолжался почти сутки. До сих нор не могу понять, как я умудрился остаться живым. Видно, не судьба была умереть в тот день. Под утро нас вывели, посадили в машину и отвезли на место расстрела. Почему расстрел, а не виселица? Как это ни кажется странным, но именно этот вопрос не выходил у меня из головы всю дорогу к месту казни. А ответить можно было совсем просто — не захотели возиться! Но я тогда не мог додуматься до столь простой вещи. Был очень слаб и временами впадал в беспамятство. Помню, что лежал на полу кабины и голова моя покоилась на коленях какой-то женщины, которая всё время что-то говорила, видимо мне. Но я не понимал ни одного слова. Из машины меня вынесли товарищи. И тут вдруг вернулись силы. Я пошел сам. Нас выстроили на краю рва. Голова у меня удивительно прояснилась, и я стал хорошо сознавать окружающее. И обратил внимание, что вокруг не видно ни одного немецкого солдата. Только офицеры и какой-то человек в полувоенной, полугражданской одежде. Гимнастерка на нем наша, не немецкая. В руках у него был немецкий автомат. Я услышал, как кто-то возле меня сказал: «Какая нам оказана честь, товарищи!» И засмеялся. Да, точно! Есть люди, способные смеяться в такой момент. Я понял, что под честью этот человек подразумевал то, что нас расстреляют офицеры, а не солдаты. Но я не видел у них автоматов, Только у того, в гимнастерке. «Видимо, это и есть палач», — сказал тот же голос. «Он русский», — сказал другой. Я невольно вгляделся в палача и узнал его. Ошибки быть не могло, я видел хорошо. Два года этот человек, лейтенант Красной Армии, воевал в нашем отряде, куда пришел из окружения. По его словам, могу я добавить теперь. С месяц назад он пропал без вести. Сейчас он стоял среди гестаповцев и собирался расстреливать нас. И до самого конца, до того, как раздалась очередь из его автомата, я думал о том, что у меня нет ни времени, ни возможности предупредить своих, и о том, что изменник останется безнаказанным. Но случилось иначе. Я рассказываю о нем нам и повторю свой рассказ на заседании военного трибунала, если меня вызовут как свидетеля обвинения, на что я очень надеюсь. Как вспомню его глаза, горящие неистовой ненавистью, искаженное лицо и трясущийся в руках автомат… Всё это я запомнил навсегда… вот стоит только закрыть глаза… и вижу. С наслаждением сам лично привел бы в исполнение приговор трибунала. Несмотря на то, что этот мерзавец, в сущности, спас мне жизнь.

Афонин кивнул. Всё ясно, спрашивать не о чем.

— Впрочем, — продолжал Иванов, — меня спас не только он. Стечение обстоятельств, совершенно непонятных к тому же. Мне приходилось, бывая в разведке, видеть расстрелы и повешения. Много слышал рассказов об этом. И не знаю другого такого случая. Почему не было ни одного солдата, если не считать шоферов двух машин, стоявших в отдалении? Человек пять офицеров, и только. А ведь нас, осужденных, было не меньше пятнадцати человек. Почему приговор приводил в исполнение один, да к тому же не немец? А когда прозвучала очередь автомата и мы все упали в ров, почему немцы не подошли убедиться, что все мертвы, и прикончить тех, кто остался жив? Обычно они поступали именно так. А тут просто сели в машины и уехали. Я знаю, потому что пули не задели меня и сознания я не терял. Упал инстинктивно. А потом оказалось… — Иванов приподнялся, голос его дрогнул, — оказалось, что все, понимаете, все остались живы!

Афонин молчал. Такого конца он не ожидал.

— Все упали, как я, инстинктивно. Ни один не остался стоять, хотя пули и пролетели мимо.

— Чем же это объяснить?

— Объяснить этого я не могу.

— Что было дальше?

— Что ж дальше! Где должен находиться наш отряд, я знал. Расстреливали нас на опушке леса. Осталось только углубиться в этот лес.

— Удивительный случай!

— Более чем удивительный.

— Вы хорошо запомнили черты лица?..

— Мерзавца, который нас расстреливал?

— Почему «мерзавца»? — сказал Афонин. — Он рисковал жизнью, стреляя мимо.

Иванов покачал головой.

— Если бы так, — сказал он. — Нет, я уверен, что он стрелял в нас, а промахнулся против своей воли. Достаточно вспомнить выражение его лица.

Капитан уже нисколько не сомневался, что слушал рассказ о Михайлове. Версия полковника Круглова как раз в том и состоит, что Михаилов — псевдоним. Настоящая его фамилия Миронов. Но Иванов не назвал фамилии «мерзавца»…

— Миронов воевал у вас в отряде, — сказал он как мог естественнее. — Как он себя вел?

Внутренне Афонин весь напрягся в ожидании ответа.

— Обыкновенно, как все, — ответил Иванов, и капитан вздохнул облегченно. Всё в порядке! — От командной должности он отказался, так как был не строевым, а техником-лейтенантом. Ничем не выделялся, но и упрекнуть его было не в чем. Никаких подозрений не вызывал.

— При каких обстоятельствах он исчез? Вы говорили — пропал без вести.

— Не вернулся из боя. Такие случаи бывали часто. Мы не знали — убит он или попал в руки немцев. Таких мы заносили в графу «пропавшие без вести». Очень редко, но бывало так, что немцы не казнили партизан, попавших в их руки, а отправляли в лагеря военнопленных. В таком случае человек мог остаться жив.

— Чем же вы объясните, что человек воевал два года, ничем себя не компрометируя, а потом с «неистовой ненавистью», как вы сами сказали, расстреливал своих?

— Догадки не мое дело. Спросите у него самого.

Иванов снова закрыл глаза. Было видно, что он устал. Афонин почувствовал, что пора кончать разговор, — время позднее.

— Вам больше нечего добавить, Андрей Демьянович?

— А что добавлять? Извините за краткость, но тяжело было вспоминать.

— Спасибо за помощь!

Афонин поднялся.

— Вы меня еще вызовете? — спросил Иванов.

— Мы — вряд ли. А суд, вероятно, вызовет. Или следователь прокуратуры. Нет, не провожайте! Я сам закрою дверь. Заметил, что замок у вас автоматический. Спокойной ночи! И спасибо еще раз!

— Было бы за что!

Спускаясь по лестнице, Афонии слышал, как Иванов все же запер за ним дверь на ключ.

Шофер спал, привалившись к дверце машины. На улице никого не было.

Афонии приказал ехать в управление. Удивленный взгляд шофера привел его к сознанию действительности. Было больше двух часов ночи.

— Ко мне домой! — поправился он.

Нервы капитана были взвинчены. О том, что, в конечном счете, он оказался прав и ключ к тайне смерти Михайлова дал именно Иванов, капитан даже не вспомнил. Ему было не до таких мелочей.

История с расстрелом советских людей как будто объясняла многое, что было непонятно в поведении Миронова в отрядах Нестерова и Добронравова. В таком преступлении Миронов не мог признаться. Угрызения совести, возможно и отчаяние, привели к поискам смерти в бою.

Миронов знал, что ему нет и не будет прощения. Всё это сходилось, и достаточно правдоподобно.

Самоубийство получало достоверное объяснение. Миронов не мог не узнать Иванова, комиссара, которого он расстрелял своей рукой. И можно себе представить впечатление, произведенное на него фамилией Иванова в указе Верховного Совета, перспективой встречи с «расстрелянным».

Всё как будто становилось на место.

Но… как будто, не больше.

Всё было логично, но только в том случае, если Иванов прав и Миронов — Михайлов не знал, что выпустил очередь автомата в воздух, никого не убив, если он промахнулся не намеренно.

Тогда ясно. Только тогда!

Но можно ли допустить, что опытный воин промахнулся с близкого расстояния, не задев ни одного человека?

Очень трудно!

А если это было сделано намеренно и только случайно не повлекло за собой казни самого Миронова, то все его поступки и поведение в отрядах Нестерова и Добронравова становятся еще более непонятными.

Оставался факт присутствия в номере Михайлова, непосредственно перед самоубийством, какого-то человека, передавшего ему пистолет «вальтер». Кто он и зачем передал этот пистолет?

Оставался психологически необъяснимый факт приезда Миронова — Михайлова в Москву для получения награды. Считать себя достойным ее он не мог и, безусловно, не считал…

Капитан чувствовал, что его ожидает беспокойная ночь, что ему не заснуть.

Афонин вообще не ложился. Остаток ночи он ходил по своей комнате, надеясь как-то свести концы с концами и прийти к какому-нибудь выводу в «деле Михайлова».

Увы! После рассказа Иванова это дело не только не прояснилось, как ему показалось сгоряча, а, наоборот, еще больше запуталось. Противоречия стали еще резче, еще необъяснимее.

Капитан ясно чувствовал, что не хватает какой-то зацепки, какого-то одного звена. Будь это звено, всё стало бы ясно!

Есть ли оно у полковника Круглова?..

Афонин приехал в управление так рано, что пришлось ожидать более часа.

Круглов выслушал его, не перебивая ни единым вопросом или замечанием. Когда Афонин закончил свой доклад, полковник минуты три молчал, о чем-то думая.

— Майор Дементьев еще не вернулся, — сказал он неожиданно для Афонина, — и от него нет еще никаких известий. — Круглов снял очки и снова замолчал, тщательно протирая стекла. — Похоже, что мы приближаемся к концу. Но конец этот может оказаться двояким. В зависимости от того, каков будет результат у Дементьева. — Он посмотрел на капитана. — Ты еще не догадался?

— О чем?

— Обо всем!

— Пока нет.

— Впрочем, с таким случаем мы действительно столкнулись впервые. И не будь я знаком с документом, о котором вчера упомянул, я тоже бы не догадался, наверное. Но я хочу, чтобы ты сам решил эту загадку! Это тебе по силам. Итак! Допустим, что тебе поручили важное задание в тылу врага. Допустим, что тебе удалось войти в доверие к немцам. Твои сведения чрезвычайно важны и спасают жизнь многим советским людям. Словом, ты очень нужен командованию нашей армии, и заменить тебя некем. И вот случилось так, что у тебя нет иного выхода, как только самому расстрелять наших людей. Иначе ты был бы разоблачен и погиб, как разведчик. Понял ситуацию, Олег Григорьевич?

— Понял.

— Как бы ты поступил?

— Отказался бы от участия в расстреле!

— И провалил бы задание?

— Да! — Афонин с удивлением слушал эти странные вопросы. Можно было подумать, что сам Круглов поступил бы иначе в таком положении.

— Несмотря на то, — продолжал полковник, — что твое самопожертвование ничего не изменило и осужденные всё равно были бы расстреляны, но только вместе с тобой? А твоя гибель стоила бы жизни гораздо большему числу наших люден?

— Да, несмотря на это! С кровью товарищей на руках жить нельзя. Я всё равно уже не годился бы в разведчики. Впрочем, — перебил Афонин самого себя, — я поступил бы иначе. Да, совсем иначе. Я согласился бы. А получив в руки автомат, направил бы его на палачей. Захватил бы с собой на тот свет как можно больше.

— Другого ответа и не могло быть, — задумчиво произнес полковник. — И мы знаем много случаев, когда разведчики губили себя, но не могли пойти против совести, совести советского человека. А почему не могли?

— Вы уже сами ответили на этот вопрос, Дмитрий Иванович. Совесть советского человека.

— Именно. Но были и другие люди, которые шли на всё, чтобы… Доканчивай!

— Чтобы спасти свою жизнь.

— Кто они, эти люди?

— Шкурники.

— Иначе говоря, трусы. Согласен?

— Конечно! — ответил Афонин, не понимая, к чему клонит полковник. Всё это было ясно, и они уже говорили об этом.

— Ты удивлен? — спросил Кругов. — К чему, мол, этот разговор? Дело запуталось еще больше. И даже у меня, знающего то, чего ты не знаешь, возникают сомнения. Я хочу рассеять их с твоей помощью. Поэтому не удивляйся, а отвечай. Итак, эти люди — трусы. Но совесть-то у них есть?

— Страх смерти оказался сильнее совести.

— Правильно. Но совесть всё-таки всегда есть. У одного больше, у другого меньше, но есть. И результат борьбы страха с совестью зависит от самых глубоко заложенных в человеке жизненных принципов, от его характера и воспитания, которые изменить за короткое время невозможно. И если один раз победил страх, то так же произойдет во второй и в третий раз. Согласен?

Теперь уже Афонин понял цель разговора. И хотя он был полностью согласен с Кругловым, счел себя обязанным что-то возразить, помня сказанное полковником.

— Трудно сказать. Бывало много случаев, когда человек трусил в первом бою, а впоследствии становился смелым воином. Я сам знавал таких.

— Это из другой оперы. В случае, который мы сейчас обсуждаем, речь идет о ином. Может ли человек, пошедший на огромную подлость из-за страха за свою жизнь, потом искать смерти? И не в состоянии аффекта, вызванного приступом угрызений совести, а систематически, в течение месяцев. Ты говорил о людях, преодолевших страх смерти. Но это совсем не то, что искать ее, добиваться. Это глубоко разные вещи. Недаром еще Суворов говорил, что нет человека, который не боялся бы на войне. Инстинкт самосохранения заложен природой, и нужно что-то очень мощное, чтобы целиком преодолеть его, перестать ему подчиняться. Трусы всегда ищут оправдания своей трусости, вольно или невольно уменьшают свою вину в своих глазах. Совершенное ими, что бы это ни было, никогда не может послужить столь мощным толчком, чтобы инстинкт самосохранения исчез у таких людей. А вот у смелых может. Но только у действительно смелых. Таких, кто не подвержен страху за жизнь, затмевающему совесть.

— Тяжелое противоречие! — сказал Афонин, понимая, что Круглов говорит о Миронове.

Снова поставлен вопрос о поведении «Михайлова», вопрос, на который никак не найти ответа. Но кажется, полковник знает ответ. Когда же он выскажется до конца?

— На эту тему интересно поговорить с учеными-психологами, — сказал Афонин, только для того, чтобы сказать хоть что-нибудь.

— Можно и это. — Круглой протер и надел очки. Его лицо было мрачно. — Перейдем от общих рассуждений непосредственно к Миронову. В рассказе Иванова мне кажутся чрезвычайно важными четыре факта. Я их сейчас перечислю, а ты следи за мной очень внимательно. Первый факт! При расстреле присутствовало пять, только пять немецких офицеров и не было ни одного солдата. Это совершенно исключительный случай. Я о таком не слышал. Чем можно его объяснить? Из того, что ты говорил, ясно, что ни ты сам, ни Иванов объяснить не можете.

— А вы? — вырвалось у Афонина.

— Погоди, не перебивай! Все вопросы потом. Второй факт! После расстрела ни один из офицеров не подошел и не проверил, действительно ли расстреляны осужденные. Ведь Миронов мог выпустить очередь автомата в воздух. Осужденные могли упасть притворно. И мы знаем, что именно так и произошло. Миронов мог подсказать им эту хитрость, дать понять, что будет стрелять мимо. Хотя бы тогда, когда поднял автомат. В этот момент он находился, безусловно, впереди немецких офицеров, и те не могли видеть его лица. Подсказать можно по-разному, без слов, мимикой. Почему же никто из офицеров не подумал о такой возможности? К этому прибавляется еще и то, о чем ты говорил. Миронов мог повернуться и расстрелять пятерых офицеров. Это было бы не только естественно, но и гораздо проще, если он намеревался стрелять в воздух и спасти приговоренных. Офицеры не могли быть уверены, что такого не случится. Миронов же — русский. Не правда ли, странное поведение для гестаповцев?

Круглов на этот раз, видимо, ожидал ответа, и Афонин сказал:

— Миронов не осмелился. Он, конечно, думал, что немцы проверят результат его стрельбы.

— Но ведь он стрелял мимо!

— Это произошло против его воли. Я согласен в этом пункте с Ивановым.

— Третий факт. Выражение лица Миронова, врезавшееся в память Иванова. Как он сказал? Искаженное ненавистью?

— Да.

— Откуда же она взялась, эта ненависть? Он согласился расстрелять своих, чтобы сохранить свою жизнь, доказать немцам, что искренне готов служить им. Но ненавидеть тех, кого он расстреливал, не было причины. Гораздо естественнее, если бы его лицо окаменело или ожесточилось. А Иванов говорит, что глаза пылали ненавистью.

— Иванов мог ошибиться, принять одно выражение лица за другое. Миронов мог и притворяться.

— Ошибиться Иванов не мог. Перед смертью сознание человека обостряется, все чувства его как бы усиливаются. Об этом говорят многие факты, и ученые-психологи придерживаются этого мнения. Недаром сам Иванов подчеркнул, что его голова удивительно прояснилась. Насильственная смерть не то, что смерть от болезни, на своей постели. Притворяться Миронову было ни к чему. Повторяю, в момент расстрела немецкие офицеры не видели его лица. Перед кем же он притворялся?

Афонин молчал. Ему было досадно, что эти, вполне очевидные, соображения не пришли в голову ему самому. И, словно поняв его мысли, Круглов сказал:

— Ты не знаешь того, что знаю я, Олег Григорьевич. То, что для меня всё более становится ясным, покрыто туманом для тебя. Но этот туман скоро рассеется, даю тебе слово.

Афонин красноречиво вздохнул. Круглов усмехнулся.

— Потерпи еще немного, — сказал он. — Значит, ты согласен, что у Миронова не могло быть неистовой ненависти к советским людям?

— Пожалуй, согласен.

— Ну, а к немцам?

— Судя по рассказам Нестерова, Лозового и Добронравова, безусловно была.

— Значит, если бы перед ним находились не партизаны и подпольщики, а немецкие агенты и провокаторы, он мог расстрелять их с таким выражением лица, которое у него было, по словам Иванова?

— Мог-то мог, но перед ним…

— Погоди! Я еще не кончил. О чем говорит тот факт, что все осужденные остались живы?

— О том, что у Миронова не было опыта в ремесле палача.

— А еще о чем?

Афонин потер лоб.

— Право, не могу сообразить.

— Как должны были поступить офицеры гестапо, опытные в расстрелах?

— Понял вас! Странное доверие к Миронову и тот факт, что осужденные остались живы, свидетельствуют о том, что среди пятерых офицеров гестаповцев не было.

— Не только это. Может быть и другое объяснение. Вот пока всё!

— Вы не упомянули о четвертом факте.

Круглов посмотрел на часы.

— Да, не упомянул, — сказал он. — Через час должен прийти Иванов…

— Но ведь он в Кремле.

— Вручение наград отложено на послезавтра. Всё из-за того же Михайлова.

— Вы думаете, что до завтра…

— Всё будет окончено сегодня. Предстоящий разговор с Ивановым окончательно всё выяснит. В том числе и четвертый факт. Ты будешь присутствовать при этом разговоре. И если даже тогда не догадаешься обо всем, то я буду очень разочарован.

— Разрешите до приезда Иванова вернуться к себе в кабинет. Есть неотложное дело.

— Иди! Когда Иванов будет здесь, я позвоню.

Звонок раздался через полтора часа. Войдя в кабинет, Афонин увидел комиссара Иванова и услышал конец фразы:

— …что пришлось вас побеспокоить. Но это необходимо.

— Я рад этому, — ответил Иванов. — Всё, что касается Миронова, меня затрагивает. Слишком хорошо мне пришлось узнать его. И я не могу себе простить, что за два года его пребывания у нас в отряде не сумел разоблачить этого человека.

— Вы и не могли этого сделать. Никак не могли! — сказал Круглов.

— Почему?

— Да очень просто. Потому что до самого конца пребывания в вашем отряде Миронов никогда и не помышлял ни о какой «измене».

Кавычки отчетливо прозвучали в голосе полковника. Из этого можно было заключить, что он считает Миронова вообще не виновным ни в какой измене, что никакого предательства с его стороны никогда не было. Афонина удивила эта фраза. Измена, пусть случайная, минутная, но, безусловно, была. Даже, если Иванов не прав и Миронов намеренно стрелял мимо, жертвуя собой. В этом невозможно было сомневаться, а Круглов как будто не только сомневался, но был уверен в противном.

У капитана мелькнула мысль, что Миронов — Михайлов никогда и никого не расстреливал, что Иванов ошибся, приняв за него другого, похожего на Миронова человека. И что полковник Круглов точно это знает.

«Опять на сцену является двойник», — подумал Афонин.

— Как вел себя Миронов в вашем отряде?

Снова странный вопрос. Круглов же знает, что говорил по этому поводу Иванов.

— Когда человек оказывается мерзавцем, принято отзываться о нем отрицательно. Но я этого не сделаю, а отвечу правдиво. Он был хорошим партизаном, — ответил бывший комиссар.

— Вы представляли его к награде?

— Да. Он получил у нас орден Красной Звезды.

— Так чем же вы объясняете, что он внезапно стал предателем?

— Ничем не объясняю. Я говорил вчера Олегу Григорьевичу, что догадки и предположения не мое дело. Да и как можно объяснить такую перемену? Чужая душа — потемки, как говорит пословица.

— Но вы не станете отрицать, что предателями становятся исключительно трусы?

— Да, конечно! Нет, трусом его никак нельзя было назвать.

Круглов многозначительно посмотрел на Афонина. Этот взгляд доказал капитану, что пришедшая ему в голову мысль неверна. Расстреливал Миронов!

«Ничего нельзя понять!» — подумал он.

— Тут получилось сложное и запутанное дело, Андрей Демьянович, — сказал Круглов. — Помогите нам разобраться, по мере возможности.

— Готов сделать что могу.

— Опишите еще раз, но как можно подробнее сцену расстрела. Я понимаю, это тяжело для вас. Одну только эту сцену, не касаясь предыдущего.

Иванов кинул мимолетный взгляд в глубину комнаты и, проследив за его взглядом, Афонин неожиданно обнаружил, что в кабинете находится еще кто-то. Человек сидел в глубоком кресло, боком к Афонину. Была видна половина ого лица, к тому же прикрытая узкой кистью руки, на которую он опирался. Капитан смог определить только, что человек этот еще молод, или выглядит молодым. На нем габардиновый плащ, которого он почему-то не снял. Рядом, на столике, лежала серая шляпа, а на ней тоже серые перчатки. К столику была приставлена массивная трость с набалдашником из кости. Такие трости бывают у пожилых ученых, солидных врачей, вообще у людей немолодых. Трость резко дисгармонировала с внешностью своего владельца.

Всё это Афонин заметил с одного беглого взгляда. Этого человека полковник почему-то не счел нужным представить Афонину. Судя по взгляду Иванова, он также не знал, кто это.

— Итак, слушаю вас, — сказал Круглов.

В продолжение рассказа, в котором для Афонина не было ничего нового, полковник несколько раз бросал взгляд на незнакомца, но тот ни разу не переменил позы. Он сидел совершенно неподвижно. Слушал он или нет, определить было нельзя.

— Вы точно помните, что в глазах Миронова была ненависть, а не какое-нибудь другое чувство, например ожесточение? — спросил Круглов, когда рассказ был окончен.

— В этом не могло быть ни малейшего сомнения. Я сказал бы даже — дикая ненависть.

— В самый момент расстрела или раньше тоже?

— Я обратил на него внимание после того, как услышал слова: «Он русский». Это было за минуту до расстрела.

— И какое выражение было у него в тот момент, когда вы его увидели?

— Такое же. Как будто он в нетерпении, словно готов задушить нас всех голыми руками. Никогда, ни у одного фашиста, не видел я подобной ненависти к нам, русским.

— Но ведь он сам русский?

Иванова передернуло.

— Нельзя называть русскими таких выродков, — сказал он тихо.

Афонин заметил, что человек в кресле слегка кивнул головой. Было вполне очевидно, что Круглов, собиравшийся что-то сказать, также заметил этот кивок, «проглотил» готовый вопрос и круто изменил тему беседы.

Видимо, человек в кресле только казался равнодушным. Он внимательно следил за разговором и даже, незаметно для Иванова, направлял его.

— Забудем про Миронова! — сказал полковник. — Если вы не возражаете, поговорим о немецких офицерах. Вы их хорошо рассмотрели?

— Вы забываете, в какой момент я их увидел. — Иванова словно начал раздражать допрос, он говорил резко. — Мне было не до них.

— Но может быть, случайно вы запомнили, были они старые или молодые?

— Могу сказать одно, меня удивляют ваши вопросы.

— Сожалею, что вынужден задавать их. Вы сказали, что готовы сделать всё, что можете, чтобы помочь нам. Эти вопросы нужны.

— Извините! Спрашивайте!

— Значит, о немецких офицерах вы ничего сказать не можете?

— Они показались мне на одно лицо.

— Но если бы среди них были гестаповцы, которые допрашивали и мучили вас почти сутки, вы их, вероятно, узнали бы?

— Не могу сказать. Возможно, они там были.

Новый, более отчетливый кивок головы незнакомца, и новая перемена темы Кругловым:

— Хорошо, оставим и этот вопрос. Скажите, в каком физическом состоянии находились люди, которых расстреливали вместе с вами?

Афонин почувствовал, что полковник переходит к четвертому факту, о котором почему-то умолчал, и удвоил внимание. Он видел, что человек в кресле немного подался вперед, услышав этот вопрос, словно напрягся в ожидании ответа Иванова.

— Большинство было сильно избито; человек пять или шесть — в почти нормальном состоянии. Хуже всех было со мной и женщиной, кстати единственной среди нас.

— Допустим, что кто-нибудь из вас бросился бы на офицеров, хотя бы в тот момент, когда вас высадили из машины или когда вели ко рву. Сколько человек могло бы его поддержать?

— Все! Не сомневаюсь в этом. Я сам был очень слаб, но ни минуты бы не колебался.

— Это ясно. Но я спрашиваю о другом. Сколько человек физически могли напасть на пятерых здоровых немцев и одного, тоже здорового, русского?

— Точно сказать не могу. Думаю, что человек десять были вполне способны на это.

— Офицеры держали пистолеты в руках?

— Нет, это точно помню.

— Значит, — Круглов стал говорить очень медленно, словно разделяя паузой каждое слово, — если не считать одного человека с автоматом, против вас находилось пятеро фактически безоружных. Шоферы были в машинах. В отдалении. Достать пистолеты из кобур нужно время. Почему же вы не бросились на них? Вас было пятнадцать!

«Да, точно! Это и есть четвертый факт. И он действительно непонятен», — подумал Афонин.

— Почему не бросились? — Иванов смотрел на полковника явно растерянно. — Почему но бросились? А ведь правда, почему? Я очень хорошо помню, что об этом говорили ночью, в подвале. Решили, что нападут хотя бы на взвод солдат, чтобы Припять смерть в борьбе.

— Вот видите! А перед вами Оказался не взвод, а всего пять безоружных (Круглов сильно нажал на это слово) офицеров. И один только автомат, который в этом случае, скорее всего, не был бы пущен в ход. Вам было ясно, что шансы на спасение огромны. Рядом был лес. В чем же дело?

Афонин понял, что этот вопрос, настойчиво повторенный полковником, имеет какое-то особое, неизвестное ему, Афонину, решающее значение. Стало ясно, что Иванов вызван сюда исключительно для того, чтобы ответить на него, а всё предыдущее только подготовка к этому вопросу. Он видел, с каким напряжением Круглое ожидал ответа.

Человек, сидевший в кресле, встал. Афонин машинально отметил, что он высокого роста и худ. Рассматривать не было времени: всё внимание сосредоточилось на Иванове.

А тот поднял руку, пошевелил ею, словно не зная, что с пою делать, потом провел дрожащими пальцами по лбу, покрывшемуся капельками пота.

— Напрягите память!

Это сказал незнакомец, повелительно, властно, громко, точно ударил хлыстом.

Иванов сжал голову руками. Выражение боли исказило его черты. Неожиданно он покачнулся и упал бы на пол, не подхвати его незнакомец, оказавшийся уже рядом.

— Ничего! — оказал он спокойно. — Всё в порядке, лучше, чем могло быть. Небольшой обморок, которого я ожидал. Пожалуйста, стакан воды, Дмитрий Иванович!

Афонин даже не заметил, как незнакомец привел в чувство потерявшего сознание Иванова, как бывшего комиссара отправили домой в сопровождении одного из сотрудников управления. Все мысли капитана были поглощены неожиданным, ошеломляющим открытием.

Да, полковник Круглов был прав, Афонин всё понял!

Не понять было нельзя.

Но кто мог ожидать такое?!.

Его привел в нормальное состояние голос начальника МУРа.

— Познакомьтесь! — сказал Круглов. — Профессор Снегирев Всеволод Аркадьевич! Капитан Афонин Олег Григорьевич!

— Так это вы расследовали дело Миронова? — спросил профессор, пожимая руку Афонина с такой силой, что тот поморщился.

— О, нет! — вздохнув, ответил капитан. — Никак не могу приписать себе хоть какую-нибудь заслугу. Всё время я блуждал в тумане, как слепой.

Снегирев улыбнулся.

У него было очень моложавое лицо. Светло-серые, почти голубые глаза смотрели на Афонина чуть насмешливо.

— Я тоже блуждал в тумане, — сказал Круглов. — До тех пор, пока не мелькнула мысль о гипнозе. А тогда я вспомнил показания Синельникова. — Он повернулся к Афонину. — Синельников — это один из «расстрелянных» вместе с Ивановым. Он знал Миронова и, когда пришла наша армия, рассказал обо всем в политотделе армейской дивизии. Его рассказ, зафиксированный в форме протокола, и есть тот документ, о котором я говорил вчера. А когда я вспомнил, что там упоминалась фамилия Иванова, всё стало окончательно ясно.

— Мне и теперь не всё ясно, — признался Афонин. — С момента мнимого расстрела прошло много времени. Почему же Иванов потерял сознание сегодня?

— Такой вопрос, — очень серьезно сказал Снегирев, — делает вам честь, Олег Григорьевич. Вы, если можно так выразиться, ухватились за главное звено всей цепи. Именно в этом проявилась колоссальная сила Эдуарда Фаулера.

— Почему Фаулера? — удивленно спросил Круглов. — Мне известна фамилия Фехтенберг.

Снегирев пренебрежительно махнул рукой:

— Фехтенберг, Стимсон — это всё псевдонимы. Такие люди встречаются крайне редко и хорошо известны в медицинском мире. Я готов спорить на что угодно, — это был именно Фаулер.

Зазвонил телефон. Круглов снял трубку. Афонин увидел, как просветлело лицо его начальника.

— Ну вот, — сказал он, положив трубку телефона, — всё и пришло к концу. Эдуард Стнмсон задержан. Он будет доставлен в Москву завтра утром.

— Я ничего не понимаю, — сказал Афонин.

— Сейчас поймешь. Вы не возражаете, Всеволод Аркадьевич?

— Наоборот, мне самому интересно.

— Так вот, — сказал Круглов. — Когда мы установили, что в номер к Михайлову, вернее Миронову, входил какой-то человек, передавший ему пистолет, изготовленный на Западе не более чем два месяца назад, мы предположили, что это иностранец. Я получил список всех, кто находился в гостинице «Москва» в утро самоубийства. Но, к моему разочарованию, фамилии Фехтенберг в нем не было. Дело в том, что, получив сообщение Синельникова, сотрудники особого отдела дивизии провели расследование и допросили большое количество пленных, взятых как раз в том городе, где произошла эта история с Мироновым. И выяснилось, что расстрелом руководил Фехтенберг, подавно приехавший из Берлина. Мое внимание обратил на себя тот факт, что корреспондент Стимсон выехал из гостиницы «Москва» в тот же вечер, хотя приехал только накануне. И естественно, явилось предположение, что Стимсон — псевдоним Фехтенберга. Я обратился в прокуратуру и получил ордер на его задержание. Майор Дементьев вылетел тотчас же наперехват. Помогло то, что Стимсон приобрел билет через администрацию гостиницы. Вот, в сущности, и всё. Стимсона задержали на самой границе.

— На самой границе? — Снегирев казался удивленным. — Выходит, что Фаулер не чувствует себя в чем-либо виноватым. Иначе он попытался бы заставить Дементьева отпустить себя.

— Вы думаете, это так просто сделать? — усмехнулся Круглов. — Мы ведь знали, с кем имеем дело. Мы не столь наивны.

— Простите! — сказал Снегирев.

— Допустим, что Дементьев отпустил бы Стимсона. Ну пусть будет Фаулер. Тогда его задержали бы другие. Все меры были приняты.

Профессор повернулся к Афонину. Казалось, он был чем-то очень недоволен.

— Вы спрашивали, почему Иванов потерял сознание?

— Да, меня это интересует.

— Вы знакомы с принципами и техникой гипноза?

— С техникой, конечно, не знаком. А с принципами весьма поверхностно.

— Но всё же знакомы? А вы? — спросил он Круглова.

— Вероятно, так же, как капитан Афонин.

— У вас есть время? Мне придется прочесть небольшую лекцию.

— Ради такого случая у кого угодно найдется время. Надо же знать, как действует человек, которого нам придется завтра допрашивать.

— Рекомендую не забыть сделать это в моем присутствии.

— Конечно, Всеволод Аркадьевич! Именно потому мы вчера и обратились к вам. И очень признательны за ваше согласие.

— Так вот, — начал профессор. — Вы догадались, что Миронов расстреливал своих под внушением Фаулера, тогда Фехтенберга. Под тем же внушением он выпустил очередь из автомата в воздух. По той же причине офицеры, присутствовавшие при расстреле, не проверили результат расстрела. Но вы, вероятно, не знаете, что внушение такой силы невозможно.

— То есть как это невозможно? Оно же было!

— Невозможно для человеческого мозга, — повторил профессор. — На помощь Фаулеру пришла техника. Чтобы вам лучше поняли, мне придется коснуться вопроса о сущности гипноза. Я не буду утомлять вас и скажу только то, что поможет вам понять силу и… слабость Фаулера. Мысль, с очень грубым приближением, можно сравнить с радиоволнами. Я подчеркиваю, что говорю крайне упрощенно. Но такое сравнение удобно, как бывает удобно объяснять явления в электрической цепи путем аналогии с течением воды в трубах. Примем такой метод, — это короче. Итак, каждый человек имеет в мозгу небольшую передающую станцию и приемник, очень малочувствительный при этом. Благодаря слабости передающих «станций» и низкой чувствительности «приемников», мы не слышим мыслей друг друга. Но из радиотехники известно, что и на малочувствительных приемниках можно с успехом принимать передачу особо мощных станции. То же происходит и здесь. Мысль, переданная мощным источником, воспринимается мозговым приемником и, что особенно важно, воспринимается как мысль собственная. Хорошо ли вы меня понимаете?

— Думаю, что да, — одновременно ответили Круглов и Афонин.

— Отдельные люди, — продолжал профессор, — иногда обладают от природы очень сильной «передающей станцией», но всё же недостаточной, чтобы передать мысль с такой силой, которая заставила бы другого человека подчиниться. Но внушение — могучее средство в борьбе с психическими расстройствами, и естественно, наука ищет средства, могущие усилить естественную «передающую станцию», сделать ее более мощной. Вам ясно?

На этот раз ответил только Круглов:

— Вполне. Продолжайте, пожалуйста!

— Мне осталось сказать немного. Эдуард Фаулер — врач-психиатр. Он широко известен не только на своей родине — в Канаде, но и во всем научном мире. Он достигал выдающихся результатов в лечении психических заболеваний, главным образом потому, что от природы обладает исключительно сильной «радиостанцией». Он — редкое явление в медицине. Но, как я уже сказал, его сила недостаточна, чтобы обеспечить успех во всех случаях. А успех ему необходим. Фаулер — я говорю только о предвоенном периоде, теперь я потерял его из виду — стремился к славе «чудотворца», потому что слава в мире капитализма — это деньги. Видимо, ему удалось напасть на верную идею усилителя мысли. Да и не только видимо, а наверное так. Без такого усилителя невозможно было бы проделать такой номер, как в истории с Мироновым. Вот почему и выразил удивление, когда вы сказали, что нашему Дементьеву удалось задержать Фаулера. Вооруженный усилителем, он неуязвим. Ему ничего бы не стоило заставить отпустить себя и даже совершенно забыть о нем не только одного Дементьева, но и других. Мне непонятно, почему он этого не сделал.

— Завтра, — сказал Круглов, — вы сможете узнать это от него самого.

— Вот почему, — повернулся Снегирев к Афонину, — Иванов потерял сознание сегодня. Все осужденные были под внушением Фаулера. Именно поэтому они и не бросились на палачей. Это внушение, точнее сказать — состояние мозга после внушения, дает о себе знать длительное время. У Иванова усилие вспомнить привело к обмороку. А у Миронова, например, внушение Фаулера действовало до самой смерти.

Наступило непродолжительное молчание. Его нарушил Круглов:

— Нам известно, что Фаулер — Фехтенберг помог Миронову бежать к партизанам. Это показывает, что он действовал, в общем, так, как подобает ученому, а не фашисту. Я никоим образом не хочу сказать, что Фаулер пи в чем не виноват. Его вина велика, и я думаю, что он будет отдан под суд. Но мне не ясно, почему он не снял с Миронова свое внушение. Должен же он понимать, что его жертву будет терзать совесть. Из самого факта, что пришлось прибегнуть к гипнозу, видно, что Фаулер знал о том, что Миронов патриот и не станет предателем.

— Об этом мы тоже спросим его завтра. Я не знаю точно конструкции усилителя Фаулера. Нашим стационарным усилителем можно снять с человека, как вы выразились, ранее внушенное. А портативных, переносных, у нас нет. Нам они не нужны.

— Значит, такие усилители у нас есть?

— Я уже сказал, таких нет. Но есть другие. Эта идея висела в воздухе и, как всегда бывает, осуществлена не только одним Фаулером. У нас есть крупные стационарные усилители, и они успешно применяются в лечебных целях. Есть ли такие в других странах, в частности у Фаулера, не знаю. Но если у него они есть, то я заранее могу сказать, что и его руках они не дадут того, что дают наши.

— Почему?

— Потому что Фаулер и многие, подобные ему, зарубежные ученые исходят из неверной точки зрения на внушение. Они считают, что нужно навязать пациенту мысль врача. Но это не так. Внушаемая мысль должна восприниматься, и воспринимается, как мысль собственная. Я уже говорил об этом. Если бы это было не так, то получилось бы, что можно изменить внушением, скажем, политические убеждения. А это абсолютно невозможно. Кстати, я точно знаю, что Фаулер, по крайней мере до войны, считал это возможным.

— Почему вы подчеркнули, что до войны?

— Потому что я убежден, читал. Он увидел Миронова, очевидно, в гестапо при допросах, на которых смог присутствовать. Он понял, что этот человек обладает сильной волей и твердыми убеждениями. Я знаю психологию ученых, подобных Фаулеру. Ему захотелось проверить на таком объекте силу своего усилителя. Трудно удержаться от такого соблазна. А потерпев неудачу, он проверил усилитель в другой области, с помощью того же Миронова. По всей вероятности, Фаулер сумел заинтересовать гестапо своими опытами. Только этим можно объяснить его присутствие при расстреле.

— Значит, вы полагаете, что при расстреле всё же были гестаповцы? — спросил Круглов.

Афонин невольно улыбнулся. В голосе Круглова прозвучало глубокое разочарование. Ведь он был убежден, что там не было сотрудников гестапо.

— Конечно, — ответил Снегирев. — Кто же еще мог там быть?

— Странно всё-таки, что гестаповцы с таким доверием отнеслись к Фаулеру.

— Что вы имеете в виду?

— Надо быть очень уверенным в силе гипнотизера, чтобы спокойно стоять безоружным перед лицом вооруженною автоматом партизана. Ведь он мог пустить очередь и них самих.

— Видимо, они были вполне убеждены, — сказал профессор, но Афонин заметил, что тень сомнения пробежала по его лицу и фраза прозвучала совсем не уверенно…

На следующее утро капитан Афонин присутствовал на допросе человека, которого профессор Снегирев называл Эдуардом Фаулером, но который был известен до сих пор под именами Фехтенберга и Стимсона.

…Накануне вечером Круглов вызвал Афонина к себе и сообщил ему, что следственные органы Советского Союза не располагают никакими сведениями, компрометирующими Фехтенберга, кроме всё того же «дела Михайлова — Миронова».

— Если он сумеет доказать, что спас пятнадцать приговоренных к расстрелу, а это и для нас несомненно, то его не в чем будет обвинить. Он канадец, и если служил немцам, то это относится к ведению канадских властей.

— Вы хотите сказать, что мы задержали его незаконно? — спросил Афонин.

— О нет! Он задержан не как Фехтенберг, а как Стимсон, человек, вошедший в номер гостиницы, занимаемый Михайловым, передавший ему пистолет «вальтер» и заставивший его покончить самоубийством с помощью внушении.

— Это еще надо доказать.

— Вот именно. И в этом нам должен помочь профессор Снегирев.

— Внушением говорить правду?

— Такие методы допроса запрещены законом. Ты сам знаешь. Кстати, профессор убежден, что Фаулер скажет правду.

— Он говорил это?

— Да. И я почему-то верю.

— Видимо, потому, — сказал Афонин, — что Фаулер не попытался заставить себя отпустить на границе.

— Отчасти поэтому. Он уверен, что ему ничто не грозит.

— Вы сказали «отчасти». Какие еще основания думать, что Фаулер скажет нам правду?

— Только характеристика, данная ему Снегиревым. Фаулер — ученый, глубоко преданный науке, хотя и во многом заблуждающийся. Таким людям лгать не свойственно…

Капитан Афонин представлял себе Фехтенберга — Стимсона — Фаулера совсем по таким, каким он оказался на самом деле. Ему казалось — почему, он и сам не знал, — что человек, обладающий такой силой, должен быть и физически могучим. И когда в сопровождении майора Дементьева в кабинет Круглова вошел задержанный, Афонин был разочарован.

Фаулер был низеньким толстым человеком лет сорока. Лысая голова его, окруженная венчиком рано поседевших волос, походила на тыкву. Круглая, лоснящаяся. Глаза с синеватым оттенком не имели в себе ничего «гипнотического». Он выглядел добродушным.

— Садитесь! — сказал Круглов.

Кроме него в кабинете находились профессор Снегирев и три бывших партизана, имевшие близкое отношение к истории Миронова — Михайлова, — Иванов, Нестеров и Лозовой.

И, конечно, Дементьев и Афонин.

Фаулер спокойно сел.

— Я к вашим услугам, — сказал он на довольно чистом русском языке.

— Будем вести беседу по-русски или по-английски? — спросил полковник.

Афонин обратил внимание, что его начальник не сказал «допрос».

— Мне всё равно, — ответил Фаулер. — Я говорю по-русски.

— В таком случае приступим. Итак, господин Фаулер…

— Моя фамилия Стимсон.

— Насколько я знаю, это псевдоним. В действительности вы Эдуард Фаулер.

— А кто вам это сказал?

— Я! — ответил Снегирев.

— Можно узнать, кто вы такой?

Снегирев назвал себя.

— Слышал! — сказал Фаулер. — Допустим, что вы правы. Что из этого?

— Просто мы хотим установить истину, — сказал Круглов. — Прошу вас рассказать, при каких обстоятельствах вы оказались у фашистов под фамилией Фехтенберг, где и когда увидели партизана Миронова и для чего заставили его расстрелять советских людей?

— Отвечаю по порядку заданных вопросов. Как и зачем я оказался в немецкой армии под фамилией Фехтенберг и что я там делал, вернее, для чего был туда направлен, вам могут сообщить руководители разведки канадской армии или английской. Если, разумеется, сочтут нужным это сделать. Я не имею права говорить об этом.

— Вы намекаете на особое задание?

— Я отвечаю на ваши вопросы, — сухо сказал Фаулер. — Могу прибавить и доказать, что пробыл в немецкой армии очень недолго. Причиной явился как раз Миронов. Случившееся с ним так на меня повлияло, что я сразу вернулся в Берлин. Но после того, как помог Миронову бежать к партизанам и убедился, что он находится в безопасности.

— Вы и сами у них были, — как бы между прочим заметил Круглов.

— Только потому, что так сложились обстоятельства. Рассказывать о них долго, да вам это и неинтересно. Я быстро покинул партизан. И на следующий день уехал из армии.

— Почему именно в Берлин?

— Странный вопрос! Потому что у меня были дела в Германии, и я считался на их службе.

— Пожалуйста, продолжайте!

— Вы спрашиваете, как я познакомился с Мироновым? Отвечаю. Увидел его в гестапо на допросе. Был поражен силой воли этого человека и решил его спасти.

— Каким путем?

Фаулер бросил взгляд на Снегирева.

— Видимо, — сказал он, — вы уже сами всё знаете. Но всё равно. У меня был только один способ спасти Миронова от пыток и казни. А заодно и кое-что проверить…

— Возможности вашего усилителя, — вставил Снегирев.

— Вот как! Вы и это знаете. Ну что ж! Да! Хотел бы я посмотреть, как бы вы сами поступили на моем месте.

— Как бы поступил на вашем месте профессор Снегирев, ее имеет значения, — сказал Круглов. — Нас интересует, как поступили вы.

— Я полагаю, что это вам уже известно.

— Желательно уточнить.

— Пожалуйста! — как-то равнодушно сказал Фаулер. — Спрашивайте!

— Зачем вы внушили Миронову ненависть к расстреливаемым?

— Считал, что это необходимо. В конце концов иного выхода у меня не было, если я хотел его спасти. Он должен был доказать гестаповцам, что готов им служить. Психика человека сложна. Была опасность переиграть или, что еще хуже, недоиграть. Всё должно было выглядеть убедительно. Вы, разумеется, знаете, что расстрел был мнимым. Миронов стрелял из моего автомата, заряженного холостыми патронами. Всё обошлось даже лучше, чем я надеялся. Сцена была сыграна хорошо!

В голосе Фаулера прозвучала гордость. Видимо, ему и в голову не приходило, что его поступок можно расценить иначе, чем расценивал он сам.

— Кто кроме вас присутствовал при расстреле?

— Мои адъютанты. Офицеры армейского корпуса.

— Почему не было гестаповцев?

— Потому что мне так было удобное.

— Вы могли распоряжаться в гестапо?

— Я приехал из Берлина с широкими полномочиями, мне обязаны были подчиняться. Если бы немцы только знали, кому они подчиняются, — усмехнулся Фаулер.

— Чем объяснили свое желание?

— Ничем не объяснял. История моего пребывания у немцев могла бы составить увлекательный роман. В армию я приехал как представитель Гиммлера и никому не отдавал отчета в своих действиях. Держался, как подобает высокопоставленному гестаповцу, заносчиво и грубо. Они пресмыкались передо мной. Когда-нибудь я опишу всё это в книге.

Когда Фаулер сказал, что при расстреле не было ни одного гестаповца, Круглов с торжеством посмотрел на Афонина. Полковник всегда тяжело переживал свои ошибки в анализе фактов. То, что он, вопреки мнению Снегирева, всё-таки был прав, доставило ему большое удовольствие.

— Хороню, — сказал он. — С вопросом о Миронове пока ясно. Перейдем, с вашего разрешения, к другому. Вы первый раз в Москве?

— Первый.

— Приехали как корреспондент?

— Да.

— А почему под чужой фамилией?

— Потому что и раньше часто писал для этой газеты. Статьи по моей специальности. И подписывал их псевдонимом Стимсон.

— Миронова — Михайлова вы встретили вечером, в день приезда?

— Да.

Было ясно, что ответ прозвучал невольно. Фаулер ответил машинально, по инерции. Он покраснел и, было похоже, рассердился на себя.

— Вы ловко меня поддели, — сказал он. — Я не хотел говорить о встрече с этим человеком. Видите, я говорю откровенно. Я мог бы сказать, что оговорился.

Круглов кивнул головой.

— Могли! — сказал он. — Но мы рассчитывали на вашу откровенность и были уверены, что вы лгать не будете.

— Разрешите спросить, откуда у вас была такая уверенность? Ведь вы меня не знаете.

— Вы крупный ученый, — просто ответил полковник. — А в данном случае ложь была бы бесполезной. Миронов застрелился из пистолета «вальтер», на ручке которого остались следы ваших пальцев.

— Понимаю! Так вот, значит, для чего у меня сняли отпечатки. Вы хорошо подготовились. Отдаю вам должное.

— Благодарю вас! — без тени улыбки сказал Круглов. — Раз вы согласны говорить правду, наш разговор не затянется.

— Да, придется рассказать всё. Спрашивайте!

— Зачем вам мои вопросы?

— Правильно, не нужны. Я сам знаю, что вы хотите спросить. В смерти Миронова я не виновен. Его самоубийство было очень неожиданно и очень неприятно для меня. Оно потрясло меня. И только из-за этого я решил срочно покинуть вашу страну. Я хотел ему только добра.

— Что понимать под словом «добро»? — сказал Круглов. — У разных людей разные представления о добре. Психика человека — сложна, — насмешливо повторил он слова самого Фаулера. — Кому и знать это, как не вам.

— Добро всегда одно для всех, — поучительным тоном сказал Фаулер. — То, что хорошо для человека, всегда хорошо. Ваша иронии здесь, мягко выражаясь, неуместна. Я вижу, вы не верите в то, что я не принуждал Миронова к самоубийству. А это правда. Слушайте! — Он с минуту молчал. — Я не буду читать вам популярную лекцию. Всё, что может вас заинтересовать, вам объяснит ваш консультант — профессор Снегирев. Скажу коротко. Миронов был очень интересным перципиентом. В своей практике, а она была и есть очень обширна, я не встречал людей, столь восприимчивых к индукторной передаче. Там, в тылу немцев, я пробовал проверить на нем одну свою теорию…

— Перемены политических взглядов силой внушения, — снова вмешался Снегирев.

— Свою теорию, — продолжал Фаулер, словно не заметив реплики. — И потерпел полную неудачу. Но не потому, что имеет в виду уважаемый профессор. Память об этой неудаче не давала мне покоя всё это время…

— Разве эта неудача была единственной? — не удержался Снегирев.

Фаулер нахмурился.

— Я прошу вас, — обратился он к полковнику Круглову, — оградить меня от бестактных вопросов. Я не намерен устраивать здесь научную дискуссию. В моем теперешнем положении она просто смешна. В противном случае я отказываюсь отвечать.

— Больше вас не будут перебивать, — сказал Круглов.

— Я неожиданно встретил Миронова в коридоре гостиницы и сразу узнал его. Он меня не заметил. Встреча эта очень взволновала меня. Я даже не мог заснуть, с такой силой мною овладело желание еще раз поработать над этим объектом. Нет, я не хотел его принуждать, ни в коем случае не хотел. Я решил сделать ему очень выгодное предложение и был уверен, что он примет его. Утром я зашел к нему. Но он отказался наотрез.

— От чего отказался?

— От поездки ко мне, в Канаду, и от работы со мной. Я предложил ему такое вознаграждение, от какого не должен был отказываться ни один здравомыслящий человек. Но он отказался. И тогда я возмутился. Признаю, в этом я виноват. В пылу гнева, я подвержен припадкам гнева, — прибавил Фаулер, — я усыпил его и внушил желание ехать. Вернее, перейти границу неофициально, потому что я понимал: его могут не отпустить. Когда я разбудил его, он согласился. И неожиданно для меня попросил оружие. Я подумал, что он боится переходить границу безоружным, и отдал ему пистолет. Вот и всё. Мне не могло прийти в голову, что он так им воспользуется.

— А вы не опасались, что он обратит ваш пистолет против нас же самого, чтобы избавиться наконец от вашего насилия над его волей.

— Этот вопрос, — ответил Фаулер, — свидетельствует, что вы плохо разбираетесь в вопросах гипноза. Миронову не могла прийти мысль о каком-либо внушении. Свое согласие он считал добровольным.

Круглов посмотрел на Снегирева. Профессор кивнул головой, подтверждая слова Фаулера.

— Почему, — спросил он, — вы не прибегли к усилителю?

— Во-первых, потому, что он был в данном случае не нужен. А во-вторых, у меня его нет. Брать с собой усилитель было ни к чему. Я приехал как корреспондент, и только как корреспондент.

Было несомненно, что Фаулер говорит правду. И ясно было, что он совершенно не сознает всей низости своего поведения. С его точки зрения, он хотел Миронову добра, а предложение было естественным и выгодным для Миронова.

— У меня нет больше вопросов к вам, мистер Фаулер, — сказал полковник.

— Значит, я свободен?

— Пока еще нет. С вами хотят поговорить в другом месте. Не буду вдаваться в анализ ваших поступков, скажу только: по нашим законам вы не безгрешны. Но это опять-таки вам разъяснят не здесь.

— Разрешите задать один вопрос, — попросил Лозовой.

— Задавайте!

— Почему, мистер Фаулер, вы не сказали Миронову о том, что он фактически никого не расстрелял?

— Потому что это не так просто было сделать, как вам кажется. Стереть в памяти то, что было ранее внушено, требует времени, которого не было, и более мощного усилителя, чем мой портативный аппарат. Слово «стереть», конечно, примитив, — добавил Фаулер. — Миронов мне не поверил бы. Я обдумал его положение и приказал ему переменить фамилию. Больше я ничего не мог сделать.

— Но ведь должны вы были понимать, что воспоминание о расстреле своих же товарищей…

— Какое воспоминание? — перебил Фаулер. — Никаких воспоминаний у него не было.

— Почему же он искал смерти?

— Я не знаю, искал ли он ее. А если искал, то на это была другая причина. О расстреле он помнить не мог. — Фаулер задумался. — Вы говорите, он искал смерти. Это точно?

— Не может быть никаких сомнений. — Лозовой указал на Нестерова. — Вот он был командиром того отряда, куда вы оба попали после боя в опорном пункте. А я был комиссаром этого отряда. Миронов — Михайлов упорно искал смерти в бою. Что-то мучило его всё время. Я считаю, что он помнил и его терзала совесть.

Фаулер пожил плечами.

— Помнить он никак не мог, можете спросить профессора Снегирева. Он подтвердит мои слова. Но я вспоминаю, что Миронов говорил мне, что почему-то не помнит допросов в гестапо. Я отвечал ему, что он находился в состоянии гипноза, что сделать это меня побудила жалость и желание избавить его от сознания пыток, от боли. И что по этой же причине он подписал обязательство сотрудничать с немцами. Я тут же прибавил, что переброшу его к партизанам в самое ближайшее время и, следовательно, никакого сотрудничества не будет и его совесть может быть чиста.

— И он вам поверил? — спросил Снегирев.

— Думаю, что поверил. Но он несколько раз возвращался к этому разговору.

Профессор наклонился вперед и, пристально глядя в глаза Фаулеру, спросил:

— Скажите, когда в номере гостиницы вы внушали Миронову согласиться на ваше предложение, не вспомнили ли вы случайно о событиях прошлого?

— Вы имеете в виду мнимый расстрел?

— Да!

— Кажется, вспомнил. Да, точно, воспоминание мелькнуло. Но ведь это естественно… — Неожиданно канадец вскочил. Растерянность, даже смятение ясно отразилось на его лице. — Вы думаете?..

— Да, — грустно ответил профессор. — Именно это самое.

— О, боже великий! Значит самоубийство?..

— Сомнений быть не может. Самоубийство — ваша вина! Правда, невольная, этого я не могу отрицать.

— Я никогда не прощу себе!

— Хочу верить.

Снегирев повернулся к полковнику Круглову:

— Вы говорили, что у вас нет больше вопросов. Тогда очень прошу вас — заканчивайте допрос. Или позвольте мне уйти. Я не могу больше видеть этого…

— Но ведь вы сами сказали, что я невольно, — умоляюще воскликнул Фаулер.

— Ничего не меняет. Вы обязаны были понимать, что вы делаете, и следить за своими мыслями. Вы ученый, а не дилетант в науке.

Снегирев повернулся к канадцу спиной.

— Есть у кого-нибудь вопросы? — спросил Круглов.

Все молчали.

— В таком случае, всё!

Фаулера увели.

— Я не вполне понял смысл вашего разговора с этим человеком, — сказал Круглов, обращаясь к Снегиреву.

Профессор встал и нервно заходил по кабинету.

— Вот что делает наука в руках безответственных ученых, — сказал он. — Погоня за деньгами и славой, личные интересы прежде всего. А люди? Материал для опытов, не более. Кролик или человек — какая разница? Смысл нашего разговора? При чем здесь его смысл? И я не верю в искренность его раскаяния. «О боже великий! Я никогда себе не прощу!» Слова, слова, слова! Подопытный кролик умер, только и всего! Какое ему дело до «кроликов».

Профессор уже почти бегал по комнате.

— Но может быть, всё же вы объясните нам, почему застрелился Миронов?

— Потому что по вине этого, с позволения сказать, ученого, Миронов отчетливо вспомнил всю сцену расстрела им советских людей, вспомнил, не зная, что стрелял холостыми патронами и никого не убил. Не зная! Можете вы понять весь ужас этого? На ваш вопрос, — профессор повернулся к Лозовому, — Фаулер ответил правильно. Миронов не помнил о расстреле, потому что в тот момент находился под сильнейшим внушением, А значит, и бесполезно было говорить ему о том, что расстрел был мнимым. Он действительно просто не поверил бы. Но в гостинице Фаулер обязан был сказать ему, об этом. Врач, проводящий сеанс гипноза, не может думать в этот момент о чем придется. Тем более такой, как Фаулер. О своей исключительной силе он хорошо знает. Один факт, что без помощи усилителя ему удалось вернуть память Миронову, говорит об этой исключительности. — Снегирев резко остановился. — А может быть, — сказал он медленно, — не было тут никакой случайности? Может быть, он не невольно, а сознательно вернул память Миронову? Для того, чтобы еще в большей степени внушить ему желание бежать из нашей страны? Что, если так?

— Возможно, — отозвался Круглов. — Но доказать этого никак нельзя.

— Не в доказательстве дело. Так или иначе, но Миронов, внезапно для себя, вспомнил, что он сделал, находясь у немцев. Вспомнил, что среди расстрелянных находился его комиссар Иванов, имя которого стояло в списке награжденных. Видимо, он подумал, что этот Иванов случайно остался жив. И ему предстояла встреча с этим самым Ивановым при получении награды. Он понял, что оправдания ему нет.

— Это вполне правдоподобно.

— Это факт. И в этом причина самоубийства.

— А в чем же тогда причина поисков Мироновым смерти?

— Трудно сказать! Возможно, он мучился неизвестностью. Ведь Фаулер сказал ему, что на допросах он находился под внушением. Он не знал, что и о чем говорил на допросах. Может быть, выдал кого-нибудь. Не мог он полностью верить Фаулеру, которого считал гестаповцем. Кроме того, в партизанском отряде он назвал себя Михайловым, а о том, что в действительности его фамилия Миронов, судя по всему, помнил. И сам не понимал, чт заставляет его упорно держаться за фальшивую фамилию. И еще. Он знал, что подписал обязательство сотрудничать с гестапо. Для честного человека сознание этого непереносимо, что бы ни было причиной. А может быть, он и не искал смерти, а просто был человеком бесстрашным.

— Нет, — сказал Нестеров. — В том, что он искал смерти, сомневаться нельзя. Это было именно так.

Снегирев развел руками.

— Тут я бессилен, — сказал он.

— Хорошо! — сказал Круглов. — Всё, что вы сказали, безусловно, истина. И всё сходится. Но неясны два пункта. Зачем Миронов сжег какие-то бумаги?

— Боюсь, что это навсегда останется тайной, — ответил профессор. — В состоянии остро воспринятого внушения мысль человека работает иногда причудливо.

— Зачем он попросил у Фаулера пистолет?

— На это легче ответить. Во-первых, у него могла явиться если не мысль, то желание убить Фаулера. А во-вторых, могла сказаться привычка иметь при себе оружие. Я уже сказал, что в таком состоянии мысль человека причудлива. И в-третьих, он мог пожелать иметь оружие именно потому, что почувствовал желание тайно перейти границу. Ведь о том, что он загипнотизирован, Миронов не догадывался. И очень возможно, если бы у него мелькнула мысль не являться за наградой, а сразу бежать, он не застрелился бы. Но здесь огромную роль играет характер человека и, разумеется, тот факт, что Фаулер действовал без усилителя. Полностью подавить протест в душе Михайлова ему не удалось. Трудно сказать, — задумчиво закончил Снегирев.

Наступило непродолжительное молчание. Его нарушил Лозовой.

— Как хотите, — сказал он, — а мне как-то не верится, что Фаулер был направлен к немцам с разведывательной целью. Он же ученый, а не разведчик.

— Зато в его руках была сила, которой не обладают обычные разведчики. Мы не знаем, с каким заданием он был послан. Может быть, именно эта сила и сделала его единственным, кто мог выполнить это задание,

Круглов потер лоб.

— Что-то я припоминаю, — сказал он. — Как будто этим вопросом интересовались, когда стали известны показания Синельникова. Фигура Фехтенберга выглядела загадочно. Нет, Фаулер сказал нам правду. И в том, что канадская разведка вряд ли захочет сообщить подробности, он также прав. Когда-нибудь, возможно, мы их узнаем, если Фаулер действительно напишет свои воспоминания.

— Интересно, как с ним поступят? — сказал Иванов, молчавший до сих пор.

Круглов улыбнулся.

— Я не пророк, — сказал он. — Очень скоро это станет известным.

Это была трудная ночь. Крэл провел ее без сна, не отходя от гиалоскопа. Набор данных для очередной настройки генератора вычислительная машина успевала выдавать за двадцать две минуты.

Запись цифр в журнале.

Новое задание машине.

Вспыхивает лампочка готовности.

Пуск.

Облучение произведено, а на гиалоскопе по-прежнему спокойно мерцают плавные зеленоватые линии. Крэл снова закладывает программу в машину, и вскоре опять появляется полоска с цифрами, которые выдало счетно-решающее устройство, перебрав тысячи возможных вариантов.

Пуск.

Это уже лучше, ближе. Еще и еще подсчеты. Пристрелка продолжается. Кюветы с живым препаратом сменяются на ленте гиалоскопа. При каждом последующем облучении отчетливей становятся всплески зеленых линий. Вот-вот свершится… Еще одно усилие мысли, счастливая догадка, быть может, просто инстинктивное умение поймать что-то едва уловимое, но совершенно необходимое — и решение будет найдено. Подтвердится гипотеза, а тогда… Только не отвлечься, только не упустить! Вот главное. Стоит немного уйти в сторону, и потеря может оказаться невосполнимой. Множество комбинаций придется перепробовать вновь и вновь, но будешь только удаляться от того, к чему подошел так близко…

Кончается запас препаратов. Утром вычислительную машину загрузят сотрудники других лабораторий…

Пуск, пуск, пуск…

Ночь не прошла даром — с наступлением нового дня Крэла ждала удача.

Он распахнул окна, выходящие в парк, и утро ворвалось в лабораторию. Раннее, свежее, оно словно награждало его за долгие утомительные вечера, за бессонные ночи, проведенные в поисках кода излучения. Теперь всё было позади…

Вдруг Крэл испугался — а может быть, только почудилось? Сказалась предельная усталость, и он желаемое принял за осуществленное? Крэл снова включил гиалоскоп. Немного подрагивающие пальцы привычно пробежали по клавишам программного устройства.

Минуты, в течение которых электронный помощник выверял результаты, казались намного длиннее обычных, повседневных минут… Четко срабатывали одна за другой группы контроля, вот потухла последняя лампочка на щите, вот появился яркий зеленый пик на экране. Устойчивый, спокойный.

Да, успех был несомненным. Исследуя процессы, происходящие в организме насекомых при метаморфозе, Крэл еще несколько лет тому назад подметил важную закономерность: на ферментативные процессы отдельной особи влияла не только среда, но и родственные особи. Чем больше их скоплялось, тем более мощное поле они создавали, способствуя метаморфозу. Крэл не ограничился описанием удивительного явления, а, изучив характеристики этого биополя, попытался воспроизвести его искусственно, и теперь… теперь гипотеза подтверждена в эксперименте. Сомнений быть не могло, однако молодой ученый решил еще раз повторить опыт. Он уже хотел включить прибор, но в это время в лабораторию вошел Альберт Нолан.

Никогда он не появлялся в институте так рано.

Не снимая плаща и шляпы, Нолан коротко кивнул Крэлу и сразу прошел к гиалоскопу.

— Всё-таки получилось! — В тоне, каким Нолан произнес это, Крэл энтузиазма не уловил. Скорее наоборот — досаду.

Нолан устало опустился на стул. Высокий, худой, с обильной сединой в темных волосах, он всегда казался старше своих лет, а сейчас, понуро сидя у прибора, выглядел особенно плохо. Крэл никак не мог понять, почему великолепное завершение его работы, видимо, серьезно огорчило знаменитого ученого.

Несколько месяцев Крэл, как праздника, ждал дня, когда, наконец, он сможет показать Альберту Нолану результаты исследований, из которых станет очевидным — гипотеза подтверждена опытом! Всё получилось иначе. Не только буднично, но почему-то скверно.

В институте Нолан занимал особое, несколько странное положение. Будучи крупным ученым, он не возглавлял никакого направления, отклонял предложения занять официальный пост, даже противился избранию в ученый совет. Работал он много, обычно без помощников, сторонясь всего, не касавшегося его непосредственно, и предпочитал заниматься отвлеченными, сугубо теоретическими проблемами. Нолан жил одиноко, держался замкнуто, внешне сурово. Те, кто знал его давно, говорили, что до катастрофы, во время которой в лаборатории Арнольдса погибла жена Нолана и его близкий друг, он был совсем другим. Общительным, радушным и смешливым. Но и теперь обычная сдержанность Нолана, его замкнутость не отталкивали. К нему приходили с каждой новой, удачной или никак не получающейся работой, с трудной задачей. Он обладал редкой способностью давать советы ненавязчиво и деликатно. Часто у искавшего его помощи оставалось впечатление, будто не Нолан, а он сам нашел ответ. Толково и быстро, только потому, что высказал свои сомнения Альберту Нолану, который умел слушать и немногословно, почти незаметно подсказывать нужное, подчас единственное возможное решение.

Молодые, да и не только молодые ученые института, высшей наградой считали его похвалу. Оценки Нолана были строги, отзывы скупы и точны. Многие нетерпеливо и трепетно ждали его суда, работали с надеждой услышать его лестное заключение, просто ободряющее слово.

Крэл не мог догадаться, почему его успех неприятен Нолану. Впрочем, в позе-огорченного человека Нолан оставался недолго. Он встал, на лице его появилась улыбка, которую видели теперь редко, он тихо и очень по-дружески спросил Крэла:

— Вы рады, вам хорошо?

Крэл медлил с ответом:

— Теперь… Теперь не знаю… Мне казалось… Нет, нет, не может быть. — Крэл всегда немного терялся в присутствии Нолана, но всё же собрался с духом и спросил: — Вас огорчает удачное завершение моей работы?

От прямого ответа Альберт Нолан уклонился, однако говорил он искренне:

— Это победа, Крэл. Ваша победа. Такая бывает один раз в жизни. А потом, если даже успех последует за успехом, всё будет уже не таким привлекательным. Я рад за вас. Рад, что выдалось яркое, чистое утро сегодня.

«О, Нолан, оказывается, даже это заметил», — подумал Крэл, не ожидавший от обычно суховатого ученого подобных слов. А Нолан, с присущей ему манерой изящно, выразительно, будто заново творя каждое неторопливо произносимое слово, продолжал говорить о том, как хорошо сделать открытие именно в такое жизнерадостное утро.

— Вы читали книгу Ирола «Опасные открытия»? — Переход показался Крэлу слишком резким, он не понял, почему Нолан задает этот вопрос, и ответил неопределенно:

— Просматривал.

— В его книге есть любопытные места. Он, например, приводит перечень открытий, сделанных учеными, которые не задумывались, для чего конкретно могут пригодиться их труды. Любое открытие, отмечает Ирол, сколь бы страшным оно ни оказалось впоследствии, имеет обратную, более светлую сторону, может при каких-то обстоятельствах стать полезным. Но даже у Ирола, в его перечне, нет таких открытий, которые никогда не станут полезными, а могут принести людям лишь много страданий.

— Доктор Нолан, неужели это?.. — Крэл указал на гиалоскоп.

— Да, Крэл, я считаю — оно опасней всех, перечисленных Иролом.

— Но помилуйте, чем и кому может угрожать открытие способа воздействия на ферментативные процессы при метаморфозе насекомых?

Нолан молчал. Он оперся плечом на оконную раму и смотрел в парк. «Что имел в виду Нолан?» — старался понять Крэл. Хотелось разобраться во всем происходящем, оценить отношение Нолана к его теме. Альберт Нолан безотказно помогал сотрудникам института, делая это с готовностью, однако только в тех случаях, когда к нему обращались за помощью. Крэл стал припоминать, что к его работе Нолан, пожалуй, относился несколько иначе. Лабораторию Крэла он посещал гораздо чаще, чем другие лаборатории, и всегда по своей инициативе. Нолан постоянно был в курсе проводимых Крэлом исследований. Вот и теперь он пришел сюда, вероятно зная, что наступает решающий момент. Пришел, ожидая результата… А может быть, и предвидя, каким он окажется?..

— Вам известно, Крэл, что ваша тема заказная? — Нолан отвернулся от окна, выражение его лица было невозмутимо.

— Заказная? Удивительно. Наш сугубо теоретический институт, насколько я знаю, редко интересует людей, финансирующих отдельные темы.

— А вот вашу, Крэл, финансируют. Нашелся заказчик. Сравнительно недавно. Уже после того, как вы опубликовали свою работу о биополе, создаваемом насекомыми. Не случайно вам выделили специальную лабораторию, оборудовали ее самой совершенной аппаратурой. Ваше открытие ждут, надеясь, что вам удастся генерировать излучение, стимулирующее синтез ферментов, нужных при метаморфозе.

— Надеясь?

— Очень. Но заказчики еще не уверены в успехе.

— А вы… Вы были уверены?

— Да.

— Почему?

— Вы шли правильным путем и располагали такой аппаратурой, которой не существовало двенадцать лет назад, когда я открыл открытое вами сегодня.

— Значит, я… значит, всё впустую?.. Но ведь нигде… В литературе нет ничего подобного!

— Не огорчайтесь, Крэл. Вы работали так, как подобает ученому. Больше того, сделанное вами намного совершенней сделанного раньше. Это естественно. Общее развитие науки позволяет решать теперь задачи на несравненно более высоком уровне. Фактически вы открыли всё заново и сделали это лучше, чем я. Эта победа — ваша.

— Но ведь двенадцать лет назад…

Нолан отошел от окна. Теперь Крэл увидел его лицо. Открытое, сосредоточенно-спокойное, с глазами прямо и честно смотрящими на собеседника.

— Да, Крэл, я не опубликовал своего открытия. Я уже тогда понимал, как оно может быть опасно.

Прошло десять дней с того утра. Крэл почти не виделся с Ноланом. Нолан уезжал куда-то, потом вернулся, иногда появлялся в институте, и Крэл встречал его только в коридоре, в вестибюле. Нолан, как всегда, приветливо отвечал на поклоны Крэла, но разговора не начинал. Одна из встреч, при которой они тоже не обменялись ни словом, но которая сыграла большую роль в их отношениях, произошла на совещании у профессора Оверберга, руководителя института.

В конце месяца, по пятницам, у Оверберга заслушивали отчеты по темам. Всем, кроме Нолана, это очередное совещание, конечно, не показалось каким-то особенным. Всё шло своим чередом. Каждый из выступавших в течение десяти, максимум двенадцати минут — таков был порядок, твердо установленный деловитым и требовательным профессором, — четко докладывал о проделанной работе, и лишь в исключительных случаях, когда кто-нибудь из сотрудников института мог сообщить о чем-то уже завершенном или выдающемся, ему предоставлялось дополнительное время.

Крэл уложился в восемь минут.

Профессор Оверберг с явным неодобрением выслушал его отчет.

— Попытки подобрать код излучения непозволительно затянулись. Вы согласны, Крэл? — Крэл молча кивнул, а профессор довольно обстоятельно, хотя и немногословно перечислил, какие именно условия были созданы дирекцией для молодого ученого, и закончил:

— Времени ушло слишком много. Особенно на проверку последней серии облучений. Сколько вам нужно еще?

— Я попытаюсь… попытаюсь в течение ближайших двух… трех месяцев…

— Двух, — отрезал директор.

— Хорошо.

Вот только тогда, стараясь сделать это незаметно, Крэл посмотрел на Нолана. По лицу Нолана невозможно было определить, какое впечатление на него произвел поступок Крэла.

Конец недели Крэл обычно проводил в Асперте. Ехать туда приходилось долго: электропоездом, затем автобусом. Крэл попадал в пансионат только поздно вечером, однако мирился с этим неудобством. Его привлекала дешевизна уютного пансионата, красота гор, окружающих маленькую долину, и прелесть кристального синего озера у самого Асперта. Тихий захолустный поселок обладал еще одним преимуществом, которое Крэл особенно ценил: в Асперте можно было отдохнуть, не рискуя встретить кого-нибудь из знакомых. Но однажды, вскоре после совещания у Оверберга, в один из субботних вечеров, такая встреча всё же произошла. Совершенно неожиданная, она и насторожила Крэла, и обрадовала.

Наступала ночь. Прохладная, безветренная. На террасе, обращенной к горам, за маленькими, на двоих, столиками народа было немного. Кто-то потягивал коктейль, кто-то склонился над шахматной доской. Под низкими, разноцветными абажурами, стремясь к свету, роилась мошкара, незлобивая здесь, в предгорьях, плохо приспособившаяся к отсутствию ночного тепла. Горы были совсем близко, но они не теснили приветливую долину, а, казалось, защищали ее от неспокойного мира. Крэла всегда тянуло в горы. Лейкемия в последние годы донимала всё больше, а в Асперте ему становилось значительно легче, Асперт давал зарядку на неделю.

Здесь, под боком у вечных исполинов, представлялись незначительными, легко преодолимыми. Однако в последнее время даже привычный отдых в горах плохо помогал отключиться от настойчивой, постоянно беспокоящей мысли: «Как распорядиться открытием?»

В Асперте — там уже погасли огни, — на островерхой колоколенке пробило одиннадцать. Кофе остыл, книга лежала закрытой — сосредоточиться мешала будоражащая джазовая музыка, которая непрестанно лилась из репродукторов, — и Крэл уже собрался встать, как вдруг у столика появился Альберт Нолан.

— Можно? — Нолан показал на свободное место.

Крэл впервые встретился с Альбертом Ноланом вне института и почувствовал некоторую скованность, неловкость в его присутствии. Прежде всего удивительным показалось, почему Нолан приехал в Асперт, хотя обычно он отдыхал в более комфортабельных местах. Случайно это или намеренно?

Крэла всегда тянуло к Нолану, он ценил каждую возможность общения с этим обаятельным и утонченным человеком. Часто хотелось, прервав деловую беседу, вызвать на разговор, совсем не касавшийся работы, но мешала суховатость Нолана, казалось, оберегающего в себе что-то потаенное, недоступное.

Нолан сел за стол и заказал ужин. Говорил он непринужденно, остроумно, и Крэл увидел в нем совершенно не знакомого человека. Таким его не знали в институте. Но вскоре неторопливые рассуждения профессора о новеллах Тенеллана стали раздражать его, и он прервал игру:

— Остался месяц.

Нолан сразу понял и замолчал. Он продолжал курить свою длинную, удивительно приятную по форме трубку. Потом достал узкий конверт и протянул Крэлу. На конверте, запечатанном перстнем Альберта Нолана, тонким пером было написано: «Доктору Арнольдсу». И всё.

— Я это приготовил для вас, Крэл. Может случиться, что в институте… Нолан, видимо, с трудом подыскивал подходящее слово, — в институте ваша… медлительность покажется подозрительной, и вас уволят. В этом случае, разумеется, получить работу будет очень трудно. Вот тогда, если хотите, поезжайте к «старику». Он возьмет вас к себе…

— Это тот самый Арнольдс?

— Да, тот самый, — понимающе улыбнулся Нолан.

Крэл едва пришел в себя: ведь попасть к «старику», в его знаменитую, известную всему миру школу-лабораторию — это значило получить огромные возможности для работы, это давало такую обеспеченность, какой мог позавидовать любой ученый. Это предвещало славу!

— Не могу! — Крэл возвратил конверт Нолану. Нолан оставался внешне спокойным, он только зачем-то стал разжигать непотухавшую трубку, а Крэл продолжал уверенней. — Сделать так, как предлагаете вы, поступиться честью? Нет, нет…

Нолан резко выпрямился в кресле. Крэл смешался и заговорил совсем тихо:

— Я не хотел вас оскорбить, поверьте, но утаить открытие?.. Как можно! Ведь всё нужное для работы мне предоставлял институт, я получал деньги и вдруг не отдам то, за что мне уже заплатили… Но, разумеется, главное в другом. Прежде всего я — ученый, и, следовательно, сделанное мною принадлежит не мне одному.

Было поздно. Взошла луна. Теперь она освещала не только вершины Навреса, а и спокойное море тумана, надежно укрывавшего спящий внизу Асперт. Сейчас поселок казался погруженным в тихие воды, замерзшим, сказочным. На террасе одна за другой гасли разноцветные лампы над столиками. Нолан, помешивая остывший кофе.

— Кому должно принадлежать открытие? — проговорил он. — Кому отдать то, во что вложен ум, душа, наконец, жизнь? Тому, кто заплатил? А может быть, гораздо выше, значительней и безмерно ценней именно то, что купить нельзя, — творчество? Кто же, кроме самих ученых, вправе распоряжаться этим?

Крэл впервые увидел, что Нолан, мнение которого обычно воспринималось окружающими как нечто безапелляционное, сам ищет, пытаясь решить задачу, сложную даже для него. Крэл уже справился со смущением, старался противиться внутренней силе Нолана, огромному влиянию, какое он всегда умел оказывать на собеседника, и вопрос задал твердо:

— Неужели и вы разделяете заблуждение тех ученых, которые считают, что наука должна, вернее, может стать над или вне политики?

— Ответить на это трудно. Да, я считаю, что ученые могут много. Очень много, и я надеюсь… А вот порой… Я устал, слишком устал, и, может быть, поэтому мне иногда представляются тщетными всё наши усилия. Но я креплюсь… Знаете, Крэл, я не люблю бесплодно терзаться по поводу зол нашего плохо устроенного мира и не принадлежу к числу тех ученых, которые негодуют, возмущаются, просто в ужас приходят, когда их открытия вдруг — какая наивность! — политики используют для того, чтобы мир наш, и без того устроенный плохо, сделать еще страшней, еще отвратительней. Совесть у таких ученых очень чувствительна, стремление быть объективными безудержно. Совесть они успокаивают в доверительных беседах с единомышленниками, объективность проявляют, время от времени подписывая какое-нибудь очередное воззвание, и… и усердно продолжают плоды трудов своих вкладывать в пасть чудовища, именуемого милитаризмом. Что же касается честных ученых, то… Считается аксиомой: голод и любовь движут людьми. Совершенно верно, но этого мало. Человек прежде всего созидатель, а ученые — наиболее характерная в этом отношении резко выраженная часть человеческого общества — самое сильное, ни с чем не сравнимое удовлетворение они получают в процессе созидания, в творческом процессе, то есть открывая новое. А дальше получается совсем просто: сделанные учеными открытия входят в мир и начинают существовать уже независимо от ученых и даже от тех, кто стремится овладеть открытиями… Вот только те открытия, которые не делают мир чище и лучше, рождаться не должны. А если они и возникают, то их надо…

— Убивать или прятать? А кто возьмет на себя ответственность и смелость решать, какое открытие можно отдавать людям, а какое следует убить, как только оно родилось? Я думал: способен ли я на это? Нет. Не могу. А в данном случае я не только не счел себя вправе принимать решение, но, к стыду своему, впервые в жизни задал себе вопрос: кому нужны мои работы? Согласитесь, решить, сколь опасно открытие, можно только при условии, когда известно, кого именно открытие может заинтересовать.

Крэл пытливо посмотрел на Нолана, ожидая, что он хотя бы теперь приподнимает завесу. Нолан молчал.

— Я мучился все эти недели. Вам нельзя не верить, но поймите… Словом, я должен был разобраться во всем этом… Забросил опыты — мне противно стало прикасаться к гиалоскопу — и начал поиски. С энтомологии, конечно. Казалось, уж если научился влиять на ферментативные процессы при метаморфозе, то где же как не у энтомологов разыскивать вероятного заказчика. Таковых не обнаружилось. Тогда пришлось расширить круг поисков, влезть в области самые разные, вплоть до пищевой промышленности и технологии производства парфюмерных отдушек, понадобилось даже обратиться к патентной литературе, изучить спрос, стараясь выявить, кого может заинтересовать новый способ синтеза ферментов. Ничего. И вместе с тем — тема заказная. Кто же заказчик? Узнать об этом в институте…

— В институте, — сказал Нолан, — заказчик не известен никому, кроме доктора Оверберга.

— И вас, конечно.

— Я знаю о нем не потому, что работаю у Оверберга.

— Потому что занимались этим раньше?

— Да!

— Оверберг дал мне два месяца сроку, — напомнил Крэл. — Остался один. Не так много времени, чтобы изменить свои убеждения. Я всегда был уверен: опасных открытий не существует, а есть опасные способы их применения. И еще одно. Мне кажется, чем значительней открытие, тем ярче проявятся обе его стороны.

Нолан опустил веки и медленно потер указательным пальцем висок.

— Вы правы, — Он открыл глаза и положил сухую, горячую ладонь на руку молодого человека. — Хорошо сказано: ярче проявятся обе стороны. Хорошо… Но, дорогой мой, вы рассуждаете как хомо сапиенс — человек Земли. Мыслите, и это, конечно, естественно, категориями земными, думаете об открытии, сделанном человеком и касающимся только человека. Но учтите: открытое нами — мной двенадцать лет назад, вами теперь — способно, в конечном счете, повлиять на общее состояние биосферы нашей планеты, способно разбудить силы, которые, быть может, окажутся враждебными человеку, чуждыми Земле. Но главное не в этом. Решая вопрос, будить ли эту силу, мы должны учитывать и другое: сумеем ли сдержать то страшное, что еще живет в людях?

Нолан поднялся, рассеянно оглядываясь. Терраса была пуста. Кроме их столика, нигде не горели теплые огоньки ламп. Звездная ночь выдалась не по сезону холодной, и он зябко стянул на груди борта пиджака. Крэл понял, как измучен Нолан, как трудно ему сейчас. Захотелось быть участливей, сказать о своей готовности помочь, но не то от смущения, не то из-за ложного стыда, он так и не сумел произнести нужных в такую минуту слов. Да этого и не потребовалось. Нолан, словно что-то внезапно распрямилось в нем, опять ожил, стал привычно подтянутым и уже ясными, чуть задорными глазами смотрел на собеседника.

— Значит, искали, говорите? Пытались установить, кто заказчик. Не нашли?

— Не нашел.

— Вы получаете ежемесячный энтомологический справочник?

— Да, конечно.

— Просматриваете его внимательно?

— Если говорить откровенно — нет, — немного помедлив, ответил Крэл и подумал, что Нолан не упускал ничего, учитывал в его работе, даже частности.

— Вы не пытались, Крэл, обстоятельней заняться энтомологией?

— Пытался, — вздохнул Крэл. — Безуспешно. Если бы удавалось вызывать сдвиги синтеза фермента при облучении каких-нибудь других животных, я бы вовсе оставил возню с насекомыми. Терпеть не могу насекомых. Любых. Всё они вызывают у меня гадливое чувство, а некоторые, признаться стыдно, отвращение, порой просто боязнь.

— Ну что же, это естественно, — медленно ответил Нолан, — и даже в какой-то степени подтверждает правоту Ваматра.

— Ваматра?.. Очень знакомое имя. Кажется, энтомолог?

— Совершенно верно.

— Теперь я вспоминаю — несколько лет назад мне попадались его статьи, а потом я уже не встречал их. Он умер?

Нолан не ответил.

— А вы не задумывались, почему только у насекомых можно вызвать сдвиги, получить совершенно необычные типы ферментов? Впрочем, вам, как биофизику, трудно было бы разобраться во всем этом. И всё-таки без энтомологии, Крэл, вам, пожалуй, не обойтись. Пойдемте…

Они поднялись на этаж, где были их номера. Нолан дышал тяжело, но одышка была вызвана скорее волнением, чем необходимостью преодолевать довольно крутую лестницу. В номере Нолан вынул из портфеля пакет и передал его Крэлу:

— Здесь статья Ваматра. Она написана им вместе с доктором Бичетом… Бичет… Бичет не уцелел, погиб, как и Эльда… Прочтите. Статья нигде не опубликована.

***

Работа Ваматра и Бичета увлекла Крэла. Гипотеза их была настолько сумасшедшей, что могла показаться гениальной. Поначалу Крэл не без труда пробирался через дебри энтомологических определений и описаний, но выводы… Выводы, сделанные Ваматром и Бичетом, заставили Крэла перечитывать их работу вновь и вновь. Теперь он уже совсем иначе воспринимал описания, раньше казавшиеся многословными, излишне подробными. Крэл стал понимать, что в каждом разделе обстоятельной статьи авторы очень умело приводят доводы, помогающие уверовать в их гипотезу. Педантично, вместе с тем совершенно по-новому открывают читателю мир насекомых.

Мир этот огромен. Больше миллиона видов! Цифра внушительная, однако впечатляла не она, а сопоставление, иллюстрирующее статью: «Видов мух в одной только Франции больше, чем видов всех млекопитающих, населяющих земной шар, причем мухи разных видов отличаются одна от другой в большей степени, чем мышь от слона».

Не меньше восьмидесяти процентов видов животных — насекомые!

Только одна пятая часть приходится на всех остальных.

Крэл никогда раньше не задумывался над этими цифрами. Выходило, что человек живет в мире насекомых. Они проникли всюду, заполнили весь мир, однако… не стали главенствующими на Земле.

Ваматр и Бичет не только обосновали сделанное ими заключение, но и показали, каким путем пришли к нему. Начали они свои исследования, занявшись вопросами «социологии» высших насекомых. Здесь еще сомнения и поиск: «А может быть, насекомые — это неудавшийся эксперимент природы? Может быть, ставка жизни на Земле делалась на них, а не на человека?!» Их не миновало увлечение, свойственное многим энтомологам, которые, наблюдая общественных насекомых, старались найти сходство между «цивилизациями» насекомых и цивилизацией, созданной человеком. Вскоре они, как и другие ученые, пришли к выводу, что «логика» насекомых совершенно отлична от нашей логики. И вот первый, пожалуй, фундаментальный вывод, сделанный в результате долгих наблюдений и тщательно поставленных опытов: «Мы различны по самой своей природе». Почему?..

И снова исследования, теперь предпринятые для изучения психики этих загадочных для человека существ. «Да, насекомые подчинены общему закону развития в сторону повышения уровня психики. Но на этом пути встретилась одна серьезная помеха — размеры насекомых. Насекомые так малы, что у них неизбежно должны существовать ограничения в числе нервных элементов. Как обойти это препятствие? В какой-то мере задачу решили общества насекомых — переплели в одно целое крошечные индивидуальные мозги, способами, в тайну которых человек только начинает проникать. Так, у насекомых, например, муравьев, создалась основа для головокружительного взлета: развилось земледелие, скотоводство, сбор и создание запасов продовольствия, возникли войны.

А затем всё остановилось. В чем дело? Ведь, казалось бы, оставалось сделать один только шаг. Но насекомые продолжают стоять на месте… Миллионы лет… Кто знает, не пошло ли всё по иному пути на других планетах?..» К этому выводу пришел Реми Шовен. А Ваматр и Бичет? Они рискнули пойти дальше. Работы Реми Шовена, несомненно, помогли им сформулировать гипотезу, так как они приводят в своей статье его слова об обществе насекомых: «Здесь мы сталкиваемся с посрамлением всяческих теорий. Может быть, пределы нашей планеты и нашей науки слишком ограничены. Если бы нам были известны пути, по которым развивается жизнь в других точках Вселенной, эта проблема, несомненно, показалась бы менее запутанной».

Узел этот разрубили Ваматр и Бичет. Показав, как мало насекомые имеют генетических связей с другими представителями живого мира планеты, изучив всё, что может подтвердить их гипотезу, они пришли к заключению, что насекомые чужие!

«Да, бесспорно, — говорилось в статье, так и не увидевшей свет, — на нашей планете жизнь зародилась и развивалась на нашей планете. Уже теперь ученые могут проследить, как разрастались ветки земного древа жизни, могут показать, как шла эволюция. Но все ли ветви? А не стоят ли насекомые особняком этаким загадочным и совсем не похожим на это дерево кустом, а может быть, даже не кустом, а цепкими лианами, оплетающими, пронизывающими всё живое в своей борьбе за место на непривычной планете? Насекомые и родственны нашему миру, как родственны между собой углеродистые существа, в каких бы мирах они не зародились, и вместе с тем уж очень отличны от того, что не входит в их особую, во многом таинственную группу жизни».

И авторы делают вывод: «Можно предположить, что каким-то путем, например с метеоритами, на Землю попали зародыши. Они не нашли у нас подходящих для себя условий, не смогли развиться полностью, достичь высших, может быть, даже разумных форм, каких достигли на своей планете, а лишь распространились беспредельно и проявили некоторые необычные свойства, порой ставящие в тупик земных ученых».

Множество примеров приводят энтомологи, подкрепляя свою мысль об исключительности этого класса живого, убеждая, что насекомые действительно стоят особняком от растений и животных. И авторы идут дальше: «Две жизни у насекомых: одна — которую они вели у себя, на родной им планете, другая, которую они вынуждены вести здесь, на Земле, представляя собой промежуточную стадию, так и не достигшую на чужбине нужного развития». Отсюда очень логичной представляется их догадка: «А что, если создать условия, близкие к господствующим на той, гипотетической планете, родине этих странных и очень жизнеспособных пришельцев? Попытаться искусственно воспроизвести среду, в которой некоторые виды насекомых развивались бы так же, как в породившей их среде?» И дают ответ: «Тогда появятся новые формы, которые, постепенно усложняясь, (недаром для насекомых — и только для насекомых! — характерен метаморфоз: яйцо — личинка — нимфа — имаго), дойдут до той формы, которая существует в далеком от нас мире. А что, если она главенствует там?» Ваматр и Бичет широко и смело использовали право ученых прибегнуть к фантазии, этому ядру всех открытий: «Что, если эта форма проявит свойства еще более удивительные, чем у известных нам насекомых, такие, о которых мы не имеем никакого представления? Существа эти, развившись в подходящих условиях, будут обладать более тонкими и эффективными способами воздействовать друг на друга» — и тут же ставили вопрос: «А может быть, и на другие виды животных?» Это уже настораживало.

Предположений в статье высказывалось много, но одно, самое фантастическое, произвело на Крэла особенное впечатление.

Способность насекомых общаться между собой, преодолевая огромные расстояния, общеизвестна. Что, если новые существа проявят эту способность в неизмеримо большей степени? Что, если их чувствительность окажется настолько большой, что они способны будут получать биосигналы из своего мира? Не откроет ли это для ученых возможность снестись с далеким, не известным Земле миром?..

Крэла не ограничился статьей Ваматра — Бичета. Он обратился к трудам других энтомологов. Вскоре он с огромным удовлетворением выискивал в них различные подтверждения идей, высказанных в статье. Теперь он совсем по-иному перечитал всё, начиная от Реомюра, Линнея и Дарвина до Карпентера и Шовена. Некоторые места в их работах поразили Крэла: их наблюдения порой самым лучшим образом подкрепляли оригинальную гипотезу.

Крэл прочел, например: «Особенно сильно поражает нас в истории насекомых их громадный геологический возраст. В мезозойскую эру, когда млекопитающие, владычествующие ныне на суше, еще были мелки и только начинали борьбу за свое существование, а гигантские пресмыкающиеся, затем и вовсе вымершие, господствовали над миром, — насекомые тех самых высших отрядов, которые живут и в наши дни, уже летали в воздухе… Мы знаем, что в Девонском и даже Силурийском периодах уже жили крылатые насекомые (350 миллионов лет назад!)… Мы считаем горы символом вечности и говорим о несокрушимости скал, между тем даже самые новейшие отряды насекомых древнее, чем, предположим, меловые обрывы Южной Англии. Крылатые насекомые порхали уже по берегам озер, на дне которых накапливались, обломок за обломком, гальки и песчаники палеозойских отложений… Гуляя по холмам, мы спугиваем пчел с цветков и стрекоз с былинок. Жизнь каждого из этих насекомых коротка, но они лишь последние звенья длинной цепи жизней, уходящей в глубь времен, когда не существовало тех холмов, на которых живут современные насекомые».

В таком же духе, если не более определенно, ставя под сомнение наличие связи насекомых со всем остальным миром живущего на Земле, пишет другой автор: «Термиты — вот насекомые, пренеприятные для сторонников чрезмерного упрощения теории эволюции… Термиты существуют с давних времен во всей сложности своих инстинктов. Эпоха, в которую эти насекомые появились, точно не определена… Им по меньшей мере 300 миллионов лет. Появлению термитов должна была предшествовать длительная эволюция в невообразимо далекие от нас времена… Никаких следов ее нет». «И не может быть, — добавляют Ваматр и Бичет, — так как они эволюционировали, от простой клетки дошли до высокоразвитого организма, не в нашей солнечной системе, во всяком случае, не на нашей планете».

Крэл обращался к самым различным источникам и везде находил что-нибудь интересное для подтверждения гипотезы Ваматра и Бичета. Оставалось…Оставалось сделать то, что в науке признается решающим: подтвердить гипотезу опытом. Что удалось энтомологам? Сумели они хотя бы в какой-то мере подкрепить свои догадки? В статье об этом ничего не говорилось.

Крэл с нетерпением ждал, когда представится возможность расспросить обо всем у Альберта Нолана, надеясь на встречу в Асперте.

В субботу Нолан в Асперт не приехал.

Лето подходило к концу. Вечера в горах становились прохладными, а ночи холодными. «Может быть, это помешало ему?» — утешал себя Крэл, всё еще надеясь на появление Нолана.

Воскресное утро выдалось теплым, прозрачным, однако Нолан не приехал и в воскресенье. Крэл отправился на прогулку один. Шел он излюбленным маршрутом, по которому они не раз ходили вместе, и частенько оглядывался: а вдруг появится на зеленом склоне статная фигура в безукоризненном, модном костюме.

Крэл любил уединенные прогулки, но в этот день бродить одному не хотелось. Начинало припекать солнце. Против обыкновения дышалось трудно, и стало раздражать всё: одиночество, неровности тропинки, прилипающие к ногам, промокшие в росяной траве штанины, назойливость мошкары.

Крэл присел на валун, вероятно, лежащий здесь сотни тысяч лет. Рядом в траве сияли эдельвейсы. Над ними кружили стрекозы. Он изловчился и поймал одну, почти не повредив ей крылышек.

Какие огромные, занимающие большую часть головы глаза. Пожалуй, самые поразительные органы насекомого. У некоторых стрекоз до двадцати тысяч фасеток, у некоторых насекомых по пять глаз! У кого еще из живущих на Земле есть такое?.. Стрекоза извивалась в пальцах, вибрировала своими слюдяными, филигранно выделанными крылышками, а глаза ее, казалось, устремлены были на него. Жутковатые, уж очень чужие. Что и как она видит?.. А может быть, правы Ваматр и Бичет, может быть, ее далекие-далекие предки воспринимали этими удивительными приборами совсем иной мир?

Стрекозу он выпустил и долго еще сидел неподвижно, чувствуя на пальцах холодное, податливое, очень всё же противное тельце. «Глупо, конечно», — вяло подумал Крэл и вздрогнул: к нему подходил Нолан. Он, видимо, старался не показать, с каким трудом преодолел подъем. Крэл сразу забыл о нетерпеливом ожидании и радостно приветствовал его.

Боясь, что Нолан заговорит о ком-нибудь из своих любимых новеллистов, тогда свернуть его на другую тему будет почти невозможно, — он поспешил задать вопросы, относящиеся к гипотезе Ваматра и Бичета.

На этот раз Нолан и не пытался переменить тему разговора, но вел его как-то необычно. Он хотел, чтобы Крэл узнал о работах, намеченных неопубликованной статьей, узнал о Бичете и Ваматре. Особенно о Ваматре. Несколько раз он начинал о нем и прерывал рассказ, не в силах справиться с волнением, опасаясь показаться пристрастным. Он, как бы идя по эллиптическим орбитам, то приближался, то удалялся от трудной для него темы.

— Знаете, Крэл, у меня порой возникают странные ассоциации. Я, например, убежден, что электричество — желтого цвета, что теорема Прени, если ее переложить на музыку, звучала бы в тональности фа-диез, что созвездие Цефея пахнет резедой, а со словом «дьявол» у меня связывается образ плаща. Черный плащ. Помните, это как у Ларм: «Неся в бездонных складках сомненье, ненависть и смерть…» Ваматр носит под плащом еще и скрипку. Говорят, у него настоящий Гварнери. Я уверен, Крэл, вы никогда не бродили ночью в мрачных кварталах Родега?

— Я не бывал в Родеге и днем. Это где?

— У самого порта. Там, в кривых грязных уличках живет народ привлекательный и страшный. Труд и голод. Удаль и разврат. Бесконечная ширь простого человеческого сердца и злоба отчаяния. Всё, всё, что есть в человеке, здесь доведено до едва переносимой концентрации, втиснуто в мерзкие, подозрительные щели. Поножовщина и смех, молитвы и отвратительная брань, страх и отвага. Туда океан выбрасывает намытое во всех портах мира. Там приютились притоны, молельни, кабачки, ночлежки. Но и в Родеге не живут, не могут жить без музыки. В любой харчевне, самой заплеванной, смрадной, — музыка… Несколько ночей я провел на площади Олинор. Это последний рубеж. Площадь залита светом, по ней снуют благополучные люди, а совсем рядом, словно в бездну, спускаются улочки Родега. В укромном месте я поджидал, когда на площади остановится автомобиль Ваматра. И дождался. Я сам видел, как он, почти неразличимый, закутанный в плащ, отделился от своей черной машины и юркнул в переулок. Я следил за ним, оставаясь незамеченным.

— Но для чего?

— Чтобы послушать его музыку.

— Ничего не понимаю. Где же он играл?

— В тот раз в подвальчике Марандини. Ваматр, тайно от всех надев костюм старого итальянца, иногда выступал по ночам в самых захудалых портовых заведениях. В более приличные его не пускали. Выпроваживали даже из третьесортных, несмотря на то, что за свои выступления…

— Он брал немного…

— Нет, платил. И платил порядочно. Музыка — его страсть. Неукротимая, неуемная. Волны звуков — его стихия, в которой он только и живет, считая себя музыкантом. Талантливым и… непризнанным. А Ваматр честолюбив. Все его успехи, всё, что ему удалось сделать в науке, он готов отдать за признание публики, за успех, выпадающий на долю знаменитого композитора. Когда-то он мечтал о мировой славе, о блеске огромных концертных залов, о признании публики, о цветах, о ласках, даримых почитательницами за счастье послушать его. Но этого не произошло. Никто не понял его сумбурных, диковатых, почти всегда раздражающих композиций. Слушатели не переносили его дьявольскую музыку. Озлобленный на весь мир, ненавидящий людей, он вынужден был довольствоваться насекомыми и только по временам, когда, вероятно, ему было совсем невмоготу сдерживать свою страсть, он отправлялся в портовые кабаки. Тогда он снова перед публикой. Со скрипкой. И ловит, жадно ловит хотя бы взгляд одобрения, ждет рукоплесканий забывшихся в пьяном угаре людей. Но не понимают его и там. Смятый, опустошенный, клянущий всех, жалкий, неудавшийся музыкант возвращается к своим насекомым — неудавшемуся эксперименту природы… Дьявол со скрипкой…

— Странный человек, — нерешительно начал Крэл. — Но говорите вы о нем так, что мне многое неясно. Ну, увлекается музыкой, ну не в силах бросить ее, жалок в своем стремлении блистать, но что же в нем дьявольского?

— Сама сущность. И вряд ли я ошибаюсь, Крэл. Музыка способна передавать движения души исполнителя так, как не передает и поэзия. Ваматр всё же художник, но вот только творчество его носит печать какого-то проклятия. Я сам видел, как в подвальчике Марандини пьяная публика воспринимала его музыку. Возбужденные алкоголем, эти люди выражали свои чувства бурно и бесконтрольно. Поначалу сумбурные и, признаться, очень сильные его импровизации завладевали слушателями, затем начинали сковывать их, но и они, опьяненные, старались вырваться из-под злобной и отвратительной власти ваматровской музыки. При мне здоровенный грузчик, только что ливший пьяные слезы, вдруг хватил табуретом об стол и выбежал из харчевни. Матрос запустил в Ваматра помидором, кто-то, изрыгая ругательства, шатаясь, уже продирался к выходу. Здоровое начало жило в этих людях, бесхитростных, не извращенных, просто хвативших слишком много горя в жизни и скрашивающих свою тяжкую долю спиртным. Не было в них испорченности, которая заставляла бы тянуться к изуверским творениям Ваматра. Здоровый инстинкт оберегал их от его колдовского творчества, и они бежали из подвала. Кончалось это обычно тем, что хозяин, не желая терять своих посетителей, отказывал Ваматру… — Нолан помолчал, потом спросил: — Вы, вероятно, недоумеваете, почему я так много говорю о музыке Ваматра? Не удивляйтесь — она имеет отношение к тому, о чем вы прочли в статье.

— К гипотезе Ваматра?

— Бичета и Ваматра, — твердо поправил Нолан. — Да, несомненно это связано в какой-то адский узел… Тогда, двенадцать лет назад… Замечательное было время, неповторимое. Мы были моложе, полны надежд и очень привязаны друг к другу. Все. Все четверо.

— Вы работали вместе с Ваматром?

— Да, у Арнольдса, в его маленькой, еще не прославившейся на весь мир лаборатории. Жили скудно, безденежно и весело. Бичет и Ваматр начали раньше, чем мы с Эльдой, на два — три года. Идея, собственно, принадлежала Бичету. Он первый высказал предположение: насекомые чужие. Нужно сказать, поначалу никто, кроме Ваматра, не подхватил эту идею. Эльда даже считалась противником ее, а Ваматр, с присущей ему страстностью и отчаянием, начал работу и с тех пор не прекращает ее.

— Значит, и сейчас?..

— Да… Следует отдать ему справедливость: он сделал много. Наиболее значительна его работа над протоксенусами. Насекомые обычно плохо воспринимают красный цвет, хорошо различая остальные части спектра, вплоть до ультрафиолетовой. Зная это, Ваматр предположил, что спектральный состав излучения Звезды, согревающей породившую насекомых планету, отличается от спектра нашего Солнца. Ваматр учел и другое — поразительную хладостойкость насекомых — и поставил любопытные эксперименты…

Нолан умел рассказывать. Крэл словно сам присутствовал при захватывающих опытах Ваматра, который, создав условия, видимо близкие к условиям неизвестной планеты, обрел необычайные возможности экспериментировать с насекомыми. Крэл забыл обо всем, слушая Нолана. Вид у него был словно у мальчишки, которому вдруг показали живого слона величиной с чайник.

— Вы, наверное, не отказались бы работать с Ваматром? — внезапно спросил Нолан.

Крэл не ответил, не в силах перевести дыхание, а Нолан посмотрел на него так, что Крэл сразу повзрослел и слон уже не казался ему таким привлекательным.

— Пошли бы вы к Ваматру? — Нолан спрашивал настойчиво, в его тоне уже чувствовалось не свойственное ему раздражение.

— Кажется, это чертовски интересно…

— А сам Ваматр?

— Я еще очень мало знаю о нем.

— Вы правы, вы правы… — Нолан поднялся и предложил пойти в пансионат. Вниз они шли медленно, рискуя опоздать к обеду, но Крэл не ускорял шаги, внимательно слушая Нолана.

— Опыты Ваматра увлекли нас. Эльда сдалась раньше меня. Собственно, с этого и началось нечто странное, загадочное. Нужно вам сказать, что познакомил меня с Эльдой Ваматр. Он некрасив, а вот всегда нравился женщинам. Очень многим. Но любил он только одну — Эльду. Ей он был безразличен, и она не выносила его музыки. Так что, познакомив нас, он окончательно потерял Эльду. Ваматр еще боролся за нее, старался заслужить ее внимание, благосклонность. Делал он это, нужно признаться, как джентльмен, но всё уже было решено… Через несколько месяцев мы отправились в свадебное путешествие. Оно было долгим и безмятежным. Самая счастливая пора в нашей жизни. Кончилась она — кончилось всё. Из путешествия она вернулась радостной, преисполненной творческих замыслов, желания продолжать свою работу. Она не собиралась работать в группе Ваматра, однако вскоре всё изменилось. Она не только оставила свою тему, но стала самой ярой сторонницей его Ваматра. Всех… Эльда, Эльда… Что же с ней случилось тогда?..

Они стояли над озером, опершись на высокие перила купальни. Наступил вечер, покалывающий горным холодком, а они и не вспомнили, что пора возвращаться в пансионат.

— Когда я думаю о прошлом, Крэл, то мне ничего не хочется изменить, ни от чего нет стремления отказаться, потому что я всё простил ей. Мало выпадает счастья на долю людей… Я так ценю доставшееся мне. Несравненное и жутковатое. Она дарила такое, и только такое. Иного не могла. И я ни за что не променял бы его на более спокойное и удобное… Вскоре по приезде я обнаружил в ее душе тайный и очень тревоживший меня уголок. Возникла ли ревность?.. Не знаю. Наверное, была и ревность, но больше страх. Я боялся, Крэл. У меня нарастало чувство тревоги, большое беспокойство, ощущение предстоящей утраты самого нужного в жизни и неповторимого. В какой-то мере я понимал Эльду: сделанное Ваматром и Бичетом могло увлечь, — но музыка? Почему музыка?.. Ваматр жил при лаборатории. Его комнатушка находилась рядом с аппаратной, и, когда он играл, до сидящих у пульта довольно отчетливо доносились его импровизации. Играл он только по вечерам, обычно уже после того, когда всё расходились и лабораторные помещения пустели. Однажды мы с Бичетом задержались, не имея возможности прервать опыт. Опыт шел плохо. Снять нужные характеристики не удавалось. Протоксенусы не желали отдавать свои тайны, а мы упорствовали, стремясь добиться своего. Мы были настолько раззадорены упрямством чужаков, что не замечали музыки Ваматра. Пришла Эльда. Она уже побывала дома и приехала за мной, ппредлагая пойти в кино. Однако было не до развлечений. Эльда это сразу поняла и включилась в работу. С ее приходом дело пошло на лад. Она внесла остроумное предложение, мы с Бичетом ухватились за него, начали перемонтаж аппаратуры, а Эльда вдруг потеряла всякий интерес к только что обсуждавшейся задаче, сидела недвижимо, словно зачарованная смотрела на вольеры с протоксенусами и очнулась лишь тогда, когда… когда Ваматр перестал играть. С этого вечера я начал замечать неладное, а вскоре мне стало ясно: Эльда уже не в силах побороть себя, мучается и всё же не упускает ни одного случая услышать музыку Ваматра.

Крэл обернулся к Нолану. У озера было темно. Сюда едва доходил свет от пансионата, и не понять было, что выражало лицо Нолана. Прерывать его не хотелось, но Крэл всё же не выдержал и спросил:

— Ваматр стал играть лучше?

— Нет, играл он всё так же… Пойдемте, Крэл. Холодно. При вашей лейкемии вам нельзя простуживаться. Ну вот, — Нолан посмотрел на озеро, на ярко освещенные окна пансионата и затем на часы. — Я лишил вас возможности пообедать вовремя.

— Не беда — мы закажем ужин.

— Пожалуй, я обойдусь кофе.

Разговор они продолжили за столом. Нолан не ограничился одним кофе, заказал и ужин, но ел без аппетита, просто зная, что поесть надо. Крэл с неослабевающим интересом слушал Нолана, но ужину отдал должное.

— Прошел год. Сумбурный, напряженный. Год исканий… А Эльда… Она отдалялась от меня, я терял ее и понимал, что ничего поделать не могу. Я пытался увезти ее куда-нибудь, уговаривал переменить место работы, место жительства. Всё было тщетно. Я не в силах был проникнуть в то затаенное и страшное, что росло в ней. Это было совершенно недоступно. Никому. Даже мне. А может быть, именно мне. Мы оба понимали, как сложно, неразрешимо всё это, и спасались, уходя в работу. Влекущую, приносящую столько страданий. Поиск был непрерывным, самозабвенным. Взлеты и провалы, надежды и сомнения. Мир с его хорошим и отвратительным перестал существовать для нас. Наполняло нас только одно — поиск. Ложась спать, каждый из нас с беспокойством думал: должно пройти восемь, десять часов, пока снова очутишься в лаборатории.

— А там? — почти шепотом подтолкнул Крэл внезапно умолкшего Нолана.

— В лаборатории мы занимались только одним: стремились разорвать кольцо, казалось, навечно скрепленное самой Природой. Протоксенусы Ваматра уже не удовлетворяли нас. Не успокаивался, разумеется, и он сам. Протоксенусы — это чудо, о котором мы еще боялись оповестить мир, но нам уже хотелось большего. К этому времени вера в неземное происхождение насекомых окрепла и стала непоколебимой уверенностью. Убеждены мы были в том, что можно — стоит только исхитриться — можно вывести существа, если не такие точно, как зародившиеся миллионы лет назад в далеких мирах, то близкие к ним. Очень близкие. Метаморфоз насекомых. Для насекомых очень характерно это таинственное и ставшее привычным для нас явление. Яйцо личинка — нимфа — имаго. Как непохожи они друг на друга! В некоторых видах они, эти звенья одной, замкнутой цепи таковы, что непосвященному и не узнать в них фактически одно и то же насекомое. Взрослая фаза — имаго приспособлена к размножению, расселению и откладывает яйца. А затем снова: личинка — нимфа — имаго, и круг замыкается.

— И вы решили разомкнуть его, чтобы получить совершенно новое существо?

— Да, такое, которое не смогло развиться на Земле. В непривычных для них, земных условиях насекомые вращаются в малом, тесном круге, не в состоянии вырваться из него, не могут достигнуть тех форм, которые процветают в оптимальных для них условиях, там, где они развились эволюционно. Весь вопрос был в том, хранит ли генная память насекомых заложенное миллионнолетней эволюцией, или всё уже забыто на чужбине. Если хранит, то мы разбудим ее, заставим снова заработать хорошо упрятанный код развития.

— И заставили?

— Конечно… Тогда это привело к катастрофе, а теперь… Впрочем, я не знаю, что будет теперь…

Из неторопливого Нолана Крэл понял, что же произошло двенадцать лет назад, как начался разлад в группе Ваматра, к чему привели споры и разногласия. Поначалу споры возникали главным образом по поводу того, каким путем изыскивать средства для продолжения работ. Еще не пришли дни, принесшие лаборатории Арнольдса славу и деньги. Арнольдс делал всё от него зависящее, чтобы поддержать группу Бичета и Ваматра, но всё же настал момент, когда для всех стало ясно: продолжать работу (если отказывать себе во всем, даже самом необходимом) удастся месяц, два, ну три. А потом?

В эти дни Ваматр познакомился с Хуком.

Однажды он пришел в лабораторию поздно, уже к концу рабочего дня:

— Дело идет на лад, друзья. Хук пригласил меня позавтракать в «Интеле». Там подают превосходное вино, хранящееся у них в подвалах черт знает с каких времен.

Настроение у Ваматра было отличное. Друзья редко видели его таким возбужденным, веселым. Нолану не очень приятно было охлаждать его вопросом, но он счел это необходимым:

— Чем придется расплачиваться за это знакомство? Я не говорю о завтраках, конечно.

Эльда быстро повернулась к Ваматру. Бичет, обычно неохотно отрывавшийся от дела, тоже внимательно и настороженно смотрел на друзей, уже стоявших в позе петухов, готовых к драке. Ваматр не принял бой. Ответил шуткой, продолжал рассказывать о Хуке, припоминая веселые и не очень скромные истории, в которые время от времени попадал богатый покровитель ученых. Нолан слушал с раздражением и уже собирался более обстоятельно допросить Ваматра о его замыслах, но Ваматр вдруг, прервав болтовню, быстро вышел из лаборатории.

Вернулся он через несколько минут и принес английский журнал многолетней давности. В статье, которую показал Ваматр, был описан результат исследования, некогда предпринятого энтомологами. Привлекая тысячи доброхотных помощников, ученые в течение нескольких лет определили, какие именно бабочки обитают на Британских островах. Когда, наконец, это было досконально установлено, с Цейлона на самолете привезли таких бабочек, которые не водились в Англии. Насекомых, отделив самцов от самок, поместили в специальные вольеры, отнесенные на восемьсот километров друг от друга.

По сигналу, переданному по телеграфу, из вольера выпустили самцов. Через некоторое, точно зафиксированное время самцы, преодолев огромное расстояние, оказались у вольера с самками.

На островах (не зря опыт был поставлен на островах) не было бабочек этого вида, ниоткуда они не могли появиться и, следовательно, к вольерам самок прилетели именно те самцы, которые были вывезены из Цейлона. Они могли прилететь к своим подругам, только получив их призывные сигналы, распространяющиеся, очевидно, на сотни километров, Сколь же совершенно «радарное» устройство насекомых!

Нолан и Эльда раньше не видели статьи, напечатанной в «Нейчур», прочли ее с интересом, однако не сразу поняли, почему она так взволновала обоих энтомологов. И Ваматр, и Бичет, конечно, читали ее в свое время, но только теперь, когда им удалось вывести протоксенусов, у них возникли идеи. Новые и разные. Бичет увлекся. Он, еще не выслушав Ваматра, уже развивал свои предположения:

— Протоксенусы — это только простейшая форма неведомых нам существ, но и они излучают биосигналы мощнее всех остальных насекомых. Восемьсот километров пролетели цейлонские бабочки? Ерунда. Наши протоксенусы смогут… Друзья, надо немедленно организовать экспедицию. Продумаем всё хорошенько и на острова, в Тихий океан! Ставя вольеры с протоксенусами всё дальше и дальше друг от друга, мы определим, на каком расстоянии действуют их «радарные» устройства.

— Где взять средства? — Вопрос Эльды несколько умерил пыл энтомолога. Он сел, снял очки и, поводя головой, стал разглядывать их так, будто вычитывал ответ.

— Деньги. Всегда деньги, — досадливо пробурчал Бичет. — Хорошо сказано: деньги нужны для того, чтобы о них не думать… Экспедиция отменяется. Бичет подскочил, поспешно водворяя очки на место, и воскликнул: — Выдается идея более грандиозная!

— И более дорогостоящая?

— Идеи — бесплатно. Слушайте, слушайте! Даем отставку протоксенусам. Хватит. Ваматр прав: пора выводить породу, которая будет еще ближе к тем видам, которые зародились в иных мирах. Они, несомненно, должны обладать более мощными, тонкими и эффективными способами общения, чем всё известные нам земные насекомые и даже протоксенусы. Чувствительность таких существ должна быть огромной. А что, если они… — Бичет привлек к себе Нолана, Ваматра, Эльду. Стоя в плотном кружке, всё трое слышали, как он, почти шепотом, продолжал: — Что, если они будут получать волны — биосигналы из своего мира?..

Пожалуй, тогда никто не принял всерьез фантастические предположения Бичета, но обсуждали его идею с увлечением, забыв о времени, и разошлись поздно.

Уже по дороге домой Нолан спросил у Эльды:

— Мне кажется, Ваматр… ну, как бы это сказать? У него на уме что-то свое. Похоже, он задумал…

— Договаривай.

— Мне бы не хотелось показаться несправедливым…

— И всё же?

— Измышляет он нечто пакостное.

— Почему ты так думаешь?

— Ты заметила, как он безучастно отнесся к идее Бичета?

— Да.

— А ведь казалось, кого-кого, а Ваматра она должна была увлечь в первую очередь. Но, конечно, не только в этом дело. Главное… Мне не нравится его заигрывание с Хуком.

— Он старается изыскать возможности для продолжения работы.

— Во что обойдутся эти «возможности»?

— За всё приходится платить. За всё… кроме любви. — Эльда прижалась к Нолану, крепко-крепко взяла его за руку, словно боясь упустить его, потерять. Шли они не спеша, с наслаждением вдыхая острый ночной воздух поздней осени. Нолан потом часто вспоминал этот вечер. Последний. И после этого они частенько возвращались домой вдвоем, всё так же хорошо было в парке, но уже не было того, что делало их отношения неповторимыми, бесконтрольно радостными и чистыми, лишенными каких бы то ни было недомолвок, подозрений…

Есть немало людей, обладающих замечательным свойством: чем большее давление оказывают на них обстоятельства, чем больше трудностей встречается на их пути, тем упорней они сопротивляются этим обстоятельствам, тем смелей, порой безрассудно и не щадя сил идут к намеченной цели. Группа Ваматра действовала так же. Именно в то время, когда у Арнольдса иссякли возможности помогать им, когда, казалось, уже не было надежд на улучшение их финансового положения, ими были проведены наиболее значительные исследования.

— Самые лучшие идеи приходят на голодный желудок, — констатировал Бичет.

С ним соглашались: успех в то время действительно следовал за успехом. Соглашались еще и потому, что полушутливое, полусерьезное утверждение Бичета как-то заманчиво и загадочно перекликалось с тем, над чем они работали в те дни над изучением «эффекта группы». Использовать этот эффект для того, чтобы изыскать код излучения, предложил Нолан. Не будучи энтомологом, он всё же знал об открытии, сделанном в свое время мирмикологами, знал, что, если, например, муравья изолировать от других муравьев, поведение его сразу изменится. Исчезнет пресловутое трудолюбие, он станет малоподвижным, вялым, «больным». Однако «болезнь» эту легко снять — стоит только поместить его в муравьиное общество. Там активность муравья возрастет, и, что самое примечательное, — возрастет тем сильнее, чем больше особей будет в этом обществе.

Муравьи не исключение. Многие существа не только способны общаться друг с другом на расстоянии, но и не понятным еще для людей образом воздействуют друг на друга, будучи собраны в конгломераты. В этом случае взаимные контакты очень эффективно и благотворно влияют на их развитие, жизнеспособность, успешное размножение.

Изучение «эффекта группы» решено было поставить и на протоксенусах. Протоксенусов то разобщали, то собирали вместе, стараясь установить, какие же силы возникают, когда они живут большими компаниями, как, каким именно способом они влияют друг на друга, какова физическая природа этих сил? Пожалуй, это больше всего и интересовало Нолана. Перед ним стояла задача найти код излучения, влияющего на интенсивность ферментативных процессов, и он считал, что решить эту задачу удастся, изучая характер биополя, создаваемого при больших концентрациях протоксенусов.

— Протоксенусов нужно много, — постоянно твердил Нолан.

Чувствительность приборов, тонкость методов, изобретаемых им, ухищрения, с какими он старался проникнуть в тайну, всё еще оказывались недостаточными.

— Больше, больше нужно иметь, этих тварей. Не могу я нашей далеко не совершенной аппаратурой уловить — что же происходит в их скоплениях. Полагаю, если увеличить количество протоксенусов, должна увеличиться напряженность создаваемого ими биополя и, может быть, только тогда чувствительность приборов окажется достаточной.

Протоксенусы были прожорливы. На их прокорм уходило всё, что в последнее время удавалось добывать у Арнольдса.

У всех, кроме Ваматра, настроение падало. Нолан против обыкновения стал раздражителен, Бичет не так порывист и остроумен, а Эльда замыкалась в себе всё больше и больше.

Что касается Ваматра, то он, казалось, получал особенное удовольствие, наблюдая, как в вольерах, расположенных в глубине лабораторного парка, постоянно шевелящаяся масса коричневатых, многоглазых протоксенусов сжирает уйму пищи.

— Что ты сказал? Ты сказал — Хук? — переспросил Бичет, случайно услышав, как, стоя у вольера, Ваматр произнес: «Хук будет доволен».

— Я сказал — Хук? Не обращай внимания, Бичет, — спокойно ответил Ваматр и сразу заговорил о том, чт в то время больше всего занимало Бичета, — о способе уменьшить период развития протоксенусов в фазе нимфы.

Ваматр теперь редко упоминал о встречах со своим влиятельным знакомым. Он вынашивал план, который собирался выложить в тот момент, когда группа окажется в безнадежном положении. Казалось, такой момент настал. Ваматр уже готов был выступить со своим предложением, но Арнольдс опять раздобыл немного денег. Продержаться удалось, правда, недолго, но за это время Нолан всё же добился успеха.

Закончив последнюю серию испытаний, Нолан пошел сообщить друзьям о найденном, наконец, коде излучения. Ваматра в лаборатории не оказалось, Бичет с Эльдой неотрывно следили за аппаратурой. Он решил подождать, пока они закончат опыт, и вышел в парк.

Вечерело. Было прохладно. Нолан поежился, почувствовав сырость старого парка, но в теплую лабораторию не вернулся. «Вот и всё, — подумал он. Так обыденно и так тяжело. Годы исканий, срывы, сомнения, надежды, и теперь, когда результат получен, ничто почему-то не радует. А как ожидался этот день! Думалось, всё в нем будет иным — светлым и немного торжественным… Сыро, холодно. Пусто. Вокруг и на душе. Не наполняет, а опустошает достигнутое. Неужели только в процессе самой работы, только в самом стремлении к цели и можно чувствовать удовлетворение?»

Шел он медленно, неслышно ступая по тропинке. Погасла трубка. Зажигалки в карманах не оказалось — она лежала там, возле излучателя. Он даже помнил, где именно, а возвращаться всё же не хотелось. Почему-то вдруг неприятно стало думать о лаборатории — привычной, такой своей и всегда казавшейся уютной. Странно. Ведь там асе самое дорогое — Эльда, друзья, созданная им аппаратура, при помощи которой сделано открытие… Эльда теперь любит задерживаться по вечерам в лаборатории. С Бичетом. А иногда и без него. Бичет постоянно до ночи сидит за своим пультом, а теперь вот и она… Ждет, когда приедет Ваматр. Как бы поздно он ни вернулся, он хотя бы час, полчаса будет играть на скрипке. И Эльда не покинет аппаратную, пока не услышит его дикие, сумбурные импровизации.

Погасшая трубка и раздражала и утешала: можно было, посасывая ее, втягивать тонкий и горьковатый аромат. Нолан уже решил было вернуться нужна всё же зажигалка, — а вместо этого сел на ящик, валявшийся у края площадки, на которой стояли вольеры с протоксенусами.

На площадке было светлее, чем в парке. Желтовато-серый закатный свет причудливо и тревожно расцвечивал траву, стволы старых деревьев, вольеры. С высоких кустов крушины боязливо и нахально пикировали воробьи. Нолан никак не мог понять, что их так пугает, почему, ухватив крохи просыпанного корма, предназначавшегося протоксенусам, они так стремительно спасаются в ветвях.

Кошка. Жмурясь в косых лучах солнца, уже предвкушая аппетитный ужин, подбиралась к тому месту, откуда, по ее мнению, удобней всего было ринуться на пернатых воришек. Маленький пестрый хищник уже находился между просыпанным зерном и вольером, уже изготовился к прыжку, как вдруг всё изменилось. Кошке стало не до дичи. Она выгнула спину, задрала вибрирующий хвост, шерстка ее встала дыбом. Яростно шипя, оскалив маленькую мелкозубую пасть, она как-то неестественно, боком, стала пятиться от частой сетки, за которой то свивались в клубок, то расползались в разные стороны полупрозрачные протоксенусы. Но отползти ей не удавалось. Впечатление было такое, что к скопищу этих созданий ее подтаскивала какая-то незримая бечева. Как завороженная, будто под гипнотическим взглядом змеи, она не в состоянии была отвернуться от них.

Борьба была недолгой. Тельце кошки обмякло, опустилось на подогнувшиеся лапки, и, всё еще не отрывая глаз от вольера, она распласталась на земле. Через несколько секунд, словно пораженная электрическим разрядом, кошка встрепенулась, конвульсивно сжалась, затем подскочила, упала и замерла.

Нолан поспешил в лабораторию за портативным прибором. Вернулся он минут через пять — семь. Кошки на площадке не было. У вольера стоял Ваматр.

— Неужели оправилась? — растерянно произнес Нолан.

— Ты о ком?

Нолан рассказал, что произошло у вольеров. Ваматр слушал, не подавая вида, что сам, не замеченный Ноланом, тоже наблюдал за разыгравшейся здесь сценой.

— Ведь это здорово, Нолан!

— Что тебе понравилось во всем этом?

— Да собственно ничего. А чем ты так взволнован?

— Не понимаешь?

— Не понимаю.

— А меня удивляет твое спокойствие. Выходит, протоксенусы не так уж безобидны, как это нам представлялось.

— Может быть, это и не плохо?

— Это плохо во всех случаях!

Ваматр повернул разговор неожиданным для Нолана образом:

— А где же кошка? Ты уверен, что она была мертва?

Нолан затруднился ответить Ваматру. «Зачем я оставил ее здесь? Надо было, не отходя, позвать кого-нибудь или подождать, когда кто-нибудь подойдет к вольерам… Но разве можно было предположить…»

А Ваматр продолжал:

— Ты что-то спутал, Альберт. Может быть, она притворилась, обманула воробья и теперь преспокойно ужинает.

Нолан посмотрел на Ваматра так, что лукавая улыбка мгновенно сошла с его лица.

— Ты очень возбужден, Альберт. Что-нибудь не ладится с излучателем? Нолан не ответил, а Ваматр всё так же участливо спрашивал: — Как идет последняя серия? И она не дала результата?

Полчаса назад Нолан искал Ваматра, чтобы ему первому сказать об успехе, а теперь…

— Но ты видел кошку?

— Да брось ты об этом, право. Найдется твоя маленькая хищница. Завтра как ни в чем не бывало появится в парке и будет опять охотиться за воробьями.

Наутро пестрая, черно-желто-белая кошечка и в самом деле появилась в парке.

Нолан никому, даже Эльде, не сказал о своих случайных наблюдениях у вольера, но и не сказал и о законченных им поисках кода излучения.

Нолана не убедило появление кошки в парке. Правда, был момент, когда он начал колебаться, думая, что ему всё представилось не так, как это случилось на самом деле. Но вскоре он отбросил сомнения и твердо решил проверить, оказывают ли какое-то влияние протоксенусы на животных. Сделать это так, чтобы Ваматр не узнал о затеваемом эксперименте, оказалось труднее, чем он думал. Нолан уже составил план опыта, придумав, как его можно сохранить в тайне, но в это время на лабораторию свалились очередные неприятности. Работы группы пришлось сворачивать. Приобретать корм для протоксенусов стало не на что, и их пришлось уничтожить, оставив немного в маленьком вольере, помещавшемся в самой аппаратной.

Ваматр решил, что подходящий момент наступил, и прямо заявил друзьям о своем намерении обратиться за помощью к Хуку.

— А твой Хук даст гарантию, что наши открытия он не использует для каких-либо неблаговидных целей?

Ваматр готов был к такому вопросу, предвидел, что задаст его Нолан, и всё же несколько замялся.

— Я не уточнял этого обстоятельства, я только знаю, друзья, что, получив средства, мы сможем продолжать работу. Мы ведь все этого хотим.

— Не уточнял, говоришь.

— Да чего ты опасаешься, скажи наконец?

— Я боюсь, что игрушка становится опасной.

— Для кого?

— Для людей. Поймите, друзья, даже протоксенусы уже настораживают, а если мы продолжим изыскания? Получив средства, пойдем, конечно, дальше и, разорвав кольцо, высвободим такое, с чем не сумеем справиться. Поймите, вызывая метаморфоз вне кольца, мы не знаем, удастся ли нам совладать с чудовищем.

— А если это будет не чудовище? — вопрос Эльды оказался маслом, вылитым на волны.

На какое-то время буря утихла, но вскоре опять возникла, и притом с большей силой. Бичет, всегда несколько отрешенный, мало приспособленный к повседневности, не становился ни на одну сторону, ни на другую. Нолан считал, что появление отравляющего газа должно непременно сопровождаться разработкой противогаза.

— Мы не заботимся о безопасности. Ничего не делаем для того, чтобы во всеоружии встретить появление в нашем мире новой, быть может, очень страшной силы, и поэтому от людей, готовых финансировать наши дальнейшие исследования, мы должны получить гарантию.

— Какую?

— Прежде всего, возможность изыскивать способы, которые в случае необходимости позволят обуздать чужаков.

— Ручаюсь, — заверил Ваматр. — Эту возможность мы получим.

— А что потребуют от нас?

— Вероятно, нам придется сделать так. Получив средства, мы сможем широко развернуть работы. Приобретем оборудование, аппаратуру, приборы, увеличим штат, может быть, даже получим специальное помещение и начнем исследования, нужные для того, чтобы разорвать кольцо, попробовать вывести более совершенную форму протоксенусов. Этим займется часть людей, а остальные… Остальным придется продолжить работу с протоксенусами.

— Ими ты и думаешь заинтересовать заказчика?

— Да.

— Кого?

— Военных.

— Вот как? Тебя вдохновил случай с кошкой?

Ни Эльда, ни Бичет не поняли, почему вдруг приятели заговорили о кошке, — спор шел главным образом между Ноланом и Ваматром. Они увлеклись и были настолько возбуждены, что в этот момент не обращали внимания на остальных.

— Кошка здесь ни причем, Альберт. Военных надо попробовать заинтересовать другим. Протоксенусы, как ничто живое, способны реагировать на изменения внешних условий, образуя при этом самые разнообразные формы. Пожалуй, только имея протоксенусов, удастся вывести существа с заранее заданными свойствами. Если усилить, углубить некоторые из тех, какие присущи протоксенусам, ну, например, их невероятную прожорливость. Зная код излучения, можно сократить период развития нимфы и резко ускорить получение имаго. И тогда… О, военные поймут перспективность такого метаморфоза. Уничтожение всего живого у противника, возможность сломить врага, съесть его и завладеть всем, что не сожрут протоксенусы промышленностью, транспортом, энергетикой. Без взрывов и разрушений. Всё целехонько и только покрыто серо-коричневой загнивающей массой издыхающих прожор…

— Что ты говоришь, Ваматр!

— Не мы, так другие. Да поймите, вы, чистоплюи, пройдет несколько лет, и наше открытие, как бы мы тщательно ни скрывали его, станет известно.

— Как?

— Будет сделано другими.

Вот тогда-то спор разгорелся с особенной силой. Нолан не сдавался. Он видел, что это утверждение уже убеждает Эльду. Она всегда исповедовала простую истину: «открытия носятся в воздухе» — и хотя содрогалась при отвратительных словах Ваматра, цинично призывавшего вывести новый вид существ и отдать их в руки тех, кто осмелится уничтожить людей, но уже настороженно относилась к трезвым и гуманным доводам Альберта.

Бичет не мог понять Нолана, не в состоянии был представить себе, как именно и сколь долго удастся держать открытие в тайне. Он выдвинул мысль противоположную:

— Не скрывать — наоборот, работать в открытую и, таким образом, исключить всякую возможность погони за секретами, а следовательно, сделать бесполезными и шпионов и интриганов, убить гнусность взаимного недоверия. Широкая гласность. Пусть всё знают всё! И когда люди будут знать, что в наш мир пришла еще одна грозная сила, они не смогут употребить ее во зло.

— А мы? — удивился Ваматр. — А мы, значит, будем опять прозябать в этих стенах? Да что там, лишимся и их, будем существовать на подачки, не имея элементарных условий для работы. О, нет, друзья мои, я не согласен. Условия мне нужны. Широкие. Такие, что дадут возможность творить, утолять страсть в борьбе с неведомым. И пусть мне помогают те, кто сейчас держит в своих руках всё: промышленность, банки, прессу. Пусть помогают военные. Мне плевать. Я хочу, и я буду удовлетворять свое стремление к открытиям, и пусть мне помогает хоть сам дьявол!

Альберт Нолан понял тогда, что остается только одно — вето. В их группе каждый занимался своей частью работы. Никто не помышлял, что разногласия могут стать столь серьезными и в конце концов привести к разрыву. Код излучения, над которым в течение двух лет работал Нолан, был известен только ему.

Ваматр первым насторожился, почувствовав, как непримирим Альберт Нолан. Он понял, что Нолан может не отдать способ получения фермента и, готовый силой завладеть лабораторным журналом, бросился к двери, ведущей в лабораторию Нолана. Нолан не пошевелился. Ваматру стало ясно: Нолан уже принял решение, и записей теперь не получить.

— Ты не отдашь?

— Нет.

Это «нет» долго звучало в ушах каждого, а потом наступила тишина. В этой трудной тишине голос Эльды показался непривычно глухим:

— Ты не можешь, Альберт… Не имеешь права один решать, где в этом открытии твое, где наше.

Так впервые был проложен между ними рубеж. Ничто не в состоянии было ранить Нолана чувствительней, чем это «твое» и «наше». Подозрения, ревность, какая-то патологическая тяга Эльды к Ваматру, к его неистовой музыке изматывали, мучили Нолана, но теперь уже несомненная потеря Эльды-друга, единомышленника!.. Это было выше его сил.

Разговор с Эльдой — последний и тягостный — привел к разрыву. Нолан больше не появлялся в лабораториях Арнольдса и вскоре уехал, получив должность консультанта фирмы «Электроник компани оф Мехико» в Монтеррее. Там же он узнал о несчастье. Он поспешил вернуться на родину, но Эльда и Бичет были уже похоронены.

— Тайна их смерти, Крэл, осталась тайной, — закончил свой рассказ Нолан.

— Но как это случилось?

— В тот вечер, как обычно, они находились в аппаратной. Бичет сидел за своим пультом, Эльда за своим. Работали они тогда много, часто задерживались в лаборатории допоздна. Всё выходило так, как предполагал Ваматр. Протоксенусы, пройдя новую, невиданную на Земле стадию метаморфоза, давали потомство, которое обладало нужными свойствами. Держали их только в небольшом вольере, находившемся в аппаратной. Там же снимали нужные характеристики.

— Протоксенусы? — со страхом переспросил Крэл, — неужели они вырвались и…

— Нет, нет! Это было бы еще отвратительней, но… по крайней мере понятней. Протоксенусы сидели в своих вольерах, а Эльду и Бичета нашли мертвыми. Эльда упала на свой пульт. Бичет… Бичет лежал между ее пультом и вольером. В руках у него была выломанная из пульта металлическая панель. Похоже, он как щитом загораживался ею от протоксенусов. Почему? Неизвестно. Вообще всё непонятно. Из показаний Ваматра, которые он давал следственной комиссии, ясно, что за пятнадцать — двадцать минут до смерти оба они были совершенно здоровы. Ваматр весь вечер находился вместе с Бичетом и Эльдой в аппаратной. Это подтверждают два лаборанта, помогавшие им при постановке опыта. В девятом часу лаборантов отпустили. Как только они ушли, Эльда попросила Ваматра пойти к себе. Он не соглашался, так как хотел присутствовать при опыте, но Эльда просила настойчиво, капризно-требовательно: «Пойди к себе. Играй!» Ваматр не мог отказать ей. Он говорил, что играл минут десять, не больше. Играл так, как никогда прежде. Какое-то неизъяснимое волнение вдруг охватило его самого, он не слышал своей музыки. Звуки скрипки становились особенными. Что-то властное, чужое и страшное завладело, им. Он не мог оторваться от смычка, не имел сил бросить скрипку, хотя понимал: надо, надо сейчас же посмотреть, что творится в аппаратной. Будто в экстазе, всё еще продолжая играть, он вышел из своей комнаты, прошел по короткому коридору, приближаясь к помещению, где находился Бичет с Эльдой. Вот тогда он и услышал крик. Кричала Эльда…

Нолан сидел в низком кресле, поставив локти на колени и опершись головой на ладони. Крэл не видел его лица, но по голосу, по тому, с каким трудом Нолан произносил каждое слово, понимал — годы не ослабили боль.

— Никогда не забуду этот крик. Он ранил меня раз и на всю жизнь, — не поднимая головы, продолжал Нолан. — Это был крик отчаяния, предсмертной муки и вместе с тем радости. Словно познал человек что-то великое, недоступное. И страшно ему платить жизнью за открывшееся в самый последний миг, и торжествует ищущий человек, вдруг соприкоснувшись с чужим и прекрасным…

— Простите, Нолан, но я ничего не могу понять… Ведь вы… вы в это время были в Монтеррее?

— Да… Да, далеко от них… Может быть, не следовало покидать их? Если бы я находился тогда в аппаратной!

Последовала долгая пауза. Крэл понимал, как трудно Нолану, и не торопил его.

— В тот вечер они вели запись на акустической аппаратуре… Протоксенусы способны общаться между собой, и притом таким образом, что возникла надежда понять их. Решили делать записи. Работали приборы, регистрирующие колебания в самом широком диапазоне, в том числе и воспринимаемом человеком. Лента магнитофона зафиксировала многое… Даже музыку, доносившуюся из комнаты Ваматра. Когда он подходил к аппаратной, всё еще продолжая играть, звуки скрипки, естественно, усилились. В это время Бичет сказал Эльде: «Отключите пульт. Скорее. Может случиться беда! Отключите». Сказал он это с трудом, голосом, изменившимся до неузнаваемости, но Эльда ответила: «Нет, нет! Я хочу еще. Это сильнее страха и это так прекрасно!» Бичет крикнул, настаивая на своем, однако, если судить по записям, сохранившимся в приборах, Эльда ничего не изменила в режиме испытания. Она не послушалась Бичета. Вероятно, он выломал металлическую панель, — на пленке зафиксирован треск, словно кто-то ломал приборы, — и бросился к вольеру. Ваматр увидел аппаратную в то время, когда Бичет ползком, как-то боком, словно притягиваемый к вольерам незримой силой, старался пробраться между протоксенусами и пультом Эльды…

— А Ваматр, — живо спросил Крэл.

— Ваматр… Комиссия ему поверила… Может быть, это и справедливо… Он говорил, что прежде всего бросился к Эльде. Она уже была мертва. Тогда он подбежал к Бичету. Бичет бился в судорогах и всё же выдавил из себя: «Уничтожь их. Уничтожь! Никогда не…» И всё. От чего предостерегал Бичет?.. Неизвестно.

Маленькие вагончики электропоезда добежали до конечной станции, освободились от пассажиров и ушли вниз, к фьордам.

Крэл медленно шел по платформе. Розовая полоска живого света в небе сменилась на зловеще медную, а вскоре исчезла и она. Сразу потемнело. Рваные куски серого, беспокойного тумана быстро спускались с гор, холодный ветер, словно решив догнать электропоезд, устремился в долину. Крэл едва успел добежать до стеклянного павильона у стоянки автобусов, как пошел дождь.

Здесь никого не было. Толстые рифленые стекла, освещенные яркой ртутной лампой, защищали от неуютного, мокрого вечера, и, пожалуй, в первый раз Крэлу очень не захотелось в Асперт. С надеждой он подумал, что, может быть, Нолан и не приедет… Нет, нет, встретиться надо. А зачем? Еще ничего не было решено, но уже возникло нечто, придавшее их встречам и отношениям характер той своеобразной интимности, которая возникает между сообщниками.

— Ой!

Крэл обернулся, чуть вздрогнув от этого звонкого «ой». В кепке, в комбинезоне под навесом появился не то хорошенький мальчик, не то не очень хорошенькая девушка.

— Вы меня испугались?

— Я ничего не боюсь.

— Вот как.

— Просто я не хочу больше мокнуть.

— А почему «ой»?

— Думала, здесь никого нет.

Девушка сорвала кепку, лихо ударила ею о колено, выбивая воду, и Крэл увидел, что она, пожалуй, привлекательней, чем показалась в первый момент.

— Автобус скоро?

Крэл посмотрел на часы:

— Должен быть через двенадцать минут. Вы тоже в Асперт?

— Нет, я в Рови.

— В Рови? Что там делать в такую погоду?

— Я там живу.

Она устало прислонялась к зеленоватой стеклянной стене. Только на миг ее глаза спрятались за темными прямыми ресницами, а потом, круглые, с большими черными зрачками, смело посмотрели на Крэла.

— А вы на прогулку, в горы? — В ее вопросе Крэл уловил насмешку.

— Просто хочется отдохнуть после целой недели…

— Тяжкого труда, — добавила она с иронией и оценивающе прощупала взглядом Крэла. Его одежду, лицо, руки.

Крэл улыбнулся. Она не ответила улыбкой, но разговор у них начался. Непринужденный, ни о чем и обо всем. Держалась она с достоинством и очень просто. В отрывистых фразах, произносимых ею неспешно, чуть хрипловатым голосом, содержалось неожиданно много. Казалось, слова ее имеют потаенный смысл и заложен в них намек на нечто большее, чем они обозначали.

Это уже становилось занятным. Крэл терпеть не мог пустой болтовни и обычно сразу же замыкался в себе, едва уловив желание какой-нибудь новой знакомой заинтересовать собой, а тем более увлечь. С ней всё получалось по-иному. О себе она говорила бесхитростно, откровенно. И откровенность эта представлялась естественной, ненавязчивой. В несколько минут Крэл узнал обо всей ее жизни. Ничем не примечательной и почему-то интригующей. Но чем? Всё заурядно: работа на канатной фабрике, ежедневно долгий путь в Рови — в столице квартиры дроги, — ужин, и сон, рано поутру снова на фабрику, потом опять в поселок, притаившийся у самых гор.

— И вам не скучно там, в Рови?

— Некогда скучать… Ну а по воскресеньям ездим в Шорон. Вы не бывали в этом городке? В Шороне дансинг, кафе, кино.

Крэл протянул ей пачку «Ружи».

— Не курю.

— Теперь это редкость.

— Для кого?

Крэл промолчал.

— Для девушек, с которыми встречаетесь вы?

— Я… я не встречаюсь.

Она снова быстро, едва уловимо оглядела Крэла и впервые улыбнулась.

— Ну, для тех, кто живет там, в столице…

Крэл посмотрел ей в глаза. Она не отвела взгляда, и он вдруг почувствовал, что непременно захочет снова встретиться с ней. Он поспешил заговорить и уже не замечал, что сам болтает о пустяках, что изменились у него интонации, что он старается привлечь ее, заинтересовать собой и уже пытается выведать о чем-то личном, сокровенном:

— А в дансинге?.. Там… там весело бывает?

— По-разному. Чаще — не очень.

— Интересные встречи?

— Нет.

— Почему?

— А зачем?

— Вы любите одиночество?

— Привыкла…

Крэл подошел ближе к ней. Совсем близко. Стоял лицо к лицу и смотрел на волосы. Слегка волнистые, не причесанные модно, да еще примятые кепкой, они искрились капельками дождя. Он снял эти капельки, чтобы почувствовать их колючую влагу на ладони, вдруг ставшей сухой и горячей. А она не отпрянула, не испугалась этой неожиданной ласки, но и не приблизилась к нему…

— А на фабрике, там, — Крэл запнулся, — там трудно?

— Не всегда. Там весело.

— Много друзей?

— Нет, не много.

Крэл задумался.

— Вам нравится ваша работа?

— Эта — нет. Вот если бы что-то новое. Постоянно, каждый день новое!.. Так бывает?

— Бывает, но…

— Понимаю — надо учиться.

— Угу.

— Вот и автобус. А ваш на Асперт будет через пять минут.

— Подождите, я хотел…

— Не могу — это последний на Рови.

— Как вас зовут?

— Инса…

Два красных огонька еще виднелись в пасмурной дали, когда подошел автобус на Асперт. Ветер внезапно стих, а дождь всё шел и шел. Уже не сильный. Спокойно и тоскливо протягивались его тонкие струйки, равномерно заштриховывая всё вокруг. Автобус взбирался по серпантине, выхватывая мощными фарами куски трудной, мокрой дороги. Станция уходила вниз. Где-то там, тоже внизу, жил маленький поселок Рови. Туда автобус увез Инсу. Инса, Инса. Имя красивое… Через несколько минут она приедет, войдет в свою комнатушку, разденется… Почему она не оставляет комбинезон на фабрике?.. Расчешет волосы, смятые кепкой… Хорошо было снять с них искринки, ощутить на миг эту нечаянную близость…

Что она делает вечерами? Впрочем, времени у нее мало… Простой ужин, и в постель… Завтра воскресенье. На фабрику ей не надо. Поездка в Шорон. Дансинг. С кем она проведет воскресенье?.. Глупо получается, вот не видел ее, не знал, а теперь… На кого она похожа? Что-то очень знакомое в ее мальчишески дерзких и по-девичьи милых чертах…

Крэл думал об Инсе на протяжении всего пути до Асперта, а Инса… Она доехала до Рови и там, у самой автобусной станции, ее уже ожидал «крейслер». Инса юркнула в тепло уютного лимузина, зябко поежилась от приятной телу перемены и участливо обратилась к человеку, терпеливо сидевшему за рулем:

— Надоело ждать?

— Что поделаешь — нужно ведь. А как у тебя, удачно?

— Не будем об этом.

— Вот как?

— Не «вот как», а… Неприятно сейчас… Давай поедем в город. Может быть, еще успеем на концерт Валентини…

— Пожалуй, только ко второму отделению… Тебе ведь переодеться надо…

Машина чуть присела от рывка и помчалась вниз, в столицу. Инса, не глядя, привычным движением достала из кармашка над сидением пачку «Кэмел», чиркнула зажигалкой, жадно затянулась и закрыла глаза.

***

Обычно Нолан приезжал позже Крэла, в этот раз он уже был в пансионате. После ужина он пригласил молодого человека к себе в номер. Здесь было тепло и тихо. Мягкий свет торшера помогал отгородиться от страшноватой тьмы, царившей за тюлем огромных окон.

Нолан выглядел усталым, но вместе с тем особенно собранным. Раскуривая трубку, Нолан пытливо посмотрел на Крэла и вдруг спросил:

— Вы чем-нибудь возбуждены сегодня?

— Нет, нет, — слишком поспешно заверил Крэл.

— Ну как хотите. У молодости свои права и свои законы. Простите мне мой вопрос. Он и в самом деле мог показаться нескромным. Просто мне не безразличны стали ваши волнения, тревоги и радости. Словом, всё, что касается вас…

— Спасибо.

— А вот сегодня за ужином вы были рассеяны и улыбка на вашем лице, постоянная, словно независящая от вас самого, — такая бывает, когда молодой человек не в силах, да и не хочет отделаться от затронувшего его сердце воспоминания.

Крэл рассмеялся:

— Вы проницательны.

— Я насторожен.

— Даже когда появляется девушка?

— Всегда и во всем.

— А это не… — Крэл замялся.

— Не стесняйтесь. Вы хотите сказать, что это неестественно.

— Пожалуй, — согласился Крэл, хотя и собирался высказаться резче.

— Нет, дорогой Крэл, просто немного гипертрофированное чувство ответственности.

— Которое диктуется?..

— Временем в котором мы живем… Вы никогда не слышали об Аллане Лейже?

— Нет, не приходилось.

— Впрочем, вы и не могли о нем знать. Он работал в Институте экспериментальной биохимии еще до того, когда вы стали там бывать.

— Впервые я приехал к ним год назад.

— Да, а Лейж погиб… Боже, как идет время! Прошло уже больше двух лет… А я до сих пор помню, каким был в тот день взгляд его больших серых глаз. Вопрошающих и немного тревожных… Меня не покидает мысль: а может быть, он уже тогда предчувствовал, что не вернется… Аллан… Молод, умен. Обаятельный, знаете, из тех, которые нравятся всем, ни у кого не вызывают неприязненных чувств… Я очень любил его, считал незаурядным человеком. И доверял. Доверил ему первому, Крэл, а вот теперь вам… — Нолан подошел к окну, осторожно отодвинул легкую занавеску, заглядывая в ночь, и продолжал, не оборачиваясь к Крэлу: — О том, что вы начали работать над облучением фермента, я узнал поздно. К сожалению, слишком поздно. Когда я вернулся из экспедиции, дело у вас значительно продвинулось, и я уже ничего не мог поделать. А вот когда эта идея возникла у Аллана…

— Как! И он?

Принесли кофе. Нолан вернулся к столику, разлил по чашечкам ароматный напиток и только тогда ответил:

— Да, Крэл. Он мог стать вашим предшественником, но я… Я рассказал ему о Ваматре, о Хуке, о катастрофе… На него это произвело огромное впечатление. Он сразу понял, как может быть страшен Ваматр, особенно объединившись с Хуком, задался целью разузнать о них поподробней, попытаться выведать, каковы их планы, и, если их намерения окажутся вредными, помешать им. Лейж уже решил проникнуть как-нибудь к Ваматру, но в это время Ваматр исчез, и это еще больше подзадорило Лейжа.

— Исчез?

— Да. В справочниках о нем ничего нельзя было узнать, статьи его перестали появляться в печати. Это было верным признаком: работами его заинтересовались военные или… или Ваматр заинтересовал своими работами военных. Таинственность эта, как запретный плод, особенно привлекала Аллана, и он с немалым рвением начал поиски не известно куда девавшейся лаборатории. Однако лаборатория словно испарилась. Будто и не существовало никогда самого Ваматра. — Нолан помолчал. — И всё же Лейж обнаружил их.

— Как?

— Очень хитро. Сделал так, что Ваматр сам начал искать встречи с Лейжем, стараясь заполучить его в свою лабораторию.

— Понимаю, — произнес Крэл, удивив этим Нолана. — Понимаю. Это могло произойти только в том случае, если. Ваматр узнал о Лейже как о человеке, владеющем секретом Альберта Нолана.

— Так это и было. Ваматр в безвыходном положении. С момента катастрофы, случившейся в лаборатории Арнольдса, прошло несколько лет, а он, не имея больше синтезированного мною фермента, не мог продвинуться дальше. Как только Ваматр услышал, что Аллан Лейж якобы знает методы синтеза фермента, он сразу же подослал к нему людей, которые предложили работу в «одной очень солидной лаборатории». Мы, конечно, догадались, что это за лаборатория.

О приключениях Лейжа Нолан говорил образно, убедительно, и Крэл живо представил себе и события, и людей в них участвовавших. Рассказ этот, снабженный описанием впечатляющих подробностей, не был свободен от допущений, даже домысла, но и это но вызвало внутреннего протеста у Крэла, — он чувствовал, что Нолан искренен, сам глубоко верит в то, о чем говорит.

Слушая Нолана, Крэл узнал, как именно удалось Лейжу попасть к Ваматру. Подставные лица, сообщившие ему, что руководитель солидной лаборатории готов встретиться с ним, разумеется, не упоминали имени Ваматра. Но Лейж был убежден — предложение исходит от него и ни от кого больше. Казалось, цель близка: стоит ему принять предложение, и он узнает, где притаился Ваматр. Однако узнать это Лейжу не удалось даже после того, как он согласился начать переговоры.

В условленный день и час за Алланом Лейжем прислали автомобиль. Он уже приготовился к длительной загородной поездке, уже представил себе где-то в глухом, но не слишком удаленном от магистральной дороги месте прикрытые густой зеленью, надежно огороженные помещения лаборатории, а его привезли на площадь Палем. Здесь, в самом центре столицы, в огромном, заполненном множеством учреждений здании, в двух скромных комнатах размещалась контора фирмы, занимавшейся, судя по вывеске, производством фармацевтических препаратов.

Принял Лейжа человек, совсем не похожий на Ваматра, которого Лейж знал по превосходным описаниям Нолана.

— Хук, — представился он коротко.

— Лейж, — ответил молодой человек. Во взгляде Хука Лейжу почудилось что-то, вызывающее настороженность. Впрочем, Лейж быстро взял себя в руки, стараясь не показать неприязненного чувства к тому, кто вершит дела, которые приходится прикрывать невинной вывеской, вероятно, никакого отношения к этим делам не имеющей.

Хук начал деловито:

— Одной из моих лабораторий нужен биохимик. Вы смогли бы перейти к нам на работу?

— Перейти к вам? Ну, что же, хорошо, когда не ты ищешь работу, а работа ищет тебя. Но, знаете, местом своим я доволен, дело, которым занимаюсь, мне по душе…

— А условия?

— Условия тоже приличные.

— А если мы предложим лучшие?

— От лучших отказываться, конечно, грех. Вот только оставить интересную тематику, заняться вдруг фармакологией?.. Нет, нет, боюсь, мне это не подойдет.

— А в лаборатории Ваматра вы бы согласились работать?

— Фармаколога? — это прозвучало не без ехидства.

Хук посмотрел на Лейжа внимательно и строго.

— Нет, Лейж, он не фармаколог. Он энтомолог, и табличка на двери пусть вас не смущает.

— Да она меня и не смутила. Скорее позабавила. Что-то в этом духе я и ожидал. Поскольку доктор Ваматр перестал публиковать свои работы, не значится теперь в адресных справочниках, а некролога… Думаю, некролог появился бы в случае его смерти? Не так ли?

— Похоже, вы внимательно следили за Ваматром и здесь очутились не зря.

— Позвольте вам напомнить: вы сами меня пригласили.

— Да, да, конечно, и очень рад случаю побеседовать с вами. Итак, поскольку фармакология отпадает, мы можем вести разговор в несколько другом плане. Вы согласны работать у Ваматра?

— В зависимости от того, чем занимается его лаборатория.

— Боюсь, что об этом я смогу вам рассказать, только получив согласие на наши условия.

— Каковы они?

— Контракт на три года. Не меньше. И соблюдение тайны. Кроме того, Ваматр берет к себе холостяков и незамужних. Он вообще предпочитает людей одиноких.

— Он очень предусмотрителен. Ну, что же, значит, никто не должен знать, чем занимаются «фармакологи»?

— Совершенно верно. Если вам поручили разведать кое-что о наших делах, то вам это не удастся. Мы этого не допустим.

— Мне следовало оскорбиться, услышав такие предположения, однако я буду скромнее. И откровенней. Да, работа Ваматра меня интересует. Именно меня, а не кого-то другого.

— О, это уже новое. Почему, позвольте спросить?

— Я открыл способ синтеза фермента, который нужен ему, и только ему. По крайней мере пока. А главное, меня чертовски увлекает проблема, которой он занимался у Арнольдса. Мотивы, как вы понимаете, сугубо личные, а не кем-то продиктованные.

Хук откинулся в кресле и, слегка раскачиваясь, смотрел в удивительно яркие глаза молодого человека.

— А я вам не верю. Ни одному вашему слову не верю, дорогой Лейж. И давайте выпьем. Вы что предпочитаете, рюлат или покрепче?

— Пожалуй, покрепче, только с содовой.

— Превосходно, — Хук подошел к бару, вмонтированному в книжные полки, жестом пригласил Лейжа и наполнил рюмки.

— Рекомендую сюда же добавить немного гранатового соку.

— Благодарю вас.

— Итак, молодой человек, вы энтузиаст, увлечены наукой, открывающей неизведанное, любите приключения и хотите… А может быть, вы и не знаете секрета синтеза? Где гарантии? — Хук быстро взглянул на Лейжа из-за рюмки. — Давайте проще. Я человек деловой. Сколько стоит фермент? Прописи, подробная рецептура, код излучения — словом, всё?

— Продавать открытие я не собираюсь.

— Я даю тридцать тысяч.

— Мне нужно другое.

— Понятно — разведать, что у нас делается. Пятьдесят.

— Зачем? Принимая участие в ваших делах, я получу больше.

— Сто.

— Нет. Только работа вместе с Ваматром.

— А если эта работа окажется… Ну, как вам сказать?.. Будет такой, что ее уже не прикроешь вывеской типа фармацевтической? — Хук не сводил глаз с Лейжа.

— Таинственность меня только привлекает, что же касается цели… Ну уж если работу приходится скрывать, то вряд ли цель излишне гуманна. В наши дни такие ситуации не редкость.

— Я не верю вам, Лейж.

— Знаю. Я тоже не верю вам. Ни вывеске, ни обещаниям. Ни тем, что вы уже дали, ни тем, что собираетесь дать.

— Вот это мужской разговор. Значит, поединок?

— Я готов.

— Правила игры?

— В таких играх правил не бывает.

— Давайте выпьем еще.

— С меня довольно.

— Опасаетесь?

— Нисколько.

— Так где гарантия, что фермент в ваших руках?

— Мы это проверим в лаборатории Ваматра.

— Что вам потребуется для осуществления синтеза?

— Ровным счетом ничего.

— Объяснитесь.

— Я приду с небольшим количеством уже готового препарата.

— Это нас не устраивает.

— А меня не устраивает перспектива осуществления синтеза в таком месте, где каждое мое движение будет зафиксировано.

— Вы серьезный партнер.

— Я знаю, на что иду, и догадываюсь, с кем имею дело. Итак, насколько я понимаю, мы не пришли к приемлемому решению. В таком случае, разрешите откланяться.

— Погодите. Я согласен допустить вас к Ваматру.

— И не только допустить, но принять как равного работника, имеющего возможность быть в курсе всех дел и всех начинаний. Сотрудничество полное. Доля моей ответственности за содеянное и доля моего участия в достижениях.

— Ого! Это не слишком?

— Отчего же? Ведь фермент — ключ ко всему. Без него вы не продвинетесь ни на шаг.

— Это вам объяснил Альберт Нолан?

Вопрос был опасным, и Лейж, стараясь выиграть время, не ответил и сам поспешил задать вопрос:

— Откуда вы взяли, что моими поступками руководит Нолан?

— Он давний и очень упорный противник всех, особенно практических начинаний Ваматра и, вероятно, готов рискнуть многим, только бы помешать нам. А для этого необходимо выведать, что же именно мы делаем. Не так ли? Вы, насколько я понимаю, единомышленники?

— Наши убеждения различны. Нолан, несомненно, умный человек, однако он идеализирует то, что, по-моему, идеализировать не следует. Его вера в Человека наивна, смешна. В большинстве своем люди подлы и только этим отличаются от остальных животных. Четвероногие лучше. Никакой хищник не способен на подлость. Он просто сжирает свою жертву только потому, что таковы законы природы, потому что ему нужно поддерживать свое существование, а вот человек… Человек единственное животное, которое совершает подлости, которое уничтожает ближних совсем не для того, чтобы поддерживать свое существование.

— Ну что же, убеждения, типичные для нашей современной молодежи. Однако вы уклонились от прямого ответа.

— Не настаивайте — ведь игра без правил позволяет и это, но мне кажется, мой ответ достаточно ясен.

— Может быть, и так, однако игра без правил позволяет мне не верить ничему. Вы женаты?

— Нет.

— Девушка?

— Пока предпочитаю дам.

— Родные?

— Я одинок.

— Это легко проверить.

— Разумеется.

— Значит, вы готовы принять мои условия?

— Да.

— В таком случае, я включу вас в число людей, работающих над проблемой. Однако мне нужны гарантии. Ни одна живая душа не должна знать о наших делах. Сами понимаете, Лейж, никакие ваши заверения меня не убедят. Оба мы хотим одного и того же. Вы хотите участвовать в наших разработках, знать о них всё, — для чего вам это, мне, в конце концов, безразлично, — и я хочу, чтобы вы работали у нас, так как иного пути заполучить фермент пока не вижу. Мы не доверяем друг другу, значит, выход один: полное подчинение нашим правилам режима.

Хук подошел к бару, налил себе рюмку, не предложив ничего Лейжу, и, пока цедил крепкий напиток, видел в зеркале, как изменилось красивое лицо молодого биохимика, как дрогнул уголок рта, чуть сощурились и потемнели его глаза. Хук резко обернулся:

— Итак?

— Я согласен.

— Повторю условия. Контракт на три года, и главное обязательство — не разглашать сведения о проводимых нами работах. Если вы нарушите слово, то я не смогу поручиться за вашу безопасность. Просто не смогу. В этом нет ничего удивительного: ведь жизнь полна всяческих неожиданностей. Не так ли? Мало ли что может произойти с человеком. Автомобильная катастрофа, отравление пищевыми продуктами, внезапно сорвавшийся кусок карниза. Понимаете. Тонут вот еще люди. Тонут. И при самых различных обстоятельствах.

Только в этот момент Лейж полностью осознал, куда он попал. Казалось странным, что светит солнце, плещет океан, столица полна жизни, люди спешат по своим делам, читают газеты, выбирают в парламент.

Лейж письменно подтвердил, что совершенно одинок, не имеет близких и обязуется не разглашать сведений, полученных в лаборатории Хука — Ваматра.

С этого момента Лейж уже не встречался с Ноланом, предполагая, что за ним будет установлена слежка. Тщательная, не позволяющая сделать ни одного неосмотрительного шага. Он не рискнул повидаться с Ноланом, даже не писал ему. О маленьком подарке Нолана — губной гармонике — никто не знал и никто, конечно, не находил ничего предосудительного в том, что Аллан частенько играл на ней.

Знакомство с лабораторией, — а она оказалась такой, какой Лейж и представлял себе: укрытой в зелени запущенного парка, — прошло будничней, чем он ожидал. Оборудование лаборатории, размещенное в большом загородном доме, перестроенном для этой цели, было современным, рабочие помещения удобны, содержали всё самое необходимое и ничего излишнего или неоправданно дорогого. Более того, во всем чувствовалась скромность, если не сказать недостаток средств, компенсируемый умением вести дело экономно, по-хозяйски.

Ничего таинственного, ничего заставлявшего насторожиться. После стольких дней напряженного ожидания и волнений от мысли: удастся ли проникнуть к Ваматру, или план сорвется, внезапно наступило ощущение покоя, даже некоторого разочарования: «Ну вот, попал в святая святых, и что?»

Тревога пришла позже. Поначалу едва уловимая, но уже постоянная, не отпускавшая ни на минуту, а затем крепнущая день ото дня, мешающая жить и работать. И чем дальше, тем трудней было с сотрудниками. В лаборатории они занимались каждый своим четко ограниченным кругом вопросов, и Лейж считал, что никто из них не знает о работе соседа.

Вскоре он решил, что здесь царствует всепроникающая слежка, и это приводит к отчужденности, к взаимной подозрительности. Временами такая обстановка казалась Лейжу непереносимой, он готов был плюнуть на всё, пренебречь угрозами Хука и, не взирая на трехгодичный контракт, бежать. Вероятно, он так бы и сделал, если бы не протоксенусы.

Первая встреча с ними оказалась неприятнее, чем он думал. Уродливые, не похожие ни на что земное создания вызвали у него отвращение, сама мысль о необходимости прикасаться к ним, проводя опыты, представлялась чудовищной.

Как ни странно, это длилось недолго. Уже при следующем свидании с протоксенусами он понял, что тошнотное чувство проходит, а на другой день ему вдруг захотелось пойти к ним. Желание это возникло без всякой причины. Надобности идти в питомник не было никакой: опыты, намеченные на день, были закончены. «Идти не нужно», — внушал себе Лейж, а тяга к протоксенусам росла и росла. В тот раз он поборол это чувство. С трудом. Вечер показался бессмысленно длинным, а сон, беспокойный, сумбурный, не принес отдыха. Утром, когда действительно потребовалось взять в опыт протоксенуса, его испугало внезапно возникшее чувство радости. Непонятной, ничем не оправданной. Хорошо было от самой мысли, что вот сейчас, сию минуту он, наконец, может, должен пойти к ним. Привычка сдерживать себя, умение не поддаваться сомнительным порывам заставила его начать борьбу с чужой, непонятной силой. Лейж решил испытать себя, оттянуть момент встречи, отложив очередной опыт на два часа.

Борьба оказалась мучительной, измотала, возбуждение достигло предела, он не выдержал зарока и отправился в вольер. И там пришло успокоение. Чем ближе Лейж подходил к вольеру, тем легче становилось на душе. Не ломило больше в висках, появилось чувство бодрости, почти веселья. Тонкого, какое дает стакан хорошего вина. Приподнятое настроение усиливалось по мере приближения к медленно двигавшейся в полутьме массе удивительных существ. И отвратительных, как всё непривычное человеку, чуждое и, вместе с тем, почему-то привлекательных. Они всё время меняли форму, цвет, становясь то почти прозрачными, то коричневато-серыми. Неизменными оставались только глаза, всегда устремленные на того, кто на них смотрел.

Наконец Лейж, словно оттолкнувшись от невидимой стены, заставил себя отойти от вольера. Тяжелы были первые шаги, но затем удаляться стало немного легче, и он овладел собой настолько, что уже мог думать о происшедшем. Необычайное явление захватывало и вместе с тем настораживало. Первая попытка справиться с влечением к таинственному клубку жизни вселила уверенность в себя, но тут он подумал о том, придется ли ему испытать эту гамму неведомых ранее ощущений вновь, удастся ли опять насладиться совершенно новым эйфорическим чувством?

Весь остаток дня Аллан Лейж не мог отделаться от желания снова подойти к вольеру. Хотя бы ненадолго. О чем бы ни заходила речь, что бы ни обсуждалось в лаборатории, мысли настойчиво возвращались к протоксенусам.

Теперь Лейж был скован их странным влиянием настолько, что начал тревожиться, понимая, как нелегко ему преодолевать постоянное стремление к ним. Тяга эта представлялась чем-то порочным, даже стыдным, влечением противоестественным, а говорить обо всем этом было не с кем. Недоверие к окружающим его людям усугублялось. Лейж пришел к убеждению, что полагаться здесь следует только на себя. Трезвый его ум позволил определить, в какое положение он попал, и вскоре, последовательно анализируя факты, он успокоил себя в главном: общение с протоксенусами никакого побочного, вредного для его организма воздействия как будто не оказывает. Едва преодолимое, постоянное желание находиться поблизости от них, в общем, работе не мешало, голова оставалась ясной, он считал, что хорошо владеет собой и только не может, совершенно не может отказаться от удивительного возбуждения, вызываемого чужаками.

Между тем Лейж быстро освоился с приемами и методами, принятыми в лаборатории Ваматра, овладел навыками, необходимыми при работе с новыми существами и уже готов был к тому, чтобы испробовать на них фермент.

Первые же опыты показали, какое могучее средство оказалось в руках экспериментаторов, и вместе с тем заставили убедиться, что обладание ферментом еще не решает задачи. Дело получалось сложнее, чем представлялось. Применение даже микроскопических доз препарата вызывало глубочайшие изменения в организмах протоксенусов. Приходилось перебирать тысячи возможных вариантов, поиск получился длительным, и вскоре для Лейжа настали трудные времена.

Запас фермента подходил к концу.

Лейж становился подозрительным, и ему начало казаться, что в лаборатории стремятся к одному — как можно скорее израсходовать имевшийся у него запас и этим самым поставить его перед необходимостью всё же начать синтез. Теперь уже в стенах хуковской лаборатории.

Опасная игра продолжалась с переменным успехом. Лейж находил, что Хук торжествует, зная о исчезающем постепенно запасе, и не мог придумать, какой сделать ход, как отразить готовящийся удар. В самые трудные дни он отправлялся в питомник и там подолгу просиживал у металлической сетки, отделявшей его от странных существ. Он уже установил оптимальное расстояние, на котором лучше всего себя чувствовал. Находясь слишком далеко от клеток, Лейж не так полно испытывал пьянящее чувство, возбуждаемое протоксенусами. Придвигаясь к ним слишком близко, он начинал ощущать, какой утомительной становилась эта близость по прошествии двадцати — тридцати минут. На удачно найденном расстоянии он не только оставался бодрым и радостным, но и отмечал порой, как четко начинает работать мысль. А мысль билась над одним — остаются последние капли вещества, как сделать так, чтобы их хватило, чтобы под действием фермента до минимума сократился период развития и через несколько часов отложенные протоксенусами яйца перешли бы в фазу имаго. Как?

Протоксенусы молчали. От них Лейжу просто становилось хорошо. Теперь он думал о странных созданиях с теплым чувством, относился к ним лучше, чем к окружавшим его людям, он еще третировал их, называя уродцами, но всё чаще убеждался, что они сложней и загадочней, чем кажутся.

Однажды, проведя у вольера больше часа, Лейж вдруг осознал, как необыкновенно ясно, логично стали складываться у него представления о механизме действия фермента. Недоставало, правда, какого-то одного, вероятно, самого главного звена. Он подгонял, подстегивал самого себя, незаметно приближаясь к вольеру, заглядывая в жуткие, огромные глаза, устремленные на него из-за сетки. Глаз было много. Они перемещались. Казалось: это не множество особей, а одно гигантское, всё время как-то изменяющееся существо воззрилось на него сотнями глаз. Чужих. Всё же очень чужих.

Стало покалывать в затылке. Лейж понимал, что, пожалуй, нельзя безнаказанно пододвигаться к ним всё ближе и ближе, но желание решить задачу, да и страх перед тем, что может произойти, когда пробирка с ферментом окажется пустой, — всё это было сильнее осторожности.

Мешала полутьма, в которой жила, медленно шевелилась и размножалась так сильно влияющая на него масса. Опытом было доказано, что излишек света вреден для протоксенусов, освещать их не разрешалось, однако Лейж пренебрег и этим, вынул из кармана фонарик, направил яркий луч на вольер и вдруг вскрикнул от резкой боли в голове.

Опомнился он уже стоя у двери. Погасил фонарик и быстро вышел из питомника.

— Готовьтесь к эксперименту! — Распоряжение было отдано Лейжем уверенно, теперь он знал, каков механизм действия фермента, как и когда фермент должен быть введен протоксенусам, и убежден был, что способ регулировать процессы, происходящие в их сложных организмах, у него в руках.

Но последние капли фермента были израсходованы. Лейж на глазах у всех разбил сосудик, так долго и так бережно хранимый им на груди и испытующе посмотрел на Хука. Хук улыбнулся. Улыбка эта показалась Лейжу ехидной.

— Всё! Эксперименты закончены, — сказал Лейж, и не понять было, с удовлетворением он это произнес или с горечью. — Теперь протоксенусы дадут то, что вы от них хотите, дадут потомство, способное через несколько, часов превращаться в имаго.

Фермент оказал на протоксенусов желаемое действие. Полученное от них потомство — за невероятную прожорливость Ваматр назвал их лимоксенусами, то есть голодными чужаками — способно было летать и удовлетворяло главному требованию Хука: развивалось с поразительной скоростью, за несколько часов превращаясь во взрослую особь.

И около их вольеров Лейж проводил немало времени, однако, кроме отвращения к маленьким обжорам ничего не испытывал. Тягостное ощущение потери не давало покоя молодому человеку. Он сдерживал себя, стараясь как можно реже заходить в питомник к протоксенусам. Протоксенусов подкармливали, поддерживали нужный для них режим, но дальнейшее изучение их фактически было приостановлено, так как Хук всё внимание уделял лимоксенусам. Им, и только им.

Хук стал оживленней обычного, деятельней, открыто радовался полученным результатам. Что же касается Лейжа, то он день ото дня становился мрачнее. Он и сам еще не понимал, чем вызвано было подавленное настроение, еще не разобрался в случившемся, когда узнал о затеваемом грандиозном эксперименте. Участие Лейжа в этом эксперименте Хуком не предусматривалось. На вопрос, почему его обходят. Хук ответил грубовато, но весело. Шутками ему отделаться не удалось: Лейж настойчиво требовал разрешения участвовать в опыте.

— Не рекомендую, Аллан, ей богу, не стоит вам связываться с делами… Ну как вам сказать, с такими, до которых вы, по всей вероятности, не большой охотник. Берите пример с доктора Ваматра. Он заинтересован главным образом в том, чтобы подтвердить свою гипотезу, а каким будет практическое применение лимоксенусов, для него не так уж существенно. И он прав.

— Зачем вам лимоксенусы?

— А вам?

— Мне? — Хук вздохнул. — Мне от них тоже будет мало пользы, если… если я не сумею осуществить один замысел. Простой, чертовски простой, но такой, который принесет нам деньги. Деньги! Проклятые деньги. Их нужно много, очень много, чтобы осуществить задуманное Ваматром. Добывайте снова свой фермент. Успеха вам, Лейж! Пока мы будем в экспедиции, вы сможете синтезировать следующие порции чудо-вещества, и…

— Нет.

— Что «нет»? Вы не хотите продолжать работу с протоксенусами?

— Хочу, но только после того, как побываю в экспедиции.

— Это непременное условие, Лейж?

— Да.

— Ну что ж, ваше дело. В таком случае, прошу вас к четырем часам ко мне на совещание.

Совещание, на котором директор особо засекреченной лаборатории изложил план предстоящей экспедиции, кончилось поздно. Лейж ушел к себе в коттедж (всё сотрудники Ваматра жили в парке, окружавшем лабораторию) и долго, до поздней ночи играл на гармонике.

Для проведения эксперимента в распоряжение Хука предоставили три небольших острова, лежащих вблизи экватора. Для Хука окончился период томительного ожидания, когда он сам ничем не мог ускорить ход событий и всецело зависел от успехов Лейжа. Быстро, в несколько недель, он со своим помощникам подготовил всё необходимое для проверки способностей лимоксенусов.

На одном из трех островов он расположил небольшую группу людей, обслуживавших привезенные сюда вольеры с лимоксенусами, а на другом разместил штаб. Третий остров, самый большой, обильно поросший тропической растительностью, лежал на прямой, соединяющей первые два.

Подготовка шла непрерывно. Между островами сновали моторные катера, поддерживалась радиосвязь, помогавшая штабу следить, как продвигаются дела у группы, занимающейся лимоксенусами. Хук снабдил экспедицию всем необходимым, делая приобретения расчетливо, не допуская излишеств, и принял нужные меры, чтобы проведение эксперимента происходило втайне.

Хук уступил настойчивости Лейжа, взял его на острова, однако никаких заданий ему не давал. Биохимик был не у дел, всё время чувствуя себя лишним в экспедиции, и обычно не отлучался с острова-штаба. Даже не съездил на другие острова посмотреть, что же там творится. Сидя на застекленной веранде стальной разборной башни, сооруженной для этой операции, Лейж видел цветущий остров, лежавший в нескольких километрах от него. Следующий, с установленными на нем вольерами, скрывался за горизонтом. Группа совсем крохотных островков-скал, торчащих из океана, виднелась вдали, справа, а вокруг была вода. Только вода. Спокойный в ту пору океан мягко подкатывал к острову теплые волны. Прибрежная, ярко-белая полоса кораллового песка была пустынна, но вплотную к ней гигантской стеной зеленой жизни подходили джунгли. Время от времени к этому острову причаливали катера, и в них грузились со своими пожитками аборигены. С такого расстояния даже в сильный бинокль они казались Лейжу уж очень маленькими, пожитки их жалкими, и невольно думалось, а что их ждет на новом месте? Как освоятся они на чужих островах?..

Вскоре начались опыты. Десятки, сотни проб и попыток, то подтверждавших правильность расчетов, то ставивших под сомнение некоторые из них. К концу месяца Хук счел возможным пригласить гостей, и через несколько дней на острова прибыли три человека, одетые в легкие белоснежные костюмы, ничем не напоминавшие военную форму. Гидросамолет, доставивший почетных гостей, вскоре улетел. Пришвартовались к причалам моторные катера, стало тихо вокруг, и только стук двигателя походной электростанции, словно пульс экспедиции, давал знать о продолжавшейся подготовке.

Последнюю пробу провели рано утром, не посвящая в это гостей.

В шесть часов четырнадцать минут Хук дал команду:

— Включить генератор!

Через несколько минут ассистент, находившийся у вольеров, сообщил по радио:

— Сигналы получены. Устойчивы. Характеристика сигналов соответствует заданной.

И тогда последовало распоряжение:

— Выпускайте!

На острове-штабе заработали всё девять радаров. Это были очень чувствительные приборы, способные безошибочно определять, в каком направлении и с какой скоростью летит лимоксенус.

И радары не подвели. Один-единственный экземпляр, отобранный из созданных в лаборатории Ваматра тварей, был выпущен из вольера и, точно следуя призывной волне генератора, полетел над океаном.

В рассчитанное заранее время он приблизился к острову, был засечен радарами, пойман ассистентами и принесен на командный пункт. Лимоксенус, заключенный в стеклянный бокс, лежал на ладони у Хука. Он и Ваматр смотрели на крылатое существо с гордостью, и Лейжу показалось, что они уже торжествуют, предвкушая победу над беззащитным зеленым островом.

— Как точно всё получилось, — задумчиво произнес Ваматр, — Бичет мечтал именно о такой проверке. Уже тогда он призывал немедленно отправиться в экспедицию: «На острова, друзья, в Тихий океан! Ставя вольеры с протоксенусами всё дальше и дальше друг от друга, мы определим, на каком расстоянии действуют их устройства, так замечательно привлекающие особь к особи».

— Идемте завтракать, — пригласил Хук и, обернувшись к Лейжу, внимательно посмотрел на его лицо. — Вы плохо себя чувствуете?

— Нет, нет… я чувствую… хорошо… чувствую.

Хук озабоченно покачал головой.

— Я попрошу доктора Рбала уделять вам больше внимания.

— Благодарю вас, совершенно не стоит. В тропиках я чувствую себя хорошо.

— Не в климате дело, Лейж. К сожалению.

К завтраку приглашены были и гости. Покончив с едой, уже за кофе, Хук объявил о готовности его группы к эксперименту. Эксперимент решено было провести не откладывая — утром следующего дня.

Маленький лагерь, укрытый душной тропической ночью, уснул, только Лейжу не спалось. В сборных коттеджиках, привезенных с континента, было прохладно — работали кондиционирующие установки. В помещении не досаждали замучивающие в тропиках насекомые, временное жилье было комфортабельным, даже уютным (Хук умел и это), но ночь Лейж провел особенно беспокойно, несмотря на полученное от врача лекарство. Он то зажигал, то тушил бра, укрепленное над его кроватью, много курил, вставал, несколько раз даже брался за гармонику, но, вспоминая, что здесь, за тысячи миль от родины, она бесполезна, оставлял ее.

За два часа до восхода солнца дежурный по экспедиции доложил Хуку о последней метеосводке, принятой по радио, и Хук, посоветовавшись с Ваматром, отдал распоряжение о проведении решающего опыта.

У экватора во всё времена года солнце восходит в один и тот же час — в шесть. К этому времени на наблюдательном пункте собрались не только участники эксперимента, но и гости.

В начале опыта команды были даны такие же, как и накануне, но затем… На этот раз открыты были всё вольеры. Через положенное, точно определенное в предварительных исследованиях время над цветущим островом появилась тучка. Маленькая, не столь грозная, как затемняющие солнце скопления саранчи, иногда вдруг возникающие над просторами Северной Африки, и в этот момент была подана команда, решающая, такая, которую накануне не передавали:

— Выключить генератор!

В хорошие бинокли наблюдатели увидели, как тучка начала редеть, и в то же время приборы, установленные на эвакуированном острове, передали сигналы, говорящие о Том, что лимоксенусы осели на остров.

— Ну вот и всё, — с удовлетворением заключил Хук. — Посланные генератором волны привлекли лимоксенусов, и они, подчиняясь его призыву, стали неудержимо стремиться к нему, а как только этот призыв кончился, потеряли ориентировку и попадали на средний остров. На сегодня всё. Пройдет двенадцать часов, лимоксенусы отложат сотни миллионов яиц, и… и, если будет угодно, через тридцать шесть часов мы посмотрим, как поработали их потомки.

Ранним утром следующего дня всё участники экспедиции снова собрались на командном пункте. Подопытный остров дымил. Словно над жерлом вулкана, над ним вился едва заметный сероватый поток. Он то редел, то снова становился гуще. Лимоксенусы взмывали вверх на десятки метров над самыми высокими пальмами, кружились там, будто выбирая жертву, и пикировали на джунгли. Тысячи других взлетали им на смену и через несколько минут тоже обрушивались на сочную растительность.

Часам к четырем дня чудовищный гейзер сник, и уже без бинокля было видно, как изменился остров.

Хук спешил: в шесть часов вечера солнце подойдет к горизонту, и на остров быстро, по-южному, нагрянет тьма. Катера подошли к подопытному острову в пять. Четверти часа хватило участникам экспедиции, чтобы убедиться в невероятной прожорливости лимоксенусов, — на острове не осталось ничего живого.

Хук не решился допустить кого-либо на сушу, покрытую слоем всё пожравших и уже погибающих тварей. Из яиц, минуя личиночную стадию, лимоксенусы сразу образовывали нимфу, крылатую, активную, способную поглощать любые органические вещества. Она поспешно и жадно набирала запасы, стремясь превратиться в имаго, по, но стимулированная ферментом, погибала.

Остров был побежден, мертв и покрывался слоем умирающих врагов. К заходу солнца ветерок уже стал доносить до наблюдателей приторный запах распада, и катера медленно удалились от места беззвучной войны.

Лейж не отрывал глаз от бинокля. Из серой, едва шевелящейся массы торчали только вышки с приборами экспедиции. Стальные, они не пришлись по вкусу прожорливой ораве, брошенной на остров волей Хука. Он мог быть спокоен: приборы и аппаратура, отмытые, почищенные, вновь отрегулированные, опять годны были в дело. Лейж перевел бинокль на самую большую вышку. Там, на верхней площадке, он увидел едва различимые в лучах уходящего за горизонт солнца скелеты. Люди?.. Неужели люди?.. Может быть, те, что не успели эвакуироваться? Они приползли на эти вышки в надежде спастись от всепоглощающего многомиллионного чудовища, выпущенного на их родные острова…

Когда Альберт Нолан кончил свой рассказ, было уже около полуночи. В тихом номере пансионата ничего не изменилось, но Крэлу вдруг стало холодно. Казалось, едва проглядывавшие в ночи белые пятна снеговых вершин вторглись сюда и нарушили уют. Нолан, видимо, молчал уже несколько минут, а Крэл всё еще не мог произнести ни слова. Машинально он потянулся к бутылке с ликером, не глядя, налил его не в рюмку, а в чашку от кофе и залпом выпил.

— Они лезли на вышки… вероятно, из последних сил, уже терзаемые мерзкими тварями. — Крэл закашлялся, долго не мог перевести дыхание и с трудом продолжал: — Тянулись вверх, к небу, к воздуху, пока еще не насыщенному брошенной на их землю смертью. Нолан, да что же это?

— Это… это один из вариантов практического применения открытия… Такого, которое не делает нашу планету лучше.

— А Лейж?..

… Хук прилагал немало усилий, стремясь превратить Лейжа из противника в единомышленника, но когда понял, что это не удастся, стал соображать, как заставить Лейжа открыть секрет получения фермента. Без фермента рушилось всё. Фермент и только фермент позволял получить от протоксенусов новый вид — лмоксенусов, обладающих заранее заданными свойствами. Лимоксенусы отвечали многим требованиям. Полет их легко управлялся генерируемой волгой, они, на редкость прожорливые, практически неистребимые, уничтожив всё живое, погибали сами, что тоже было очень важно. Но это поколение не способно было дать потомства. Получать новые и новые полчища стервятников можно было только от протоксенусов и только при помощи фермента, привезенного Лейжем.

— Лейж, поймите, — убеждал Хук, — вы начали безнадежную борьбу. Зачем вам это? Вспомните вашу собственную оценку Человека. На площади Палем вы очень рьяно доказывали, что не прав Нолан, идеализирующий людей. Судя по всему, вы склонны считать, что человек не изменился за тысячи лет, и корочка, скрывающая в нем зверя, всё еще слишком тонка.

— Вы пользуетесь этим, а я хочу, чтобы она становилась плотнее.

— Усилия одиночек ни к чему не приведут, Лейж.

— Неправда, нас много, а вас…

— О, мой дорогой, ваш трезвый ум дает осечку. Вы не учитываете качественную сторону. Да, противников у нас много. Очень много, но они, по счастью, не располагают средствами, а значит, властью, и вынуждены подчиняться нам. Мы творим историю, создаем, крепим цивилизацию и хотим защищать ее от тупой массы, готовой, подобно лимоксенусам, поглотить добытое самыми инициативными и энергичными людьми. Масса способна сожрать всё, и ненавидит всех, кто умен, кто преуспевает, кто деятелен. В своем тупом, животном стремлении к сытости и мнимому благополучию она слепо, инстинктивно стремится ухватить лучшее из того, что уже отвоевано у природы. А сама… сама способна только увеличивать энтропию. Чем же сдерживать эту, всегда податливую к подстрекательству массу? Страхом…

— Перед чем?

— Страхом перед уничтожением. Надо пристально следить за всем, что вырастает бессмысленно и развивается слишком бурно, за всем, способным захлестнуть и погубить.

— Кого?

— Тех, кто борется с энтропией. Погубить нас с вами. Деятельных и мыслящих.

— Так. Значит, нужно уничтожать?

— Да.

Лейж вскочил, и Хук вдавился в кресло. На какой-то миг его загорелое лицо, словно выкованное грубовато, но умело, стало темным, испуганным. На миг. Решимость, даже отвага вернулась к Хуку быстро: Лейж, высокий, изящный, сильный и ловкий, не собирался его ударить. Он внимательно, будто попав сюда впервые, стал оглядывать кабинет.

— Почему у вас здесь нет портрета?

Хук не понимал:

— Какого портрета?

— Гитлера.

Тогда вскочил Хук. Пружинистый, мускулистый, он потянулся через стол к Лейжу и выговорил четко, зло:

— Молодой человек, когда вы еще пачкали пеленки, я воевал против фашизма.

— О, в таком случае всё еще страшней. Наша игра зашла слишком далеко. Пора сделать последний ход. Начиная игру, я стремился проникнуть в неведомое, хотел сам, даже заплатив очень дорогой ценой, взглянуть в глаза существа, порожденного далеким миром. Пока это не удалось. У вас, Хук, другие цели. Но я готов и к ответственности. Вы помните мои слова? Я готов и сейчас. Да, я причастен к убийству тех несчастных аборигенов, чьи кости остались на вышках излучателей. Я, конечно, не знал, сколько именно людей находилось на острове, сколько было вывезено, словом, полностью ли была осуществлена эвакуация, но я…

— Лейж, успокойтесь. О каких аборигенах идет речь?

— Ах, вы не знаете! Ничего, во всем разберутся те, кому следует разобраться. Я сам намерен предстать перед судом, оповестив обо всей, чему был свидетелем, не утаив и своей вины, конечно. Это мой последний ход, Хук.

Лейж вышел из кабинета Хука и направился прямо к воротам парка. Он понимал бесполезность такой затеи, но не пойти к воротам не мог. Не раз он выходил из них, совершал длительные прогулки и даже не замечал, следили за ним люди Хука или нет. Но он никогда не пытался уехать в город, соблюдая договоренность, всегда возвращался в лабораторию, а теперь… Хук узнал о его намерении. Он сам сказал Хуку. Зачем? Глупо, конечно. Надо было, не говоря ни слова, немедленно отправиться в столицу, явиться… Куда?.. Нет, прежде всего надо скрыться. Где? Подвести друзей?.. Ничего, друзья, готовые к борьбе, найдутся. Только нельзя показывать связи с Ноланом, только бы Хук не узнал о его подарке… Хук. Он может всё… «Случайно свалившийся карниз. Тонут вот еще люди. Тонут. И при самых различных обстоятельствах…» Черт с ним, с Хуком, с его угрозами. Сейчас важно одно — пройти через ворота…

От ворот Лейж шел еще быстрее, чем к воротам. В вестибюле, в коридорах ему встречались сотрудники — люди с окаменевшими лицами, смотревшие на него как на покойника, почему-то быстро идущего по лаборатории. Может быть, это только казалось… Во всяком случае здесь, среди хорошо подобранного Хуком штата, он ни с кем не сблизился, не смог подобрать верного помощника, готового рискнуть ради него, ради долга и справедливости.

Лейж заперся в своем кабинете-лаборатории.

— Соедините меня с городом.

— Вам город? Простите, вас не велено соединять с городом.

— Тогда соедините с директором.

— Пожалуйста.

— Говорит Лейж.

— Я вас слушаю.

— Вы не имеете права держать меня здесь.

— Вы приняли игру без правил, Лейж.

— Что вы хотите?

— Фермент.

— Я не могу вам его дать.

— Не хотите.

— Не могу.

— Тогда будем продолжать игру. Я еще не сделал свой последний ход. Пользуйтесь этим, Лейж. Очень удачно получилось, что вы сразу прошли к себе. В вашем кабинете есть всё необходимое для работы.

— Поймите…

— Не перебивайте меня. Время разговоров прошло. Надо действовать, надо платить проигрыш. Если чего-либо вам не достает, вы можете потребовать. В ваше распоряжение будет предоставлено всё необходимое.

— Это чудовищно.

— Вы шли на всё, стараясь проникнуть в мою тайну. Не забывайте об этом… Итак?..

— Я не могу.

— Это окончательное решение?

— Да.

— Тогда, Лейж, я делаю последний ход.

— Что это значит?

— Я уезжаю. Вас оставляю доктору Рбалу. Как он заставит вас быть сговорчивей, я не знаю, но, поверьте мне, он большой специалист в своем деле.

Два человека сидели молча, каждый в своем кабинете. У каждого телефонная трубка была крепко, до боли, прижата к уху. Они слышали дыхание друг друга, легкий фоновый шум и не могли произнести ни слова. Ни один, ни другой. Сколько это продолжалось?.. Минуту, три?.. Первым заговорил Хук. Тихо, почти шепотом:

— Аллан… я не хочу… понимаете, не хочу делать этот последний ход… Я привык к вам. Вы мне нужны и… Ну?.. Скажите «да»!

Лейж ответил тоже тихо. Голос у него хрипел, и он с трудом выдавил:

— Я не могу. Я не знаю секрета Нолана!

Хук положил трубку. Лейж не оставлял свою. С ней, тоненькими проводами связанной со всем миром, расставаться было страшно. Из оцепенения его вывел шум: кто-то плотно закрывал ставни. Лейж бросился к двери. Она была заперта.

Закрылись ставни на последнем окно. Лейж схватил тяжелый октанометр и запустил им в окно. Звон стекла отрезвил его, и в этот момент зазвонил телефон. К столу Лейж подходил медленно, крадучись, он то протягивал к трубке руку, то отдергивал ее и, наконец, решился:

— Слушаю.

Голос Хука звучал твердо, деловито:

— Я уезжаю через двадцать минут. Это всё, что я могу вам подарить. Через двадцать минут вы не будете иметь никакой возможности связаться со мной, и вам придется или выдать фермент, или иметь дело с Рбалом.

Теперь, не ответив, бросил трубку Лейж.

Он подошел к окну, потрогал пальцами острые кромки разбитого стекла, вынул гармонику и, опершись плечом о раму, почти касаясь лбом оконной решетки, стал играть.

Нестерпимо болела голова. И захотелось к протоксенусам. Захотелось так, как никогда прежде. Его не пустят к ним… Теперь их осталось мало. Они уже не так утешают его, их влияние ослабло… Бедные, о них теперь не заботятся, как раньше… А около них утихла бы боль в голове, стало бы легко, радостно… Мысль о протоксенусах мешала играть на гармонике. Многие фразы он повторял по нескольку раз, с невероятным усилием добиваясь четкости, правильного, нужного сейчас чередования звуков. Когда он переставал играть, ночная тишина наваливалась пугающе, властно. Чувствовалось, что этой тишиной он накрепко отгорожен от тех, кто мог бы помочь.

Затрещал телефон, и Лейж вздрогнул — звонить мог Рбал. Он, и только он. «Начинается. Вот оно, последнее испытание. Достанет ли сил, мужества? Надо с достоинством встретить палача. Надо… А что он измыслит?.. Не так страшны пытки, как ожидание пыток…»

— У телефона Лейж.

— Лейж, говорит доктор Рбал. Я по поручению шефа. Вы приняли решение?

— Да, я сказал о нем Хуку.

— Это решение нас не устраивает. Соглашайтесь приступить к работе над ферментом, или мне придется заставить вас поторопиться с этим делом. И вот еще что, прекратите эту дурацкую игру на гармонике. Мне начинают не нравиться ваши штучки.

— Да как вы смеете!

В трубке раздался хохот, и Лейж швырнул трубку. Она не попала на аппарат, скатилась со стола, болталась на белом шнуре и хохотала. Лейжа встревожила не только угроза Рбала применить силу, но и разговор, о гармонике. Не сыграно было еще много. Но что они могли сделать? Ворваться сюда, отобрать? Смогут, всё смогут. Лейж подбежал к окну, заиграл, но играл нечетко, сбивчиво, нервничая, вновь и вновь повторяя сыгранное и частенько озираясь на трубку. Казалось она продолжала хохотать, раскачиваясь на шнуре. Лейж не выдержал, подбежал к столу и рванул телефонный шнур.

— У вас уже сдают нервы. Рановато, Лейж. — Голос Рбала слышался откуда-то сверху.

Лейж догадывался, что его кабинет нашпигован микрофонами, уверен был, что каждое его слово улавливалось и даже фиксировалось на пленке, но он не подозревал о существовании динамиков.

— Да, Лейж, рановато. Всё только начинается.

Лейж огляделся по сторонам, вдруг почувствовав себя голым, совершенно беспомощным, как никогда в жизни. Вот он стоит посреди комнаты, и на него, несомненно, направлены объективы телевизионных устройств. Каждое движение контролируется, всё прослушивается. Но это еще не всё! Сдаваться рано! Лейж припал губами к гармонике и продолжал играть. Играл уверенней, лучше, чем до того, играл, пока из всех динамиков не рявкнул Рбал:

— Перестаньте дудеть, Лейж! И отвечайте мне: даете фермент или нет?

— Нет.

Лейж снова поднес гармонику к губам, быстрее прежнего сыграл несколько фраз, хотел уже перейти к следующим, очень важным, и невольно вскрикнул от внезапной боли под лопаткой. Первой была мысль: из какой-то щели в него выпущена стрела. Он даже схватился рукой за спину, стремясь дотянуться до раненого места, но в этот момент кинжальная боль резанула бедро. Лейж обернулся, всматриваясь, откуда могли вылетать эти невидимые стрелы, и вскрикнул от нового болевого удара. Боль становилась острей и острей, тело начинало зудеть и чесаться. Кабинет наполнился шумом, издаваемым динамиками, в этом шуме чудились звуки музыки, похоже, играла скрипка… Ваматр?.. Играет или нет?.. Неуловимая и вместе с тем очень будоражащая эта музыка мешала больше всего. Казалось, умолкни динамики — и можно будет понять, откуда враг ведет наступление. Боль в шее вспыхнула с такой силой, что он не сдержался, закричал, вскинув голову, и увидел…

Над ним летал лимоксенус.

Лейж вскочил на стол, стоявший в углу комнаты, крепко прижался спиной к стене, съежился, присел на корточки, и заиграл на гармонике.

— Прекратите!

Лейж не отвечал.

— Перестаньте играть. Мы поняли, в чем дело. На островах вы не играли, зная, что сигналы не дойдут до сообщников. Сейчас наша аппаратура улавливает волны, посылаемые вашей чертовой игрушкой.

Лейж оставил гармонику.

— Вы обречены. Фермент или…

— Я не могу…

В кабинете уже летало не меньше десятка лимоксенусов. Как ни отбивался от них Лейж, они продолжали жалить его, находя то одно, то другое доступное им место. Лейжу удалось раздавить двух — трех особенно нахальных и неосторожных, но с остальными поделать ничего не удавалось. От укусов горело тело, вспухало лицо, шея. Ногам доставалось особенно. Огневая боль шла от щиколоток к спине. Раздавленных им тварей набралось много, но откуда-то, из непонятно где существующих щелей и отверстий влетали новые и новые посланцы Рбала.

— Фермент, Лейж, — гремел голос из динамика, — или я выпущу их на вас через вентиляционный канал.

— Я не знаю, как его синтезировать.

— Ложь!

— Я получил его от Нолана… Немного, несколько граммов… я не знаю секрета…

— У меня эти штучки не пройдут. Признавайтесь!

— Я не умею синтезировать!

Лейж в минуту отчаяния вдруг подумал, что его ослабевший голос не услышит палач, захотел громче выкрикнуть это «нет», но не нашел в себе сил. Боль, дикая, нестерпимая, вызываемая отвратительными существами, парализовала. Мысли путались, хотелось ухватиться за кукую-то одну спасительную, но такой не оказалось. Мешали думать возникавшие в памяти рассказы о пытках. Лейж никогда не мог без содрогания и страха читать описания пыток, особенно применяемых к людям, которые действительно ничего не знали и поэтому ничего не могли сказать своим палачам.

Что-то выкрикивал Рбал, настаивал, требовал. Вероятно, грозил…

— Не умею, — всё тише отвечал Лейж…

Сколько теперь стало лимоксенусов? Не так уж много. Но Рбал запустит еще и еще… А если… если была бы возможность соединиться сейчас с Хуком и сказать ему: «Я не умею. Не умею!» Хук давал двадцать минут… Поверил бы Хук или нет?.. Сказать Рбалу, попросить его позвонить в город к Хуку… Нет, надо продолжать сигнализировать друзьям…

Лейж опять, уже распухшими губами припал к гармонике и кодировал слова прощального привета, призыв не прекращать борьбу.

Последний аккорд нес сообщение о ворвавшейся к нему туче лимоксенусов.

***

Прошли все сроки, отпущенные Крэлу профессором Овербергом, и настало время принять окончательное решение. Собственно говоря, Крэл принял его еще в Асперте, узнав о судьбе Аллана Лейжа. Теперь его заботило другое: как именно осуществить задуманное.

Уже несколько месяцев он вел опыты вхолостую. Тысячи проб, кончавшиеся ничем. Нужной была одна-единственная точка, найденная в памятное яркое утро, а Крэл, словно и не существовало ее, делал новые попытки, умышленно уходя дальше и дальше от найденного. До совещания у Оверберга, на котором Крэл не рассказал о полученных результатах, в его работу никто не вмешивался. Так могло бы продолжаться и дальше — дирекция считала необходимым предоставлять ему наибольшую самостоятельность, но Крэл начал сам привлекать вниманием своей работе. Теперь и заведующий отделом, и даже Оверберг были осведомлены о каждой серии его опытов, знали, что ни один не дает искомого результата.

Эксперименты Крэл ставил интенсивней прежнего, стараясь нагромоздить такую гору данных, в которой докопаться до набора цифр, составляющих код излучения, было бы практически невозможно. Оставалось придумать, как поступить с записью кода, выданной счетно-решающим устройством в ночь открытия. Запись не должна быть обнаружена. Изъять ее из пачки документов, подобранных в хронологическом порядке? Нет, пробел будет слишком заметен. Ясно станет, что выпадает какое-то звено, что не выверена группа цифр. Опыты могут повторить, ведя поиск в этом направлении, в этом, пропущенном диапазоне, и, конечно, наткнутся на нужное сочетание.

Крэл решил просмотреть данные трехмесячной давности, открыл свой личный сейф, вынул папку, почти не глядя, нашел в ней нужную страницу. Вот колонки цифр, напечатанные в определенной последовательности. Всё выглядит просто и стройно, но, как в формуле белка, стоит только чуть-чуть изменить порядок расположения аминокислот — и свойства белка станут совсем иными, так и здесь, достаточно переставить… Что такое?! Крэл вновь перечитал столбцы, относящиеся к кульминационному моменту генерации. Почему же после трех семерок стоит 832? Ведь это абсурд. Найдено было 717. Так похожие, совсем немного отличающиеся друг от друга трехзначные числа — 777 и 717. И дальше, почему 618, когда должно быть 648? А затем всё сдвигается непонятно куда.

Крэл подошел к гиалоскопу, быстро ввел в программное устройство группы, записанные в протоколе. Зеленого пика в приборе не получилось. Тогда он запер дверь, выключил телефон и принялся тщательно обследовать сейф. Сейф личный, обычно никто не открывал его. Что же могло случиться? Похоже, что не всё лежит на своих местах: будто кто-то осторожно, стараясь не нарушить порядок в чужом хранилище, пытаясь не вызвать подозрений, брал папки, ставил их на места, но ставил не совсем так, как это делал хозяин сейфа. Может быть, только показалось? А код? Забыть последовательность групп он не мог: 777–717–648…

Установка получила задание генерировать излучение по этому, хорошо запомнившемуся набору, и вскоре Крэл увидел на экране гиалоскопа яркий зеленый пик. Устойчивый, спокойный. Как тогда… Вот сейчас появится неожиданно Альберт Нолан, не снимая плаща и шляпы, сразу пройдет к прибору, с досадой скажет: «Всё-таки получилось!»

Крэл опасливо глянул на дверь, быстро отключил установку, не забыв уничтожить программирующую карточку с кодом, и запрятал папку в сейф. Кто копался в сейфе? Кто мог подменить страницу? Значит, код стал известен. Кому? Естественным было желание поскорее увидеть Нолана, но Нолан был в отъезде.

Субботы Крэл дождался с трудом. День выдался не по-осеннему жарким, в электропоезде было душно, не терпелось поскорее очутиться в пансионате. Похоже было, что поезд никогда не взбирался так долго, никогда путь не был таким надоедливым. Читать не хотелось, не успокаивала, как обычно, медленно разворачивающаяся панорама далеких, затянутых тонкой дымкой гор. Волнение, не покидавшее Крэла всю неделю, становилось нестерпимым, но истинную причину его Крэл понял только тогда, когда снова увидел застекленную автобусную станцию.

Подошел автобус в Асперт, но Крэл не сел в него, — Инсы на автобусной станции не было. До автобуса на Рови оставалось несколько минут, а она не показывалась. Если не приедет с этим поездом, значит…

К станции подрулил еще один автобус — это был последний на Рови. Крэл всматривался в толпу пассажиров, стараясь не пропустить так хорошо запомнившийся застиранный комбинезон, сразу полюбившуюся смятую, небрежно сидящую на голове кепку. Ни комбинезона, ни кепки не было. Автобус заполнялся быстро. Еще несколько минут, и он тронется. Не увидеть Инсу было невозможно. Теперь, не встретив ее, Крэл особенно остро почувствовал, что, несмотря на тревогу, вызванную необходимостью принять окончательное решение, несмотря ни на что, он всё эти дни не переставая думал о ней, жил надеждой на встречу. Почему же ее нет?.. Взревел дизель-мотор, пахнуло керосиновым перегаром, последний запоздавший пассажир вбежал в автобус, автобус тронулся, и тут Крэл увидел Инсу. На ней не было кепки. Она сидела у окна и смотрела прямо перед собой, вероятно, не замечая, что происходит на станции, не видя и его.

Крэл вскочил в машину в тот момент, когда уже захлопывались автоматически двери, и медленно, поминутно прося прощения, стал пробираться по заполненному пассажирами проходу. Теперь он стоял рядом с ней, держась за поручень. О чем она думала? Совсем забыла о встрече. Не только не искала его, но не заметила мечущегося по станции, вглядывающегося в преходящих… Зачем он едет?.. Вернуться из Рови уже нельзя будет, не удастся сегодня попасть в Асперт… А ведь так нужно поговорить с Ноланом!..

Большинство пассажиров вышла на ближайших станциях, освободились места.

— Разрешите?

— А, это вы. Здравствуйте. — Инса ответила спокойно, будто знакомы они долго и отношения у них давние, установившиеся, но вдруг забеспокоилась: Куда это вы едете? Вы ведь всегда… Вам же в Асперт.

Крэл не смотрел на нее, чувствуя себя нашкодившим мальчишкой.

— Мне показалось… Впрочем, всё равно… Я не могу без вас, мне нужно, ну вот просто необходимо побыть с вами.

— Что вы такое говорите!

Крэл обернулся к ней и увидел, что она озирается по сторонам. Ему тоже стало неловко — признание, вырвавшееся у него здесь, в переполненном автобусе… Действительно, глупо. Пожалуй, пошло. Она может подумать, что он не сдержан, вообще готов бежать за первой приглянувшейся девчонкой. Как уверить ее, что встреча с ней и в самом деле ему дорога?

Инса отвернулась к окну, и Крэл не мог смотреть на нее, опасаясь вспышки неудовольствия. А очень хотелось заглянуть ей в глаза. Именно сейчас, сию минуту. Но не удавалось. Искоса поглядывая на Инсу, он видел только мочку уха и щеку. Смуглую и грубоватую. В закатных лучах на ней просвечивал тонкий персиковый пушок. Автобус потряхивало на проселочной дороге, Крэл невольно касался ее бедра, ощущая тепло. Надо было немного отстраниться отодвинуться к краю сиденья, но почему-то не доставало сил сделать это простое движение.

— Зачем вы сели в автобус? — спросила Инса тихо, не поворачиваясь, и Крэлу показалось, что она не только спрашивает, но и, размышляет вслух. Может быть, и себе она задает вопрос: «Зачем он едет со мной?» Как и в первую их встречу, в ее словах, в интонации, с которой она эти слова произносила, чувствовался второй, скрытый смысл.

Крэл не ответил, и поступил правильно. Инсе, видимо, понравилась его застенчивость.

— Как вы доберетесь обратно? Этот автобус не вернется: шофер живет в Рови, а попутных машин почти никогда не бывает. Зачем поехали?

Это уже прозвучало мягче, даже заботливо.

Крэл пожал плечами.

— Очень хотелось проводить вас… Побыть немного с вами.

Крэл проводил ее до дому. У калитки она остановилась. Крэл не раздумывал над тем, как он проведет ночь в чужом поселке. Ему просто было хорошо. Хорошо оттого, что стоит около нее, смотрит ей в лицо. Ничем не примечательное и чем-то привлекающее. Приятно было болтать с ней, и время шло незаметно, легко…

— Поздно уже.

— Вы устали, Инса, а теперь из-за меня поздно ляжете.

— Я держусь всю неделю, а вот в субботу… Ну ничего — отдохну и снова буду бодрой. Как и всегда.

— Надо найти работу полегче.

— Легкой работы не бывает, а то, что хочется, не дается в руки.

Крэл стал горячо и вместе с тем довольно путано рекомендовать ей, как бы следовало изменить жизнь, сделать ее лучше, интересней. Инса кончиками пальцев коснулась его плеча и, улыбаясь, остановила. Отвечала она трезво, деловито. Что-то не по летам мудрое было в ней, рассудительное, даже покровительственное, но совсем не обидное.

— Вы хотите добра мне, — закончила Инса. — За добрые слова спасибо. Только вот почему… почему вы так участливы, мне не понятно.

— И мне тоже.

Оба рассмеялись. Непринужденной, естественной — по Крайней мере так показалось Крэлу — была ее реакция на это признание.

Инса стала серьезней и сказала:

— Вот вы смеетесь, забыли сейчас обо всем неприятном, а вам ведь самому трудно, тревожно.

— Вы, оказывается, наблюдательны. Мне и в самом деле трудно. — Крэл взял ее за руку, но она мягко высвободила свою маленькую, немного шершавую и крепкую. — Очень трудно бывает, когда от твоего решения зависит судьба, а то и жизнь многих людей. Тяжело бывает, когда подумаешь, что сделанное тобою кто-то может использовать во зло.

— Зла еще много на свете. — Инса сказала это так, словно речь шла о росшей вокруг траве, понимая, как просто всё в жизни и как сложно. От ее обыденных, житейских примеров у Крэла почему-то стало легче на душе.

Вечер был теплый, прозрачный, хотелось, чтобы он длился без конца. Говорить с ней было хорошо, хорошо было и молчать.

Молчание она прервала тихой просьбой:

— Я пойду?..

Крэл протянул к ней обе руки, но вдруг вскрикнул и с силой ударил себя по шее.

— Что с вами?

Крэл не ответил. Задрав голову, он с ужасом смотрел вверх, словно искал что-то над собой, хватал воздух руками, отмахивался. В свете уличного фонаря Инса увидела стайку налетевших комаров, кружащихся над ними, и не могла понять, почему Крэл вскрикнул так, будто в шею ему вонзили нож.

— Вы настолько боитесь боли?

— Нет, нет. Конечно, не боюсь, но я… я вспомнил… Вспомнил страшный случай. На миг мне показалось… Впрочем, не надо об этом. Хорошо? Простите, Инса.

Она взяла его за руки, мягко привлекла к себе, и как-то само собой получилось, что он припал губами к ее немного обветренным тугим губам.

Через миг она была по ту сторону калитки.

— Нет, нет, мне пора.

Крэл побрел к автобусной остановке. Там было тихо, пустынно. Одинокий фонарь освещал площадь скупо, и Крэл не заметил большой «крэйслер», стоявший под деревьями.

В Асперт Крэл не попал и в следующую субботу. Он уже садился в автобус, когда почувствовал, как кто-то тронул его за рукав.

— Инса?! — возглас был радостный и вместе с тем удивленный. Крэл спрыгнул с подножки.

— Сегодня вы так рано в Асперт? Вы же обычно ездите автобусом, который уходит после моего. Не захотели подождать? — Крэлу послышался укор в этих словах Инсы.

— Я спешил, — Крэл замялся. — Мне надо… надо повидаться в Асперте с человеком, который…

— Я не хотела вас задерживать, не думала, что вы выйдете из автобуса. Ах, как скверно получилось!

Асперт был забыт. Вышло так, что и без поездок в горы болезнь Крэла не ухудшалась, а самочувствие, как он считал, стало великолепным. Иногда повышалась температура, но теперь он не обращал на это внимания. Тревога его охватывала только в институте. Он пытался даже что-то предпринять, но ничего толкового придумать не мог. Нолан ушел из института. Домашний его телефон не отвечал. Наконец Крэл всё же Дозвонился, но ему сказали, что профессор Альберт Нолан здесь больше не живет.

Крэл не мог разобраться в случившемся. Как же всё это произошло?

В последние месяцы он ни разу не пропустил возможности побыть с Ноланом в Асперте, ценил каждую встречу с ним, бывало, всю неделю жил воспоминаниями о вечере, проведенном в уютном пансионате, а когда такая встреча стала особенно нужной, он оказался в Рови… Делалось тоскливо от этих размышлений, и тогда особенно тянуло к Инсе.

Однажды вечером, когда он выходил из института, к нему подошел незнакомый человек, сунул в руку записку и скрылся. В записке значилось:

«Дорогой Крэл!

Почему Вы больше не бываете в Асперте? Я так ждал Вас. Очень нужно было встретиться. Пожалуйста, приезжайте в субботу.

Ваш Альберт Нолан».

К концу недели Крэл понял, как ему трудно придется на автобусной станции и, боясь смалодушничать, выехал в Асперт в пятницу.

Долгий субботний вечер он провел на террасе, стараясь не пропустить приезд Нолана. К полуночи стало холодно, Крэл решил, что встреча так и не состоится, с тоской всматривался в темноту, пытаясь разглядеть внизу, в долине, огоньки Рови. Огней поселка он не увидел. Они мерцали только в ясные, кристально тихие ночи. Что там? Ждет? Конечно, ждет. Очень нужная теперь и до сих пор непонятная… А он, он здесь… Зачем? Ах да, подмененный протокол, необходимость лгать, скрывать… Вокруг совершается что-то отвратительное. Гадкое и страшное. Почему нельзя вот так, просто беззаботно жить в тихом, увитом глициниями домике, наслаждаться жизнью чистой и бесхитростной? Почему столько грязи вокруг и обычные человеческие чувства, тяга к любимому существу омрачены необходимостью ввязываться в дела, кончающиеся муками и смертью?

Крэл ушел с террасы, отчаявшись встретить Нолана, и пошел к себе в номер. Открыв ключом дверь, Крэл стал искать кнопку. Когда вспыхнул свет, Крэл отшатнулся — в кресле сидел Нолан. Как же он попал в запертую комнату? Волнение — и подозрительность Крэла улеглись, когда он почувствовал тепло сухой крепкой руки, пожавшей его руку.

— Я не приезжал… понимаете, получилось так…

— Не надо, Крэл. Будьте искренни. Со мной это можно. Пожалуй, нужно. А кроме всего прочего, я ведь тоже был молод, увлекался…

Нолан умолк, набивая трубку, потом долго разжигал ее и, наконец, не отрывая глаз от огонька, не глядя на Крэла, спросил:

— Вам хорошо с ней?

— Да. — Это «да» было сказано тихо, едва слышно, но сразу, без заминки, с такой откровенностью, на которую Нолан и не рассчитывал.

— Как бы я хотел, чтобы вы были счастливы!

Крэл не сомневался в доброте Нолана, но в этом пожелании, высказанном, видимо, от души, было нечто тревожное. Ощущение это усилилось, когда он услышал совершенно неожиданное:

— Крэл, у нее есть ладанка?

— Что?!

— Ну, амулет какой-нибудь, большой-большой брелок или нечто в этом роде. Вероятно, она носит его на шее. Ах, как вы ненаблюдательны и доверчивы! Ну, не буду, не буду. Только… только при случае постарайтесь установить, что находится в этой ладанке.

Крэл засыпал Нолана вопросами, однако Нолан решительно отказался развивать эту тему.

— Я ждал вас. Как обычно, по субботам. Мне так нужно было посоветоваться с вами.

— Со мной?

— Вы удивлены? — Это было сказано строго, даже чуть резко, и Крэл в смущении опустил голову.

— Спасибо. Я думал о себе хуже, чем вы обо мне.

— Я уже немного знаю вас, Крэл. Узнать человека трудно. Почти невозможно, а вот верить — можно. И нужно. Я верю в вас, Крэл, и только хочу… хочу, чтобы вы были гораздо сильнее.

— Для чего?

— Для борьбы.

Крэл встал.

— Мне борьба не страшна. Поймите и поверьте этому. Но мне, — Крэл перешел на резкий шепот, — мне она отвратительна. Противно всё: ложь, ухищрения, тайные сделки и истязания… Я верил в науку, приобщался к ней благоговейно и мечтал о жизни полной, чистой, о радостях, доступных и человечных, а при первом же успехе…

— И всё же, Крэл, надо, просто необходимо быть сильнее в жизни, потому что такова жизнь.

Нолан ответил медленно, спокойно. Спокойствие это передалось Крэлу, и он даже почувствовал неловкость от своей внезапной вспышки. Он уже не вспоминал о минутной слабости, но о ней помнил Нолан, не считая ее минутной.

Крэл начал издалека, обстоятельно описывая потрясшее его событие, подробно рассказал, какое впечатление на него произвела подмена протокола, и закончил вопросом:

— Кто мог проникнуть в мой сейф?

— Я открыл ваш сейф. В то же утро, когда мы в первый раз обсуждали сделанное вами открытие.

— Профессор, ведь это…

— Так было нужно, — Нолан помолчал. — Нужно. Потому что ваш сейф, Крэл, проверяли ежедневно. Да, да, не удивляйтесь. Думаете, вам предоставили свободу? Трудитесь, молодой человек, ищите, мы спокойно подождем.

— И это в институте знаменитого Оверберга!

— Оверберг здесь ни при чем. Борьба идет значительней, серьезней, чем вы думаете, и опасней, чем мы того хотим. Вот так. А что касается протокола, то его нельзя было оставлять подлинным. Ответьте мне честно, Крэл, вы ведь и не подумали бы изменить в нем набор цифр, получившихся при удачном испытании?

Крэл молча кивнул.

— Ну вот, значит, в тот же день результат ваших поисков стал бы известен Ваматру.

— Заказчику, — подчеркнул Крэл.

— Дьяволу, — отрезал Нолан.

Нолан вынул из бумажника подлинник лабораторного протокола и протянул его Крэлу:

— Вы можете взять его и поступить с ним, как сочтете правильным.

— Протокол мне не нужен. Набор цифровых групп кода я запомнил.

Нолан в упор, тревожно и ласково посмотрел на молодого человека.

— Запомнили? Это опасно!

Крэл вздрогнул, вспомнив терзаемого Лейжа, который не знал кода.

— Вы меня пугаете.

Нолан поднялся с кресла, стоявшего у торшера, и подошел к окну. Дымок от его трубки, едва видимый на тонких занавесях, медленно вился в спокойном воздухе. Огромная тень Нолана ломалась, уходя в потолок, и была неподвижна. Не оборачиваясь к Крэлу, он сказал:

— Я боялся и за Лейжа. Я не хотел, чтобы он шел к Хуку. Не хотел. Он сам пошел.

Тень шевельнулась, уменьшилась, исчезла, Нолан обернулся к Крэлу. Крэл впервые увидел Нолана совсем не похожего на себя. Обычная его сдержанность, видимо, изменила ему, он не таился, и в эту минуту Крэл почувствовал, как Нолан одинок и как ему страшно.

Крэл не мог найти слов утешения, не сумел успокоить его и молчал. Молчал и Нолан. Глаза его вдруг ожили, потеплели — он прислушивался к звукам музыки, доносящейся снизу. Там тихо пели старинную застольную, и в ней были такие слова:

Песня кончилась. Нолан подошел к Крэлу, положил ему руку на плечо и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Люблю эту песню. Ее любит и Арнольдс, и… словом, многие любят. Она, как девиз. Девиз для людей, которые… Девиз для таких, как старый Арнольдс.

— Я хочу быть с вами!

Нолан отступил на шаг от Крэла и осмотрел его, словно оценивая, прикидывая в последний раз, пригоден ли к бою боец. Взгляд этот показался Крэлу непереносимым. Он понял, что Нолан принял решение. Вот именно сейчас, сию минуту. До этого Нолан стремился вовлечь его в борьбу, в теперь скажет — «нет!» Первой мыслью было: всему виной его здоровье. Вероятно, Нолан решил всё же, что он не готов для борьбы, что слабеныш Крэл не пройдет там, где не прошел обладающий отличным здоровьем Лейж. Слабеныш… Неужели это? Необходимость вступать в борьбу претила, а теперь, когда его отвергают, видимо, именно по этой причине, хотелось… Ведь всегда в силу своей болезненности Крэл стремился доказать, что физически силен, стоек, вынослив. Везде. И в работе, и в походах в горы везде. Постоянный самоконтроль и обостренное желание не показать никому, что он болен, позволили ему натренировать волю. Если ему будут угрожать пытки, то он, всю жизнь привыкший бороться с болью, окажется выносливей, чем здоровяк Лейж. Что же ответит Нолан?

Нолан не ответил ничего.

— Парикмахеры — поэты! Поверьте, я не хвастлив и не обо мне речь. Талантливые мастера работают так, что человек у них молодеет, а это значит — они дают радость. Когда нет клиентов (к сожалению, это теперь бывает часто: конкурент открыл напротив фешенебельный салон), так вот, когда у меня есть время, я беру томик Нойта, наслаждаюсь стихами и вместе с ним, будто мне снова двадцать пять, мечтаю о любви. Спереди тоже можно снять немного?

Крэл кивнул. Молча. Болтовня юркого мастера отвлекала от постоянно беспокоившей мысли: как найти Ваматра.

— Спасибо. Если я сниму еще и у висков, это вам пойдет. Высокий чистый лоб, значит, боковая линия должна быть строгой. Тогда лицо станет еще привлекательней. Мы, как и поэты, как музыканты, преображаем людей. Соприкосновение с искусством омолаживает душу. Бритва не беспокоит? Позвольте оставить у висков пониже. Спасибо. Искусство — это волшебство, и, если хочешь быть волшебником, будь искусным.

«Сказать ему, чтобы замолчал? Неудобно — пожилой человек… А Нолану, пожалуй, известно, где находится лаборатория Ваматра. Не поверил. Знает о моей болезни и не решился. Может быть, выжидает? Но ведь время идет, идет, а он уже не молод… И всё же у него иной счет времени. А мне ждать нельзя… Новое обострение, опять клиники…»

— Случается, я не узнаю клиента. Садился в кресло один человек, а встает совсем другой. И это не только внешне. Человек стал красивее и, конечно, радуется. А радость — о как ее недостает нам! — радость дают поэты, музыканты и… Особенно музыканты. Мне не по средствам посещать хорошие концерты. Можно компресс? Спасибо. А теперь я и вовсе не хожу. После того, как услышал скрипача в кабачке Марандини…

Крэл вырвался из-под компресса.

— Горячо? Боже мой, да ведь я так могу испортить всю работу! У вас бледное лицо, и я хотел…

— Что вы сказали о скрипаче? — Крэл сдернул покрывало и повернулся к парикмахеру. — Расскажите о нем.

— Ах, какой скрипач! Я слушал его только один раз. Один-единственный раз мне довелось испытать ни с чем не сравнимое блаженство. Я готов продать все свои бритвы, только бы снова повторилось то, что было тогда. У Марандини. Странно, итальянец — а они все любят музыку — и так обошелся со скрипачом. Публика, видите ли, не поняла маэстро, забросала помидорами, и Марандини, боясь потерять своих постоянных посетителей, не стал приглашать его. Дьявольская музыка. Ничего не может быть сильнее.

— Где найти этого скрипача, как его увидеть?

— Вы тоже хотите послушать? Боюсь вас разочаровать. Он не всем может прийтись по душе. Впрочем, как знать, вы, кажется, способны чувствовать тонко, обостренно… И вместе с тем послушать его… Нет, не знаю. Разыскать? Он исчез. Больше не появляется у Марандини.

— А как найти кабачок, вы знаете?

— Ну разумеется. Я ведь живу в Родеге. Это не самый комфортабельный район столицы, должен признаться, но что поделаешь, заработки теперь не те.

Крэл записал адрес, щедро расплатился с мастером и поспешил уйти.

Марандини играл в шахматы. Доска лежала на высокой стойке. Итальянец сделал ход белыми, не спеша обошел стойку и взялся за черную ладью.

— Я бы пошел не так, — заметил Крэл.

Марандини, даже не взглянул на советчика, оставил черную фигуру, молча побрел вокруг стойки и склонился над полем белых.

— Ну!

Кабатчик был неразговорчив и партию у Крэла, считавшегося сильным шахматистом, выиграл запросто. В двух следующих кабатчику пришлось потруднее, но и они не принесли успеха Крэлу. Убирая шахматы, хозяин бросил:

— Продолжим завтра.

— Собственно, я не собирался…

— Когда такие вот, — Марандини глянул исподлобья на Крэла, — забредают сюда, то это неспроста.

— Ничего особенного, Марандини, я только хотел спросить у вас о скрипаче, который как-то играл здесь.

— Много их у меня перебывало.

— Тот, о ком я спрашиваю, говорят, играл так, что забыть его невозможно.

— А, понимаю, о ком вы. Значит, хотите разыскать?

— Да.

— Месть? Женщина?

Крэл поморщился. Простой вопрос о скрипаче осложнялся. Неужели Марандини знает о Ваматре не только как о музыканте?

— Впрочем, это ваше дело, — так и не дождался ответа кабатчик, — однако учтите, у Марандини ни один шпик еще ничего не выведал о людях, которые здесь едят, пьют или играют на любом инструменте. Понятно? Ну а скрипач…

— Расскажите о нем! — попросил Крэл.

— Единственно, что никогда не подводило нас, итальянцев, это любовь к музыке и вера в чудеса. Да, это чудо… Его действительно забрасывали помидорами, но и плакали. Играл он дьявольски хорошо. Это говорю вам я — Марандини!

— Мне нужно, поверьте, очень нужно послушать его.

В темных глазах итальянца, не злых, но страшноватых, таких, с которыми встречаться взглядом тяжело, промелькнула настороженность.

— Чуда хочешь?

И вдруг он подобрел:

— Выиграешь у меня партию, пусть одну — будет тебе чудо.

Инсу он больше не видел. Три вечера прождал ее на станции, провожая жадными глазами автобусы, уходящие в Рови, а на четвертый поехал туда сам. Впервые он засветло подошел к домику, увитому глициниями. Дышалось легко. Не мучала одышка, особенно донимавшая в прокуренном, пропитанном винными парами подвальчике. «Надо ездить в горы, иначе пропаду. Опять начнется обострение, опять рентгенотерапия, переливание. Чаще, чаще нужно приезжать сюда».

Давно не было так хорошо на душе. «Це-ли-тель-ные го-ры, це-ли-тель-ные го-ры», — отбивал он шаг и вдруг остановился. Горы? Нет, что лукавить, не только горы, но и радость предчувствия встречи. Теперь он зашагал медленней. Почему так тянет к ней? Ну что в ней особенного? Ничего. Ничего, кроме самого главного — ни с кем не было так хорошо, так безмятежно и счастливо.

В домике с глициниями Инсы не оказалось.

Открыла пожилая женщина и, стоя в дверях, нахмурясь, удивленно переспросила:

— Инса, с канатной? Никогда не жила такая.

— Да я же сам…

— Ах, так это вы с ней приходили? Только не Инсой она звалась. Да и не жила здесь… Так, снимала помещение… На всякий случай. А на канатной фабрике, — женщина поджала губы, — чего ей там делать, на канатной фабрике? Ее каждый раз отсюда на хорошей машине увозили. Только машина у станции поджидала. А нам-то в поселке всё известно бывает Вот так-то.

Крэл пошел, не сказав ни слова. Только на миг остановился у калитки, где он впервые по-настоящему понял, как ему нужна Инса.

А дверь в доме еще не захлопнулась:

— Может, и вам снять помещение требуется? Так, на всякий случай.

Крэл почти бегом пустился к станции.

Казалось, никогда больше не захочется увидеть ее, не захочется ничего узнать о ней, но в тот же вечер, только-только возвратясь из Рови, он опустил руку в почтовый ящик, нащупал конверт, и первой мыслью было: «А вдруг от Инсы?» Тут же, правда, он обругал себя, постарался обозлить, восстановить себя против нее, но это получилось у него не очень удачно.

Письмо было не от Инсы, однако касалось и ее. Оно не прошло почту. Видимо, кто-то из людей Нолана бросил его в ящик. Даже в таком письме, которое походило на донос, Нолан, как всегда, был изысканно вежлив, заботлив и предостерегал Крэла, намекая, что Ваматр не простит вмешательства в его дела. Заканчивал Нолан добрыми пожеланиями здоровья («Опять он о моем здоровье! Вот почему не взял»), и далее всего несколько слов: «Инса свой человек в лаборатории Ваматра. Это проверено».

Очень всё противно. Слежка, доносы, ложь, притворство. Притворялась Инса. А если нет?.. Сделано открытие, но радость убита Ноланом. Пришел на помощь домик, увитый глициниями. Тихий уголок, показавшийся счастливым прибежищем. Не осталось и этого. Глицинии есть, а Инсы нет… Тоже Нолан. Зачем ему это? Заботится, ограждает от Ваматра, как будто боится повторения истории с Лейжем, любит. Любит по-своему, очень холодно, эгоистично. Для себя. Он ничего не сможет поделать с Ваматром, если Ваматр узнает секрет синтеза фермента.

А нужно ли что-то делать с Ваматром? Можно ли, только полагаясь на сведения, полученные от Нолана, решать, кто из них прав. Нет, нет, следует побольше узнать о Ваматре, найти его. Инса у него… Надо встретиться с ней. Хотя бы один только раз.

Письмо Нолана не насторожило, а напротив, подзадорило Крэла. Такой же эффект произвело и следующее письмо. В нем, лаконичном, немного суховатом, очень нолановском, опять содержались предупреждения. Из него было видно, что о каждом шаге Крэла, даже о посещении кабачка Марандини, уже известно Нолану. В письмо была вложена фотография Лейжа. Зачем? Как предупреждение, как острастка? Смотри, каков — красив, молод, силен, и погиб, а ты… Крэл не любил свою внешность, избегал встречи со своим лицом в зеркале, но, получив фотографию Лейжа, потянулся за зеркалом. Смотрел на себя и на Лейжа. Так вот каким Лейж был перед тем, как пойти к Ваматру. Улыбающимся, радостным, белозубым. Погиб страшной смертью, уничтожен бессмысленно, жестоко.

Но и улыбка Лейжа не остановила Крэла, скорее подбодрила. Из зеркала глядело словно чужое лицо, однако не пугающее, чем-то даже обнадеживающее. И подумалось: «Лейж красив, а вот безвольного изгиба губ у меня нет».

В юности, когда еще не мучила лейкемия, Крэл мечтал о полете на Венеру. Именно на Венеру. Ни Луна, ни Марс не привлекали его. Привлекала Венера. Он, как и всё его сверстники, отлично знал, что технические средства еще недостаточны, что послать корабль с людьми, сесть на Венере и возвратиться на Землю еще нельзя, но продолжал мечтать о полете. Мечтал долго, упорно. Больше того, он готов был удовлетвориться билетом «туда» без обратного. Только бы достигнуть, только бы узнать, повидать никем не виданное. Пусть даже не вернуться, но долететь туда! В те дни расплата жизнью не представлялась чрезмерной, а теперь, когда из-за острого белокровия жизнь оказалась ограниченной малым сроком, Крэл считал, что отдать ее надо подороже, и не страшась. Попасть к Ваматру! Смешно — человек согласен лишиться жизни, но не знает, как именно сунуть голову в петлю.

И Крэл стал пробовать всё, начал перебирать всё возможные варианты, стремясь проникнуть в тайну энтомолога.

Присланная Ноланом фотография неожиданно натолкнула на новые пути поисков: Крэл отправился в институт, в котором работал Лейж. Да, Аллан Лейж уволился. Да, года два назад. Куда уехал? Говорили, что законтрактовался в Африку, похоже, подхватил там тропическую лихорадку. От нее, вероятно, и умер. А впрочем, никто ничего толком не знал.

Теперь Крэл отправлялся в Родег, как на службу. Ежедневно в десять утра он уже был у стойки, на которой лежала шахматная доска. С одной стороны доски стояла тарелка с поджаренными фисташками — Марандини после каждого хода отправлял в рот по зернышку, — с другой тарелка, на которой лежал запечатанный конверт. Конверт был большой, продолговатый, сделанный из хорошей бумаги. На нем был оттиснут силуэт скрипача. Скрипка летела вперед. А скрипач, будто и не касаясь земли, наклонялся, весь в порыве, весь в стремлении угнаться за летящей скрипкой.

После каждого хода Крэл украдкой поглядывал на эту тарелку. Что в конверте? Приз? Марандини по обыкновению молчал.

— Он и сейчас выступает?

Кивок головой, ход, зернышко фисташка.

— Редко?

— Угу.

— Где?

— Да ходите же, черт побери!

На вопрос «где?» Крэл получил ответ только на другой день.

— В палаццо Койфа.

В этот день Крэл доигрывал партию так, словно его непрерывно хлестали, и чуть было не выиграл. Узнав, наконец, хотя бы что-то определенное особняк Койфа, Крэл поспешил начать поиски.

Он вспомнил о докторе Феллинсене, друге отца, большом любителе и знатоке музыки, и отправился к нему.

— Тебя интересует Койф. Ну что тебе сказать, мой мальчик? Койф богатый человек, крупный промышленник, меценат. В его особняке действительно бывают концерты. Для избранных, конечно. Собираются у него литераторы, композиторы, актеры. Многие считают за честь выступить на вечере у Койфа, многим такое выступление помогает добиться успеха, известности, а то и славы. Почему ты спрашиваешь о концертах Койфа? Насколько я помню, ты не унаследовал от отца любви к музыке.

— Говорят, там иногда выступает скрипач, умеющий очаровать слушателей или взбесить их своей дьявольской игрой.

— Ах, ты вот о чем! Послушай, Крэл, расскажи мне, откуда ты узнал, ведь Койф держит в секрете всё это? Скрипач и в самом деле поражает слушателей своими импровизациями и, в отличие от всех выступающих у Койфа, не стремится к славе. Больше того, никто не видел скрипача, никому кроме самого Койфа, разумеется, он не известен.

— Это он!

— Кто?

— Ваматр.

Крэл доверился другу отца, рассказал ему о приключениях, пережитых в последние месяцы, и старый врач не остался в долгу:

— Признаюсь, Крэл, мне удалось послушать его. Не могу понять, в чем чудо. Может быть, он принимает какие-то подстегивающие средства, ведь я вижу, превосходно понимаю, что никакой особенной техники исполнения у него нет.

— Думаю, не в стимуляторах дело. Вспомните, что я вам рассказал о жене Нолана — Эльде Нолан.

— Ты считаешь, Ваматр притаскивает к Койфу своих… Как они называются?

— Протоксенусы.

— Черт знает что! Это уже преступление.

— Ваматр способен и на преступление. Так, по крайней мере, думает Нолан.

— Мерзость, какая мерзость! Мой мальчик, держись подальше от этого безобразия.

— О, нет! Я только и стремлюсь к тому, чтобы попасть в самый центр сражения. А для этого мне нужно разыскать Ваматра.

— А если, упаси боже, и тебя постигнет участь Лейжа?

— Пусть!

— Опять Венера?

— Вы всё помните.

— Я очень люблю тебя, парень, и очень боюсь за тебя. Умирая, твой отец просил, — да зачем было просить, я сам готов был к этому, — просил помогать тебе. А ты вот отдалился от меня, совсем редко бываешь у нас. Я не знаю теперь, чем ты живешь, чем занят, и не могу помочь тебе.

— Можете, ну конечно, можете! Скажите, как попасть на концерт Ваматра? Это стоит больших денег, я знаю, но ведь деньги, в конце концов, можно раздобыть.

— Не только в деньгах дело. Стоимость билета прямо-таки баснословна, это правда, однако кроме денег нужно разрешение самого Койфа. Мне билет исхлопотал профессор Йоргенсон. Ты понимаешь, он ученый с мировым именем, и, вероятно, Койф не мог ему отказать. Ну, так вот, Йоргенсон собрал деньги среди тех ученых, которые хотели узнать, в чем секрет таинственного импровизатора. Меня, как врача-психиатра и любителя музыки, попросили дать свое заключение. Должен признаться: Я потерпел фиаско. Я сам поддался очарованию, сидел, не понимая, что со мной происходит, слушал, отдавшись потокам звуков, игре, возбуждающей так, как не возбуждает ничто на свете. Смутно я понимал, что задание ученых выполняю отвратительно, но, признаться, просто не владел собой. Оставалась только надежда на микромагнитофон. Записывать музыку не разрешено это главное условие посещения концертов чудо-скрипача. Мы хотели нарушить запрет, сделать всё же запись и затем изучить ее в лабораториях, однако из этого ничего не получилось. Когда я выходил из зала, а выход там устроен таким образом, что надо пройти шагов десять по довольно узкому коридору, меня задержал распорядитель.

— Задержал?!

— О, он был очень предупредителен, вежлив. Он сказал, что я напрасно старался воспользоваться магнитофоном. Он очень сожалеет, но впредь господин Койф не будет иметь возможности приглашать меня. Было стыдно. Очень стыдно.

— Ерунда, вы действовали в интересах науки. А магнитофон?

— У них всё предусмотрено. Вероятно, проходя коридором, мы всё попадали в мощное магнитное поле. Запись оказалась стертой.

— Я попытаюсь сделать проверку иного рода.

— Ты?

— Да. Магнитная запись — это примитивно. Она ничего не даст. Убежден, здесь дело не в каком-то необыкновенном исполнении. Музыка может оказаться заурядной, а на публику влияют протоксенусы. Вот это и надо проверить. Если это протоксенусы, то происходит взаимное возбуждение. Эти твари, только заслышав скрипку Ваматра, начинают влиять на людей. Влияют они и на него, конечно. Он даровит, талант у него есть, это несомненно, однако без протоксенусов сила его искусства была бы не большей, чем в кабачке Марандини, а у Койфа собирается изысканная, избранная и, главное, очень искушенная публика. Уверен, здесь всё дело в протоксенусах.

— И ты можешь это проверить?

— Пожалуй.

— Эх, если бы вместо меня Йоргенсон в свое время направил туда тебя! Теперь у Йоргенсона ничего не выйдет. В глазах Койфа он скомпрометирован.

— У меня в запасе Марандини.

— Не понимаю.

Крэл рассказал врачу о встречах с кабатчиком, любителем шахмат, и закончил:

— Надеюсь, в конверте с силуэтом скрипача пригласительный билет.

— Я получил билет не в таком конверте.

— Будем считать, что Койф не придерживается стандарта.

— А откуда у кабатчика билет?

— Кто его знает, может быть, Марандини в трудное время помог Ваматру, и Ваматр, зная любовь итальянца к музыке, отблагодарил его, прислав билет. Выиграть, только бы выиграть у Марандини партию. Одну!

И Крэл выиграл.

В конверте с черным силуэтом скрипача, как и надеялся Крэл, лежал пригласительный билет. Впервые за последнее время Крэл ощутил радостный прилив сил, бодрость, и, если бы не тупая боль в предреберье, постоянная, мучительная, настроение было бы просто великолепным. Теперь самым трудным представлялось прожить оставшиеся до концерта дни. Крэл не строил каких-то определенных планов, полагаясь на случай, находчивость, удачу. Несомненным было одно — надо выследить Ваматра, попытаться узнать, где он притаился.

День, на который намечалось выступление, Крэл провел в гараже. Свой спортивный «дисмен», не новый, однако вполне еще приличный, он подготовил тщательно, любовно и мог рассчитывать, что, если потребуется, то машина не подведет.

Возле особняка Койфа Крэл прохаживался уже не раз, изучая расположение, запоминая все входы. Насколько Крэл мог понять, в доме кроме парадного входа была небольшая калитка, ведущая в переулок. Очень важно было догадаться, через какую дверь Ваматр выйдет после концерта. Хорошо уже и то, что выходов только два, а не больше, но и с двумя справиться не так просто. Лучше всего поставить «дисмен» на углу переулка и малолюдной фешенебельной Товмид.

Пожалуй, Крэл впервые почувствовал, как трудно действовать в одиночку. Друзья?.. На поверку оказалось, что у него нет ни одного друга. Преданного, такого, который поймет и будет готов к испытаниям. И всё равно — сражение начинать надо. Пусть в одиночку…

Затруднения в тот вечер начались сразу. Крэл еще запирал свой «дисмен», а к нему уже подошел полицейский:

— В этом месте оставлять машину нельзя.

— Здесь нет никакого знака!

— Запрещено. На сегодняшний вечер. Вы можете поставить машину возле сквера Соллей. Прошу вас.

Это сразу нарушило планы Крэла. По окончании концерта он рассчитывал, забравшись в автомобиль, наблюдать за особняком, стараясь не пропустить появление скрипача, установить, в какую машину он сядет, а потом… потом двинуться за ним следом. Что должно было произойти дальше. Крэл не представлял, но он старался не думать об этом. Лишь бы проследить за Ваматром, лишь бы узнать, где он обитает!

До разговора с полисменом Крэл был спокоен, уверен в успехе, а этот маленький инцидент вывел его из равновесия, испортил настроение. Оно еще ухудшилось, как только Крэл очутился в вестибюле. Мимо двух невозмутимых мощных швейцаров он прошел с чувством большого удовлетворения и тотчас увидел солидного, приветливо-строгого господина, который попросил пригласительный билет. На миг стало неловко.

Однако билет оказался настоящим. Крэл успокоился, но не надолго. Встретивший его господин с легким поклоном возвратил билет и проинструктировал:

— Теперь наденьте, пожалуйста, полумаску, и вас проводят в концертный зал.

— Простите, я не совсем понимаю. Маску?

— Как, разве сеньор Марандини не предупредил вас? Впрочем… — распорядитель осекся и кивком головы подозвал лакея. — Проводите господина Крэла к мадам Деком. Вам сейчас дадут полумаску, господин Крэл, и тогда милости просим.

Крэл почувствовал, как от волнения у него горят щеки. Что всё это значит? Распорядитель знает его имя, знает, что билет получен от Марандини. Следовательно, всё это подстроено. Дурацкая игра в шахматы — но итальянец и в самом деле играет превосходно, — сколько сыгранных партий в кабачке… Может быть, и проиграл Марандини только тогда, когда получил команду: «Проиграй!»

Концертный зал, небольшой, уютный, освещен мягким притушенным светом. Посетители приходят не парами, как это чаще всего бывает, а поодиночке. Все в масках. Одинаковых, сделанных из серебристого шелка, скрывающих лица. Женщин больше, чем мужчин. Все одеты скромно, не видно драгоценностей, украшений. Преобладают темные, спокойные тона платьев. Не чувствуется оживления, обычного перед концертом, не слышно разговоров, смеха.

Крэл всё еще переходил от кресла к креслу, нигде не решаясь устроиться, когда свет стал постепенно меркнуть. Распорядитель появился возле Крэла внезапно. Поклонившись, он молча, но очень настойчиво пригласил его занять место. Крэлу ничего не оставалось, как сесть в предложенное кресло, хотя ему почему-то казалось, что именно это место не самое удобное.

Свет потух. На несколько секунд зал погрузился во тьму, а затем экран загорелся ярким серебряным светом.

Когда именно появился черный силуэт скрипача, Крэл не уловил, оглушенный взрывом аплодисментов.

«Ну, сейчас начнется».

Началось все так, как Крэл и предполагал: импровизация, исполняемая без аккомпанемента, не произвела на него никакого впечатления. Вернее, такое, какое всегда оказывала музыка. Первоначально подобие интереса к новому, затем напряженное ожидание чего-то, что должно оправдать потерю времени, наконец, скука, откровенная скука и разочарование. Крэл слушал не слыша. Звуки воспринимались без волнения, не рождали образов. Мысль, не подавляемая эмоциями, продолжала работать четко. Думалось о Нолане, вспоминался его рассказ о кошмарной ночи, о скрипке и протоксенусах, погубивших Эльду и Бичета. А в то время, когда зал опять разразился овацией, Крэл, ничем не удивленный, деловито потрогал карман, проверяя, на месте ли захваченные с собою кюветы с индикатором.

Силуэт кланялся. Долго. Уж очень, как показалось Крэлу, усердно благодаря за оказанный прием. Молод был скрипач или стар — не разобрать. Гибкий, затянутый во фрак, он кланялся и кланялся. Всем корпусом или только головой, отрывисто, резко, и тогда создавалось впечатление, что силуэт на миг остается без головы. Крэл не понимал, почему так неистово аплодируют, и вяло подумал: «Вероятно, авансом, в ожидании чуда, из-за которого и пришли сюда».

Каким оно будет, «чудо»?

Силуэт перестал кланяться, и зал, как по команде, затих. Тишина стояла столь же глубокая, как и тьма, предшествовавшая концерту. Как во тьме, вспыхнул ослепительный экран, так и в тишину вдруг хлынул водопад звуков. Скрипка летала в руках мастера, и Крэл поймал себя на том, что стал внимательней. Он еще способен был отметить, что не развлекает себя посторонними мыслями, пренебрегая музыкой, но уже не мог сосредоточиться на какой-то определенной теме. Это стало раздражать.

Что он играет? Знакомую, несомненно слышанную когда-то, и, пожалуй, даже не раз, но какую именно? Крэл не знал. Обычно эта вещь не вызывала в нем никаких эмоций, воспринималась, как адресованная тем, кто любит подобную музыку, а сейчас почему-то начинала волновать. Не поддаваться! Надо думать о чем-то хорошо известном, простом, нужном, обыденном. Следует попробовать, например, считать в уме. Еще лучше прикинуть, повысит ли облученный препарат КЛ уровень клеточной возбудимости, облегчит ли этим самым передачу нервных импульсов с нейрона на нейрон… С нейрона на нейрон… Какие нейроны? Зачем?..

А действительно, зачем? Это короткое слово принесло облегчение. Зачем, стоит ли противиться наплыву неизведанного, достающегося людям до обидного редко? Ведь хорошо! Вот сейчас, сию минуту хорошо, и пусть, пусть потом придут сомнения, огорчения, разочарование, пусть. А в эти мгновения хочется вбирать, всем телом впитывать даваемое музыкой наслаждение… Музыкой? Музыки Крэл не слышал. Он ощущал ее воздействие, но не воспринимал звуков, словно эмоциональные посылки, минуя слуховые центры, как-то таинственно и неуловимо овладевали сознанием, волей, подавляли недавнее стремление постигнуть истину и только возбуждали чувства… Что же это?.. Ага, значит, есть еще силы сопротивляться наваждению, оставаться пытливым… В чем сущность явления… А не всё ли равно, какое это явление, если оно так прекрасно… Нет, нет, надо понять! Зачем, разве можно понять, что такое страсть? Ее надо ощутить, хотя бы раз в жизни впитывать вот так, как сейчас… Да, страсть, страсть! Испепеляющая, берущая всё силы и дающая ни с чем не сравнимое блаженство…

Было тихо. Никто не аплодировал. Экран едва мерцал спокойным сизо-стальным светом. Сколько прошло времени с момента, когда Ваматр перестал играть?

Слушатели замерли, не в силах пошевелиться, не в состоянии выразить восторг обыденным, привычным способом, замерли, испытав опустошенность, граничащую с прострацией.

И Крэл сидел тихо, молча. Самым определенным было желание: еще! Вспомнились стихи:

Крэл нашел в себе силы оглядеть тех, кто сидел рядом в притихшем зале, и нетерпеливо подумал: «Что же должно произойти теперь?»

Словно в ответ на этот вопрос, из репродукторов, установленных за драпировками, полилась музыка. Транслировалась передача по радио. Заурядная, повседневная. Она бессильно заполняла зал, контрастируя с волшебством, которым только что одаривал импровизатор. Расчет был тонким и действенным — сопоставление только усугубляло впечатление. Но на Крэла, не понимавшего и не любившего музыки, этот трюк подействовал отрезвляюще. Он вынул из кармана бумажник (в нем лежала плоская кюветка), незаметно положил бумажник на сиденье и, пощупав, на месте ли вторая, пошел к экрану.

Он шел не оборачиваясь, но чувствовал, что сзади, окаменев в креслах, подавленная и восторженная публика терпеливо и молча ждет начала второго отделения.

Экран слегка светился. Крэл подошел к левому краю эстрады, стараясь найти какую-нибудь щелочку, не нашел и уже направлялся к правой стороне, когда распорядитель вырос перед ним как из-под земли.

— К эстраде подходить нельзя.

Сказано это было шепотом, но так, что ослушаться было невозможно. Крэл понимал, сколь беспомощны его попытки подсмотреть, что именно скрыто от глаз публики, и добивался только одного — подольше побыть со своей кюветой возле экрана. До кресла, на котором оставлен бумажник с первой кюветой, метров десять, значит, она должна потемнеть слабее, чем вторая, лежащая в кармане, если… если за экраном есть протоксенусы.

— Я попрошу вас немедленно отойти от экрана!

— Мне надо встретиться с музыкантом.

— Это невозможно. Маэстро никогда ни с кем не встречается. Ни с поклонниками, ни с людьми, излишне любопытными.

— В таком случае, я не останусь на второе отделение.

— Вот это как вам угодно. Я провожу вас к выходу.

Подойдя к гардеробу, — распорядитель не оставлял Крэла ни на секунду, Крэл суетливо похлопал себя по карманам.

— Я потерял бумажник. Вероятно, в зале.

— В зал можно вернуться только в случае, если еще не началось второе отделение.

— Тогда поспешим.

Распорядитель провел Крэла к его месту. Крэл «нашел» бумажник и облегченно вздохнул. Это получилось у него естественно.

На какой-то миг соблазн подавил волю — Крэл уже хотел опуститься в кресло, поддавшись желанию вновь испытать счастье, «отравляющее миры», но тут помог распорядитель:

— Я попрошу вас поспешить к выходу.

На улице закружилась голова. Поташнивало, слабость разлилась по телу, ноги подкашивались, и Крэлу пришлось ухватиться за фонарный столб. Липкий противный пот покрыл лицо, шею, грудь. Бросало то в жар, то в холод. Начинался приступ. Сейчас это казалось страшнее всего — ведь главное впереди.

В машине он почувствовал себя намного лучше, и как только отдышался, решил вернуться к особняку. Ожидание было томительным. Снова начала одолевать тошнота, болезненная, лишающая сил. Но Крэл, как обычно, становился тем настойчивее, чем больше его терзала болезнь.

Минут через сорок к особняку начали подъезжать автомобили. Укрывшись в увитой плющом нише соседнего дома, Крэл следил за выходящими из особняка. Ваматр не должен был выйти вместе со всеми. Если выйдет после всех, а еще лучше — если выйдет через калитку в палисаднике, примыкающем к дому со стороны переулка, всё будет в порядке.

Теперь только ждать. Терпеливо, настойчиво. Ждать. Знобило, боль усиливалась. Неужели приступ начался по-настоящему? Отчего он начался? Нервное напряжение последних дней, простуда? А может быть… может быть, влияние протоксенусов?..

Потухли фонари у подъезда, выходящего на улицу Товмид, и солидные фигуры швейцаров стали едва различимы, погасли огни в большинстве окон, особняк постепенно погружался во тьму. Неужели пропустил?

Нет!

Калитка отворилась. Кто-то вышел из нее, огляделся по сторонам, и сразу к калитке подъехал черный «мерседес». Человек, осматривающий улицу, исчез, а через минуту в темном плаще, со скрипкой появился… Ну, конечно, Ваматр!

Крэл подбежал к «дисмену», вскочил в него, повернул ключ, готовясь мчаться за «мерседесом», — тот медленно выворачивал из переулка, — но машина не заводилась. «Ведь всё проверено, подготовлено, „дисмен“ мой не может подвести, не может, черт возьми!»

Крэл вышел, поднял капот и обнаружил, что зажигание отключено.

Из клиники гематологического института Крэл вышел через месяц. У него, таким образом, оказалось достаточно времени, чтобы подумать о себе, о затеянном предприятии, и он с удовлетворением отметил, что первая неудача не обескуражила его. Решимость продолжать борьбу не иссякла, пожалуй, наоборот — возникла уверенность в успехе. Ведь индикатор в кюветах среагировал по-разному! Более интенсивно тот, который был в кармане. Значит, это как у Лейжа: чем ближе он подходил к вольеру, тем ощутимей было влияние протоксенусов.

Теперь было ясно, что Ваматра охраняют, и выследить его, действуя в одиночку, практически невозможно. Однако оставалась еще одна ниточка — площадь Палем, фармацевтическая контора Хука. А может быть, этой конторы и не было. На один день повесили вывеску, чтобы сбить с толку Лейжа. Крэл достал справочник и там нашел: Палем, 8, № 826.

Крол давно не был на площади Палем. Старинная, не очень большая, стиснутая огромными зданиями, наполненными конторами торговых фирм, магазинами, агентствами, отелями. Водоворот автомобилей. Они стекаются сюда с шести проспектов и разбегаются вновь, будто у них только одна забота: примчаться к фонтану, окруженному запыленной зеленью, обогнуть его и опять скрыться в бензиновом мареве одного из проспектов.

На восьмой этаж он поднялся в набитом посетителями и служащими лифте и медленно пошел по коридорам, бездумно разыскивая помещение № 826. Пошел просто для того, чтобы пройти путем Лейжа и увидел:

№ 826

«ХУК И Кº»

ФАРМАЦЕВТИЧЕСКИЕ ПРЕПАРАТЫ.

ЭКСПОРТ — ИМПОРТ.

ФИРМА СУЩЕСТВУЕТ С 1896 ГОДА.

Крэл подошел к обитой серым бархатистым пластиком двери и еще раз Прочел небольшую скромную, табличку: «Фирма существует с 1896 года». Значит, это не было инсценировано специально для Лейжа…

Войдя в приемную, Крэл спросил у склонившегося над столом служащего:

— Простите, я могу видеть управляющего?

— Да, пожалуйста, он сейчас у себя, — указал конторщик на дверь, продолжая писать.

— Разрешите?

— Прошу вас.

Поднявшийся из-за стола плотный мускулистый человек представился коротко:

— Хук.

Крэл назвал себя.

— Хорошо, что вы меня застали, — сказал Хук. — Присаживайтесь. Я ждал вас, уверен был, что вы появитесь. Только не знал, когда именно. Думал, придете гораздо раньше. Из-за вас я здесь, в конторе, стал бывать гораздо чаще. Даже все архивные дела привел в порядок. Впрочем, если позволите, перейдем к делу. Скажите, вы окончательно оставили работу в институте доктора Оверберга?

— Да.

— Жаль. Мы очень рассчитывали на вас. Нам казалось, что вы сможете закончить исследование и, наконец, синтезируете фермент. Человек вы способный и направление поисков выбрали правильное.

— Спасибо, — ответил Крэл, чтобы что-нибудь сказать, и продолжал напряженно думать. Странно, Хук не скрывает, что его фирма является заказчиком темы.

— Если не секрет, почему вы прекратили работу в институте Оверберга?

— Я не делаю из этого секрета. Даже для вас, — Крэл ответил не задумываясь и тут же упрекнул себя за излишнюю запальчивость. «Спокойней, спокойней надо. Не следует спешить. Схватка только начинается. Значит, Лейж сидел вот так же, в этом кресле и старался выдержать взгляд Хука. Он шел с отмычкой, а у меня ключ. Ему было трудней. У меня больше шансов на победу». — Я не счел возможным оставаться в институте, где тайком от сотрудников заключают сделки с фирмой, использующей научное открытие для милитаристских целей.

— Так, мне понятно ваше отношение к вопросу. А если вы ошибаетесь — и мы докажем это, вы согласны продолжить исследование?

— Я его уже закончил.

Хук быстро повернулся к Крэлу.

— Закончили?

— Да. Разработка метода синтеза фермента мной завершена уже полгода назад. Код излучения… В лабораторных записях его нет. Код вы не нашли и не найдете. Он здесь, — Крэл осторожно постучал пальцем по виску. Хранилище более надежное, чем так называемый личный сейф в лаборатории. В том копались чуть ли не ежедневно.

Хук откинулся в кресле и, слегка раскачиваясь, рассматривал бледное, внешне очень спокойное лицо Крэла.

— А я вам не верю, дорогой Крэл. И давайте выпьем. Вы что предпочитаете, рюлат или покрепче?

— Пожалуй, покрепче, только с содовой.

— Превосходно. — Хук подошел к бару, вмонтированному в книжные полки, любезным жестом пригласил Крэла и наполнил рюмки.

— Рекомендую добавить немного гранатового соку.

— Спасибо.

— Итак, вы утверждаете, что код всегда при вас. А может быть, вы не получили фермента. Где гарантия? — Хук пристально посмотрел на Крэла из-за поднятой рюмки. — Впрочем, давайте проще, — рюмку он опрокинул в рот с явным удовольствием и аккуратно поставил ее на стеклянную полку. — Я человек деловой. Сколько стоит фермент? Прописи, подробная рецептура, методика, код излучения — словом, всё?

— Продавать открытие я не намерен.

— Даю тридцать тысяч.

— Мне нужно другое.

— Понятно, помешать нам с Ваматром. Пятьдесят.

— Мне они не нужны.

— Ведь это целое состояние. Сто!

— Нет. Только работа вместе с доктором Ваматром.

— Вот как! — Хук рассмеялся. — Но ведь вы пацифист. Как же вы соглашаетесь сотрудничать с нами, если убеждены в наших милитаристских стремлениях?

— Несколько минут назад вы заверяли меня в обратном.

— И вы поверили?

— Конечно, не поверил. Я тоже не верю вам, как и вы мне. Не верю вывеске, обещаниям. Ни тем, которые вы давали Аллану Лейжу, ни тем, которые собираетесь дать мне. — Упоминание о Лейже, казалось, не произвело на Хука никакого впечатления. Крэл впервые остановил взгляд на хорошо отчеканенном, бронзово-загорелом лице Хука. «Умен, несомненно умен. С хитрецой, а глаза усталые-усталые. И страшинки в них нет. Странно. А какое у него было лицо, когда он посылал к Лейжу палача Рбала?» — Я хочу всё проверить сам. Я с радостью, и притом без сотни тысяч, отдам в руки доктора Ваматра свое открытие, если цель его работы гуманна, но я буду бороться и с ним, и с вами, если вы попытаетесь использовать открытие во вред человеку.

— Вы очень самоуверенны.

— Может быть. Однако я уже действую. Больше того, рассчитываю на успех. — Крэл поставил на стол Хука две кюветы. — Вот доказательство.

— Чего?

— Того, что доктор Ваматр использует в особняке Койфа протоксенусов.

— Говорил я Ваматру!..

— Простите, я не расслышал, — притворился Крэл.

— Да так, пустое… Разоблачаете, значит? — Хук не сводил глаз с Крэла. От него не ускользало ничего. «Молодой человек держится хорошо. Неважное у него здоровье, но волевой, умеет не показать волнения. Молодец. Вот этот сможет стать хорошим помощником, а то и преемником Ваматра». — Вы мне нравитесь, Крэл. Итак, вы спешите попасть в лабораторию?

— Спешу, пока обладаю монополией синтеза фермента, без которого у вас не идут дела. И пойти, как вы понимаете, не могут.

— Ответ хорош. Монополия. Правильно рассуждаете — монополии, как правило, не долговечны. Действительно, откроет еще кто-нибудь. Обязательно откроет. Такова жизнь, таков человек. Но, кажется, не только желание «разоблачить» фирму притягивает вас в Холп.

— Холп?

— Холпы — знатный, старинный род. Обедневший, разорившийся. Их именье купил в свое время Койф, а мы его арендуем. Там у нас лаборатории.

— И там работает Ваматр?

— Да, — Хук помолчал, не переставая улыбаться. — Инса тоже работает там.

Холп, Холп. Ведь он не раз проезжал мимо этого местечка. Кто мог знать, что в Холпе лаборатории, которые он с таким трудом разыскивает. Всё так таинственно, скрытно, и вдруг Хук запросто, как о чем-то совершенно обыденном, говорит о потаенном месте. Ловушка? Подвох? И это упоминание об Инсе…

— Прошу прощения, я бы хотел вернуться к началу разговора.

— Извольте. — Хук убрал улыбку, сцепил пальцы и положил перед собой руки. — Я готов допустить вас в лаборатории доктора Ваматра, так как иного способа заполучить фермент пока не вижу. Пока. Однако мы не доверяем друг другу. Согласитесь — это так. Значит, выход один: полное подчинение нашему режиму, соблюдение тайны.

— Не пойму вас, то вы убеждаете меня в гуманности ваших разработок, то требуете секретности, словно выполняете заказы военных.

— Здесь нет парадокса. Ведь приходится, особенно в наши времена, засекречивать не только работы, имеющие военное значение, но и такие, которые еще рано отдавать людям. Итак?

— Я согласен.

— В таком случае, я включу вас в число сотрудников доктора Ваматра. Однако мне нужны гарантии. Сами понимаете, никакие ваши устные заверения меня убедить не могут.

— И ваши не убедят меня.

— Ну что же, позиции вполне определились. Надеюсь, они изменятся, а пока…

— А пока, — подхватил Крэл, вставая, — контракт на три года с письменным обязательством не разглашать сведений о работах доктора Ваматра.

— Совершенно верно. И если…

— Если, — быстро продолжил за Хука Крэл, — если я нарушу слово, то вы не сможете поручиться за мою безопасность.

Хук продолжал сидеть, сложив руки на животе, немного раскачиваясь в кресле, а затем, видя, как всё больше и больше бледнеет Крэл, как начинают подрагивать его губы, встал.

— Не будем усложнять вопрос, дорогой Крэл. Мне кажется, лучше надеяться на сотрудничество. Половинчатость здесь не годится, и, поверьте, только при полном доверии мы сможем достигнуть цели. Что же касается формы, то, увы, форма обязательна.

Хук вынул из стола бланки и протянул Крэлу. Крэл заполнял бланки быстро, почти машинально, только фразу «обязуюсь не разглашать сведений, полученных в лаборатории» прочел дважды. Вспомнилось сказанное Хуком Аллану Лейжу: «Мало ли что может произойти с человеком… Автомобильная катастрофа, внезапно оторвавшийся кусок карниза… Тонут вот еще люди. Тонут. И при самых различных обстоятельствах»…

— Пожалуйста, — Крэл решительно протянул главе фирмы подписанный контракт. — Как будто теперь всё по форме. Между прочим, я один, у меня нет родных, семьи, и я, вероятно, в этом отношении удовлетворяю требованиям очень предусмотрительного доктора Ваматра. Он ведь предпочитает брать на работу холостяков и незамужних.

Хук рассмеялся. Просто, не деланно, но от этого смеха Крэл поежился.

— Несемейных у нас и в самом деле большинство. Молодежь. Но, черт побери, как правило, они именно у нас и становятся семейными.

— Если я правильно понимаю, — неуверенно начал Крэл, — вы заставляете подписавших контракт жить на территории парка Холп?

— Заставляем? У вас странное представление о наших возможностях. Коттеджей не хватает. Хорошо бы, конечно, построить еще штук пять, но… Пока не можем. При лаборатории живут многие, почти всё. Удобно, а в город, ну что же, в город на машине — минут сорок.

Хук размашисто подписал контракт и предложил:

— Теперь по бокалу рюлата?

— Нет, увольте.

— Как вам угодно. Адрес вы знаете, если успеете собраться, приезжайте в Холп, ну, скажем, в понедельник. Вас устроит?

— Устроит, — замялся Крэл.

— Может быть, вы хотели позже? Пожалуйста.

— Нет, нет, чем скорее — тем лучше, я… скажите, а в Холп ехать… Самому ехать?

— Ну конечно. Впрочем, если хотите, присоединяйтесь к моему заместителю. Он обыкновенно отправляется в Холп часов в десять утра. Доктору Ваматру я сообщу о нашей договоренности. Так как? Предпочитаете на нашей машине?

— Нет, я на своей.

— Как вам удобнее. Пожелаю всего доброго. Еще раз хочу выразить надежду, что вы сработаетесь с доктором Ваматром, хотя он и… как бы это сказать, сложный человек.

Крэл промолчал. Хук проводил его до двери кабинета, и там, уже у дверей, Крэл спросил:

— Скажите, пожалуйста, а фирма действительно существует с тысяча восемьсот девяносто шестого года?

— Да, это мой дед учредил ее. Отец приумножил состояние семьи, а я… я увлекся протоксенусами, которые, если мы чего-то не придумаем, сожрут фирму, процветающую с девяносто шестого года.

Из конторы фирмы Крэл пошел не к выходу, а в конец коридора. Там, у широкого окна, он стоял минут десять, стараясь собраться с мыслями, сообразить, что же происходит. Площадь Палем, лежащая на восемь этажей ниже, будто раз навсегда заведенная, вращала вокруг фонтана потоки автомобилей и разбрасывала их по лучащимся из нее проспектам… Контракт подписан, обязательство дано, и Хук может впустить ко мне в комнату лимоксенусов, может растерзать, заставить… И это сейчас, в наше время. Будто и на виду, и вместе с тем тайно от всех… Казалось странным, что светит солнце, где-то совсем близко, в конце вон того, подернутого жарким маревом проспекта плещет океан, город полон жизни, люди спешат по своим делам, читают газеты, выбирают в парламент, а здесь, на восьмом этаже… существует фирма с 1896 года…

Крэл думал, что спать в ночь на понедельник он вообще не сможет, однако проспал до утра. Крепко и без снов. «Дисмен» был приготовлен накануне, вещи тоже, оставалось… оставалось ехать.

Город он миновал быстро, а на шоссе, ведущем в Холп, сбавил газ, ехал медленно, жадно впитывая впечатления от не раз виденной и всегда привлекавшей его дороги. Широкие долины с пологими холмами вдали, аккуратные деревушки: чистенькие, зеленые, с домами, укрытыми темно-красной черепицей, с обязательными островерхими колоколенками маленьких церквей, сторожащих покой округи… Может быть, и не придется больше увидеть всё это… Утренняя свежесть казалась еще никогда не испытанной. Хотелось упиваться ею и не думать о том, что ожидает, в Холпе. А в Холп тянуло. Пожалуй, сильнее, чем когда-либо.

Начался лес. Заповедный участок. Дорога стала тенистей, воздух влажным от утренней росы, еще надежно сохраняемой плотной листвой. Встречных машин не было, думалось лениво, и от резкого гудка, раздавшегося сзади, Крэл вздрогнул. Его догонял Нолан.

Крэл затормозил и вышел из «дисмена». Нолан подъехал вплотную и тоже вышел из своей машины. Всё такой же, нестареюще-элегантный, одетый модно, со вкусом. А лицо, как показалось, стало серым, глаза беспокойными. И всё же теплыми, по-прежнему участливыми.

— Вы решили, Крэл?

— Я подписал контракт. Зачислен в лаборатории Ваматра.

— Так. Ваматр теперь станет сильнее. Станет очень сильным.

— Или зависимым.

— Не знаю, Крэл, не знаю. Не могу понять вас. Хочу верить в вас и не могу.

— Простите меня, но вы… вы сами рушите то, что создали во мне, чему учили. Признаюсь, чем больше вы восстанавливаете меня против Ваматра, тем больше мне самому хочется проверить, что же он такое.

— Узнете… Я всё время пытаюсь отыскать истоки его притягательной силы. Я никогда не верил в его способности, не считал большим ученым. Каюсь, был убежден, что после гибели Эльды и Бичета дело его замрет. А он продолжал свое. Больше того, возле него собралась группа талантливой молодежи. Почему? Я знаю Ваматра, знаю слишком хорошо. Он отвратителен как личность и малоуважаем как ученый. Он привлекает людей не как человек, а как протоксенус.

— А может быть, вы заблуждаетесь?

— Нет. Вспомните его музыку. Вы ведь были у Койфа, убедились, каким способом он влияет на людей. Поначалу у него собирался, ну как вам сказать, собирался небольшой замкнутый кружок почитателей, а теперь это уже выступления перед десятками влиятельных и очень богатых людей, готовых пожертвовать средства для его омерзительных опытов. Он держит этих людей в своих руках. Музыка! Музыка Ваматра отвратительна. Это не возвышающее творчество. О нет! Его музыка только пробуждает в человеке темные инстинкты… Она… она и явилась причиной гибели Эльды.

Крэл взял Нолана за руку. Рука была холодной, впервые такой мертвой, безответной. Взор Нолана блуждал. Что с ним? Неужели Альберт Нолан, человек незаурядного ума, стойкой воли, большой энергии, теряет власть над собой?.. В лесу было тихо, ласково, лучи солнца уже прорвались сквозь густую сочную листву, прогрели лес, и лес наполнился душистыми, пряными испарениями. Хорошо, хорошо ведь кругом, почему же люди так мучаются, так ненавидят друг друга?

— А если вы ошибаетесь, если Ваматр…

— Нет, нет, Крэл. Нет, дорогой, я сужу трезво. Вы еще не знаете всего, не представляете, что делается там, в Холпе.

Нолан замолк, оглянулся, словно впервые увидел лес. Влажный, теплый, веселый. Нолан глубоко, с наслаждением вдохнул воздух, даже чуть улыбнулся, и Крэлу показалось, что глаза у Нолана стали прежними. Но это продолжалось недолго — совсем близко прожужжал рогач. Нолан, вырвав руку, с отвращением ударил жука на лету, жук отлетел в траву и там замер.

— В Холле они сделали много, — тихо, чуть дрожащим голосом продолжал Нолан, — но, не имея фермента, они не могут пойти дальше, и Ваматру пока ничего не остается, как пробавляться музыкой. Для этого он достаточно изучил протоксенусов. На людей действуют не только звуки, на них влияют протоксенусы, стимулированные этими же звуками. Влияния этого недостаточно, чтобы умертвить — Ваматр приобрел опыт, — но довольно, чтобы убить волю, подчинить, сделать людей послушными, готовыми выполнять его желания, его противоестественные, античеловеческие замыслы.

— Если это так…

— Да, я уверен в этом, и я не остаюсь пассивным, Крэл. Вето мое оказалось недействительным, и теперь я изыскиваю способы нейтрализации, анабиотизации протоксенусов. Но вот вы, Крэл…

— Что я?

— Вы идете к нему… Ваматр у меня отнял всё. Он всегда посягал на самое дорогое для меня, на самое нужное мне… Теперь, Крэл, ваша очередь.

— Но ведь я буду бороться, я…

Нолан не слушал Крэла. Изящно опершись на автомобиль, он рассеяно смотрел вокруг и брезгливо, автоматически, но неустанно отгонял комаров.

— Мы скоро закончим работу над генератором, способным противостоять влиянию протоксенусов. Но вот вы… У вас код синтеза фермента. Когда код станет известен Ваматру, он вновь сможет разорвать кольцо, получить еще более могущественные существа. И это будет по-настоящему страшно… Справятся ли с ними наши генераторы?..

— Я не отдам, поверьте, я не позволю ему употребить открытие во зло!

— Возьмут.

— Нет, нет и нет.

— Вы слишком много знаете, чтобы идти к Ваматру. Любым способом они добудут у вас код.

— Я взвесил всё и я хочу посмотреть, что делается на Венере.

Нолан не понял, причем тут Венера, но и не заинтересовался.

— Итак, вы решили твердо?

— Да.

— Напрасно. К Ваматру может пойти или человек, не знающий секрета, такой, как Лейж, или тот, кто сильнее вас. Например, я. Но и я не пошел бы. Я боюсь, Крэл, понимаете — боюсь.

— Чего?

— У вас не хватит сил, и вы под угрозой, под внушением, под влиянием протоксенусов не выдержите, отдадите код.

Нолан обернулся — он раньше Крэла услышал шум машины, идущей из города. «Мерседес» проехал мимо них, не сбавляя скорости, и вдруг шагах в пятидесяти затормозил у обочины. Машину вела Инса.

— Я никак не могу повлиять на ваше решение?

— Никак.

— Тогда возьмите вот это. Если вам будет трудно, ну, понимаете, совсем трудно, примите.

— Это яд?

— Крэл!

— Что же тогда?

— Препарат, который поможет вам быть сильнее.

— Вы тоже пользуетесь им?

— Случая не представлялось. Прощайте, Крэл. Я сделал всё, что только мог, и больше того, что хотел. Поезжайте, а я… я буду бороться с Ваматром и… и с вами, Крэл, когда вы окажетесь единомышленником моих врагов.

Нолан развернул машину и поехал по направлению к городу. Крэл сел в «дисмен» и медленно, очень медленно двинулся к Холлу. Какое-то время Инса ехала следом, а потом догнала, поравнялась с ним.

— Крэл!

Он не отозвался, не повернул головы. Инса еще раз позвала его, потом резко нажала на акселератор, машина рванула, обдала машину Крэла пылью и скрылась впереди.

К парку Холпа Крэл подъехал в полдень. Старинные кованые ворота были открыты. Одна половина ворот, перекошенная, с заржавевшими петлями, видимо, вообще никогда не закрывалась, внизу она поросла травой, а по вертикальным ее прутьям побежал вьюнок. Крэл вылез из «дисмена», сорвал для чего-то розовый граммофончик и, вдыхая сладкий запах, исподлобья смотрел в парк. В густой зелени едва виднелись кирпичные, добротно построенные здания. За ними, поднимаясь над могучими вязами, стояла железная, явно современной постройки башня. Слева, на возвышенной части территории, расположились коттеджи. Возле них деревья были помоложе, там было солнечней, светлее, и оттуда доносились голоса и смех игроков в волейбол.

Крэл отбросил граммофончик, сел в машину, и в это время прозвучал колокол. Кто-то вызванивал весело, игриво и долго, звонил до тех пор, пока не опустела спортплощадка, пока не потянулись от коттеджей к кирпично-красным корпусам люди. Шли они группами, по двое, по трое, оживленно переговаривались, смеялись.

Молодой человек с полным загорелым лицом остановился рядом с «дисменом».

— Добрый день. Разрешите представиться — Ялко. Петер Ялко. Доктор Ваматр поручил мне встретить вас и устроить здесь.

Ялко замолк, явно ожидая, пока Крэл протянет руку. Рукопожатие получилось крепким, и улыбка на лице встречавшего стала уверенней.

— Гараж за жилой зоной. «Дисмен» можно оставлять там. Механик у нас отличный. Пьет, конечно, однако за пятнадцать — двадцать монет в неделю будет держать вашего коня в полном порядке. Вот с жильем… Вы останетесь в городе или предпочтете поселиться в Холпе?

— Да я, собственно, еще не решил. Ездить в город далековато, но Хук говорил, что коттеджей недостает.

— Для вас он распорядился отвести один из резервных — экспедиционный. Знаете, они неплохие. Удобны, даже комфортабельны. Мы жили в них на островах.

— Вы участвовали в опыте… в опыте по уничтожению острова?

— Острова? Остров, конечно, остался на своем месте, а вот живность лимоксенусы сожрали.

— Живность? — Крэл посмотрел на широкое, скуластое лицо Ялко, и оно уже не показалось ему столь добродушным. — Я слушаю вас, Ялко. — сказал Крэл сухо. — Какие будут инструкции?

— Инструкций не будет. Просто я покажу вам ваше рабочее место и ваш коттедж. Пообедать можно вон там, в столовой, или позвоните, и вам принесут в коттедж…

На окнах были решетки, и Крэл сразу подумал: «А стекла уже вставили». Глупо, конечно, прошло ведь года полтора с той ночи, когда Аллан Лейж запустил в окно тяжелым октонометром. Крэл был уверен — так живо всё описал Нолан, что ему предоставили комнату Лейжа. «Где же запрятаны динамики, объективы телеустройств? А отверстия вентиляционных каналов?» Мучительно хотелось всё обшарить, изучить каждый уголок помещения, заставленного аппаратурой и приборами, однако мысль о телеглазах, просматривающих комнату, остановила его. «Если наблюдают, то отметят нервозность, спешку, им может показаться, что я трушу. Надо исподволь, постепенно присматриваться к обстановке. Не упускать мелочей, быть внимательным ко всему и осторожным с людьми. Этот Ялко. С виду такой славный парень, и вдруг — „живность“. Если он был там, он не мог не знать о скелетах аборигенов, заживо съеденных лимоксенусами. Неужели жестокость, бессердечие, цинизм вот так запросто могут уживаться с радушием, приветливостью, кажущейся добротой? Открытое лицо, ясный взгляд, что-то даже простодушное в манерах, жестах, и никакого смущения при упоминании об отвратительном эксперименте, в результате которого погибли люди! Что же это?»

Окна были открыты, тянуло свежестью, зеленый полумрак, заполнявший лабораторию, действовал успокаивающе. Вид знакомых, таких нужных для работы приборов будил приятные, теплые чувства. Только теперь Крэл ощутил, как соскучился по родной обстановке лаборатории, как ее недоставало всё эти месяцы. Хотелось тотчас взяться за отладку и настройку гиалоскопа, и тут же подумалось: а для чего, для кого?

Ялко, оставляя Крэла в лаборатории, предупредил, что доктор Ваматр сможет принять его вечером, часов около шести. До этого, если угодно, Крэл может ознакомиться с отчетами, протоколами — словом, со всей научно-технической документацией лаборатории.

«Дают всё сразу — узнавай, и ты, уже связанный подпиской, становишься соучастником. Ловко».

Стопка аккуратных папок лежала на столе. Приняться за них не терпелось, но было страшновато. Что в них — объективные факты или завуалированная ложь, беспристрастный анализ или подтасовка сделанных наблюдений?

Внезапно потемнело, от налетевшего вдруг ветра в парке затрепетали, зашелестели беспокойно листья, и хлынул ливень. Теплый, летний, шумный. Крэл схватился за прутья решетки и вдохнул терпкий, пахнущий прибитой пылью воздух.

От ворот бежала Инса. Босая, с уже мокрыми от дождя волосами. На повороте к главному зданию она помахала кому-то невидимому бумажкой:

— Петер, кричи ура! Телеграмма от Лейжа — генераторы работают!

Ливень кончился, опять посветлело, а Крэл сидел за столом без движения, так и не притронувшись к папкам… Телеграмма от Лейжа, и похоже, нет ничего мрачного, гнетущего в парке, который показался Лейжу таким таинственным. Почему же Аллан Лейж сигнализировал Нолану совсем о другом? Изменили тактику, подстроили специально для меня? Ерунда, конечно…

Работа заканчивалась в четыре. Лаборатория опустела, затихла, но в седьмом часу многие помещения опять ожили. К семи часам Крэл вконец изнервничался, ожидая вызова к Ваматру, не выдержал и вышел в коридор. Тихо, пусто, застекленные двери, и за многими — свет. Сидят и работают вечерами. Кто и зачем? Что они знают, всё или каждый свое, не подозревая, каковы конечные цели? Сотрудничество здесь или, как утверждал Лейж, всепроникающая слежка, рождающая отчужденность, взаимную подозрительность?

Крэл слонялся по коридорам довольно долго, устал, и когда уже решил отправиться в коттедж, услышал звуки скрипки. Кто-то пиликал, старательно тренируясь, раз за разом выводя простенькую музыкальную фразу. Крэл пошел на звуки скрипки и вскоре попал в тупиковый коридорчик. В конце его светилась широкая, матового стекла дверь, и за ней виднелся темный силуэт.

Крэл подождал, пока скрипач закончил свои упражнения, и постучал.

— Да, да, войдите!

Навстречу Крэлу почти к самой двери подбежал щуплый, очень худой человек и, подбоченясь, уставился на него. Из-под густых бровей смотрели глубоко запавшие, опушенные неправдоподобно длинными ресницами глаза. Очень молодые, живые, пристальные. Ваматр оказался неожиданно маленького роста и не таким стройным, каким выглядел во фраке там, у Койфа.

— Ну вот, а я совсем забыл. Понимаю, понимаю, вы — Крэл. Здравствуйте. — Резко, даже откинув руки немного в стороны, Ваматр сомкнул их за спиной. — Руки я не подам. Может статься, что протянутая мной приветливо, она будет отвергнута вами, и тогда… Посудите сами, в каком положении я окажусь! Оскорбиться, указать вам на дверь после стольких усилий, потраченных на то, чтобы вы, наконец, оказались здесь? Нет-нет, рукопожатий не надо. Вы ведь уверены, что проникли в стан врага и теперь стоите лицом к лицу с врагом номер один. Вы обязались — перед богом, чертом или в силу чего-то там еще очень возвышенного — уничтожить меня. Испепелить. Так ведь? Можно не отвечать. Испепелить еще успеете. А пока посмотрите мою скрипку. Вам когда-нибудь приходилось видеть инструмент, созданный в Кремоне? Видеть не в музее, конечно, — там таблички: «Не трогать!» Довелось ли вам в руках держать непревзойденное творение мастеров Позднего Возрождения? Николо Амати, Страдивари, Гварнери, прозванного еще при жизни дель Йозу — от Иисуса. У меня Гварнери.

Ваматр, так и не дав Крэлу скрипку, подошел к нему вплотную и тихо спросил:

— Вы уже были в башне? Нет? Очень хорошо. И не ходите туда. Вам нельзя. Именно вам. Можете заглядывать куда вам вздумается, но к ним… Лейж слишком много бывал у них. Тогда мы еще не знали, а сейчас у нас в клинике… Чего же мы стоим? Давайте сядем.

Крэл опустился на предложенное ему кресло и стал терпеливо ждать, что станет делать Ваматр дальше. Ваматр молчал. В руках у него уже очутился большой блокнот, и он писал, не обращая больше внимания на посетителя. Он часто вскидывал голову и, закрыв глаза, выставив вперед острый подбородок, замирал. Потом, медленно опустив голову, продолжал писать. Тогда Крэлу видны были только гладко зачесанные назад черные с проседью волосы и кончик внушительного носа с горбинкой.

— Клиника небольшая, можно сказать, крохотная, но наша собственная. Каких трудов стоило ее организовать, сколько потребовалось средств. Современное оборудование, расходы на персонал… Деньги, деньги. Вечно проклятые Деньги… Мы непременно пойдем с вами туда и проведаем Кирба. Знаете, врачи обнадежили меня. Всё уже идет как будто на лад… Скажите, Крэл, Альберту удалось приохотить вас к энтомологии?

— Я изучал энтомологию в университете и, кроме того…

— Пустое! Надо знать ее как следует, по крайней мере знать всё, уже описанное в литературе, и параллельно с этим постоянно знакомиться с нашими работами. Только тогда вы поймете, что такое насекомые. Нет, не поймете. Никто из нас пока понять ничего не может. Если бы я был умнее в сто раз и прожил еще сто лет, то и тогда не разрешил бы загадок, решить которые так необходимо… Пожалуй, Кирба мы проведаем с вами сегодня же. Если разрешат врачи, конечно.

Ваматр схватился за телефонную трубку.

— Доктор Рбал? — Крэл вздрогнул при упоминании имени палача, терзавшего Лейжа. — Это я. Добрый вечер. Скажите мне, дорогой, скажите хотя бы несколько слов утешения. Мне ведь нельзя нервничать, вы сами об этом говорили, советовали мне… Не буду, не буду. Стану серьезным и послушным. Ну как? — Ваматр слушал, не перебивая, удовлетворенно кивал головой и, прижав трубку к уху, непрерывно перебирал разбросанные на столе мелочи. Спасибо, спасибо, дорогой Рбал… За добрую весть благодарю!

Трубку Ваматр положил на рычаг бережно, засунул руку между колен, съежился, стал совсем маленьким и говорил тихо, внимательно поглядывая из-под густых, какие бывают только у юношей, ресниц.

— Метаморфоз — вот что дало нам возможность получить совершенно не известные на Земле виды. Вы знаете об этом, Крэл. Но учтите, насекомые, особенно выведенные нами, имеют еще много совершенно удивительных, только им присущих свойств. Они общаются на расстоянии, перестраивают себя, меняя форму, это известно, но вот что примечательно: они могут на расстоянии, подчеркиваю — на расстоянии, влиять на процессы, протекающие в организмах других особей.

— Влияют на перестройку тканей других особей? А может быть, — догадался Крэл, — может быть, и других видов?

— Совершенно правильно. И мы уже проверили это. Протоксенусы, когда их много, когда они в расцвете сил и получают всё необходимое для своего развития, способны стимулировать неспецифические процессы в организме. Интимные процессы, о которых наука еще так мало знает. Какой бы вам привести пример? Да взять хотя бы беременность. Она вызывает у женщины мобилизацию гормональных и нервных сил, у одних она пробуждает дремавшие до того возможности, у других — бывают такие случаи — может вызвать психоз. Вот и протоксенусы… Мы экспериментально установили их влияние на вялотекущие процессы, например. И знаете, Крэл, как это и бывает частенько, всё началось с пустяка. Помог случай. В вольер поступил новый служитель. Пожилой человек, болезненный — трофические язвы на ногах. Незаживающие, мучившие его много лет. Нужно отдать справедливость Лейжу: он первый обратил внимание на это явление, первый заинтересовался им и стал изучать. Представьте себе, не прошло и десяти дней с момента поступления служителя на работу при вольерах, как от его язв ничего, кроме розоватых шрамов, не осталось. Лейж…

— Простите, — не выдержал Крэл, — вы говорите об Аллане Лейже, который года два тому назад перешел к вам от Арнольдса?

— Ну да. Так вот, Лейж с тех пор начал приводить к вольеру язвенников, и оказалось, что вяло протекающие процессы заживления протоксенусы способны активизировать. Тогда — о! — тогда мы были у порога открытия. И какого открытия! Но оказалось… оказалось, что протоксенусы, как и при беременности, тут аналогия особенно чувствуется, не только стимулируют некоторые функциональные системы организма, но и могут… могут вызывать психозы…

Ваматр взял трубку телефона.

— Алло, соедините меня с гаражом. Спасибо… Гараж? Добрый вечер, Антони, я хочу поехать в город. Да, да, сейчас, если можно.

Крэл встал.

— Сидите, сидите. Я, наверно, не поеду… Да, вызывают психоз. Какие силы в наших руках, какие силы! И как мы слабы еще, ничтожны… Два часа ежедневного пребывания у вольеров, на расстоянии четырех метров от сетки, — и Кирб, бедняга Кирб, от которого уже отказались врачи, ожил. Каверны его затянулись, туберкулез — безнадежная форма! — излечен. Кирб будет здоров. Теперь будет. Протоксенусы исцелили его, а могли убить, Крэл. Я вас прошу, пока… пока не ходите в башню…

Теперь Крэл не мог не думать о башне. Чем бы он ни занимался, настойчиво шевелилось беспокойное желание — в башню! Разумеется, сразу вспомнилось, как мучился Лейж, стараясь подавить казавшееся ему противоестественным стремление к протоксенусам. Воспоминания о Лейже стали почему-то раздражать. Лейж, Лейж, Лейж, всё время попадается его имя. Думать о нем не хотелось, а вместе с тем мешали вопросы, так или иначе связанные с ним. О какой телеграмме тогда, в дождь, с восторгом кричала Инса?

Инса… Она и здесь, занимаясь научной работой, была такой же — немного загадочной, простоватой и умной фабричной девчонкой с канатной… Об Инсе в Холпе говорили часто, говорили с доброй улыбкой и всегда уважительно. Чувствовалось, что она — задорная, смешливая и деловитая — душа здешнего маленького общества. А общество здешнее… Еще трудно судить о нем, но оно, кажется, интересней, чем можно было ожидать.

На следующий день после разговора с Ваматром Крэл всё-таки принялся за отчеты. Каждая проштудированная папка увлекала, заставляла задуматься. Понемногу он стал привыкать к своей комнате, хотя и не переставал с опаской поглядывать на те места, где могли таиться приборы-соглядатаи. Не прошло и недели, а Крэла уже определенно тянуло в лабораторию. По утрам, приняв душ, наскоро съев завтрак, он с удовольствием шагал от коттеджа к кирпично-красному старинному зданию.

В первые дни Крэл немного дичился, стараясь не показываться на людях, но вскоре самыми приятными оказались часы, проведенные в столовой. Вечерами, после ужина, оттуда почти никто не уходил. Работал бар, кто-то танцевал под радиолу, кто-то листал журналы, кто-то играл в шахматы. Столовая превращалась в клуб, не имевший устава и постоянных членов. Беседы здесь возникали естественно, велись живо, непринужденно, остроумно. Веселье, молодое, искреннее, перемежалось с деловыми разговорами и спорами, начинавшимися по самым различным поводам.

Появление Крэла в Холпе ни на кого не произвело особенного впечатления. К нему отнеслись с уважением, как к молодому, талантливому ученому, осуществившему синтез фермента, однако ни лестных слов, ни излишней почтительности не было. Чурался он поначалу сослуживцев — никто ему себя не навязывал; стал менее настороженным — с ним говорили запросто, по-доброму и с шуткой.

И всё же Крэла не оставляли сомнения: почему увиденное в Холпе так непохоже на описанное Ноланом? Здесь всё изменилось, или Лейж… Опять Лейж…

Каждый день Крэл собирался попробовать — взять и внезапно уехать в город. Неужели не задержат? А впрочем, никто ведь и не настаивает на том, чтобы он жил безвыездно в Холпе. Не настаивает… А если бы он не дал согласия? Может быть, тогда придумали бы какой-нибудь хитрый ход. Нет, надо испытать. Вот пойду в гараж, сяду в «дисмен» и поеду… Но поехать никак не удавалось. Дни, проведенные над отчетами, — а отчеты оказались чертовски интересными, — мелькали быстро, к вечеру он очень уставал и с удовольствием отдыхал в «клубе».

Потягивая через соломинку рюлат со льдом и гранатовым соком, лениво просматривая газеты, Крэл обычно прислушивался к разговорам за соседними столиками. Он ни разу не заметил, чтобы при его приближении собеседники умолкали или меняли тему разговора. Еще до приезда в Холп он строил хитроумные догадки, как выведать подробности эксперимента, поставленного в Тихом океане, а об этом, оказывается, говорили открыто и просто.

В четверг вечер выдался душным, предгрозовым. Не то сказалась усталость, не то нервное напряжение последних дней, но самочувствие резко ухудшилось, и тревожно стало: вдруг опять начнется обострение. Необходимо будет сделать переливание крови, а здесь… Клинику Ваматр так и не показал. Ничего больше Крэл не узнал о загадочном Кирбе, ничего не узнал и о башне: во вторник утром Ваматр куда-то уехал… Поташнивало, похоже, повысилась температура. Опять началась боль в подреберье. Захотелось на воздух, и Крэл вышел из «клуба».

На фоне темного неба серая башня была не видна. Скупо расставленные в парке фонари высвечивали только низкие кирпичные, корпуса, и свет не добирался до башни. Ее вроде и не было… Что получится, если всё-таки пойти к ним? Почему так насторожен Ваматр? В самом деле боится за меня или хитрит, подталкивает — запретный плод влечет. Ерунда, конечно, я им нужен. Может быть, здоровый нужнее?.. А вдруг протоксенусы помогут, вдруг станет легче, уйдет кошмар последних лет… Заболевание кроветворной ткани, ну что же, они влияют, как утверждает Ваматр, на процессы подобного рода, не исключена возможность выздоровления.

Он шел и шел потихоньку к башне. Она стояла довольно далеко от кирпичного корпуса. Деревья столпились возле башни плотно, и непонятно было, как это строители соорудили ее, почти не попортив столетних вязов.

Над входом висела синяя лампочка. Сразу вспомнил — как в детстве, как во время войны: темно, страшно ночами, а есть всё же хотя и тревожный, но ободряющий сигнал. Скромный синий, едва приметный, но показывающий в черноте, где убежище.

— Добрый вечер, Крэл!

Крэл вздрогнул. Он почему-то никак не ожидал услышать здесь голос Инсы.

— Здравствуйте. — Больше ничего не хотелось говорить. Молчала и Инса, но потом не выдержала:

— Гроза будет.

— Нет, не будет.

— А вы откуда знаете?

— Чувствую. Всё утихнет. Тучи уйдут.

Опять замолчали. Теперь надолго. Стояли, не глядя друг на друга.

— Крэл, вам… вам хорошо у нас?

— Не знаю.

— О, даже такой ответ обнадеживает.

— А вам зачем эта надежда?

— Хочу, чтобы вы были с нами.

— Похвально.

— Не понимаю.

— Похвально, говорю, когда так ревностно выполняют задание.

— Вам не удастся меня оскорбить.

— Вот как! Слабоволен, глуп, мягкотел! Понятно.

— Разумен и поэтому попытаетесь попять, почему мы боремся за вас. Захотите сами, непременно сами, разобраться во всем… Ага, а вот и капля упала. Вот вторая. Крупная, прямо на нос. Будет ливень, — обрадовалась Инса.

— Нет, не будет, — упрямо и мрачно возражал Крэл.

Инса подошла ближе и посмотрела ему в лицо.

— Вы плохо себя чувствуете?

— Ну что вы! Просто… просто синий свет.

— Не ходите к ним.

— Это запрет?

— Просьба.

Инса ушла. Возникла она в темноте возле башни внезапно, а удалялась в свете желтых, неярких фонарей парка медленно, вновь и вновь показываясь из-за могучих стволов… В «клуб» пошла или уже к себе?.. Как голова кружится, слабость. Рано, черт возьми, рано быть следующему приступу! Ведь совсем недавно клиника, полный курс радиотерапии… А закрыты ли двери в башню?..

Двери не запирались.

Крэл опустился на тумбу и сидел у входа долго. До полуночи, Сидел ни о чем не думал, если можно ни о чем не думать, сидел просто так, чтобы проверить — будет гроза или нет.

Гроза не состоялась…

В конце недели приехал Хук. Крэл из окна видел, как машина въехала в ворота, как вышел из нее хозяин фирмы, а через пять минут он уже входил в лабораторию.

— Я прямо к вам, Крэл. Добрый день.

— Здравствуйте.

— Только сегодня узнал, что доктор Ваматр, оказывается, уехал из Холпа. Вы уж извините, забросили вас сюда и оставили. Вероятно, без всякого внимания. Как вы устроились, как нашли здешнее общество?

— Благодарю вас, устроен я хорошо, а что касается сотрудников лаборатории… Я ведь только несколько дней здесь…

— Понимаю, понимаю. Да, люди в Холпе разные, сразу и не узнать, конечно. Ну ничего, освоитесь, и ясно станет: кто есть кто. Одно только могу сказать с уверенностью: молодежь у нас славная. Как работается?

— Никакого определенного задания я от доктора Ваматра не получал. Вот читаю, знакомлюсь с отчетами.

— Это, разумеется, не мешает, но главное — надо поскорее приступить к синтезу фермента.

— На это я еще согласия не давал.

— Дадите.

— Вы уверены?

— Конечно.

— Вот как! Любопытно, каким же способом вы принудите меня. Призовете на помощь Рбала?

— Я не понимаю, при чем здесь доктор, но отвечу: принуждать мы вас не будем. Просто, работая здесь, вы столкнетесь с необходимостью решить вопрос — в состоянии ли ученый осуществить право вето.

— Для меня это решенный вопрос. Ученый может и должен накладывать вето.

— Должен, должен, — задумчиво повторил Хук. — А кто из вас устоит перед соблазном проникнуть в неведомое? Кто?.. Право вето… Вздор! Все вы готовы очертя голову ринуться в пропасть, если на дне ее вам чудится тайна. Это лучшие из вас, а большинство… — Хук презрительно поморщился, — спешат, толкаются, отпихивают локтями и задом своих коллег, норовя первым — главное, чтобы первым, — заявить о сделанном открытии. Не обижайтесь, Крэл, и поверьте, мне немало пришлось повидать ученых, в том числе и таких, которые считаются людьми вполне добропорядочными. Они тоже наперебой предлагали свои разработки, заваливали нас, предпринимателей, всяческими прожектами и, распинаясь, доказывали, что именно их изыскания будут наилучшим образом способствовать…

— Чему? — быстро спросил Крэл.

— Да чему угодно, лишь бы способствовать. Мы, коммерсанты, по крайней мере не лицемерим, не претендуем на ангельский чин. Мы знаем: не успею я перехватит заказ кто-то другой; не смогу, не сумею наладить рентабельное производство — конкурент переплюнет меня, и я останусь с носом. Так скажите на милость, какая в этом случае разница между учеными и дельцами?

— Огромная! Среди вас нет и в принципе не может быть ни одного Альберта Нолана. Никто из вас, подобно ему, не бросит любимое дело и не отдаст себя борьбе…

— С чем? — Теперь Хук быстро задал вопрос и, сощурившись, посмотрел на Крэла.

— На борьбу с людьми, готовыми нажиться на любом открытии, получить барыш даже в том случае, если открытие это будет использовано во вред человеку.

— Мне очень жаль, Крэл, Альберт Нолан почитаемый вами учитель, но я обязан сказать: он не только заблуждается, он — и это самое страшное, — он маньяк. Я понимаю, вам трудно будет отказаться от иллюзий, порвать с привязанностью, но вы к этому придете… Дело в том, что Нолан в своем стремлении «разоблачить» нас, в своей неуемной ненависти к доктору Ваматру зашел слишком далеко и становится опасным.

— Это очень серьезное обвинение.

— Я готов обосновать его. Живой пример тому — Аллан Лейж.

— Живой?

— Чему вы удивляетесь?

— Профессор Нолан сказал мне, что Аллан Лейж, — Крэл спохватился, решив не показывать, что именно ему уже известно о делах, творящихся в Холпе. — Профессор считает, что Лейж погиб.

— Интересно. Нолан в этом уверен?

— Да и убедил меня.

— Послезавтра, — Хук вынул календарик, поискал в нем отметки и продолжил, — да, послезавтра вы увидите Аллана Лейжа. Живого. Он сегодня вылетает из Касабланки. История, собственно, такова. Доктор Нолан давно задался целью иметь у нас «своего человека». Попросту говоря — шпиона. Уже одно это, как вы понимаете, не делает чести знаменитому ученому. Мы догадывались о его намерениях, и когда Аллан Лейж, якобы случайно встречаясь с нашими сотрудниками, стал намекать, будто открыл способ получения фермента, мы уверились в наших догадках. Я пригласил Лейжа к себе. Стоило мне немного поговорить с ним, и я понял: парень он славный, толковый, но Нолан сумел свихнуть ему мозги. Уже напичканный сведениями о нас, как о извергах, Лейж сразу же ринулся в наступление. Как же, проник наконец в логово! Лицом к лицу с таинственным боссом, прикрывающимся вывеской фармацевтической фирмы.

Хук сделал паузу. Намеренно. Но Крэл не выказал смущения. «Слова, всё слова, — подумал он, — посмотрим, как будут разворачиваться события».

— Ну а я решил позабавиться, — продолжал тем временем Хук. — Кто же мог знать, что всё это так плохо обернется. Да, обернулось скверно. Тогда я не придал особенного значения своей шутке, сыграл роль этого самого таинственного босса и припугнул Лейжа.

— «Тонут вот еще люди. Тонут. И при самых различных обстоятельствах», — процитировал Крэл, недурно подражая голосу Хука.

Хук рассмеялся и тут же стал серьезен.

— Альберт Нолан талантлив, а талантливый человек — талантлив во всем. Значит, он сумел не только до мельчайших подробностей узнать о наших переговорах, но и вас снабдил соответствующей информацией. Очень жаль, Крэл, если и вы попали под его влияние.

— Что же в этом дурного? Разве не естественно сочувствовать человеку, у которого погибли жена и друг. Погибли в результате рискованных и ничем не оправданных экспериментов Ваматра.

— Ваматр далеко не святой, конечно, однако в их смерти он не виновен. И вы, Крэл, это отлично знаете.

— А в гибели людей, заживо съеденных лимоксенусами, он тоже не виноват? Или всю вину вы берете на себя?

— Бред. Больное воображение Лейжа.

— Простите, пожалуйста, эксперимент в Тихом океане — это тоже бред Лейжа?

— Нет, зачем же.

— Значит, фармацевтическая фирма всё же пыталась завоевать симпатии военных?

— Пыталась, Крэл, пыталась. Но из этого ничего не вышло. Жалкие потуги дилетантов. Идея представлялась очень заманчивой, подумать только беззвучная война! Лимоксенусы уничтожают живую силу противника, войска наступающих без потерь занимают территорию, на которой военная техника врага, энергетические и производственные ресурсы остаются неповрежденными. Каково?! Нам казалось: стоит только продемонстрировать на острове «работу» наших маленьких прожорливых созданий, как нам предоставят огромные субсидии, просто завалят деньгами, и Ваматр получит широкую возможность продолжать изыскания… Опыт прошел блестяще, и мы… мы получили отказ.

Крэл без стеснения изучал лицо спокойно сидящего напротив Хука. Хитросплетения, ложь, вечная забота о сохранении производственной тайны… Да, постоянная тренировка — и медальное лицо становится совсем непроницаемым. Военные отказались от такого эффективного метода. Ну кто этому поверит!

— Говорите, военные отказались?

— Да, Крэл.

— Не следует этого утверждать. Я ведь прекрасно понимаю, что не могу проконтролировать всю деятельность вашей фирмы. Где-то, в каком-то филиале вы продолжаете работу с лимоксенусами, и я не могу узнать об этом. Да и не стремлюсь — это бесполезно. Я только не отдам вам того, чем располагаю, и хотя бы таким способом помешаю производству одного из средств массового уничтожения.

Хук ничего не ответил Крэлу и поднял трубку. По телефону он затребовал дело за номером 2605 и, когда его принесли, молча принялся листать объемистый том.

— Вот здесь. — Хук развернул перед Крэлом сложенный в несколько раз панорамный фотоснимок.

— Что это? — Крэл невольно откинулся на спинку стула, глянув на картину страшного уничтожения.

— Это фотоснимок, сделанный в другой экспедиции. Там применялись средства, которые посерьезней лимоксенусов. Миллионная доля грамма, и смерть. Ампула вещества, не так давно синтезированного химиками, и водопровод города со стотысячным населением приканчивает это население. Ничто живое не уцелеет при соприкосновении с ничтожной долей препарата, уже запасенного военными в достаточном количестве… Да, дорогой Крэл, лимоксенусы не выдержали конкуренции. Я потерял немало средств и чуть было не упустил время, когда можно было получить заказ на изготовление…

— И вы… вы получили заказ?..

— Да, конечно.

— Это… это чудовищно!

— Крэл, не будьте наивным. Вам преподнесли несколько красивых, возвышенных, но в общем-то банальных идей, и вы успокоились, считая свое мировоззрение сложившимся. На самом деле вы много времени провели за гиалоскопом и, естественно, не знаете толком, что происходит в мире. Впрочем, сейчас никто ничего не знает… Однако продолжу о вас. Вот вы возмущаетесь, негодуете, готовы бороться со мной, с Ваматром, со всеми, кто пытается использовать ваше открытие для изготовления оружия. Ну, хорошо, допустим, не сделаем оружия мы, ведь его сделают другие. И нас же побьют.

Крэл встал, подошел к окну, потряс для чего-то решетку и потом обернулся к Хуку:

— Видимо, надо уничтожать в мире не оружие, а что-то такое, что заставляет людей делать оружие и порождает охоту применять его.

Хук ничего не ответил и посмотрел на часы.

— О, время идет быстрее, чем хочется. Мне предстоит сегодня сделать множество дел в Холпе. Надо спешить. Я попрошу вас, Крэл, побывайте на совещании у наших биохимиков. Ознакомьтесь, пожалуйста, с их задачами. Совещание начнется в два у Петера Ялко… А о Лейже… о нем, если не возражаете, мы продолжим вечером. Я зайду к вам в семь.

После совещания Крэл устал и злился. Дело было не в усталости, он это прекрасно понимал. Злился он на себя. Не устоял на совещании, увлекся, вступил в спор, увидел, что неправильно ведутся исследования, и стал предлагать свою методику облучения. Зачем?.. Заманивают, черти. Будто никто и не делает ничего специально, а чем больше знакомишься с проблемой, тем более занятной она кажется… Возьму вот и уеду. Хук в Холпе, а я уеду. При нем. Что они предпримут, интересно?

Колокол вызванивал окончание рабочего дня не так замысловато, как обычно, — звонарь-доброволец спешил на состязания по легкой атлетике. На территории парка чувствовалось оживление, то и дело навстречу попадались сотрудники, и Крэла, пока он дошел до гаража, несколько раз спросили, пойдет ли он смотреть соревнования.

В дверях гаража стояла Инса. Она не только успела надеть комбинезон, но и уже вымазалась машинным маслом. Опять в кепке, опять такая же, как тогда, в самый первый раз, на автостанции, отгороженной от неуютного мира толстыми зелеными стеклами. Стоило только глянуть ей в глаза (они не спрятались за темными прямыми ресницами), и почему-то стало спокойно, злость унялась, потеплело на душе. В первые минуты еще шевелилась досада — Инса стояла в дверях, и пройти в гараж не удалось, — но постепенно ушло и это.

— Крэл, вы молодец!

— Спасибо.

— Нет, я серьезно. Здорово вы их разделали. Они даже не сопротивлялись. Теперь им всё надо начинать сначала. Они поняли это, Крэл. Бедный Ялко, он так старался.

— Я читал его отчет по теме. Серьезный парень, но ведь не то, не так надо. Он всё делал с трудолюбием и терпением паука, а нужно заботится не столько об увеличении количества экспериментов, сколько о том, чтобы свести их к небольшому числу решающих опытов.

— Для этого нужны вы.

Крэл совершенно не заметил, как получилось, что они уже не стояли в дверях гаража, а сидели на скамье. Инса откинула голову, подставив солнцу лицо, и прикрыла глаза. Она и не смотрела на Крэла, а он словно чувствовал на себе ее взгляд, чувствовал, что нет для нее никакого тайника в нем. Она никогда и ничем, ни единым жестом не старалась привлечь или понравиться, и всегда привлекала… Масло вот не стерла со щеки, кепку не поправила, и не думает, видно, хорошо ли, что солнце безжалостно высвечивает ее не очень-то красивый, немного веснушчатый, сморщенный от удовольствия нос. А нос этот почему-то кажется таким симпатичным…

— Не пойму, Крэл, зачем упрямство. Берите руководство темой. Направьте их всех на путь истины.

— Не хочу.

— Почему?

— Я еще не составил себе представления о том, чт именно здесь происходит.

— Ага. Понятно. — Инса зажмурилась счастливо, потянулась, наслаждаясь солнцем, и вдруг повернулась к Крэлу. — Скоро составите. Вот хорошо будет!

— Что хорошо?

Инса прислонила голову к стене гаража и, выводя что-то пальцем на скамье, тихо спросила:

— Вы всё еще сердитесь на меня?

— Не надо об этом.

— Перед тем как поехать туда… в Рови, я читала ваши отчеты… Тогда мне так хотелось побывать у вас. В институте Оверберга… Нельзя было… Я познакомилась со всей документацией — ее нам доставлял Хук, и поняла, поверила: вот-вот должно свершиться. Еще усилие, еще одно, еще несколько и вы получите фермент. Каждый день, только просыпаясь, я думала: а он, может быть, уже сегодня сделает тот, самый последний, самый нужный, решающий шаг к открытию… Я еще не знала вас, Крэл, представляла себе другим…

— Каким?

— Постарше и… и похуже… Не знала, а видела, как вы стоите у гиалоскопа, и вот появляется яркий зеленый пик на экране. Устойчивый, спокойный. Код найден, фермент получен, а это значит, что можно попытаться осуществить разрыв кольца. Доктор Ваматр один раз уже сделал это. Метаморфоз у насекомых: яйцо — личинка — нимфа — имаго, и кольцо замыкается. Опять яйцо — личинка — нимфа — имаго, и так тысячи лет. Круг этот лежит в одной плоскости. Разорвать его, выгнуть виток в спираль! И Ваматр выгнул, получив разные виды протоксенусов. Вы ведь понимаете: ничего подобного нет на Земле. Протоксенусы — это высочайшая стадия развития насекомых, но и они, обладающие таинственными свойствами и еще не до конца познанными возможностями, тоже осуществляют метаморфоз. Яйцо — личинка — имаго нимфа. А если разорвать и это кольцо, если еще один виток спирали? Подумайте только, ведь может получиться форма жизни столь совершенная, что всё известное до того покажется примитивным!

Теперь она сидела верхом на скамье, совсем-совсем близко к Крэлу, и, заломив кепку, жестикулируя, горячо и убежденно говорила о том, как, по ее мнению, нужно разорвать кольцо.

— А дед не соглашается, — закончила она грустно.

— Какой дед?

— Ваматр. Мы его так зовем.

— Он же не очень стар.

— Всё равно он — дед. Смешной и… страшный. Не согласен он со мною, но опыты ставить разрешил. Крэл, вы мне поможете?

Крэл насторожился. Что это, искреннее увлечение делом или еще одна уловка, предпринятая для того, чтобы выманить секрет?.. А Инса продолжала с энтузиазмом:

— Я уже всё продумала. Пока для первого этапа только. Не имея характеристики излучения, мы не двинемся дальше. И даже фермент, — Инса умолкла на минуту, изучающе глядя на Крэла, — даже фермент не поможет. Как же снять характеристики? Надо применить ваш метод работы на гиалоскопе.

— Не годится.

— Знаю, знаю, сделать запись с отдельных узлов нервной системы протоксенусов чрезвычайно трудно, пожалуй, просто невозможно, но, я считаю, о суммарном коде излучаемых волн судить нам удастся. Эксперимент можно поставить красиво… Только вот, — Инса смущенно, совсем по-детски завертела пальцем на скамье и, не глядя на Крэла, призналась: — Боюсь я их. Ненавижу и боюсь. Не только протоксенусы, но и обычные насекомые омерзительны… Я злюсь на себя, презираю себя за то, что не могу побороть отвращения к ним, и на зло себе ношу в брелке кусок вот этого урода, Инса, как мальчишка, совсем не стесняясь Крэла, расстегнула блузку и вытащила прикрепленную к цепочке плоскую коробочку. — Ношу и ношу. — Она подбросила ее на ладони и ловко, едва уловимым движением, отправила на место. — Ночью не снимаю, а всё равно мне от них противно становится… Завидую Ваматру: он целовать их готов. Насекомых. Всяких. Может быть, даже пауков. Впрочем, пауки не насекомые. Те еще отвратительнее.

Признание это затронуло что-то очень сокровенное в Крэле: он увидел в Инсе себя, узнал в ней свое всегдашнее стремление преодолевать преграды тем настойчивее, чем они труднее и противнее. Крэл взял Инсу за руку, но она сейчас же ее отняла.

— Отведений для замеров надо сделать много. Десятки. Может, сотни. Подать их на сумматор, расположенный подальше от вольеров, и…

— Стоп, стоп! Почему же подальше? Надо поближе, как можно поближе, чтобы исключить потери, случайные наводки.

Инса долго не отвечала. Встала, заправила волосы под кепку и ладонями отряхнула комбинезон.

— Нельзя близко. Попробуем сначала на большом расстоянии и посмотрим… Посмотрим, как вы, работая на гиалоскопе, будете снимать показания, руководить опытом и одновременно… и одновременно лечиться… Всё дело в том, как вы будете себя чувствовать, находясь метрах в десяти — пятнадцати от протоксенусов. Количество лейкоцитов будем определять постоянно. Всё это, конечно, под наблюдением врача… Я пойду, Крэл.

«Скоро семь. Никуда я не уехал. Как же это получилось? Ага, в дверях стояла Инса, и потом этот разговор… Башня, башня, Инса тоже о башне, о лечении… А может быть, и она… Увидела тогда, на автобусной станции, и стало ей так же тепло, хорошо, так же неповторимо радостно, как и мне. Ведь бывает, бывает такое невероятное в жизни! Только как узнать, проверить? Хочет вылечить, заботится… Хук, вероятно, тоже предпочитает здоровых сотрудников больным… Не верю, не верю ей! Если смогла пойти на обман, если умеет так притворяться… Вроде и простить нельзя такое, а не удается не думать о ней… Милая, смешная… Вот убежала, со щеки масло так и не стерла. Стоит уже у ворот, Кто там с ней? Окружили ее, смеются, верно, спорят, обсуждают результаты соревнования, она размахивает руками, что-то доказывает. Бойкая и толковая. С использованием сумматора она хорошо придумала. Здорово может получиться. Это то, чего не хватало у Оверберга — протоксенусов. Их много в башне, и если не удается снимать характеристику излучения у отдельных особей, то действительно стоит попытаться суммировать. В свое время Нолан именно так и сделал. Только благодаря этому, Ваматр получил протоксенусов. Теперь надо повторить примерно то же самое. В башне разместить установку…»

С пригорка, на котором стоял гараж, башня видна была хорошо. Приземистая, серая, она ненамного возвышалась над кронами вязов. Рискнуть разве? А если действительно в ней исцеление… Почему Нолан никогда не упоминал об этой возможности? Знает он о Холпе много, подозрительно много. Занятно, кто же здесь у него «свой человек», как выражается Хук… Хук! Да ведь восьмой час уже!

Крэл почти бегом спустился с пригорка и через несколько минут, тяжело дыша, вошел в лабораторию.

— Простите, я…

— Ничего, ничего, я у вас отдыхаю, — успокоил Хук, раскуривая сигару. Тихо здесь, хорошо, а день выдался хлопотливый. Вы курите?

— Нет. Бросил.

— А я вот надымил у вас, — сокрушенно заметил Хук.

— Пустое. Здесь отличная вентиляция.

— Как вы оценили работу Ялко?

— Совещание прошло толково. Мне еще рано судить об их работе, но уже теперь я бы кое-что изменил в методике.

— Мы возлагаем на вас большие надежды, Крэл. Хочется, чтобы поскорее ушли ограничители и вы включились в работу: нам нужен фермент.

— Не подгоняйте меня. Мы ведь условились с вами — я должен иметь время, чтобы разобраться в том, что здесь происходит… и происходило.

— Вас волнует история с Лейжем?

— Хотя бы.

— Извольте. Я уже рассказал вам, как попал к нам Лейж. Приняли его в Холпе хорошо, хотя мы и знали, с какой целью он пришел, догадывались, что у него всего-навсего несколько кубиков фермента и секрет синтеза, пожалуй, ему не известен. Насторожен он тогда был больше вашего. А тут я еще затеял эту не очень остроумную игру, и получилось худо. Всё бы это, конечно, уладилось, но вот протоксенусы… В ту пору мы не знали, каким коварным может стать их влияние…

— Как, разве доктора Ваматра ничему не научила трагедия с Эльдой Нолан и Бичетом?!

— О нет, столь мощное влияние уже было изучено и найдены средства экранировки, позволяющие людям безболезненно находиться возле протоксенусов. Несчастье с Лейжем — это новый этап в познании необычайных существ. Здесь имело место более тонкое воздействие протоксенусов на человека. Подопытным случайно оказался Аллан Лейж. Никто тогда не подозревал, что протоксенусы способны на расстояний влиять не только на обменные процессы, но и на психику. К счастью, не на всех людей. Лейж оказался особенно восприимчив. Здоровяк, молодчага, уравновешенный и веселый, — кто мог подумать, что именно он поддастся легче других! Тянуло его к протоксенусам, как алкоголика к бутылке. Он боролся с этим чувством, а мы и не подозревали — и не справился с собой. Начался психоз.

— В чем он выразился?

— Неладное мы начали замечать, когда Лейж маниакально стал добиваться участия в эксперименте. Бог мой, какие он закатывал истерики! Мы подумали, что на островах он успокоится, и взяли его в экспедицию. Совершенно неожиданной для нас была его реакция на результаты опыта. Кости обезьян, начисто обглоданные лимоксенусами, он принял за кости людей.

— А может быть…

— Ничего не может быть, Крэл. Возьмите в архиве дело № 0117. Я распоряжусь, и вам дадут его. Там вся документация, в том числе и акты по отчуждению, списки проживавших на острове аборигенов, списки эвакуированных. Никто, разумеется, не собирался ставить опыт на людях. Сами понимаете, этого, прежде всего, не требовалось. Способность лимоксенусов истреблять всё живое и так хорошо была проверена.

— А если произошла ошибка?

— Нет, ошибки тоже не было. Эвакуированы были всё, и всё остались живы. Просто с Лейжем уже творилось неладное. Обострение достигло максимума по возвращении в Холп. Сразу же он бросился к своим протоксенусам и вскоре устроил нам такое… Вот здесь, в этой лаборатории. Он заперся в ней, а ему почудилось, что заперли его снаружи. Мне доложили о его поведении, и я немедленно послал за доктором Рбалом. До приезда врача я пробовал говорить с Лейжем. Не открыл он и мне. Пришлось говорить с ним по внутреннему телефону. Никакие увещания не помогли. Я ему говорил одно, а он, совершенно не понимая меня, твердил другое. Ему чудилось, что у меня только одна злодейская цель — принудить его выдать секрет синтеза фермента.

— Что же вы предприняли?

— До приезда Рбала дверь я не разрешил взламывать. Надежду договориться с Лейжем по телефону я оставил и пришел сюда опять. На мои просьбы открыть дверь он отвечал бранью, и вскоре мы услышали звон разбитого стекла — Лейж запустил в окно тяжелым октанометром. Затем наступила тишина. Признаться, мне стало не по себе: вдруг он что-нибудь учинит над собой. Я уже решил отдать команду ломать дверь, как мы услышали гармонику. Сомнений не оставалось — парень свихнулся окончательно. Приехал доктор Рбал. Он тоже пытался уговорить Лейжа открыть дверь, но тот продолжал играть. Рбал позвонил по телефону. Лейж долго не отвечал, потом ответил. Едва выслушав, обругал врача, швырнул трубку и снова принялся за свою губную гармошку.

— Вы знали, почему Лейж играл на гармонике?

— Нет, Лейж рассказал нам всё позже, когда дело у него пошло на поправку. Тогда нам было не до гармоники. Мы решили взломать дверь. Я первым вошел сюда. Брошенная Лейжем трубка еще раскачивалась на белом шнуре. Почти всё здесь было разбито, изуродовано, а сам он, скорчившись, сидел в углу, вон на том столике. Вид у него был, прямо сказать, дикий. Лейж озирался по сторонам, никого из нас не узнавал, конечно. Прикрываясь руками, защищаясь от нас, от воображаемых лимоксенусов, он кричал, что не даст фермент, не может дать, не знает секрета Нолана. Рбал попытался успокоить его, и это вызвало особенно резкую реакцию… Ничего не оставалось, как ввести аминазин. Мы еле справились с Лейжем, помогая Рбалу. Он сделал ему укол под лопатку. Потом еще одна инъекция, и Аллан стих.

Крэл встал, подошел к окну, затем к маленькому столику в углу, у входа, на котором теперь опять в полном порядке стояли приборы, и оттуда смотрел на Хука. Хук всё такой же — бронзоволицый, модально-спокойный, уверенный в себе.

— А динамики?

— Что?

— Динамики, микрофоны для подслушивания, телеобъективы. Всё это действовало?

— Глупости, Крэл. Этого еще нам не хватало. Нолан вам внушил? — это Хук спросил очень строго, но ответа не получил.

— Так значит, Рбал ввел Лейжу изрядную порцию аминазина, и потом?

— Лейж был первым пациентом нашей маленькой клиники. Выходили его, и он остался у нас, работает. Должен сказать, хорошо работает. Уравновешен, не возбудим излишне, даже с протоксенусами ладит. В атом ему помогли приборы и защитные приспособления, созданные в наших лабораториях. Словом, всё хорошо, но иногда он начинает всё же нервничать. Не может спокойно слышать имя…

— Рбала?

— Нет, — усмехнулся Хук, — Нолана. Если можно, старайтесь не заговаривать с ним о Нолане. Впрочем, теперь он уже не так болезненно будет реагировать и на это, а вот вскоре после выхода из клиники каждого вновь появляющегося в Холпе он настороженно, таинственным шепотом спрашивал: «Вас подослал к нам Нолан?» Больше всего почему-то его беспокоил молочник, который каждое утро привозил в нашу столовую продукты. Стоило только появиться молочнику в Холпе, и Лейж сейчас же начинал выяснять, не подослан ли он Ноланом. Пришлось переменить молочника. Ну а вы, Крэл, вы ведь и в самом деле от Нолана, так что при разговорах с Лейжем…

— Я не от Нолана.

— Тем лучше, конечно, однако согласитесь, мы еще далеки от полного взаимного доверия.

— Несомненно.

— Можно только сожалеть об этом. Видимо, живуч закон, утверждающий, что правд столько, сколько людей, считающих свою правду самой правдивой.

Хук поднялся.

— Мне пора. На днях в Холпе будет доктор. Ваматр, я попрошу его не таиться от вас, попробую уговорить его, Если он расскажет вам, для чего именно нужен фермент, то вы…

— То я?

— То вы не устоите!

***

Уехать из Холпа на конец недели было совершенно естественно. Крэл так и собирался сделать. Однако из этого ничего не вышло. Странно, но никто не уезжал из Холпа в пятницу. «Плевать, конечно, что не уезжают, а я возьму и уеду! Но почему всё же никто не собирается ехать? Молчаливый заговор, или существует всё-таки какой-то непонятный заслон… Вероятно, если потребуешь сейчас машину, она окажется неисправной».

— Алло! Гараж?.. Как там насчет моего «дисмена»?.. Всё в порядке? Так… Хорошо, спасибо… Да, я собираюсь в город.

Утром в субботу он не встал с постели. Стоило ему не появиться к завтраку, как из столовой позвонили. Теперь в коттедж аккуратно носили еду. Из клиники пришел врач, медсестра, и на секунду показалось, что входит Инса, почему-то сменившая комбинезон на белый халат…

В воскресенье к вечеру самочувствие улучшилось, и он решил выйти из коттеджа.

Солнце на прощанье вызолотило парк, и он стоял недвижный, гордый сбоим древним происхождением и ужо смирившийся с торчащей посреди него серой башней. Воздух был чист, прохладен, и, вдохнув его, Крэл ощутил бодрость, сбежал со ступенек, спеша окунуться в закатную красоту деревьев, и тут увидел Инсу.

Она сидела на скамеечке тихо, пригорюнившись, и похоже было, что сидит она здесь давно. Всё то время, которое проболел Крэл.

— Немного лучше стало, Крэл?

— А вы почему не в городе?

— В городе? — Удивление ее было неподдельным.

— Ну да, почему вы не поехали в театр или, скажем, на ипподром? Сегодня скачки. Вы любите скачки? Вы что, вообще никогда не выезжаете из Холпа? Я хотел сказать теперь, когда я здесь, не выезжаете. Стережете?

— Не надо, Крэл. — Инса смотрела на него так, как никогда не смотрела раньше. Сочувствие и скорбь, тревога, почти отчаяние промелькнули в ее взгляде. И доброта. Доброта такая, с какой может смотреть только женщина. — Не надо… Я очень ждала…

Но Крэл, хотя и увидел Инсу такой впервые, еще не мог остановиться и спросил резко, почти грубо:

— Чего ждали?

Инса снова стала колючей, высунула кончик языка, наморщила нос и выпалила:

— Астрономов!

Крэл сел на скамью, вытер капельки пота со лба.

— Ничего не понимаю, каких астрономов?

— А они едут в Африку. Два-три дня побудут в Холпе, и в кратер.

— Инса, я был дураком. Я просто поверить не мог, Инса. — Крэл схватил ее за руку, но она быстро отодвинулась от него, обхватила руками колено и раскачивалась потихоньку из стороны в сторону. — Инса!

— Хотите с ними познакомиться? Они отличные ребята.

— Инса…

— Я никогда не смотрела в телескоп… Не пришлось. Когда была маленькой, отец обещал, обещал, да так и не сводил. Телескоп стоял в парке. Над обрывом. Надо было опустить монетку, и тогда давали посмотреть. Как-то получалось, что мы не доходили до этого обрыва. Да и вообще мы в парк ездили всего два или три раза. Отцу всё некогда было. Занят, занят, занят. Всё вечера в лаборатории. Допоздна… И погиб поздно вечером… В лаборатории…

Крэл не понимал, о чем она, слушал ее голос и никак не мог сообразить, что же можно сказать ей.

— Инса, я поверил. Вашему взгляду поверил, — выговорил он, наконец, пытаясь завладеть ее руками. — Я никогда…

— Я уйду, Крэл.

— Нет, нет, не уходите!

— Тогда оставим это. У вас всё равно ничего не выходит. Не умеете вы говорить… о себе. Всё еще разговариваете со мной, как с фабричной девчонкой. И слов вы не находите подходящих… Ну почему такое: умный, интересный человек, а как начинает о своих чувствах говорить, лепечет что-то несусветное?!

— Инса!

— Ну вот, уже обиделись.

— Не выходит… Не выходит, говорите… Это правда. Ничего у меня не выходит. Один раз показалось, что пришло большое, настоящее, единственное…

— О господи, теперь возвышенный стиль! А ведь вы и для себя еще ничего не решили… Ни обо мне, ни о себе… Обостренный самоконтроль, доведенный до абсурда. Мечетесь, никому не верите, и трудно вам. Самому с собой трудно. А по-моему, проще надо. Веселее, легче и больше веры в людей.

— Пожалуй, это самое трудное… Верить? Верил я. Альберта Нолана считал образцом человека и ученого. Счастлив был, что мне довелось общаться с самим Альбертом Ноланом… И вот всё летит к черту.

— Опять крайности. Становится прохладно, Крэл. Вам надо одеться потеплее.

— Нет. В один день, вернее, в одно утро, светлое, мое утро, когда я — распахнул окно лаборатории после трудной и особенной, неповторимой в жизни ночи, вошел Нолан и сказал свое «нет» моему открытию.

— Но он ведь не собирался присвоить открытие. Он сделал его до вас. Да, мне кажется, он ничего не отнимал у вас, скорее дал вам.

— Дал? Что же?

— Свое отношение к жизни, свою оценку открытия. И вы… вы, Крэл, последовали его убеждениям. Он дал вам веру свою. Пожалуй, он из тех, кто дает, а не отбирает. Всё дело в том, как дают. Одни дают, обогащая людей, и не беднеют при этом сами. Другие берут и становятся беднее.

— Да, Нолан бескорыстен, Нолан просто чувствует себя ответственным перед лучшей частью человечества и боится, что наше открытие использует худшая. А разве легко разобраться в этом лучшем и худшем! Я увидел Нолана совсем иным и не мог понять, чего больше в нем — веры в человека или скорби по поводу того, что человек еще мерзок. Всё это в конце концов как-то можно было понять, что-то принять, с чем-то не соглашаться, но вот борьба, в которую он вступил, методы, которыми он начал пользоваться, подорвали мою веру в него… Еще труднее, вероятно, поверить Ваматру.

— Вы ведь совсем не знаете его… А я знаю… Очень давно знаю.

— Даже очень давно?

— Да, с детства. Он был близким другом моего отца. Мать боялась, ненавидела Ваматра и… не любила отца… Ревновала его к Эльде и не любила… Мать ушла от нас, и мы остались с отцом вдвоем. Два мужика, как он говорил. Отец очень хотел, чтобы у него был парень… Отец был хороший, по-настоящему хороший, но мне было его мало. Он всегда пропадал там, в своей лаборатории. И вот однажды… Крэл, пойдите наденьте свитер.

— Мне не холодно.

— Крэл, я вас прошу! — Просьба прозвучала приказом, и Инса, вероятно стремясь подкрепить приказ, встала со скамьи. Крэл тотчас вскочил и взял ее за кончики пальцев.

— Вы не уйдете, пока я буду переодеваться?

Инса рассмеялась. Тихо, ласково. И не высвободила своих пальцев, а только подтолкнула Крэла к крыльцу.

Крэл переоделся мгновенно, выбежал и, еще застегивая пуговицы пиджака, нетерпеливо спросил:

— И однажды?

— Он не пришел из своей таинственной лаборатории. Ваматр стал заботиться обо мне. Он оплачивал пансион, я смогла благодаря ему получить образование… И я захотела к отцу, в такую же таинственную лабораторию, где игра на скрипке может убить или сделать счастливой. Невероятно счастливой. Пусть на один только миг…

— Инса, что же это? Неужели вы, дочь Бичета, и…

— Не перебивайте меня. Можете?

— Могу.

— Еще студенткой — училась я плохо, разбрасывалась, хватала те знания, которые казались наиболее интересными, — еще девчонкой я уже считала, внушила себе и крепко верила, что ученые скрывают многие свои открытия, берегут мир от ужасов, которые могут принести их открытия. Я верила, что всё мы живем в мире, в котором немало бутылок с запрятанными в них джинами. Понимаете, Крэл, как это страшно и как интересно. Живем и ничего не подозреваем. А ведь мы не знаем, насколько надежна корпорация ученых, оберегающая мир от опасных открытий.

— А может быть, такой корпорации и нет?

— Не знаю. Но мне кажется, всегда следует помнить, что кто-то, не выдержав, пооткрывает бутылки. Или одну. Этого тоже может оказаться вполне достаточно. Наконец, могут просто разбить бутылку. Ненароком, когда затеют свалку. Вот так, как Нолан с Ваматром.

— А мы? Для чего тогда мы, Инса?

— Мы? — не то радостно, не то насмешливо спросила Инса.

— Вы правы, — усмехнулся Крэл, — еще нельзя сказать «мы». Просто я подразумевал младшее поколение ученых. Хочется думать, что решать будет оно, а не Нолан или Ваматр.

— Для этого надо сделать не меньше, чем сделали они. Надо по крайней мере стремиться к этому. Еще в университете я решила просить Ваматра взять меня в лабораторию. Он взял. Наверно, из-за отца. Здесь я Ваматра узнала лучше, поверила в его талант — яркий, неистовый и разнообразный.

— Я так много слышал о нем дурного…

— Неудивительно. Ведь он и сам не скрывает своих недостатков и пороков. Дьяволом сам себя величает, а вот о Нолане… Знаете, Крэл, дед очень часто говорил со мной о Нолане, и я поняла: он до сих пор любит его. Всегда будет любить и завидовать ему. Об Альберте Нолане, знаменитом Альберте Нолане он говорит как бы споря с ним, всегда ведя заочную дискуссию. Слушая Ваматра, я утвердилась в своей детской вере. Я всё чаще думаю, а может быть, и впрямь существуют тайные открытия, и их охраняют такие люди, как наш Ваматр.

— И доктор Нолан!

— Не уверена. Мне трудно судить об Альберте Нолане, но он, по-видимому, слишком всё идеализирует и, вероятно, мало знает людей. Только очень хорошо понимая недостатки человеческого общества, можно так верить в его будущее, как верит Ваматр. Он считает, что дьявол является прогрессивным началом, сеет разумное, не очень доброе, но вечное, считает, что дьявол борьбы и свершений всегда более прогрессивен, чем бог успокоенности и сытости.

— Инса, вы апостол Ваматра!

— Я не очень горжусь этим, но и не стыжусь этого.

— Из всего сказанного вами мне близка одна мысль — бороться можно и нужно только в том случае, если очень хорошо знаешь, против чего и за что борешься. Вы открыли мне доктора Ваматра с совершенно неведомой стороны. Но и насторожили еще больше.

— Чем именно?

— У меня создалось впечатление, что доктор Ваматр способен раньше, чем кто-либо, вырвать пробку из бутылки. Судя по вашей характеристике, сделать это он может, руководствуясь самыми разными поводами — и излишне уверовав в человека и просто для того, чтобы посмотреть, что из этого получится.

— Не буду убеждать вас, Крэл. Ни в чем. Решать будете сами. Вам многое придется решать самому… Если сможете не попасть под влияние Нолана или Ваматра. Скажу вам только одно — это касается способности Ваматра хранить бутылки — здесь, в Холпе, есть физиологи, биохимики, физики, электроники, врачи. Вот сегодня приехали астрономы. И нет ни одного… ни одного энтомолога, не считая, конечно, Ваматра.

— Не понимаю.

— Никто, кроме него, не знает, как можно вывести протоксенусов. Никто, случись с ним что-нибудь, не сможет повторить опыт и из земных насекомых сделать такое… такое чудо.

Инса ушла, так и не рассказав об астрономах. В «клуб» идти запретила ослушаться нельзя! — и ничего не оставалось, как вернуться в коттедж. Немного знобило, но, казалось, обострение болезни пошло на убыль, и можно будет начать налаживать установку для определения характеристики излучения… Может быть, даже завтра… завтра в башню!

«Завтра» не получилось. Временное улучшение кончилось, и Крэл не смог подняться с постели… Длительное недомогание — какая это гадость. Тело не слушается мозга, а мозг утомляется быстрее обычного. Болезнь скорее раздражала его, чем тревожила, а чаще всего вызывала досаду… Вот надо бы сейчас начать монтаж установки, а врачи…

Три дня прошли незаметно. Процедуры, медсестры, сменяющие одна другую; постоянно навещали сотрудники (Инса не зашла ни разу). Ялко любил приходить по вечерам. С ним Крэл наслаждался молчанием, как можно наслаждаться только молчанием. Крэл полулежал на высоких подушках — меньше донимала боль, — Ялко устраивался рядом в кресле, и их разделяла только шахматная доска. Каждую фигуру Ялко брал с застенчивой улыбкой. Обычно он держался непринужденно, порой немного развязно, но, когда дело касалось игры в шахматы, внешне робел, смущался.

— Вы превосходный шахматист, Петер, — заключил Крэл, понимая, что выиграть у Ялко он так и не сможет.

— Ну уж и превосходный. Просто я много времени работаю с протоксенусами. — Ялко сделал ход и поднялся с кресла. — Мат. А выигрываю я только в Холпе. В городе я бы с вами не справился. Спокойной ночи, Крэл. И не болейте, ладно?

А ночь получилась неспокойная. Крэл часто просыпался, и каждый раз первой мыслью было: а что происходит в башне? Сколько их там, и что они могут. Ваматр не дает им размножаться, сохраняется строго определенное количество особей, вернее конгломератов, какой-то общей массы. Еще и не понять толком — одно это существо или колония, связанная единой системой, единым биополем. Может быть, несколько колоний, влияющих друг на друга и создающих вокруг башни какое-то биополе… Вокруг башни? А на каком расстоянии от башни?.. Крэл еще не был в ней, не видел протоксенусов, а неотступно думал о них. Не мог не думать, и думать о них было удивительно приятно. Само слово «башня» приобрело особенное значение, неразрывно связанное с ними, с их эйфорическим воздействием. Тянет, тянет к ним даже тогда, когда еще не подошел к ним. Что-то привлекает к ним людей, и это они, вероятно, создают у всех здесь хорошее настроение.

В общем, в Холпе все очень милы, добродушны, веселы, не уезжают отсюда, охваченные особенной приподнятостью, постоянным, не ярким, а удивительно приятным чувством.

Под утро он заснул. Крепко, без снов и счастливо. Проснулся бодрым и тотчас стал одеваться.

Вошла медсестра и испугалась:

— Вам ведь не разрешили вставать!

— Простите, сестра, но я должен послать ко всем чертям медицину. По крайней мере сегодня.

— О!

— Это относится к медицине, а не к медикам. Особенно к медичкам. И позвольте мне пройти — через пять минут, я хочу быть в лаборатории.

— Я пожалуюсь доктору Рбалу, — улыбнулась сестра, — это остановит ваш трудовой порыв?

— Нет.

— Тогда только пальчик.

— Это можно.

Сестра проколола ему кожу на безымянном пальце, набрала крови и, продолжая мило улыбаться, обрадовала Крэла:

— Все вчерашние ваши анализы хороши. Медленно, но верно количество лейкоцитов возрастает.

— Я готов вас расцеловать, сестра!

— Но вы так спешите в лабораторию!

Крэл звонко поцеловал кончики своих пальцев и оставил медсестру в некоторой растерянности.

С веранды он сбежал быстро, но, пройдя несколько шагов, почувствовал слабость. Стало одновременно смешно и грустно, когда непослушные, будто изготовленные для куклы ноги неверно ступали по тропинке, ведущей в лабораторию. Не успел он подумать: «Непременно где-то перехватит меня Инса» — и Инса появилась перед ним.

— Почему вы встали? — выкрикнула она с испугом.

«А почему вы всегда преследуете меня?» — захотелось выкрикнуть в ответ, но он сдержался.

— Я решил пренебречь болезнью, Инса. Бросьте причитать надо мною и давайте, если хотите, займемся одной любопытной проверкой. Прикажите доставить сюда гиалоскоп. Я сейчас принесу свои кюветы с индикатором. Усилим действие индикатора, соединив его с прибором, и — в путь! Путь начинается у башни.

Он рассказал о задуманной проверке. Инса поняла сразу, не стала спорить и взялась помогать ему. Через час всё было готово. Крэл, возбужденный, уже предвкушая наслаждение от самого процесса проведения опыта, напевал, в последний раз проверяя схему. Удовлетворившись проверкой, он торжественно глянул на Инсу и нажал кнопку. Стрелка гиалоскопа не дрогнула.

— В чем же дело? Здесь, у самой башни! Да ведь прибор должен зашкаливать! — Крэл снова стал просматривать схему, идя от узла к узлу. — В чем же дело?

— Крэл, — мягко сказала Инса, — вы не подумали, что здесь, в Холпе, обстановка деловая и вместе с тем радостная, действительно несколько приподнятая, создается не в результате какой-то «протоксенусовой наркомании», а просто потому, что людям хорошо? Каждый занят увлекательным делом, всё работают с удовлетворением, дружно, живут в приличных условиях.

Крэл недоверчиво смотрел на нее, а она продолжала:

— Поверьте, Ваматр не станет излишне рисковать. Техника безопасности, Крэл, разработана неплохо. — Инса направилась к входу в башню и оттуда, от дверей, крикнула: — Я скажу, чтобы открыли один сектор экранировки.

Не успела она вернуться, а Крэл уже понял — открыли: стрелка гиалоскопа зашкаливала.

— Крэл, вам не следует рисковать. Пойдемте отсюда, — потребовала Инса, подбегая к прибору. — Захватите штатив, я возьму индикаторную панель. Сняли северо-западную защиту. В том направлении никаких поселков нет. По крайней мере, на протяжении ближайших пяти — шести километров.

По мере того, как они отходили от вместилища протоксенусов, стрелка понемногу стала подниматься. У ворот она трепетала посредине шкалы.

Крэл вспомнил: «А ведь я ни разу не переступил эту ничем не защищенную линию у заржавленных всегда открытых ворот». Он сорвал лиловый граммофончик и с поклоном протянул его Инсе.

— Какая щедрость, Крэл!

— Этот цветок я дарю вам в знак…

— Может быть, мы продолжим промеры, Крэл?

— Да, конечно, — не без смущения согласился Крэл и переступил невидимую черту.

Промеры показали, что влияние существ, содержащихся в башне, обнаруживается примерно в километровом радиусе. Приборы Крэла были чувствительны, однако никто еще не знал, предел ли это. Нельзя ли сделать индикаторы более совершенными, позволяющими обнаружить наличие поля, создаваемого протоксенусами и на гораздо большем расстоянии. Заняться этим было любопытно, но Крэл считал, что есть задача важнее. Почувствовав себя немного лучше, он поспешил начать эксперимент, предложенный Инсой. Пока он болел, Инса успела закончить подготовку к опыту. Отведения на сумматор были сделаны, и на расстоянии двенадцати метров от башни, в наскоро построенном, но хорошо оборудованном павильончике был установлен пульт.

Начались первые опыты. Будничные, скучные. Попытка сделать чисто количественную проверку, на каком расстоянии удается обнаружить влияние протоксенусов, была эффективной, результаты ее видны были сразу же, а здесь, в павильончике… Да, выявить, каков характер распространяемого ваматровскими питомцами излучения, было не просто.

Инса, занятая работой по своей теме, наведывалась к Крэлу редко, и это ему даже нравилось. Как только он почувствовал себя сильнее, бодрее, сомнения и настороженность вновь завладели им. Что же всё-таки происходит в Холпе? Хук, деловито заглядывая в календарик, сказал: «Послезавтра». Прошла неделя после этого «послезавтра», а Лейж не появлялся. Дурачат, что ли? Всё выдумали — ловко, правдоподобно, дескать, никакие лимоксенусы не кусали Лейжа, а вот доктор Рбал действительно ввел ему кубиков десять успокоительного… Чертовщина какая-то… И уйти отсюда не хочется, хотя вроде никто и не держит, и в работу незаметно втянулся… Эйфория проклятая! Впрочем, нет, опыт, проведенный вместе с Инсой, действительно убеждает. Экранируются протоксенусы, и стрелка недвижна. А всё же… Всё же соприкасаются с ними люди довольно часто. Несомненно, протоксенусы подбадривают, и потому к ним тянутся люди. Побудет в башне экспериментатор час-другой, даже в защитной одежде, и смотришь, выходит свежим, словно хвойную ванну принял или чашку крепкого кофе выпил… А каковы могут быть последствия? Никто не знает, конечно… Хорошо, что экранированы. Удобно сделано: можно снимать защиту по секторам.

Сектор, находившийся против павильона Крэла, теперь был открыт постоянно. Между пультом и башней, таким образом, кроме проводов возникла и незримая, еще не познанная связь. Обнаружить наличие этой связи можно было, только пользуясь индикатором Крэла, но и он не дал возможности делать какие-либо заключения о ее характере, о ее сущности.

Не получалось и более простое: импульсы, поданные с усилителя на сумматор, ничего не давали, и вскоре Крэл распорядился придвинуть павильончик с пультом почти вплотную к башне. Уменьшив таким образом потери, он надеялся получить более вразумительные данные, но только вызвал сумятицу в Холпе. Первым прибежал Ялко:

— Крэл, происходит что-то непонятное. Как только вы приблизили пульт к вольерам, протоксенусы словно замерли. Мы, право, не знаем, что и делать.

Пришла Инса.

— Крэл, я боюсь, как бы нам не попало от деда. Протоксенусам плохо. Не принимают пищи, вялы, не реагируют на обычные, знакомые и благоприятные для них раздражители. Неужели оттого, что вы приблизили пульт?!

— Ерунда какая-то. Вы же понимаете, к пульту подведены провода от датчиков. На пульте нет ничего, кроме измерительных приборов. Двусторонней является только звуковая связь: пульт — башня. Что же на них может влиять? Я готов попятиться со своим пультом, но, черт возьми, жаль.

— Жаль? Тогда рискнем, — с озорством заключила Инса. — Попробуем в течение еще одной смены провести наблюдения, не отодвигая пульта.

Попробовали, и получилось совсем непонятное — протоксенусы (теперь за ними велись особенно тщательные наблюдения), чувствовали себя совершенно нормально, хотя в схеме эксперимента ничего не изменилось. Кроме одного — дежурил сменщик Крэла.

Утром за пульт сел Крэл, и вновь началась паника.

— Крэл, они погибнут, вы представляете, что тогда будет!

— Нет, Инса, не представляю, но, вероятно, что-то нехорошее будет, если они погибнут.

— Не шутите, это очень серьезно.

— Ваматр не едет… Может быть, он понял бы, в чем тут дело. Хук сказал мне, что дед вот-вот должен приехать.

— А он и приедет. Скоро приедет. Он не может надолго отлучаться. Не может без башни, без них. А сейчас что будем делать?

— Я попытаюсь увеличить чувствительность приборов, и тогда можно будет отодвинуть пульт от башни. Нелепо это… Неужели я…

Павильончик — его теперь называли «пост Крэла» — передвинули, и протоксенусы успокоились. Стало очевидным: дело не в пульте, а в самом Крэле. Чем ближе он подходил к башне, тем хуже себя чувствовали питомцы Ваматра, а когда Крэл, наконец, решился и вошел в дверь, прозвучал сигнал тревоги. Всполошился весь персонал, обслуживающий вольеры. Крэлу пришлось немедленно покинуть башню.

Несомненным было одно: ни Крэл к протоксенусам, ни они к нему приближаться не должны. Как истый экспериментатор, он не мог удовлетвориться одним опытом, но, понимая, как рискованны подобные проверки, счел за благо пока отказаться от них. «Ну хорошо, — размышлял Крэл в перерывах между записями показателей, — мне становится худо в непосредственной близости от них, и это как-то объяснимо: ослабленный лейкемией организм не способен преодолевать их сильное воздействие, самочувствие резко ухудшается. Допустим… А они? Что происходит с ними?»

Вопрос оставался без ответа, но в эту же смену Крэлу удалось ответить на такие фундаментальные вопросы, что он разом забыл о том, что протоксенусы, по-видимому, терпеть не могут его присутствия.

До этого Крэл не интересовался, какой режим нужен для нормального развития и существования протоксенусов, содержащихся в башне. Из отчетов он знал, что вольеры окружены тонкими двойными стенами башни, между которыми идут к самой верхушке железные, почти вертикальные лестницы; знал, что наверху находятся генераторы, без которых протоксенусы долго существовать не могут. Известно ему было, что в башне поддерживается низкая температура, пониженное давление. Что же касается режима их питания, цикла развития и размножения, то на эти данные он не обратил особого внимания, и они стали занимать его только после сигналов тревоги. Теперь Крэл отлично помнил, в какие часы протоксенусам давали пищу, какой поддерживали режим генераторов, и наметил, как поставить опыт.

Первая удача пришла внезапно. В час, когда началась кормежка, дрогнула стрелка гиалоскопа, на экране изменился постоянный узор, день и ночь рисуемый сумматором, и Крэл закричал «ура!» Молча, про себя.

Повторить, повторить! Вновь и вновь. И Крэл повторял записи. Одну за другой. И каждый раз совершенно отчетливо приборы отмечали изменение характера излучаемых протоксенусами волн во время приема пищи. В начале опытов рисунок на экране гиалоскопа был примитивен и не очень упорядочен. Заметные изменения можно было обнаружить только при приеме пищи, испуге, но дальше… Дальше появились такие наблюдения, которые надо было проверять и проверять. «Чтобы не было слишком страшно», — как говорил Крэл.

В павильончике стало тесно. Кроме Крэла и двух его лаборантов там теперь неотлучно находился Петер Ялко и, конечно, Инса.

— Дед убьет меня, — стонала Инса. — Тему забросила и сижу здесь. Что-то будет! Да он ведь испепелит — это его любимое словечко.

— А мы покажем ему такую вот картинку, Инса, — Крэл развернул широкий рулон с записями, снятыми на гиалоскопе.

— Что это? Да ведь это вчерашняя запись. Что в ней особенного?

— Ее надо будет сохранить. Получится уникальный, прямо-таки музейный экспонат. С датой, со следами наших пальцев, перепачканных осциллографическими чернилами. Это может пригодиться. На тот случай, когда неблагодарные потомки…

— Ой, да говорите поскорее, в чем дело?!

— Посмотрите на отметки времени. Вот здесь.

— Ну и что? Одиннадцать пятьдесят.

— А интенсивность?

— Предельная. Большей мы не получали.

— И сразу резкое падение, — указал Крэл, проведя ногтем мизинца по ленте. — Почему?

Спор вспыхнул моментально. Инса говорила одно, Ялко — другое, включились и лаборанты, тут же просматривая записи в лабораторном журнале, сверяясь, что и в какой час делали протоксенусы.

— Нет! — каждый раз отрезал Крэл. — Нет. И этот вариант не подходит. Нет.

— Тогда что же?

— Колокол.

— Какой колокол?

— Потому что зазвонили на обед.

— Ну, знаете!

— Нужно сесть, — сказал Крэл, — а то вы попадаете.

— Крэл!

— Нет, серьезно, давайте сядем.

Все сели.

— Думаю, протоксенусы понимают нас.

Казалось, такое заявление должно было вызвать бурю, если не протестов, то споров или еще чего-то, что показало бы крайнее возбуждение исследователей. Бури не получилось. Всё молчали, и Крэл продолжал:

— С самого утра мне не давал покоя вопрос: почему кривая интенсивности пошла вниз? Ну так вот, если вы внимательно посмотрите вчерашнюю запись в лабораторном журнале, то увидите, что никаких изменений в режиме содержания протоксенусов в промежутке между одиннадцатью часами сорока пятью минутами и, предположим, двенадцатью часами пятнадцатью минутами не произошло. И вместе с тем в одиннадцать пятьдесят кривая пошла вниз. Что случилось? Только одно: зазвонил колокол.

— Позвольте, позвольте, — не выдержал Ялко, — колокол звонит для нас, нас призывает к обеду и не может для них являться раздражителем, способным образовать условный рефлекс.

— Правильно. Дело гораздо сложнее. Разрешите, я закончу, а потом будете судить. Вы, Петер, были в это время здесь, у пульта? Так. И вы, Инса? Инса молча кивнула. — Ну вот, хорошо. Как только зазвонили на обеденный перерыв, о чем мы заговорили?

— Да разве можно сейчас вспомнить!

— А вы постарайтесь. Я не буду подсказывать вам ответ. Подумайте.

— Я вспомнила, я вспомнила! Вы возмутились, заявив, что еще целых десять минут можно было бы вести наблюдения, а вот зовут к обеду.

— Совершенно верно. А дальше, дальше? Петер, девочки, вспоминайте, вспоминайте.

Никто ничего примечательного вспомнить не мог.

— Ну вот, — укоризненно заключил Крэл. — Всё были здесь, всё болтали, прошло только двадцать три часа с минутами, и никто не может вспомнить, о чем болтали.

— А вы помните, — постаралась поддеть Крэла Инса.

— Нет. Не удивляйтесь. Это естественно — ведь говорили о пустяках, которые, к счастью, мозг умеет отбрасывать за ненадобностью, не хранит. Но это и важно в данном случае: говорили о пустяках, болтали. Говорили о звонаре-любителе, который впервые стал вызванивать не точно, не в положенное время, говорили о столовой, о чем угодно, кроме?.. Ну, кроме?

Настойчивый вопрос остался без ответа.

— Да обо всем, черт возьми, кроме протоксенусов! До этого не сходили они у нас с языка — и вдруг, веселый перезвон не вовремя!

— Колокол… — всё еще в растерянности повторила Инса.

— Колокол им ни к чему, разумеется. Просто мы перестали говорить о них, перестали думать о них. Подчеркиваю, думать о них! И они потеряли к нам всякий интерес. Интенсивность излучения упала, и кривая пошла вниз.

Зазвонил колокол. Ровно в двенадцать, как всегда, но впервые за всё время существования лаборатории Холпа не всё оставили работу. У «пульта Крэла» собралось человек восемь. Забыв об окружающем, занялись одним составлением плана. Наконец, план действий был выработан. Наскоро пообедав, Крэл, Ялко и Инса ушли в наиболее отдаленное от башни помещение, прорепетировали там, как вести разговор по заранее разработанному сценарию, и начали запись на магнитофон. Говорили только о протоксенусах и затем начинали болтать о чепухе. По взмаху руки Крэла всё трое опять избирали темой беседы протоксенусов, а через несколько минут переходили к обсуждению последней телепередачи, посвященной моде на купальники.

По выписываемому на экране электронным лучом рисунку, бегущему, постоянно меняющемуся, трудно было судить, удается эксперимент или нет. Но сигналы, показывающие степень активности протоксенусов, записывались на ленте, и на ней же фиксировались моменты перехода разговора с одной темы на другую. Считая пробу законченной, Крэл отключил гиалоскоп, вынул кассету с записью и протянул ее Петеру Ялко. Тот понимающе кивнул и умчался в фотолабораторию.

— Не получится, не получится, — постукивала кулаком по ладони Инса, выдавая волнение, — говорим о чем угодно, а всё время шевелится мысль, что вот ведем опыт, стараемся не думать о них до сигнала. Стараемся! А ведь думаем, думаем!

— Запись, конечно, не будет такой четкой, как вчерашняя, когда мы и в самом деле позабыли о них, но заметим же мы какие-то изменения, черт возьми!

Сидеть в пультовой стало невыносимо, и они пошли навстречу Ялко.

Он уже бежал из проявочной, размахивая еще мокрой черной полосой:

— Поняли! Они поняли нас!

Ваматр приехал в Холп ночью и не меньше часа пробыл в башне. Утром он появился в павильончике Крэла. Бледный, осунувшийся, а глаза огромные, по-юношески живые, но где-то в глубине таящие страх.

— Спасибо! Спасибо вам, Крэл!

Ваматр был уже хорошо осведомлен об опытах Крэла. Когда Крэл протянул ему рулон с записью, сделанной на гиалоскопе, он начал говорить о ней так, будто сам присутствовал при эксперименте. Но ему хотелось самому, своими глазами посмотреть, как производится запись, и он, дотронувшись до прибора, попросил:

— Можно?

Это «можно» получилось у Ваматра — руководителя лаборатории — очень трогательным. Крэл улыбнулся. Впервые с начала разговора он немного оттаял и включил магнитофонную запись.

Ваматр вникал во всё детали со знанием дела, и потому дотошность его не была обидной. По всему чувствовалось, что не проверяет он, не доверяя, сомневаясь, а сам окунается в суть работы. Истово и с наслаждением, словно бережно перебирает в пальцах нечто сокровенное, добытое ценой большого труда и глубоких размышлений. Ваматр уже не раздражал Крэла, и только когда ему вдруг стало по-знакомому радостно от общения с ним, радостно так, как некогда от близости с Ноланом, он опять сжался, замкнулся.

Ваматр, и это было единственное, что он себе позволил, зачеркнул на рулоне поставленные возле даты эксперимента слова: «Они поняли!»

— Это не так, Крэл. Не так, дорогой. Перед отъездом я ведь просил вас не приближаться к башне. А вы пошли. Они и свернулись, замерли, бедняжки.

— Мы не можем понять, почему это произошло.

— Они боялись.

— Чего?

— Боялись повредить вам, Крэл.

— Помилуйте!..

— Да, да! Вот почему я и позволил себе зачеркнуть эти слова. Поняли протоксенусы раньше, раньше «высказали» свое отношение к нам, людям. Раньше этой даты. Еще в то время, когда боялись причинить вам вред и гасили свою природную активность. Гасили, рискуя своим существованием. Жизнью! Вы больны, Крэл, вы очень больны и превосходно знаете об этом. Для вас существуют два пути: или под их влиянием вы избавитесь от лейкемии, или… или сильное воздействие протоксенусов убьет вас. Они боялись вас убить.

— Вы считаете, что это и есть проявление разума?

— Еще нет. Еще нет. Не думаю. Вероятно, нужен новый скачок. Необходимо вновь разорвать кольцо, и тогда мы получим более совершенный вид, продвинемся по спирали еще на один виток.

— Насекомые — чужие, — задумчиво выговорил Крэл. — Чужие. Заманчивая и очень спорная мысль. Признаться, мне всё время что-то мешает в этой смелой гипотезе. Я читал вашу работу, написанную вместе с покойным доктором Бичетом. Энтомолог я никакой. Спорить мне с вами невозможно. Спор я веду, если можно сказать, с философских позиций и совершенно не уверен, что протоксенусы, несмотря на их необычные свойства, чужие. А может быть, вам удалось получить новую породу? Да, невиданную до того, не бывшую на Земле, но земную.

— Земную?.. В нарушение законов эволюции? В природе тысячи, сотни лет уходят на совершенствование видов, на естественный отбор, а мы, значит, каким-то чудодейственным способом сжали время. О нет! Такое невозможно. Никому не дано спрессовать время!

— А протоксенусы?

— Их, вероятно, мы получили только потому, что наши земные насекомые еще хранят в генной памяти программу, по которой в определенных условиях могут развиться очень совершенные существа; Может быть, даже такие, как там… В иных мирах. Только из насекомых могли получиться протоксенусы, и только потому, что именно насекомые уж очень не схожи с земными животными… Знаете, с чего началось?

— Нет.

— С ганглиев, с нервных узлов насекомых. Еще студентом я понял, что они, словно засекреченные мины. Знаете, этакая хитрая конструкция: попытаешься в нее проникнуть — и она взрывается. Так и ганглий: достаточно нарушить оболочку ганглия, как всё перестает функционировать, и исследователь не в состоянии ничего узнать. Мина взорвалась, не открыв тайну, оберегая ее. И эта особенность присуща только нервным клеткам насекомых. Первые радости и первые разочарования. С тех пор и пошло. Я узнал, например, что строение, дендрит-нейрона — это принципиально другая архитектура нервной клетки. У всех животных, живущих на Земле, единый механизм передачи возбуждения.

— При помощи медиатора — ацетилхолина.

— Совершенно верно. А вот какой химизм этих процессов у насекомых, наука не знает и до сих пор. И еще: насекомые — единственные из живых существ, на которых не действует кураре.

— Вот это почему-то впечатляет.

— А снабжение кислородом! Ведь у насекомых принципиально другая система. У всех остальных животных оно осуществляется посредством переносчика кислорода — гемоглобина, и только у насекомых, будто они и не соприкасались с нашей системой эволюции, — непосредственно воздухом. Конечные разветвления трахей замыкают полые, ветвистые клетки. Их отростки, тоже полые, оплетают органы, ткани, проникают внутрь отдельных клеток. Так совершается газовый обмен между тканями тела и воздушной средой. Где есть такое? Да, а ткани! В те времена, когда мы с Бичетом только начинали, еще не было аппаратуры, позволяющей, как сейчас, заглянуть в глубь живого. Сравнительно недавно я наблюдал с помощью новейшей аппаратуры строение поперечно-полосатой мышцы. Вы ведь представляете, конечно, какая картина возникает перед нами, каким бы огромным увеличением мы ни пользовались. Типично биологическая, так сказать, произвольного вида, характерного для природы, избегающей прямых линий. И вот я впервые увидел срез тканей такой, который поверг меня в восторг и трепет. У насекомых на срезе мышц обнаруживается геометрически правильное строение типа кристаллической решетки.

— Доказательств становится всё больше…

— Значит, действовать надо, Крэл. Вы уже начали. Это замечательно, но этого мало — надо вывести еще один вид. Более совершенный.

— Зачем? Чтобы получить что-нибудь посерьезней лимоксенусов?

Ваматр недоуменно уставился на Крэла и, казалось, ничего не мог произнести. А Крэл без видимой связи с предыдущим спросил прямо в лоб:

— Где Лейж?

— Лейж?

— Ну да, Аллан Лейж.

— Не понимаю вас, причем тут Лейж?

Крэл не сдержался и перешел на тон, непозволительный При разговоре со старшим:

— Отвечайте, Лейж жив или его уничтожил Рбал?

Ваматр протянул руку и, не глядя, поднял телефонную трубку.

— Аллан? Это я говорю. Да, я у Крэла. Аллан, вы за час сможете закончить сводку по радиотелескопам? У меня к вам просьба: когда закончите, позвоните, я хочу познакомить вас с Крэлом… Спасибо, дорогой.

Ваматр еще долго вертел в своих ловких пальцах белую телефонную трубку. Она словно вырывалась из его рук, а он умело удерживал, чтобы она не убежала. Из нее слышалось попискивание. Тогда он сжимал ее крепче, и она притихала. Казалось, что играет он, брезгливо и вместе с тем любопытствующе с каким-то неизвестным, очень подвижным зверьком. Поиграв для успокоения, Ваматр отправил зверька на место, и писк прекратился.

Крэл сидел понуро, не поднимая глаз на Ваматра, проклиная себя и его.

— Как быть, как быть? — непонятно к кому взывал Ваматр. — Они многое могут. Они спасли меня, у меня был рак легкого, спасли Кирба, но они в состоянии погубить, лишить разума. Что может быть страшнее?.. Смерть? О нет! Потеря разума страшнее смерти.

Ваматр вынул из кармана несколько бумажек. Они были смяты. Крэл в эти минуты реагировал на всё особенно остро. Возросло внимание к мелочам, как это бывает в моменты наибольшего нервного напряжения: в руках у шефа были бланки анализов крови… Почему смяты? Неаккуратен или скомкал, волнуясь?.. Только-только приехал и сразу ознакомился с результатами исследования…

— Это обнадеживает, Крэл. — Теперь Ваматр перебирал бумажки, распрямлял их ладонью и тут же, на пульте, раскладывал по датам. — Устойчивый, уверенный процесс укрепления кроветворной системы. Рбал говорит, — Ваматр беспокойно взмахнул ресницами на Крэла, но, ничего тревожного не заметив, продолжал: — Доктор Рбал считает, что с вашей лейкемией будет покончено. Вы понимаете, какое это счастье!.. А вот как будет с нервной системой, Крэл, дорогой, доктор Рбал ведь не психиатр. Боюсь я этого рискованного эксперимента… А тут ваша болезненная настороженность Я понимаю — это Альберт. Всё он! Считает меня, а сам сеет злобу, ненависть, сомненья… Простите меня, Крэл, я хотел не о том. Хотел приветить вас, сделать так, чтобы вам здесь было хорошо. Не умею я… Вот и скрипку не удосужился показать. Глупо как-то получилось… Знаете что, приходите ко мне вечером. Я играю. Всегда в восемь. Для себя. Только для себя и… без протоксенусов, конечно… Да, так о чем мы?.. О необходимости разорвать кольцо… Много лет я не был счастлив так, как теперь. Я почувствовал, как вера моя ощутимо, вещественно переходит в объективную уверенность. Одно только слово — «поняли!» Да, Крэл, началось! Надо продолжать. Вы опять, словно пронзая шпагой, воскликните: «Для чего? Чтобы сделать что-то еще более страшное, чем лимоксенусы!» Не знаю, но я готов. Если возникнет дилемма: прекратить изыскания или добывать для их продолжения средства, отдавая открытия дьяволу, то я готов… К сожалению, дьявол обойдется без нас. Теперь он не гоняется за душами. Замученные, измельчавшие душонки сами жаждут попасть к нему в лапы, но далеко не всем это удается. Предложение превышает спрос. Вы ухмыляетесь саркастически и думаете — циник! Вы хотите добра и блага для всех, а такого не бывает. Кровь льется и льется. То тут, то там. Мятежи, перевороты, борьба за власть. И войны. Войны, пусть малые — а они в любой миг могут стать большими, — но и они, малые, уносят тысячи юных, ни в чем не повинных существ. Войны не прекращаются… Вы не хотите всего этого?

— Нет, не хочу.

— И я не хочу. Только вы не знаете, что делать, и мечетесь, а я знаю. Необходимо потрясение. Такое, которое заставит человечество понять, как жалки и атавистичны, как ничтожны его столкновения и стремления. В то время, когда мы откроем тайну, когда люди Земли узнают, что они приобщены к Вселенскому Разуму, они будут потрясены, отринут всё мелкое и ничтожное, они поднимутся на несколько ступеней. И притом сразу!

— И вы не боитесь стать лицом к лицу с чужим разумом? Не побоитесь впустить его в наш мир, еще не, зная степени гуманности этого чуждого нам разума?

— Я не святой. Я — страшный человек, — усмехнулся Ваматр. — Это определение Нолана, сделанное уже давно… Крэл, я никому не говорил этого, а вам скажу. — Ваматр приблизился к Крэлу, и Крэлу показалось, что подбородок Ваматра заострился, и губы стали неживыми. Крэл с трудом сдерживал себя, чтобы не отпрянуть от него. — Я боюсь того, что создал сам.

Ваматр быстро подошел к двери и уже оттуда продолжал:

— Это самый упоительный страх — страх творца. С этим страхом я справлюсь. Хуже другое. Я боюсь Нолана, Крэл. Да, его фанатичная борьба с дьяволом…

Ваматр вернулся и снова сел у пульта.

— Ну, что вы… — Крэл замялся. — Может быть, Нолан и не имеет целью… А если и удастся ему диверсия, вы вновь создадите протоксенусов и …

— Нет! — Ваматр покачал головой и долго сидел молча, не глядя на Крэла, а потом тихо сказал:

— А вы человек хороший, Крэл. Мне везет на хороших людей. Всё готовы помочь мне, но вот протоксенусы… Крэл, об этом никто еще не знает, даже Инса. Они не догадываются, чем я занимаюсь в своей личной лаборатории. Сам, без единого помощника… Вам я скажу… Я пытаюсь, и у меня ничего не выходит. Понимаете, ничего!

— Что не выходит?

— Протоксенусы получились в результате длительной и, надо сказать, не очень-то систематической работы. Трудно было тогда, всего не хватало. Мы зачастую на ощупь, без соответствующего контроля пробовали воздействовать на насекомых всячески. Что только не применяли! Варьировали условия, используя влияние самых различных факторов, и наконец, получили вид, совершенно не похожий ни на один из известных на Земле. О, ликование было неуемным! Тогда мы были озабочены только одним: как получше выходить, не утратить эти существа. Но вот мы убедились, что успех оказался несомненным, протоксенусы стали жить, развиваться, размножаться. Сами понимаете, прежде всего надо было повторить опыт, однако сил и средств было мало, откладывали и откладывали со дня на день, и когда я всё же нашел время, попробовал воспроизвести опыт, ничего не получилось. Всё, всё до мельчайших подробностей повторено, и ничего не могу поделать… Вот и берегу их пуще глаза, Крэл.

Ваматр поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел.

Крэл неподвижно сидел за пультом, не имея сил пошевелиться, и только слегка вздрогнул, когда опять приотворилась дверь. Не входя в пультовую, лишь просунув голову, Ваматр сказал:

— А насекомые, Крэл, не чужие. Наши они, земные. Теперь, когда я уже отбросил как совершенно несостоятельную нашу гипотезу, мне совсем невмоготу понять, как получились протоксенусы.

Дверь захлопнулась. Крэл, прижав руки к вискам, встал и растерянно осмотрел пультовую.

Пульт жил своей электронно-механической жизнью, непрерывно контролируя жизнь помещенных в башню созданий. Всё, казалось, шло своим чередом и порядком, а мысли путались, и невозможно было понять происходящее. Пылко, убежденно, доказательно говорил Ваматр, уже верилось, что они и в самом деле чужие, и вдруг… Испытывал? А может быть, сам себя проверял? Где же он настоящий?.. Пожалуй, в последних фразах. Они прозвучали с неподдельной тревогой и искренним волнением. Похоже, именно это и мучает энтомолога если не чужие, то почему, как они могли возникнуть?

Зазвонил колокол, и Крэл машинально, не переставая думать о Ваматре, так и не познакомившем его с Лейжем, направился в столовую…

Обед подходил к концу, привычный шум стихал, людей становилось меньше, и тут Крэл увидел незнакомого человека. Он стоял, облокотившись на стойку, высокий, ладный, и неспешно говорил о чем-то с Ялко.

Крэл уже покончил с едой, но из-за стола не вставал, продолжая наблюдать за приятным на вид незнакомцем. Чье же это лицо? Спокойное, немного замкнутое и в то же время уверенное. Крэл загородился спасительной газетой и позвякивал в пустом стакане ложечкой. Немного опуская газету, он мог вновь и вновь смотреть на него. «И всё же я встречал этого парня… Где? Когда?..»

Кто-то крикнул от двери:

— Лейж! Ты идешь к шефу? Пойдем вместе.

— Нет, Грэо, мне нужно повидаться с Крэлом. Шагай без меня.

Газета выпала из рук Крэла, и первой мгновенной мыслью было: «Но он совсем непохож на фотографии!» И уже немного успокоившись: «Какое-то сходство есть… Может быть, поэтому показалось, что я где-то видел его… Но ведь это не Лейж! Чертовщина какая-то…»

Крэл встал и решительно направился к Ялко.

— Петер, познакомьте меня с вашим собеседником.

Рука у Лейжа была теплая, сильная, взгляд смелый, смуглое лицо вблизи показалось еще красивее, чем издали, но улыбка — широкая и неискренняя насторожила. Труднее всего было о чем-то заговорить. Слишком много он думал о Лейже, и теперь слишком многое сразу встало между ними. Выручил Ялко. Пока Крэл постепенно приходил в себя, Ялко болтал без умолку, делясь впечатлениями от последней встречи с протоксенусами.

— Порой мне кажется, — заключил он, подхватив обоих под руки и выходя из столовой, — что они хотят как-то довериться мне и стараются, чтобы я понял их. С ними всегда хорошо, покойно, голова работает четко, слаженно, и иногда я начинаю угадывать их желания. Нет, нет, не удивляйтесь, такое возможно. Опыт Крэла объективен — там гиалоскоп, Прибор, а не эмоциональное восприятие, которое нельзя еще записать цифрами, — я понимаю. Но его опыт пока односторонен. Аллан, ты видел пультовую Крэла?

— Нет еще. Сразу по приезде дед засадил меня за технический отчет по нашим установкам в обсерватории.

— А как там, в кратере?

— Генераторы опробованы, всё оборудовано. Ждем!

— Ну подробно расскажешь. Вечерком, ладно? А сейчас я побегу. В тринадцать ноль — ноль у меня очередной контакт с ними.

— Это еще что такое?

— Расскажу, расскажу. Вечером. Советую тебе, Лейж, прежде всего попросить Крэла показать пульт. Бегу, — выкрикнул Ялко и оставил их вдвоем.

В пультовой поначалу разговор тоже не клеился, но вот Лейж улыбнулся, не таясь, и белозубая улыбка эта оказалась совсем такой, как на фотографии, переданной Ноланом. Но только улыбка. Ничего больше. «Неужели это не Лейж? Похожий, очень похожий, и совсем не тот… Задать бы невзначай несколько вопросов, спросить бы о таком, что известно только нам троим: мне, Лейжу, Нолану… Однако предупреждение Хука не заговаривать о Нолане… Может быть, тоже хитрость?..»

— Вы утомлены, Крэл?

— Я рассеян немного, простите.

— Как с лейкемией?

— Еще угнетает, проклятая, но кажется, они помогут.

— Не боитесь их?

— Боюсь.

Лейж опять засмеялся, и опять, как на фотографии, заискрились зубы… А вот так похож. Наверно, это и есть он, впрочем, кто знает… Навязчивая мысль о подмене, дикая, несусветная, мешала. Никак не удавалось взять себя в руки.

Становилось неприятно оттого, что Лейж уже говорит тоном, в у котором чувствуются превосходство, снисходительность.

— Вы где были в последнее время, Лейж? — вопрос, немного грубоватый, внезапный, показался единственным из всех, которые могут помочь разобраться. Вопрос не смутил Лейжа. Ответил он спокойно, даже оживленно:

— В Африке. В кратере.

— Всё время толкуют о кратере, а я еще не знаю, зачем вам всем этот кратер.

— Это идея Ваматра. Он хочет упрятать туда этих паршивцев. Хук взбесился, когда Ваматр впервые заявил, что ему нужен не больше не меньше как кратер потухшего вулкана, — Лейж расхохотался, — слава богу, потухшего.

«Да он смешлив», — с раздражением подумал Крэл. А Лейж спокойно продолжал:

— Представляете разъяренного Хука? Ягуар! По его медной физиономии пошли пятна, даже зубами заскрипел. А потом вытащил из сейфа груду бумаг и вывалил их на письменный стол перед Ваматром: «Нате и распоряжайтесь как хотите! Здесь всё — акции, векселя, закладные. Если настаиваете на получении кратера, вам придется, доктор, объявить фирму банкротом. Берите!»

— А Ваматр? — уже с интересом спросил Крэл.

— А Ваматр положил рядом с этой кучей пачку пригласительных билетов.

— С силуэтом скрипача?

— Вы там были?

— Угу.

— Больше никогда не ходите. Сможете сдержать себя?

— Спасибо, Лейж, вы излишне заботливы.

— О, да вы колючий.

Лейж впервые посмотрел на Крэла изучающе, и взгляд его красивых темных глаз с лукавой искрой не показался Крэлу неприятным. «Умеет расположить к себе. И чем только?» Ревниво подумалось о Нолане, и опять: «А может быть, у Нолана был всё же не этот? Не такой красивый, и более естественный. Если когда-нибудь будут делать биороботов, то именно таких — расчетно-красивых, хорошо запрограммированных. Интересно, какая заложена программа у этого?.. Программа…» Слово это вдруг ассоциировалось с цепочкой событий, приведших Лейжа в Холп.

Надо сейчас же выяснить всё… Вот так, прямо, в упор спросить его… А если не настоящий?.. Ведь никому здесь нельзя верить…

— Лейж, почему вы… Скажите, как всё это произошло?

— Вы о чем?

— Простите, может быть, вам тяжело, я понимаю, но поймите и вы меня. Я должен узнать правду. Мне трудно поверить Ваматру и тем более Хуку после того, как я… как я поверил самому Альберту Нолану. А Нолан убежден, что вас замучили, пытаясь вырвать секрет синтеза. Он считает вас мертвым…

— Как видите, он ошибается.

— А кто его ввел в заблуждение?

— Я.

— Зачем?

— Я был болен, Крэл, смертельно болен. Общение с протоксенусами мне обошлось дорого. Тогда они еще не приноровились к нам, не умели, так сказать, дозировать свое могучее влияние на людей. Они опасны и сейчас, но мы уже имеем некоторые средства защиты, а тогда… Я убежден был, что меня окружают враги, что меня непременно начнут пытать. И этот страшный час настал. Я собрал всё силы и передавал, передавал сигналы Нолану…

— Но ведь этого не было?

— Нет, конечно.

— Почему же вы потом… когда излечились… почему вы не сообщили ему?..

— Я не хочу, не могу… Для меня он был богом. Я преклонялся перед ним, чтил его ум, порядочность, волю, а он… Не терплю фанатиков. Ненавижу!.. Он, получив сигналы, поверив в них, мог телеграфировать Хуку, отдать ему фермент и спасти — он же не знал, что я болен, в кошмарном бреду сообщаю ему о лимоксенусах, — он мог спасти меня от мук, и он… обрекал меня на муки, только бы не отдать секрет…

Теперь от красивого робота не осталось ничего. Лейж, Аллан Лейж из крови и плоти стоял перед Крэлом. Гордый и красивый особой красотой человеческой.

Волнение, охватившее Крэла, было слишком велико, и он не знал, что сказать в эти минуты, как вести себя с Лейжем. К счастью, на пульте защелкали реле, зазвонил напоминатель, и Крэл устремился к клавишам. Привычно забегали пальцы, экран засветился веселыми зелеными переливами, и Крэл, чтобы разрядить обстановку, кивнул в сторону башни:

— Изволят принимать пищу.

— Вы уже умеете определять избирательно?

Крэл для надежности еще раз взглянул на причудливый, бегущий рисунок и позвонил в виварий. Там подтвердили: началось кормление.

— Вот и с пищей беда, — озабоченно начал Лейж. — Доставать ее становится всё сложнее. Расходы растут, и Хук свирепеет… Да, так о Хуке и кратере. Ваматр тогда прихватил не только меня и билеты. Он взял с собой прописи по селазину. Превосходно, черт возьми, отработанная технология получения сенсационного лекарства. Что бы о Ваматре ни говорили, а он дьявольски талантлив всё же.

— На селазине, насколько я понимаю, фирма нажилась порядком. Модное лекарство! Панацея от всех недугов!

— Поверьте, Крэл, шарлатанства никакого. Безобидное стимулирующее средство, которое можно давать невинным младенцам. Успех? Просто люди любят лечиться. Особенно здоровые… Короче говоря, ягуар был укрощен, и я тут же получил задание — ехать в Африку. Питомник действительно стоит поместить в кратере потухшего вулкана. Высоко в горах разряженная атмосфера, холодно, мало влаги. По краям кратера — наши генераторы, обеспечивающие им подходящие условия. Ведь это здорово! Были, разумеется, возражения — дескать, в башне создается примерно то же самое. Ваматр парировал…

— Ссылаясь на то, что в естественных условиях обеспечивать нужный режим дешевле?

— Э-э, нет. Это бы не прошло. В горах не только низкое давление, меньше кислорода, ниже температура. Всё это, в конце концов, действительно можно обеспечить в башне. На большой высоте радиация интенсивней, больше ультрафиолета, воздух ионизирован и, самое главное, масса неучитываемых частиц, приходящих из космоса, тех, которые задерживает толща атмосферы. Шеф наш убежден: если и удастся вывести тварей более совершенных, чем протоксенусы, то содержать их можно будет только там, в кратере. Вот я и оборудую обсерваторию, — просто и с приятной улыбкой закончил Лейж.

— Почему же обсерваторию?

— Авторство мое, Крэл, — весело похвастал Лейж. — Когда решался вопрос секретности, я предложил действовать под прикрытием телескопов. Обычно их стараются затащить повыше а горы, чтобы устранить влияние атмосферных помех. Задачи сходные, как вы понимаете. Ну вот, начнут люди возиться с телескопами, и никого не удивит, почему вдруг заинтересовались этим кратером. Всем всё понятно — астрономическая обсерватория. Около нее маленький поселок для размещения персонала, электростанция, необходимая для энергоснабжения обсерватории и поселочка. Сюда подвозят продукты, материалы, оборудование. Естественно, никаких подозрений вызвать не может, никто и не догадается, что всё это не для обсерватории, а для кратера, в котором питомник!

Лейж частенько стал навещать Крэла в его пультовой и очень внимательно следил за событиями в башне. Положение Крэла в Холпе сразу же после первого «поняли!» определилось как особое, и «пост» его единодушно признавался фронтовым. Наиболее оживленными стали дискуссии по поводу «барьера непонимания». Понятие это укоренилось быстро, прочно, и уже возникали догадки о способах преодоления барьера, высказывались самые разнообразные мнения о значении и перспективах такого преодоления.

Наблюдения, сделанные Крэлом, вывели лабораторию Ваматра на какую-то качественно новую ступень поиска. Всё исследования так или иначе теперь связывались с опытами Крэла, всё перекрещивалось на его пультовой, на полученных там данных. И уйти от этого уже было невозможно, не порвав, не нарушив этих связей, то есть не вызвав разлада в работе. Сомнений Крэл не преодолел, отдаться делу Ваматра целиком еще не мог, но уже не в состоянии был разрушить сделанное.

Приходилось работать. Много, усидчиво. Время проходило незаметно, но не настолько, чтобы промежутки между двумя встречами с Инсой казались короткими. В пультовой она теперь появлялась редко, и Крэл не спрашивал почему. Не находя в себе сил решить — с кем он и для чего, он нервничал, стал раздражительным. Теперь раздражало всё. Не было Инсы — он злился, приходила — злил ее. День, когда Лейж пи разу не заглянул в пультовую, казался странным и отсутствие Лейжа подозрительным, а когда Лейж приходил, Крэл не мог удержаться от колкостей.

Он как-то спросил Инсу:

— Вам нравится Лейж?

— Разумеется. Он тоже помешан на своей работе и уже поэтому мне нравится!

Ответ даже ревности не вызвал.

Вспомнились ее слова: «Многое, очень многое вам придется решать самому». Самому. Труднее всего, пожалуй, было решить проблему — как быть с результатами опытов. Метод оправдал себя, результаты получались хорошими, но говорить о них не хотелось… Узнают, наверно, и без меня, а пока… пока лучше промолчать. Ведь еще ничего не решено, ни в чем не удалось разобраться. Ни в людях, создавших протоксенусов, ни в самих протоксенусах. Что они такое? Своеобразное проявление разума? Какого? Может быть, очень совершенного, а может быть, изощренного и опасного. Они стремятся понять человека, уже как-то реагируют, чувствуют, когда говорят о них, вернее, пожалуй, (когда думают о них. Но и животные издавна сжившиеся с человеком, способны на нечто подобное… Вот если проверить, выделяют ли они из всего поступающего к ним потока информации конкретные понятия… Это дало бы много. Крэл уже наметил, как можно сделать проверку, но приехал Хук, и в Холпе заволновались.

Из переговоров его с Ваматром секрета не делали, и вскоре всем стало известно: фирма опять на грани банкротства. Какая-то комиссия запретила выпуск селазина, а концерты Ваматра, учитывая даже доброхотные даяния меценатов, приносили не так уж много. Финансовые дела ваматровского заведения и впрямь стали плохи.

Крэл больше всего опасался посещений Ваматра. При его умении моментально схватывать самую суть происходящего он мог скорее кого-либо сообразить, как близок Крэл к возможности сломить «барьер непонимания»… «Можно ли допустить такое? Ну, предположим, сломаю, ведь сразу же возникнет другой, еще более сложный вопрос о „барьере непонимания“ между мною и Ваматром — Хуком…»

Ваматр явно догадывался о намеченных Крэлом опытах: вопросы его становились всё более конкретными, близкими к сокровенной идее эксперимента. Пристрелку Ваматр вел отменно, попадания шли кучно, подбирались к яблочку, и во время очередной беседы Крэл попытался сменить мишень:

— Хук и в самом деле не в состоянии субсидировать ваши работы?

— Еще немного, и он — банкрот. Это всё Альберт. Он действует по всем направлениям. Настоял на создании этой чертовой комиссии и, таким образом, сумел прихлопнуть селазин. Вот и оставил нас без средств… — А вы не пытались определить, какова зрительная реакция протоксенусов на наши сообщения?

«Это уж слишком близко к яблочку», — подумал Крэл и опять увильнул от ответа:

— Сейчас меня увлекает одно: установить, каков характер создаваемого ими биополя.

— Гм… Биополе! Знаете, Крэл, всё в человеке, что мы не можем выразить понятием более определенным, мы называем душой. Всё явление, которые мы не можем описать достаточно строго, природа которых нам не ясна, мы пока называем полем. Гравитационное поле, магнитное поле, биополе. Уловки, бессилие наше. Меня волнуют сейчас простые и более практические вещи.

— Например? — обрадовался Крэл, надеясь на ослабление натиска.

— Например, почему они стали капризничать. Был спокойный период, когда протоксенусы довольствовались скромной пищей. Приобретали мы ее без особых хлопот, и стоила она сравнительно дешево. В их рацион, кроме сушеного мяса и дафний входило немного живых диксидов. Это небольшие комары. Всего их около ста видов, но распространены они широко, и отлавливать их не так уж трудно. Словом, расходы на корм были невелики. И вот недавно лаборанты мне сообщили о забастовке. Питомцы наши стали съедать только живых насекомых, категорически отказываясь от остальной пищи. Я приказал не баловать паршивцев, однако они переупрямили меня. Съежились, сомкнулись в кучу, словно намереваясь погибнуть, но добиться своего. Пришлось уступить им, и они сразу повеселели. Но этим дело не кончилось. Живыми диксидами они довольствовались дня три и опять забастовали. Найдя метод борьбы, они теперь требуют всё новых и новых насекомых. Мы уже сменили для них восемь «блюд» и трепещем, видите ли, а чего они соизволят потребовать завтра, какие еще деликатесы придется раздобывать, посылая экспедиции за тридевять земель… Время, деньги… Поймите, я не хуковские деньги жалею. Черт с ними. Я и своих никогда не жалел, да и не имел их, по правде сказать. Не было их у меня и не будет. Не в деньгах, конечно, дело. Здесь сложней всё, хуже. Почему, почему, — Ваматр раз за разом сильно, видимо до боли, ударял себя кулаком по колену. — Почему они бунтуют? От плохого характера? Избаловались? О, нет!.. Биохимический баланс, энергия для поддержания их существования обеспечиваются каждым из видов, а они то и дело требуют новых. Причина должна быть, и она есть, только мы не знаем еще, в чем здесь дело. Мы еще так мало знаем… Вот и вынуждены потакать им… А я не буду. И не могу. Никакого Хука не хватит!

Ваматр стал сновать по пультовой, распаляясь всё больше и больше.

— Испепелю! Уничтожу! Оставлю пять… Нет, пусть десяток особей, а остальных велю уничтожить!..

Ваматр уставился на экран гиалоскопа. На экране метались, всплескивались и распадались зеленые линии. Рисунок искажался ежесекундно. Ваматр повернулся к Крэлу.

— Смотрите, такого еще не бывало!.. Неужели они… — Ваматр схватил телефонную трубку. — Виварий, пожалуйста… Спасибо… Виварий? Получили партию нового корма?.. Очень хорошо. Давайте им, не отказывайте ни в чем!..

Но они отказались.

Паника началась в тот же день к вечеру. Из питомника сообщили, что протоксенусы пищу не принимают.

Прошел еще день, а изрядно проголодавшиеся, обычно очень прожорливые питомцы Ваматра к корму не притронулись. Теперь Ваматра уже беспокоило не то, как достать корм, а как заставить протоксенусов питаться. Прежде всего он распорядился проверить, не больны ли они? Потом еще раз проверил сам. Протоксенусы были здоровы.

На третий день после разговора с Ваматром Крэл проснулся от шума, громких голосов, доносившихся из парка. Наскоро одевшись, он вышел на веранду коттеджа. Всё бежали к гаражу.

Оттуда, с пригорка, хорошо видна была верхушка приземистой башни. Над ней, словно легкий дымок, струилась сероватая ленточка. Но дымок этот был странным: он не вылетал из вытяжных труб, а втягивался в них. Почти прозрачный, едва заметный, но постоянный.

Это были насекомые.

Протоксенусы сами стали добывать себе пропитание.

Крэл понял, как жалки оказались его попытки — а всё выглядело так эффектно — попытки приборами определить, на какое расстояние распространяется влияние протоксенусов. Призывный клич, видимо, уносился далеко, очень далеко… Какой же протяженности поле они создают, если насекомые, улавливая их коварный призыв, тянутся со всей округи!

Вскоре, однако, возникла новая догадка. Видимо, призывы протоксенусов расходились, как волны или как импульсы по нервам. Насекомые, находящиеся в радиусе непосредственного влияния протоксенусов, не только спешили на зов, но и трубили, в свою очередь: «Нас зовут, поспешите!» Призыв этот шел дальше и дальше, он мог охватить всю страну, может быть, весь континент…

Ваматр теперь всё время проводил у Крэла, наблюдая за экраном гиалоскопа.

— Фиксируйте, Крэл, всё фиксируйте, не жалея фотопленки. Важны мельчайшие изменения, наблюдаемые вашими приборами. Осмыслим, проверим, поймем. Рано или поздно — поймем… — И задумчиво, с легким сарказмом: — Хомо сапиенс… А они уже нас поняли… Это новый этап, Крэл. Тогда вы доказали, что они реагируют на любое упоминание о них, теперь ясно, что они понимают, о чем именно мы ведем речь!

Ваматр встал из-за пульта. Он долго смотрел куда-то в бесконечность и, запрокинув голову, сказал тихо, но внятно:

— Очень скверную шутку выкинул господь бог, когда заставил материю мыслить.

Ваматр уехал из Холпа, и Крэл вздохнул с облегчением. Особенно потому, что тот прихватил с собой и Лейжа. Петера Ялко Крэл не боялся. Ялко, увлеченный идеей непосредственного контакта с протоксенусами, большей частью находился в питомнике и в пультовой почти не показывался. Инса… Она настойчивей всех… А может быть, ей и поручено выманить секрет получения фермента?.. Опять подозрения, недоверие. Если бы не этот проклятый фермент, с ней было бы просто, сердечно… Как тяжело становится, когда она уходит, удаляется в совсем неведомые ему и чуждые дали… А она права. Самому, самому придется решать… А не отдать ли фермент? Как станет сразу легко. Вот взять и отдать. Ей — дочери Бичета… Бичет тоже ничего не мог поделать с Ваматром, с Хуком. А что смогут поделать Ваматр, Хук, наконец, все мы — люди, если протоксенусы, получив от нас фермент, превратятся в существа более совершенные, проявят свойства незнакомые и могучие? Фермент нужен им, а не Хуку! Если в них заложено неуемное стремление к развитию, к образованию каких-то высших форм, они должны быть «заинтересованы» в получении фермента. Стоит рискнуть, подразнить их, показав только краешек, и понаблюдать за ними. Тогда выявится, что они в состоянии увидеть, чт могут понять.

Опыт Крэл готовил исподволь, опасаясь, как бы в лаборатории не догадались о его замысле. В пультовую он приходил поздно вечером и дежурил до утра, поручив лаборантам следить за приборами в остальное время суток. Даже вечером кто-нибудь мог всё же заглянуть сюда, а ночью… Ночь была его. Идея опыта была проста: два экрана. Однако дли осуществления опыта ему надо было войти в башню… Чем это кончится, что произойдет с ним, с протоксенусами?.. Вспомнились и опасения Ваматра, и настойчивые предупреждения Инсы, и как ухудшалось самочувствие в те моменты, когда он с пультом приближался к башне, но выхода не было. Два экрана! Один в пультовой, а другой… другой надо установить у них, у самой сетки вольеров. Пусть наблюдают.

Крэл поставил экран, подключил его к гиалоскопу, запараллелил со своим экраном и вернулся к пульту. В башне он пробыл не менее получаса и… Он сосчитал пульс, пощупал лоб, потряс головой… Да ведь ничего не болит! Никакого ухудшения, больше того — самочувствие хорошее, никаких болезненных симптомов. Тогда за дело!

Крэл сжевал две таблетки кофеина и стал поспешно готовить настройку прибора для фиксации кода синтеза фермента. «Фермент ведь образуется в живых организмах. Для протоксенусов нужен толчок — излучение с определенной характеристикой, и тогда, вероятно, они смогут создать фермент в себе. Код найден мной… Интересно, что сумеют они?»

К полуночи он закодировал программу, ввел ее в машину, выверил датчики. Осталось нажать кнопку «опыт». Пожалуй, никогда он еще так но волновался перед экспериментом, как в эти минуты. «Теперь нужно дать им ряд значений. Близких к истинным и истинных. Но не все три группы. Ни в коем случае не давать всё. Это гак, как дают тест преступникам. Называют различные цифры, и, например, при упоминании номера дома, где было совершено убийство, у преступника вздрагивает рука…»

Крэл ввел программу с сочетанием, соответствовавшим трем семеркам. 777!

Кривая обозначилась твердо, устойчиво, как тогда, как в то утро, и на экране взволновалось всё. Ни на что, даже на угрозу «испепелить» они не реагировали столь бурно.

«Ищут, — испугался Крэл. — Неужели действительно ищут? Значит, они могут понять…» Пальцы сами тяпулись к клавишам. Привычные, готовые набрать остальные две комбинации кода — 717 и 618, но воля сдерживала пальцы. А протоксенусы искали. Экран почти весь заполнился узорами и вдруг успокоился. На мягкой плавной цепочке Крэл отчетливо различил кривые, характерные для второй группы кода, для семьсот семнадцати. Но ведь он дал только 777. Следовательно, о второй составляющей кода они догадались сами и получили 717! Сделают еще одно усилие и, чего доброго, найдут третью позицию — 618. Да ведь тогда они сами станут выделять фермент, нужный им для нового перехода к высшей форме. Сами создадут его в своих телах. Без Нолана, без Крэла! В их телах фермент образуется лучше, совершенней, чем в колбе!

Крэл выключил общий рубильник и бросился к башне.

Расстояние, отделявшее пультовую от питомника, он пробежал, но, пойдя в дверь, освещенную синим фонариком, пошел тихонько, крадучись… Где-то справа должна быть дверь, через которую можно попасть в пространство между стенками башни. Не шуметь, только не вызвать тревогу! Вот дверь. По железным почти вертикальным лестницам — наверх! Отключить генераторы — и конец всему!..

Первый марш он уже преодолел и шел по круговой площадке, осторожно наступая на рифленые листы железа. Листы гремели при каждом шаге, и он время от времени замирал, прислушивался. В тускло освещенном пространстве виднелась лестница, ведущая к следующему перекрытию. По лестнице удалось взобраться без шума… Только бы кончились эти плохо приваренные листы железа. Еще два пролета — и можно подобраться к генераторам. Надо постараться сбить настройку, резко изменить характер излучения, и они погибнут сразу… Правильно, у каждого генератора есть регулируемое устройство пуска…

Крэл нащупал в кармане складной нож и быстро влез по лестнице. Еще один переход. Теперь это давалось легче. Наконец он высунул голову из верхнего люка и осмотрел площадку, на которой стояло восемь генераторов.

В это время что-то зашумело внизу. Крэл быстро вылез на последнюю площадку и прислушался. Кто-то бежал по кольцевым площадкам, идущим между стен башни. Сейчас бежит по первой площадке… Вот грохот железа стих — значит, лезет по лестнице. Вновь стук быстрых ног по железу… Уже последняя лестница, которую должен преодолеть преследователь. Сейчас он покажется из люка…

— Крэл, что ты задумал, Крэл!

Лицо Инсы, любимое и ненавистное, едва освещенное рассеянным светом ночи, появилось в люке. Где-то совсем близко от его йоги, и в бешенстве захотелось вдавить в него каблук.

— Крэл, остановись!

Крэл попятился от люка, пытаясь ухватиться за железные перила, и в этот миг голову сковала нестерпимая боль. Так и не поймав перил, он начал мягко оседать. На момент он напрягся, собрав все силы, чуть приподнялся, но потерял сознание и с грохотом упал на железные рифленые листы последней, самой верхней площадки, на которой стояли восемь генераторов.

Сознание вернулось внезапно. Пробуждение оказалось мгновенным и ощущение окружающего мира неожиданно четким.

Он лежал у себя. В коттедже. На фоне большого, во всю стену, окна, уже почти синего от надвигающейся ночи, виднелась знакомая фигура. Крэл сразу вспомнил отца. Он вот так же, очень похоже, любил сидеть в кресле-качалке. С газетой в руках и задранными на лоб очками.

— Вот и хорошо. Очнулся — значит, всё позади. Здравствуй, мой мальчик!

Крэл улыбнулся, радуясь наполнявшему всё тело притоку тепла, здоровья, и протянул руки доктору Феллинсену,

Доктор удобно устроился возле Крэла, и Крэл понял, что при этом пробуждении, похожем на новое обретение жизни, нужен он, именно доктор Феллинсен, заботливый, добрый, свой. Его мясистые, немного влажные губы, как обычно, шевелились, и казалось, он всё время не то шепчет умиленно, не то смакует что-то вкусное. Розовое свежее лицо с приспущенными веками, сцепленные на округлом брюшке пухлые руки — всё говорило о нерушимом спокойствии и собранности этого умного и деятельного человека.

— Спасибо.

— Это почему?

— Потому что вы со мной сейчас. Кто вам дал знать?

— Ваматр.

— Что со мной было?

Феллинсен двумя большими пальцами приподнят Крэлу веки, несколько секунд изучал зрачки, а затем посмотрел на приборы, установленные возле кровати. Только теперь Крэл почувствовал приклеенные электроды. На затылке, щиколотках, на левом запястье.

— А ты молодцом! Всё идет хорошо и совершенно так, как было задумано… Небольшая инъекция, Крэл. Это так, для закрепления достигнутого.

Покончив со шприцем, доктр Феллинсен опять уселся возле Крэла и, привычно пожевывая, улыбаясь, смотрел на выздоравливающего.

— Боитесь сказать?

— Да нет, Крэл, — доктор ткнул коротким пальцем по направлению приборов, — теперь не боюсь. А было худо, ничего не скажешь — худо… Ну, прежде всего поздравляю тебя, мои мальчик, ты — исцелен. С лейкемией покончено. Это произошло — я изучил твою историю болезни — еще до того, когда ты… — Феллинсен поживал усиленней обычного и, будто проглотив наконец смакуемое, закончил: — Еще до того, когда ты бросился уничтожать исцеливших тебя… Как они называются?

— Протоксенусы.

— Никак не могу запомнить.

— Скажите, — Крэл опустил глаза, — скажите, я ничего не успел… Ничего не наделал безобразного?

— Ну что ты! Всё обошлось наилучшим образом.

— А что было?

— Плохо было. Нервное потрясение, глубочайший шок, вызванный этими… Как они называются, Крэл?

— Протоксенусы.

— Да, шоковое состояние в результате их сильного воздействия. Это оказалось особенно опасным на фоне… Ты не пугайся, мой мальчик, я должен сказать тебе всё.

— Говорите.

— На фоне нервного заболевания… Началось оно у тебя почти сразу по приезде сюда. Болезнь развивалась быстро. Борьба с лейкемией могла обойтись слишком дорого, однако произошел спасительный перелом… Тогда, в ту ночь. И мне удалось выправить тебя. Теперь ты можешь не волноваться. Всё идет хорошо.

— Это значит так же, как с Лейжем?

— С Лейжем? — Доктор задумался, сидел с приспущенными веками и тихонько шевелил пальцами, уложенными на жилете. — Пожалуй, да. Только у него заболевание протекало тяжелей. Доктор Ваматр полагает, что они, эти, как их, существа, постепенно, как бы приспосабливаясь к людям, раз от разу норовят поменьше повредить, вступая и контакт, влияя на людей. Вот у тебя, например, уже обошлось всё лучин¹, чем у Лейжа. Однако мы заболтались с тобой.

Феллинсен подскочил, засуетился, посмотрел на часы и продолжал уже о другом:

— Сейчас, мой мальчик, — спать. Спать! Ввел я тебе смесь, надо сказать, магическую. Она и поспать тебе поможет, и подкрепит. Я обосновался у тебя. Буду, как и все эти дни, рядом с тобой. Дверь я не закрываю. — Феллинсен захватил с кресла-качалки газеты, еще раз глянул на приборы и направился к себе.

Выздоровление шло быстро, однако доктор Феллинсен никому пока не разрешал проведывать Крэла…

Дни тянулись медленно, однако время подгонять не хотелось. Надо было собраться с мыслями, прийти к какому-то четкому, строгому решению, попробовать выработать мнение определенное, свое. Такое, за которое можно было бороться. До конца.

Чувство какой-то рассеянности, острого одиночества грусти овладевало Крэлом но вечерам, и присутствие док тора Феллинсена в эти часы было особенно желанным. Феллинсен любил поговорить, но, к счастью, отличался удивительно приятной способностью замолкать вовремя…

Наконец доктор снял электроды. Приближалась последняя ночь затворничества. Настанет утро, и Крэл сможет выйти в парк!.. Феллинсен отправился к себе в комнату и через несколько минут уже сладенько посапывал. Крэл сидел у окна и смотрел, как золото постепенно сменяется синью, как замирает уставший за долгий летний день старинный парк. Было тихо. В окнах зажглись огни. Почему-то их оказалось гораздо больше, чем обычно, огш горели ярче, веселей. Огни вспыхнули на верхушке башни, огни сияли в «клубе». Крэл распахнул окно, и в комнату полилась музыка. В «клубе» пели. Пели старинную застольную:

Крэл подбежал к телефону, постучал по рычажку, плотно прижав трубку к уху. В трубке не слышно было ничего, даже всегдашнего фона.

Доктор Феллинсен, сонно жмурясь, уже стоял возле Крэла:

— Я отключил эту штуку, Крэл. Тебе очень захотелось позвонить?

— Да, мне нужно. Они поют!

— Пусть поют. Когда люди поют, это хорошо. Хуже, когда они начинают стрелять.

— Что-то случилось. Смотрите — везде свет.

— Ну что же, никогда еще радостная весть не мешала выздоровлению больного. — Феллинсен вышел в переднюю и, быстро возвратись, продолжал: — Звони, я включил аппарат.

Крэл поговорил с Ваматром и осторожно положил трубку на рычаг.

— Протоксенусы догадались о третьем значении кода. Обошли мой запрет, начали вырабатывать фермент в себе. Сами разорвали кольцо и дадут теперь новый виток спирали. Ваматр считает сегодняшний день днем рождения еще более совершенных существ… Давайте… давайте выпьем кофе.

За кофе они просидели долго, на все лады обсуждая сложившуюся в Холпе обстановку. Феллинсен наконец стал позевывать, прикрывая рот полной, белой рукой, и предложил:

— Надо спать. Завтра у тебя трудный и очень ответственный день. Здесь все расположены к тебе наилучшим образом. Однако собранность необходима. Береги себя. Взваливать на себя всё сразу не следует. Нужен до поры до времени щадящий режим.

Крэл заснул не скоро, проспал часа четыре и разбудил доктора Феллинсена рано утром.

— Я попрошу вас, как только представится возможность, отправьте это объявление в газеты. В списке указано, в какие именно.

Объявление было коротким:

ДОКТОР НОЛАН!

МЫ ДОСТИГЛИ БОЛЬШИХ УСПЕХОВ, И МЫ ХОТИМ, ЧТОБЫ ВЫ БЫЛИ С НАМИ. ЗДЕСЬ ТОЖЕ ЛЮБЯТ СТАРИННУЮ ЗАСТОЛЬНУЮ. ОТЗОВИТЕСЬ!

КРЭЛ.

Все дин, находясь под бдительной охраной доктора Фоллинсена, он думал об Инсе, нетерпеливо ждал встречи с ней, а теперь, впервые после болезни, выйдя из коттеджа, больше всего боялся встретить именно ее.

Сколько же лет прошло с тех пор, когда ноги вот так упруго и сильно отталкивали землю? Покончено с недомоганием, постоянным, изнуряющим, уже ставшим привычным, но от этого не менее тяжким… Крэл посмотрел на башню. Над ней вилась сероватая лента. Лепта, пожалуй, стала плотней. «Втягивают всё большее и большее количество пищи. Куда им такая уйма? Странно…»

Он пошел быстрей, а по ступенькам лаборатории взбежал. Легко, как в двадцать лет, как до болезни. И еще приятно: в коридоре встретился Ялко. Хорошо, что он, а не кто-нибудь другой, менее симпатичный.

— Крэл! Выздоровели? Совсем-совсем? Я очень рад, мы все рады, поверьте!

— Расскажите, Петер, расскажите всё по порядку. — Крэл втолкнул Ялко в свою лабораторию, подбежал к окну, распахнул его и, опираясь на подоконник, повторил:

— Расскажите!

Ялко подробно, не спеша, но с огромным увлечением говорил о происходящем в башне. Сомнений не оставалось. Протоксенусы сумели, очевидно, выйти на новый цикл, дали потомство, резко отличающееся от всех предыдущих. Личиночная стадия совсем иная. Недели две и должен появиться еще более совершенный вид протоксенусов.

— И что мы будем делать с ним?

Ялко недоуменно поморгал узкими, с чуть припухшими веками глазами, скуластое лицо его расплылось в снисходительной улыбке:

— Да неужели не понятно? Возьмем от них всё, постараемся использовать их удивительные свойства. Направленное формообразование, улучшение в короткий срок многих пород и даже видов животных. Наконец — болезни… Вы же сами… Вы исцелены, Крэл! Разве этого мало?

— Мало… — задумчиво повторил Крэл, повернулся лицом к окну и только тогда заметил, что решеток на окне нет. — Не знаю, не знаю… А если они и в самом деле чужие? Тогда они очень хитры… Смерть Эльды, Бичета… Тогда они еще не приноровились к нам, еще не умели дозировать свое влияние. А затем… Уже на первой стадии протоксенусы, существа в общем-то беззащитные, распространяли излучение, вызывающее эйфорию, задабривали, стараясь привлечь людей, повысить интерес к себе и зародить в людях мысль о своей нужности. Да, да, вылечивали. Всё это хорошо, конечно. Важно, чтобы они нас не перехитрили… Согласитесь, Петер, людям пока не удается решить проблему равенства. Всё еще идет борьба. Самое страшное и отвратительное, что борьба эта дикая, кровавая, атавистическая. За кусок мяса, за место в пещере, у костра, когда-то дрались, разбивая черепа камнем. Теперь это делается с помощью радиоэлектроники и счетно-решающих машин. Но ведь принципиально ничего не изменилось! Так можно ли считать разумным и своевременным присоединение к этой борьбе еще одной, по существу своему чуждой нам силы?

Крэл уже говорил не для Ялко — для себя. Мысли, высказанные вслух, становились отточенней, строже, и, слушая себя, Крэл чувствовал, как крепнет его убежденность.

Ялко принялся спорить, дискуссия затянулась, а Крэлу не терпелось поскорее пойти в пультовую. Как только Ялко, взглянув на часы, побежал в башню. Крэл направился к своему пульту.

За пультом сидела Инса.

Сразу захотелось исчезнуть. Но Инса встретила его радушно и просто, словно ничего и не случилось в ту ночь, будто и не было каблука, занесенного над ее лицом. Спокойно и деловито она рассказала о питомнике, об изменениях в системе сумматора, которые пришлось сделать во время его болезни…

Доктор Феллинсен настаивал на щадящем режиме, рекомендовал бывать в лаборатории поменьше, и Крэл не упорствовал. Он много бродил по лесу, почти всегда с Инсой. Настало спокойное, умиротворенное время. Между ними теперь не стоял проклятый фермент, ушли рожденные нервной болезнью страхи и даже то, что заботило больше всего — проблема отношения к протоксенусам, — заботило совсем по-иному. Можно было не в одиночку, не тайно от всех, а со всеми вместе решать так трудно решаемые задачи.

Инса, пожалуй, не разделяла его тревог, она просто оберегала каждую возможность побыть вместе. Бездумно и счастливо. Крал чувствовал, как в разговорах с ней уходит мысли ограничители и постепенно открываются тайники ума и сердца…

Прогулки затягивались допоздна. Они возвращались в Холп к закрытию «клуба», но всегда забегали на огонек. После надвинувшейся на лес черноты уют, свет, музыка были особенно приятны. Больше всего в «клубе» говорили о предстоящем переселении в кратер. Ваматр не хотел рисковать. «В кратере, только в кратере, — убеждал он всех, — мы можем рассчитывать на успешное развитие нового вида!»

В Холпе опять появился Хук. Он достал деньги. Где, как? Никто не знал. Да и мало кого это интересовало. Вероятно, только Крэл, не будучи в состоянии забыть пережитое, нередко задумывался — а на какие новые авантюры пустился Хук? Откуда деньги? Что запродал он на корню?

Однажды Крэл засиделся в лаборатории дольше обычного и чуть не пропустил час, когда можно будет встретиться с Инсой, пойти по любимой тропинке, выйти к обрыву, с которого открывался вид на всю долину Холпа. Он стал поспешно собирать бумаги, и в эту минуту зазвонил телефон.

Хук приглашал к себе.

«Ну вот и пришло время решать, с кем я», — подумал Крэл, запер сейф и направился к Хуку.

В кабинете Хука сидел Ваматр.

Крэл не готов был к разговору о своем участии в работах лаборатории, но Хук, оказывается, и не намеревался затрагивать эту тему.

— Нам известна, Крэл, настороженность, с какой вы подходите к самому факту появления новой формы протоксенусов, и мы с уважением относимся к вашей точке зрения. Мы и сами, разумеется, понимаем, сколь серьезна стоящая перед нами проблема. Не так ли, доктор?

Ваматр сидел в низком кресле, зажав между колен ладони, сидел сумрачный, видимо злой. Он кивнул, не произнеся ни слова, а Хук продолжал с подъемом:

— Еще не пришло время открыть секрет, и пока всю ответственность нам приходится брать на себя. Чем серьезней проблема, Крэл, тем осторожней надо подходить к вопросу о привлечении людей, способных принять участие в ее решении. Рассмотрим крайний случай — широкая гласность! Вы представляете, какой бы переполох могло вызвать подробное сообщение о происходящем сейчас в башне! Да обнародуй мы сейчас, каких зверюшек растим, туго бы пришлось и нам и… зверюшкам. А решение принимать надо. Никуда не денешься. Рано или поздно необходимо решать судьбу и человечества и чужого разума… Как ваше мнение, Крэл, не пора ли увеличить число людей, способных решать проблему?

— Пора.

— Я так и думал, Крэл, уверен был в вашей поддержке.

— После того, как прочли мое объявление в газетах?

Хук скрыл лицо в облаке сигарного дыма:

— Альберт Нолан не откликнулся на ваш призыв.

— Да. Меня это крайне огорчило. Значит, вы думаете о ком-то другом. Кто же это? Арнольдс?

— О, до этого еще далеко. Пока. Потом все великие лира сего так или иначе, волей-неволей подключатся к этой, не побоюсь сказать, общечеловеческой проблеме. Нет, я и в самом деле подразумевал Нолана. Он не отозвался, но это не беда. Гора не хочет идти к Магомету, пусть Магомет пойдет к горе. Понимаете, у нас есть сведения, что у Нолана интенсивно ведутся работы по созданию портативного генератора, который способен подавить деятельность протоксенусов и, если потребуется, уничтожить их.

— Даже уничтожить?

— Крэл, Альберт Нолан должен быть с нами, а не против нас! Вы его любимый ученик, и вы… Вы должны вернуться к нему.

— Зачем?

— Убедить его.

— А если он не согласится? — спросил Крэл, уже догадываясь, чего от него хочет Хук.

— Если не согласится, ваша миссия не будет бесцельной. Вы… разузнаете, что у них там творится, и… помешаете им.

Крэл встал.

— Подлости я не делал, — сказал он резко. — Никогда. И никогда не пойду на подлость.

Ваматр, так и не произнесший ин слова, подбежал к нему и пожал, впервые пожал ему руку.

Крэл шел по лесу торопливо, большими глотками захватывая воздух, настоенный на прогретой за день сосне. В сумерках он плохо различал тропинку. Обычно они с Инсой ходили по ней медленно, прогуливаясь, а сейчас он спешил и часто спотыкался о корни, скользил по сухим иглам. Немного легче стало идти, когда могучие сосны уступили место молодняку. Здесь было светлей, и, добравшись до просеки, он побежал.

Инсы над обрывом не было.

Начал накрапывать дождь. Крэл пошел по краю обрыва медленно, то и дело останавливаясь и сталкивая ногой пласт дерна. Так он дошел до трех сосен. Огромных и уже обреченных: половина корней, обнаженных, высохших, висела над обрывом.

— Я очень ждала, Крэл.

Между двумя самыми большими корнями, как в удобном гнездышке, сидела Инса. Крэл сел рядом, прижался к ней, и сразу стало хорошо, как бывает только с ней.

— До сих пор разговаривали у Хука?

— Угу.

— Решили, что делать дальше?

— Я уезжаю, Инса.

— В кратер?

— Нет. Совсем.

— А я?

Инса вскочила. Он тоже быстро поднялся и протянул к ней руки:

— Я очень люблю тебя, Инса!

— Не надо очень. Когда человека любят, он становится хорошим, а когда ого слишком любят, он может испортиться.

— Не шути, Инса. Это серьезно и… навсегда.

Инса пошла по краю обрыва. Теперь она сталкивала кусочки дерна, и дерн, прошуршав по крутому склону, утихал внизу.

— Я не могу без тебя, Крэл.

— Уедем вместе.

— Я не могу без Холпа, без Ваматра… Зачем мы ушли из-под сосен? Дождик усиливается.

— Он ласковый.

— И мокрый… Будет гроза.

— Да, будет.

Они вернулись к соснам и сели, держась за руки. Крэл рассказал о предложении Хука шпионить у Нолана.

— Да как он смел предложить такое. Тебе предложить!

— Хук есть Хук, Инса.

— Что же мы будем делать?

— Коротать эту ночь здесь.

— Она самая короткая в году, Крэл.

— Жаль. — Крэл обнял Инсу, и она прильнула к нему. Доверчивая, впервые совсем неколючая.

— Отвратительно…

— Ты о чем?!

— О подлости.

— Не надо сейчас.

Но Инса продолжала шептать:

— Даже по отношению к Нолану нельзя допускать такой подлости.

— Ты сказала — даже по отношению к Нолану?

— Ты всё еще боготворишь его, а он шпионит за нами. — Инса ждала, что ответит Крэл, но не дождалась и спросила: — Где ампулы, которые он дал тебе? Помнишь?

Крэлу стало жарко — он ни разу не вспомнил об ампулax и не знал, где они.

— Одну мы исследовали, — продолжала Инса спокойно. — Собака сдохла сразу.

— Инса! — вскочил Крэл.

— Ой, какой ты несносный. Было так уютно. — Она встала, потягиваясь, закинула руки над головой и, прислонясь к стволу, смотрела вдаль, на восток. Там уже появилась светлая полоска зари. Но над ней всё еще чернели тучи. Левее они сливались с чернотой земли, и только когда вспыхивали зарницы, частые, далекие и нестрашные, было понятно, где тучи, где земля.

— Неужели ты думаешь, что я соврала?.. Всё еще недоверчив, насторожен…

Крэл не ответил, не мог не думать о Нолане. Что же он замышлял? Отнять жизнь, давая ампулы, отнять Инсу, предупреждая об амулете?..

— Крэл, не думай о них хотя бы сейчас… Ведь эта ночь наша… Мне так хорошо… Мы будем любить друг друга, Крэл, и нам будет… нам будет очень трудно… Пойдем, Крэл, пойдем в Холп.

Топазовая полоска разрасталась, по верхнему краю начинала зеленеть, и от этого темнее становились тучи на севере, а в них ярче блестели зарницы. Крэл взглянул на Инсу и тихонько прочел:

— «В твоих глазах оставила гроза свою разгневанную вспышку…»

— О, Крэл, ты помнишь эти стихи? Они хорошие. Как там дальше? «А дождь…»

— Я не всё помню. Кажется, так: «А дождь все льет и льет свой теплый мед, и тянут сосны к нам своп измоченные лапы…»

— «Меня пьянит сосновый запах», — подхватила Инса.

— «И мы идем. До самых зорь!»

— «Не спорь — дорогой зорь!»

— «Без капли лжи…»

— «Для нас рассвет, как пейзажист, на синь холста, на синеву куста, на неба синь кладет кармин».

— «Для нас гроза — сумбурный композитор — вплетает нежные мотивы».

— «Да, я хочу с тобой вдвоем и под одним плащом уйти в такой зовущий ливень!»

— А ливня-то и нет, — высвободила руку Инса. — Так, дождичек. Едва моросит. А почему вдруг ливень, когда и неба синь, и солнца нового кармин? Ведь тучи, когда ливень! До чего же стихи вещь неточная. Даже хорошие.

— Ты всё умеешь высмеять…

В ворота Холпа они вошли почему-то крадучись, словно нашкодившие подростки. Молча прошли по главной аллее, и Крэл не знал, куда Инса свернет. Она свернула на дорожку, ведущую к его коттеджу. На веранду она вбежала первой, отряхнула с волос воду и подошла к двери. Крэлу не давала покоя мысль об амулете, почему-то непременно хотелось избавиться от него. Будто угадав, о чем он думает, Инса сияла цепочку с шеи, надела ее на палец и стала раскачивать амулет, как маятник. Тихонько смеясь, она раскрутила его пращой, отпустила, он полетел далеко в парк, и она подтолкнула Крэла к двери.

Холп пришлось эвакуировать.

Приток насекомых возрос. По дорожкам и без дорожек тли муравьи, термиты, жуки; летели бабочки, стрекозы, пчелы, мухи, комары, ползли клопы, вши, тли, гусеницы. Гибли от истощения и иссыхали, но те, которые добирались до башни, попадали к протоксенусам.

Старинный красавец парк погиб. Он стоял обглоданный, истерзанный, мертвый. Коттеджи, еще недавно такие чистенькие, уютные, превратились в зловонные вместилища всякой гниющей живности, лабораторные помещения заваливались издыхающими насекомыми. Трупы их накапливались в гараже и складах, трансформаторных будках, канализационных колодцах. А насекомые всё двигались и двигались к Холпу, проникая во все щели и отверстия, заполняя собой всё вокруг.

Применить ядохимикаты холповцы не решались, боясь повредить протоксенусам. В какой-то мере помогали птицы. Теперь они собирались над Холпом тучами. Пиршество пернатых, обильное, неистовое, было отвратительно шумным, но и их приходилось терпеть, иначе специально нанятые рабочие вовсе не управились бы с расчисткой.

Назревал скандал. Давно заржавевшие ворота (милые сердцу Крэла граммофончики разом сожрала стремившаяся к башне орда) починили, закрыли и выставили надежную охрану, оберегая Холп от репортеров.

Хук созвал экстренное совещание.

— Мы не можем допустить огласки. — Глава фирмы был мрачен, суров и полон решимости потребовать от ученых деловых предложений. — Боюсь, нам не избежать неприятностей. Некоторое время я еще смогу сдерживать натиск любопытных и пострадавших из-за нас, а затем? Насекомые испоганили всю округу. Посевы близлежащих к Холпу ферм практически погибли. Под угрозой Толорский лес, а это уже не шутки. Компенсировать потери фермеров, может быть, и удастся, но национальный заповедник!.. — Хук помолчал немного и продолжал совсем тихо: — Люди хотят знать, что же у нас творится. По имеющимся у меня сведениям, местные власти настояли па создании правительственной комиссии. Значит, девиз «Мой дом — моя крепость» станет недейственным. Пока еще никто толком не знает о существе наших изысканий, но сейчас, когда со всех концов на нас движется эта мразь!.. Словом, так, давайте решать и решать срочно, что будем делать?

— Я считаю, — начал Ваматр, — прежде всего следует выяснить, почему новой породе протоксенусов потребовалось такое огромное количество насекомых. Для поддержания энергетического баланса им нужно… Петер, скажите, пожалуйста, во сколько раз увеличился вес протоксенусов?

— В два и три десятых раза.

— А приток насекомых?

— В сто пятьдесят раз.

— Ну вот, спрашивается, зачем? Почему они затеяли такое?

Желающих ответить на вопрос Ваматра не нашлось. Молчание становилось тягостным. Хук нетерпеливо выстукивал пальцами по крышке своего стола, и это начинало раздражать почти всех собравшихся на совещание. Наконец встал Крэл. Хук уже перестал стучать, а Крэл снова опустился на стул.

— У вас есть какие-то догадки? Тогда говорите о них, — подбодрил Ваматр, — говорите.

— Именно догадки, притом такие, что и высказывать их неловко. Особенно сейчас, когда так остро стоит вопрос, что же делать с протоксенусами… А впрочем, — Крэл улыбнулся, махнул рукой и отважился, — впрочем, иногда соображения дилетанта помогали специалистам. Я не энтомолог, и с насекомыми… с насекомыми у меня отношения неважные. Как и большинство людей, я их терпеть не могу, даже побаиваюсь. Но волею судеб мне пришлось с ними работать, я изучал труды доктора Ваматра и доктора Бичета и, казалось, убедился в том, что они… — Крэл замолчал, подбирая нужные слова, а Ялко, глядя на него с надеждой, скорее подсказал, чем спросил:

— Чужие?

— И да и нет.

— Это странное определение.

— Не спешите, я постараюсь объяснить свою мысль. Они… они особенные. Уж очень не похожи на всё живущее на Земле, и мы с вами это хорошо знаем. Примечательно, что теперь, характеризуя состав биосферы Земли уже не пишут: «Растения и животные», а предпочитают делать это осторожней: «Растения, животные и насекомые». Так что же такое насекомые? Вернее, существа типа насекомых. Они, по-видимому, распространены во всей Вселенной и, как ничто живое, способны подстраиваться к типам жизни на планетах. У нас, в мире углеродистой органики, они имеют структуру углеродистую; на планетах, где жизнь кремнийорганическая, они в своей основе кремниевые; а там, где живое, может быть, представляет собой какие-то кристалло-металлические формы, насекомые, словно маленькие механические создания, хорошо вписываются в общий стиль всего живущего на такой планете. Ну а у нас, на Земле, чужие они? Не думаю. Они эволюционировали здесь, в нашей биосфере. Их собратья, обитающие в бесчисленных мирах Вселенной, проходят эволюционный путь в своих, может быть совершенно непостижимых для нашего мышления, мирах, в своих биосферах… И всё это составляет единою биосферу Вселенной. Вот почему я сказал — «и да и нет».

— Единую? — удивленно переспросил Хук. — Почему же единую? Значит, вы утверждаете…

— Простите, позвольте мне закончить. Я ничего но утверждаю. Только догадки, только предположения. Они возникли у меня в то время, когда доктор Ваматр грозил испепелить своих питомцев. Похоже, они действительно поняли и очень своеобразно прореагировали на угрозу, перейдя на самоснабжение. А с чего началось, давайте вспомним. На новой стадии развития протоксенусам уже недостаточно было одних диксидов, они стали требовать всё новых и новых видов. Сколько они перебрали тогда рационов?

— Восемь.

— Ну вот, и этого показалось мало. Ассортимент они расширили и привлекают теперь к себе десятки, сотни видов. Для питания им столько не нужно. Это установлено. А они привлекают. Что еще могут содержать в себе насекомые?.. Информацию! Вот она-то и нужна протоксенусам, пока сидящим на одном месте, у нас в башне. Да, вероятно, информацию… А что, если накопление и хранение информации — это основное назначение насекомых? Запрограммированное, целевое. Насекомые распространились беспредельно, заселили все континенты и климатические пояса, проникли во все слои биосферы Земли. Миллионы видов! Миллионы. Главную массу живого вещества суши составляют насекомые. Приспособляемость их к окружающей среде невероятна, стойкость видов, не изменяющихся тысячелетиями, поразительна. В чем же состоит сверхзадача этих существ, отличных от всего иного, живущего на Земле?

Крэл опять замолк. Он подошел к главному, к тому, ради чего и делал такое пространное вступление, но об этом главном, составляющем самую суть идеи, сказать было очень трудно.

— Вы хотите, Крэл, чтобы мы ответили, какова у них, как вы выразились, сверхзадача? — не без иронии спросил Лейж.

— Я не имел этого в виду. Вопрос чисто риторический. А поделиться я хотел покои сумасшедшей идеей.

Хук заерзал и кресло, посмотрел на часы, начал было вновь барабанить пальцами, но сразу перестал и попросил Крэла, не теряя времени, продолжать.

— Появление па Земле протоксенусов, создании еще более загадочных, чем насекомые, натолкнуло меня на мысль о существовании биосферы Вселенной — великом союзе миров, связь между которыми осуществляется не генерацией электромагнитных волн, а проникновением жизни, то есть самым сильным, самым действенным из всех процессов во Вселенной, потому что только живое способно бороться с энтропией. Вероятно, бесконечно давно существует Биосфера, объединенная системой связи… Наиболее приспособленными, надежными хранителями генной памяти и информации оказались организмы, подобные насекомым. Их инстинкты, их умение бездумно-механически создавать сообщества, в которых узко ограничены функции индивидов, их запрограммированность — всё это наводит на мысль, что насекомые роботоподобны, как ничто к мире живого. Возможно, они, как малюсенькие разведчики, каждый из своего угла, каждый из своего времени, черпают сведения обо всем окружающем. B хранят их. Сведения о нас, о Земле, о пережитом нами и Землей. О происшедшем вчера и сотни лет назад. О процессах тысячелетней давности и о происходившем в мезозойскую эру… Теперь, с появлением протоксенусов, начался процесс конгломерации, сбора всего накопленного, может быть, переработка, классификация.

Закончив, Крэл обвел взглядом всех участников совещания и понял, что высказанные им соображения ни у кого энтузиазма не вызвали. Лица были разными — чуть смущенными, замкнутыми, вежливо внимательными, но ни на одном нельзя было прочесть одобрения или хотя бы понимания. Крэл и не ожидал иной реакции, однако чувство досады сразу же испортило настроение.

Долгую неловкую паузу нарушил Хук:

— Вы сами, Крэл, окрестили свою гипотезу сумасшедшей, и я… Ничего я не понимаю. Боюсь, такие гипотезы уведут нас черт знает куда.

— Не спешите, Хук, — вступился за Крэла Ваматр. — Не спешите. Да, дерзко, совершенно ново, но ведь мы столкнулись с явлением, никогда не наблюдавшимся, необычайным, следовательно, я мыслить теперь должны как-то совсем иначе. Молодые, идущие нам на смену, и делают это. Догадки Крэла позволят нам глубже понять это явление, а затем, вероятно, и овладеть нм. Чем смелее гипотеза, тем лучше… Да, заманчивая мысль… Опровергнуть вашу гипотезу, Крэл, мы не можем, как и вы не можете доказать, что протоксенусы и в самом деле начали сбор информации. Понимаете, я могу согласиться со многим, вернее, допустить многое, коль скоро мы действительно соприкоснулись с процессами странными, даже непостижимыми. Трудно, однако, представить себе, как накопленная информация, записанная отдельными видами по строчке, пусть по страничке, сольется во что-то целостное — в летопись нашего мира. Трудно. Но я допускаю и такое. Мы ничего толком не знаем о протоксенусах, а потому вправе предположить у них свойства поистине чудесные. Листы огромной книги, множества книг сваливаются в одну кучу, и надо рассортировать их, разобраться что куда, распределить, так сказать, в пространстве и времени. Невероятная задача! Но, повторяю, я могу допустить и это. Немыслимое для нас может оказаться совершенно обыденным для существ необыденных. Всё это так, хуже другое. Что такое протоксенусы? Почему они получились? Я убежден, пока мы не поймем этого, мы не сможем ни одну сумасшедшую гипотезу сделать рабочей гипотезой.

Ваматр умолк, и первой заговорила Инса:

— Я не понимаю, как же это? Позвольте, позвольте, протоксенусы созданы, живут уже годы и вдруг…

— Да, да, Инса! Ничего еще не решено, несмотря на годы. Откуда они?

— Ну, отец и вы… Вы создали подходящие условия, подобрали благоприятное излучение и…

— И из бактерии вырастили слона? Да ты что, и в самом деле думаешь, будто из какого-то примитивного организма можно создать организм сложный, не исключено — даже разумный, подобный протоксенусам? Подумай, ведь ты биолог.

Инса совершенно растерялась:

— По они есть, они существуют, протоксенусы!

— Вот это самое загадочное, почему они есть.

— Да, — вдруг вспомнила Инса, — а фермент!

— Фермент тоже ничего не решал. Ни тогда, у Нолана, ни теперь, у Крэла. И облучение и фермент способствовали, конечно, их развитию, но пойми, ведь человек, люди, — ты, я, все мы, кто угодно — не могли мы дать программу, но которой должно строиться такое сложнейшее существо, как протоксенусы. Нет у нас, у людей, такой программы и быть не может. Откуда она у протоксенусов?

Ваматр впервые высказался столь откровенно. Обыкновенно скрытный, он и сотрудников приучил к тому, чтобы они не задавали лишних вопросов. Ваматр работал в своей личной лаборатории, не допуская туда никого. Считалось, что там, в его святая святых, уже многое решено и только до поры до времени не становится достоянием всех сотрудников, и вдруг Ваматр признался в своей несостоятельности.

Обсуждения теоретических проблем не получилось, и Хук стал настойчиво требовать практических решений. Лейж, обладая способностью разряжать обстановку, помог и на этот раз, предложив изменить режим генераторов.

Способ унять протоксенусов оказался действенным. Как только благотворное излучение стали отпускать протоксенусам в минимальном количестве, они умерили свою активность, а вскоре и вообще впали в состояние своеобразного анабиоза.

Приток насекомых в Холп прекратился. И всё же Хук и Ваматр считали хлопотным и опасным держать протоксенусов в Холпе. Так как кратер готов был к приему беспокойных питомцев, их решили эвакуировать как можно скорее.

Специальные контейнеры изготовили в течение пяти дней и поместили в них протоксенусов. Огромные трейлеры подошли к Холпу, загрузились контейнерами, и процессия двинулась к аэродрому.

Переезд в кратер прошел без особых задержек. Желающих уехать в Африку нашлось достаточно. Холп опустел.

Инса уезжала с последней партией.

В парке еще валялись трупы насекомых, но стаи птиц поредели, гомон их стал терпимей. Обглоданные, казалось, безнадежно погибшие деревья напоминали о пронесшемся над Холпом вихре. Инса в последний раз поднялась на полуразобранную, ненужную теперь башню и оттуда, с самой высокой точки Холпа, смотрела на черное переплетение омертвевших ветвей, па покинутые кирпичные корпуса, па то место, где совсем недавно был расположен поселок. Из коттеджей не увезенным остался только один — Крэла.

Через час придет машина, и всё. Сколько еще простоит коттеджик Крэла?.. Что он делает там?.. Нестерпимо захотелось увидеть его. Сейчас, сию минуту!

По перекрытиям, проходящим внутри каркаса башни, она пустилась бегом, и грохот железа под ее каблуками напомнил ей страшную и так много решившую в ее жизни ночь.

За огромным стволом мертвого вяза стоял Крэл.

— Я думала, ты у себя.

— Мне захотелось в башню.

— Зачем?

— Не знаю. Вероятно, потому же, почему и тебе.

— Крэл, ты всё же остаешься?

— Да, но мне кажется… мне кажется, я буду тосковать без них.

— Без них? — Инса даже отстранилась от него.

— А без тебя… Ты ведь понимаешь, без тебя я… я не могу теперь. Просто не могу.

— Поедем вместо.

— Мне там нечего делать. Они взяли фермент сами. Зачем мне в кратер? Я не энтомолог, не биолог даже…

— Пойдем к тебе, Крэл.

В коттедже всё было вроде бы так же, как и месяц назад, но почему-то стало неуютно, сиротливо, будто этот маленький домик не мог жить в отрыве от других, теперь уже увезенных отсюда.

— Хочешь кофе?

— Если у тебя найдется рюмка коньяка.

Коньяк нашелся. Вскоре аромат наполнил коттедж, и сделалось немного веселей на душе. Теплей. От кофе, от коньяка, от желанной обоим близости.

Инса подошла к зеркалу, поправила волосы и закурила сигарету.

— Ты говорил с Ваматром?

— Да.

— И он отпускает тебя?

Крэл пожал плечами.

— В ферменте он уже не нуждается, сам па распутье. Что он может предложить мне?

Инса повернулась к нему, бросила сигарету.

— Крэл, что же происходит, Крэл?

— Мы в тупике… Есть протоксенусы, и никто не знает, почему они есть, а главное, имеют ли они какую-нибудь цель.

— Знаешь, мне понравилась твоя мысль о насекомых — сборщиках информации, о Великой Сфере Связи Миров… Если ты прав, то станет понятно, зачем протоксенусы.

— Но как проверить это? Как сделать сумасшедшую гипотезу рабочей? Мы все совершенно запутались. Все. В том числе и Ваматр.

— Ты уверен?

— Да. — Крэл налил полную рюмку и быстро выпил. — И я ничем не могу помочь в этом сложном и незнакомом мне деле. Неловко мне критиковать и только критиковать… Протоксенусы лишили меня возможности наложить вето. А ведь я шел сюда с тем, чтобы повлиять на происходящее в Холпе. Теперь не могу и, следовательно, никому не нужен. Даже протоксенусам. Впрочем, им мало кто нужен, они чертовски независимы. Даже зарождение их произошло помимо воли человека.

— То есть как это так?

— Да вот так. Зародились, и всё тут. Когда сочли нужным.

— Чепуха какая-то. Дед просто не хочет… или боится повторить…

— Он не может… Я не хотел говорить. Не имел права, собственно, и не имею… Тебе скажу, Инса. Ваматр признался: не может он. Годы бьется в своей личной лаборатории, и у него ничего не получается.

— Ты меня пугаешь.

— Нисколько. Не получается потому, что всё дело в программе. Как получили ее протоксенусы, откуда? И почему сейчас, а не тысячу или миллион лет назад?

— Крэл, ты, похоже, прав: всё дело в том, чтобы понять, как и откуда они получили программу… Ты обо всем этом говорил деду?

— Конечно. Он понял меня и согласился с тем, что я сейчас ничем не могу быть полезен. Вот разве только критиковать… Инса, останься!

— Не могу я без них, не могу без деда. Он ведь очень одинок, о нем надо заботиться, как о маленьком.

— А без меня можешь?

— Не надо так. Это недозволенный прием… Поеден в кратер.

— Нет.

— Крэл, поедем!

— Только в том случае, если пойму.

— Что поймешь?

— Пойму, откуда у них программа.

Автомобиль, увозивший Инсу, проехал через ворота и скрылся в лесу. Ворота теперь снова были открыты… День — два, он соберет свои вещи и… Куда ехать, как устраиваться, еще не было решено. Что-то надо было предпринимать, но что? Он знал одно: нигде, занимаясь какой-то другой проблемой, по сможет перестать думать о протоксенусах.

Крэл прикрыл половнику тяжелых ворот. Машинально, не думая, а пока шел ко второй, первая со скрипом распахнулась, и Крэл бросил возню с ними. Подумалось только: «Граммофончики на них завьются не скоро…» Граммофончики. Казалось, совсем недавно так трудно было переступить невидимую преграду у проржавевших ворот таинственного Холпа. Через нее помогла перейти Инса, и тогда появился в жизни лес над обрывом, открылся мир любви, надежд, покоя. Он сам лишил себя этого мира… А ведь еще не поздно. Побросать в «дисмен» чемоданы — и через час — полтора можно быть в городе.

Крэл не заметил, как вернулся в коттедж. Здесь было пережито много, и здесь захотелось побыть еще. Побыть совсем одному, в тишине. Попробовать собраться с мыслями и на что-то решиться наконец.

Время, как ни странно, шло быстро, совершенно незаметно. Отъезд из всеми покинутого Холпа Крэл откладывал с дня на день и непрестанно думал о протоксенусах. Что делают они, к чему стремятся сейчас, на новом этапе своего развития? Приходило в голову разное, но чаще всего он думал о контактах с ними. Они уже пробовали всякое. Не разумно, вероятно, а инстинктивно, по заложенной программе ищут общий язык с людьми. Даже в самой начальной стадии превращений пытались использовать для налаживания контактов музыку, как наиболее абстрактную, эмоционально высокую и общедоступную категорию… Но как направляется всё это? Откуда, зачем?.. Порой казалось: вот-вот сработает реле, давно подготовленное к такому акту, и всё станет на места. Чуть-чуть додумать, и можно будет решить… Почему, почему зародились протоксенусы? Насекомые не могут быть чужими, Ваматр прав… Как он храбро отбросил то, с чем сжился за долгие годы.

Умница, а говорят — дьявол. Впрочем, дьявол должен быть умен… Стоило ли оставлять Ваматра? Может быть, надо было всё же ехать в кратер?.. Нет-нет, ехать туда не с чем.

Как устроить дальнейшую жизнь, где и над чем работать, он так и не придумал, однако сидеть и дальше в Холпе уже было невозможно. Крэл пообедал, наскоро справившись с последней банкой консервов, закрыл чемоданы, сдвинул их в угол и вышел в парк. Попрощаться.

Багровый неуютный закат высвечивал мертвые деревья. На черных искореженных ветвях блуждали тусклые, едва теплящиеся блики. Чернела и земля, всё еще устланная иссохшими насекомыми. На земле, то тут, то там, вероятно отражаясь от какого-то глянцевого крылышка, порой разгорались пурпурные искорки. Ветра не было. Прогретый за день недвижный воздух усиливал впечатление раскаленности, созданное накатом. Пустынно, тихо. Поселок разобран и увезен, кирпичных корпусов не видно, и только торчит над обглоданным парком железный каркас демонтированной башни…

«Будто на том, съеденном лимоксенусами острове…»

Крэл шел медленно, шелестя, как опавшими листьями, сухими трупиками, валявшимися под ногами, и впечатление заброшенности всё усиливалось и усиливалось. Остров. Какой-то совсем дикий, необитаемый, вернее, покинутый всеми остров. Казалось, за тысячи миль нет ни одной живой души, и это нравилось — ведь так редко в наш век человеку удается ощутить полную отдаленность от себе подобных. Полное уединение позволяет сосредоточиться и, не расслабляясь, подчас решать такое, что обычно не поддается решению в суете и спешке будничных дел.

Крэл вздрогнул от почудившегося шороха и, когда резко обернулся, что-то яркое, алое мелькнуло в голых темных кустах. Он обругал себя за минутную трусость и направился к заблестевшему в наклонных лучах солнца предмету. Около садовой скамьи лежал транзисторный видеоприемник. Кто-то поставил его и забыл. Такой, кажется, был у Петера, а может быть и не у него. Какая разница…

Ощущение заброшенности, обитания на покинутом острове оказалось настолько прочным, что в первое мгновение Крэл никак не мог представить, как это здесь, на диком безлюдье, может вдруг появиться на экране изображение, как могут возникнуть звуки музыки.

Вспыхнувшая мысль словно обожгла. Он почувствовал, что, кажется, сработало реле, и бросился к находке.

«Вот кнопка. Именно ее надо нажать, и транзистор оживет. Засветится экран, я увижу, что делается сейчас в огромном мире, услышу о происходящем за тысячи миль от этого острова. Услышу, увижу, узнаю! А если бы на моем месте оказался настоящий островитянин, дикарь, который никогда не видел транзистора, ничего не знает о возможности передавать сигналы на расстояние, и вдруг нашел его в кустах? Он взял бы его в руки, повертел, может быть даже случайно нажал кнопку и, услышав треск, пожалуй, отбросил, испугавшись. А я? Я знаю, знаю, как обращаться с приемником. Знаю!»

Крэл быстро начал настраивать приемник. Аккумулятор не сел. Экран засветился. Несколько привычных движений — и экран немного потемнел, на нем четко выявились проворно бегавшие фигурки. Еще поворот верньера, звук усилился, и вдруг в одичавшем парке взорвалось многоголосое, радостное:

— Гол!

За две тысячи миль от Холпа заканчивался матч на первенство мира по футболу.

«Я получил информацию, — думал Крэл, уже не слыша неистовых криков. — Да, получил информацию, преодолел огромное расстояние мгновенно. Информация в союзе со временем сжала пространство, дала мне возможность перенестись бог знает куда. И всё потому, что я умею обращаться с этим приемником. Умею. Дикарь, повертев его, стал бы заколачивать им деревянные гвозди, восторгаясь своей изобретательностью. Он ведь ничего не знает о том, что всю Землю охватывают волны информации…»

Крэл бросил приемник в кусты и побежал к своему коттеджу. Портфель он расстегнул торопливо, отыскал в нем блокнот и сразу же сел к столу.

«Информация вне нас и пронизывает нас. Она постоянна, вечна, она включает в свою сферу новые, только зарождающиеся миры, миры, процветающие и уже отжившие, близкие к гибели. Включает их в общий поток Вселенной. Вот этот-то поток и принес команду: конгломерироваться, собираться воедино! В результате получились протоксенусы!

Как только какое-то разумное существо, в данном случае человек Земли, научится генерировать сложную гамму излучения (код синтеза фермента), нужного для развития „приемника — передатчика“, то есть протоксенусов, — как только разумное существо это научится синтезировать фермент, оно этим самым покажет, что умеет обращаться с приемником — транзистором, не будет забивать им гвозди и, следовательно, уже достойно включиться во Вселенскую биосферу Информации, объединяющую миллионы планет».

Стемнело. Едва различимы стали строчки. Крэл отложил перо и начал вышагивать из угла в угол. Время от времени он открывал то один, то другой шкафчик, прошел в кухоньку, пошарил там на полках. Кроме пачки бисквитов, ничего съедобного не нашлось. «Не оставил ничего на ужин. Инса ведь предупреждала — запаси побольше продуктов. Не послушал… Как отнесется к этой мысли Инса? А Ваматр? Кто поймет, кто поддержит? А ведь всё как будто становится на свои места. Может быть, понятно станет, что такое насекомые, вернее, существа типа насекомых».

Крэл протянул руку к выключателю, позабыв, что в Холпе уже давно нет электричества, и щелкнул им несколько раз. Сообразив наконец, в чем дело, он зажег наполовину сгоревшую свечу и снова сел к столу.

«Протоксенусы словно маяки во Вселенной, словно узловые трансляционные станции, осуществляют связь, включаясь в вечный поток Информации. Так происходит тройственная связь: Информация — Пространство — Время…»

Яркий луч мелькнул за окном. Только когда свет скользнул по исписанным листкам, задавив своей электрической мощью свечу, Крэл понял, что к коттеджу подъехал автомобиль, и поспешил на веранду. Перед ним стоял Нолан.

— Крэл, позвольте мне зайти к вам. Я не надолго. Всего на несколько минут.

Крэл немного растерялся — Альберт Нолан здесь, в Холпе! — однако быстро справился со смущением и учтиво пригласил:

— Да, да, конечно, милости прошу. — И уже в комнате: — У меня беспорядок. Всё собрано к отъезду. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо. — Нолан расстегнул летнее пальто, провел уголком платка по губам и занялся своей любимой трубкой. — Вам неприятно мое появление. Нет, нет, не отрицайте, это так, и это вполне естественно. Но мне надо было повидать вас, Крэл. Мне так недоставало вас всё это время. — Нолан раскурил трубку и теперь смотрел на оплывавшую свечу. Лицо его стало спокойным, приветливым, почти прежним, каким бывало в Асперте. — Свеча… Живой огонь. В будущем, когда человек при помощи одной только мысли сможет окружать себя тем или иным комфортабельным светом, он сохранит живой огонь. Кое-кто даже сможет позволить себе роскошь спичкой зажигать свечу и ощущать запах серы и стеарина. Гурманы, конечно, умудрятся добывать для себя и спички. Как современным любителям старины и простых житейских благ, нет-нет да и удается полакомиться продымленным на костре куском вепря… У вас, Крэл, найдется что-нибудь выпить?

Крэл поспешно достал початую бутылку вермута, поставил ее на стол, ловко убрав при этом исписанные листки, и тут только сообразил, что вино пить не из чего. Впрочем, сразу же обоим стало не до вина.

— Крэл, мне надо поговорить с вамп именно теперь, когда вы свободны от обязательств, данных Хуку, и еще никому не дали новых.

Крэл опустил глаза и сказал медленно:

— Я понимаю вас… Вы имеете все основания упрекнуть меня… Да, я не мог осуществить свое право запрета…

— В этом вы не виноваты, мой друг. — Нолан говорил мягко, участливо, пожалуй даже ласково. — Протоксенусы отобрали у вас секрет и сделали это гораздо толковей, чем Хук и компания.

— Вы всё еще боитесь протоксенусов?

— Да.

— Вы считаете их разумными?

— Думаю, Крэл, мы с вами не сможем найти определение, что такое разум, запутаемся в семантическом споре и потеряем время.

— Тогда позвольте спросить иначе. Вы всё еще считаете их опасными… для людей?

— Опасными?.. Пожалуй, но ведь беда не в протоксенусах, а в нас самих… Двадцатый век культивировал в людях тоску по родственному разуму. Привлекательность самой идеи о возможных контактах нещадно эксплуатируется популяризаторами самого различного толка. Формула «разумно — значит гуманно» повторялась слишком часто, люди уверовали в нее и теперь могут наделать глупостей. Надо никогда не забывать, что всё дело в степени зрелости и гуманности прежде всего нашего, человеческого разума… А что касается протоксенусов… Крэл, поймите, они должны быть уничтожены, они несут неисчислимые бедствия миру. Пожалуй — гибель! Новая порода протоксенусов начинает развивать в себе совершенно новые свойства. Если разовьет, то худо нам всем придется… Они пробуют летать.

— Что?!

Нолан, будто не заметив этого крика, спокойно продолжал:

— Но как! Наблюдатели увидели, что две особи в башне, держась на небольшом расстоянии друг от друга, в течение нескольких минут неподвижно висели в воздухе. Бескрылые, они преодолели притяжение Земли. Это повторилось несколько раз. Одна пара почти достигла верхней сетки, прикрывавшей башню, затем упала и, вероятно, немного покалечилась. После этого протоксенусы долго не решались повторять подъемы, но потом опять оживились. Кажется, взлетели с большим успехом. Вы понимаете, Крэл, они могут уйти из кратера. Поверьте, они очень скоро начнут тяготиться своим зависимым положением, захотят освободиться от контроля, осуществляемого людьми. Что тогда?

«Почему я ничего не знаю? — лихорадочно думал Крэл. — Почему они мне ничего не сказали об этом?..»

— Вы говорите, протоксенусы попытались подняться в башне над общей массой?..

Нолан, видимо уловив потки сомнения в голосе Крэла, открыл маленькую тисненой кожи папку. Оттуда он извлек фотографии и протянул их Крэлу. Крэл почти с испугом подумал: «Как, ему и фотоснимки доставляют! Да что же это?»

Сомнений не оставалось — два протоксенуса висели в башне.

Свеча вспыхнула, запахло стеарином. Черный фитилек изогнулся, высунувшись из пламени. Раскаленный его кончик окунулся в прозрачную лужицу, шипя и потрескивая. Пламя стало ярче, чадней и, сделав еще одно усилие, погасло, но в комнате не потемнело, только свет из тепло-желтого переменился на зеленовато-холодный, лунный.

— Что вы мне хотите предложить?

— Быть вместе с нами, Крэл, и работать… у Ваматра.

Крэл стиснул кулаки.

— Выслушайте меня, — сказал он тихо. — Я хочу, чтобы вы избавились от ложных представлений о Холме. Вспомните, я ведь пошел сам, по своей инициативе. Вы не только не помогли мне, а очень осложнили задачу, дав столь превратные сведения о происходящем здесь. Я рискнул, готов был к самому страшному, даже к тому, чтобы разделить участь Лейжа… Кстати, вы знаете, что Аллан Лейж жив?

— Жив?

Крэл замер, сжался, с ужасом ожидая, что дальше скажет Нолан. Ведь не может, не может Альберт Нолан солгать…

— Лейж? — Нолан явно думал о чем-то ином, более важном для него в эти минуты. — Лейж… Ах да, разумеется, жив. Ваматр не уничтожил его… его тело… Он сделал хуже — забрал его душу. Лейж погиб для нашего дела… А вы, Крэл? Вы еще живы?

— Выслушайте меня, и вы поймете, что ошибаетесь. В Холпе меня встретили обыкновенные люди, не изверги, не палачи. Люди, озабоченные решением большой, может быть общечеловеческой проблемы. Они исследуют необычайное явление, ищут. Радуются удачам и находкам, стараются преодолевать затруднения вместе, дружно. Люди здесь разные, по все в общем порядочные Доктор Ваматр во многом заблуждается, экстравагантен, подчас даже взбалмошен, но, безусловно, честен и до сих пор с уважением, я бы сказал с любовью, относится к вам…

Нолан встал и заговорил, не глядя на Крэла, тихо, как бы размышляя вслух:

— Ваматр загубил и Крэла. И Крэл потерян для нас. Потерян теперь окончательно…

Из Холпа Крэл выехал утром. Очень рано. К девяти утра он уже был на столичном почтамте и отправил Ваматру радиограмму:

НАШЕЛ В ПАРКЕ ТРАНЗИСТОР. ПОСЛЕЗАВТРА ВЫЛЕТАЮ КРАТЕР. КРЭЛ.

***

Готовясь, к сообщению. Крэл изрядно волновался. Предстояло убедить Ваматра и его сотрудником в необходимости по-новому вести поиск, чтобы установить, не являются ли протоксенусы коммутаторами в извечном потоке Информации. Возникали опасения, не примут ли его соображения в штыки, со скепсисом, может быть и с насмешкой? Однако всё получилось по-иному. Конкретное предложение — попытаться проверить, не несут ли излучения протоксенусов сигналы, доступные пониманию человека, сразу же нашло сторонников. Это даже немного огорчило Крэла. Он готовился к борьбе, был напряжен, предвидя возможные атаки, и вдруг… Может быть, просто не поняли?..

Опустошенность, чувство предельной усталости охватило его после доклада, и захотелось побыть одному. Еще не умолкли голоса сотрудников, с энтузиазмом обсуждавших услышанное и уже строивших планы увлекательных поисков, а Крэл ушел из столовой — самого большого помещения горной станции, где проводились многолюдные совещания. Стараясь, чтобы его по заметили, не окликнули, он прошел вдоль небольшой площадки, уставленной алюминиевыми сборными домиками, и очутился у обрыва. Пожалуй, впервые по приезде Крэл смог наконец не много осмотреться. Всё вокруг было новым, еще неизвестным, и вместе с тем не производило такого впечатления, какое бывает при виде чего-то необычного. Африка представлялась совсем иной. Более экзотичной, что ли, а выглядела будничной, тусклей, чем ожидалась. И, как это ни странно, знакомей. Может быть потому, что в Африке было неожиданно холодно?

Зябко поеживаясь, Крэл медленно побрел по краю обрыва, обогнул древний лавовый натек и за ним увидел конусообразную, со срезанной вершиной гору — потухший вулкан.

По периметру среза выстроились вышки-излучатели. В свете быстро заходящего солнца жарко горел металл конструкций, и было похоже, что кратер увенчан раскаленной золотой короной. Крэл улыбнулся, вспомнив о хит-рой выдумке Лейжа. Для непосвященных считается, что вышки — это радиоастрономические антенны, а на самом деле излучатели смотрят вниз, непрерывно изливая потоки живительных лучей, поддерживая существование протоксенусов.

— Крэл! Крэ-эл!

Инса бежала по краю обрыва, весело размахивая чем-то большим, темным.

— Инса! — Крэл сделал несколько шагов навстречу, протянул руки, и она сразу прильнула к нему. Теплая, своя.

— Убежал зачем-то.

— Хотелось побыть одному.

— И даже со мной не хотелось?

— Тебя-то я боялся больше всего. Знаешь, как страшно было. А вдруг не поймут, высмеют?

— Но ведь поняли, Крэл. Крэл, как здрово! — Инса прижалась к нему еще крепче и смотрела в глаза. Не отрываясь. Всё такая же — дерзкая и смешливая, чуть-чуть странная.

Быстро темнело. Еще видна была петляющая в долине, между округлыми скальными выступами дорога, а на излучателях уже вспыхнули ярко-красные огни. Крэл направился к ним. Инса висела у него на рукаве.

Подъем был крутой, но недолгий. Станция осталась внизу. Справа еще поблескивали в свете уходящего дня алюминиевые крыши, но один за другим начали зажигаться теплые огни в окнах домиков, и крыши тоже померкли. Свет на небе исчез внезапно. Потянуло холодком.

— Набрось плед.

— Так вот ты что тащила! А я думал, чем это ты размахиваешь?

Крэл накинул плед, сразу перестал зябнуть, и они пошли медленней. Перед входом в туннель он остановился.

— Тебе порой не приходит мысль, Инса, что они могут оказаться хитрей нас?

— Думаю иногда, но не верю. И потом… ведь мы их крепко держим в руках. Теперь они совсем не могут обходиться без наших излучателей. Дед проделал рискованный опыт, почти лишив их излучения.

— И оказалось?..

— Что они не могут без него. Они не гибнут, правда, но замирают.

— А их попытки улететь?

— Улететь? — вопрос прозвучал настолько искренне, что Крэл поверил: Инса ничего не знает. Но как это могло получиться? Ведь кто-нибудь из ее сотрудников всегда дежурил в байте!..

Инса нажала кнопку у входа в туннель, двери раздвинулись, и они пошли по наклонному спуску. Туннель был низкий — пробить его в крепкой скальной породе стоило немалых трудов, — но освещен хорошо. Тянулся он метров пятнадцать и заканчивался выходом в застекленное помещение, как балкон нависавшее над тем местом, где в незапамятные времена бушевала раскаленная лава, а теперь приютились протоксенусы.

— Знаешь, а Лейж молодчина. — Инса постучала согнутым пальцем по стеклу. — Это он сконструировал балкон, предложил поставить здесь такое стекло. Свинцовое. Считается, что сквозь него излучение протоксенусов не проникает. По крайней мере, не влияет на людей.

Крэл молчал. Застекленный балкон был погружен во тьму — только у пульта горела притененная лампочка, — красные огни на вышках-излучателях тоже были экранированы со стороны кратера, и темень, скопившаяся на дне, была густая, непроглядная. Но через несколько минут с восточной стороны вдруг засеребрилась зубчатая кромка кратера. Лунный свет стал постепенно проникать в естественную чащу, и Крэл перенесся в иной мир — серебристо-черный, холодный, пронизанный идущим через высокогорную разреженную атмосферу космическим излучением, мир чужой и далекий, породивший неведомые и, быть может, очень всё же опасные чудища, притаившиеся сейчас в темноте. «А что, если они всё же чужие, если их родина на самом деле там, в бесконечных просторах Вселенной?..»

— Крэл!

— Да, да, Инса.

— Ты очень далеко, Крэл.

— Я здесь, я с тобой, моя радость.

— Нет, ты там, с ними.

— А если всё это чепуха? — Крэл прильнул лбом к холодному стеклу. — Смотрю я на их логово и думаю: а вдруг я делаю скверное дело.

— То есть как?

— А если они всё же чужие?

— Но ведь и дед отказался от этой мысли…

— Ах, Инса, ничего-то мы не знаем толком. Суетимся, выдвигаем заумные теории, а нужна проверка. Сейчас меня мучит одно: как найти подтверждение, простое и наглядное доказательство того, что при помощи протоксенусов мы и в самом деле сможем включиться в Вечный Поток Информации… Не найдем такого подтверждения — значит, чепуха всё это, бред… Надо, надо заставить их, черт возьми, подать нам знак: понимаем, мол, хотим, чтобы и вы поняли…

Порой Крэл приходил в отчаяние. Боясь нашествия на кратер насекомых, протоксенусов продолжали держать на скудном пайке, притушив генераторы до минимума. В этом положении протоксенусы едва излучали, а для того, чтобы определить характеристику создаваемого ими биополя и попытаться расшифровать излучение, нужна была оптимальная их активность.

— Поймите, — убеждал Ваматра Крэл, — положение безвыходное. Давайте рискнем и постепенно будем смягчать режим. Если начнется нашествие насекомых, мы опять прижмем протоксенусов.

Наконец Ваматр согласился. С каждым днем режим генераторов переводили на более благоприятный для протоксенусов, и активность их возросла. Насекомых они почему-то не призывали, но вновь и по-новому встревожили исследователей. Теперь протоксенусы дали понять, что являются решительными противниками вивисекции.

— Этого еще не хватало! — бушевал Ваматр. — Да я их, да я их… уничтожу. — Он опасливо оглянулся на пульт, связанный проводами с кратером, и все присутствовавшие в лаборатории рассмеялись. — Вот вы всегда так. Смеетесь над стариком, и только. Но ведь это не слыхано: предъявлять ультиматум человеку!.. Как самочувствие лаборанта?

— Еще плох. Из коматозного состояния его вывели, однако врачи встревожены.

— Нет, что делают паршивцы! — Ваматр потряхивал кистями рук, сновал но тесному помещению, заставленному аппаратурой, натыкался то на одного, то на другого сотрудника. — Подумать только: превратили в столб человека, который должен был проводить опыт!

— Разрешите уточнить, — вмешался Крэл, — человек готовился взять протоксенуса на острый опыт.

Ваматр резко обернулся к нему:

— Люди везде и всегда, во всем мире ставят острые опыты. Ставят не только на всякой мелкой живности, но и на собаках, обезьянах, даже на дельфинах!

— А вот на протоксенусах, видимо, нельзя.

— Обезьяны, дельфины, — иронически заметил Ялко. — Да ведь никто из них не способен объединиться, согласовать действия и сообща выступить против человека, а вот протоксенусы… — Ялко закончил с гордостью: — Способны!

Инса спрыгнула с еще не распакованного ящика.

— Ты, Петер, вообще, как мне кажется, слишком уж высокого мнения о них.

— Да, и не скрываю этого. Я и раньше считал их существами высокоорганизованными, а теперь, на новой стадии развития… Не исключено, что они гораздо совершенней человека и, наверно, порядочней.

— Ялко!

— Они еще покажут себя! — заявил Ялко. — Они могут такое!..

— Вот это верно: покажут. — Инса отвернулась от Ялко и подошла к окну. — Собственно, уже показывают. Должна вам сообщить новость: они не нуждаются больше В продуктах питания. Ин в тех, которые мы им милостиво отпускали, на в тех, которые они получали, привлекая насекомых. Они начали синтезировать всё им необходимое.

— Синтезировать? Из чего?

— Из воздуха. Похоже, они ведут прямой синтез, строя сложнейшую органику из простых веществ. Нечто вроде фотосинтеза, осуществляемого растениями, но без участия хлорофилла, методом, совершенно еще не понятным, и притом со скоростью, в сотни раз превышающей скорость фотосинтеза.

— Инса, это настолько серьезно, это… — Ваматр подбежал к Инее, схватил ее за руки и, заглядывая в глаза, продолжал: — Инса, если ты не ошибаешься, то ведь мы откроем для человечества…

— Мы? — дерзко перебил Ялко.

Ваматр бросил руки Инсы и повернулся к Ялко, а тот продолжал спокойно, немного даже нагловато:

— «Мы откроем, мы дадим человечеству!» Да согласятся ли протоксенусы?

Теперь, не слушая друг друга, заговорили все разом, поднялся шум, и Ваматр закричал:

— Спокойней, спокойней, друзья! — Он наконец перестал метаться по лаборатории, сел, жестом подозвал всех к себе поближе. — Давайте попробуем без лишней экзальтации разобраться в происходящем, наметим план действий. Начнем по порядку. Как только мы столкнулись с совершенно необычным на Земле явлением: быстрым, направленным перерождением одних видов в другие, увидели существа, еще неизвестные человеку и притом обладающие удивительными свойствами, естественно, возникла мысль — а не порождение ли иного мира перед нами? Больше того, вечная тоска по родственному разуму заставила подумать: а может быть, он уже появился на Земле! Такое допущение не могло не волновать. Однако мы не только приходим в восторг от возможной встречи, но и задумываемся над проблемами, которые в этом случае возникнут… Какой критерий гуманности чуждого нам разума? Верна ли формула: разумно — значит гуманно! (Крэл тотчас вспомнил ночной разговор с Ноланом в Холпе и стал слушать Ваматра еще внимательней.) Достаточно ли гуманны и высокоразвиты оба разума, чтобы находиться в одной биосфере? Уживутся ли они или вступят в борьбу? Может быть, один займет главенствующее, а другой подчиненное положение. Кому тогда будет принадлежать Земля? Тому, кто пришел раньше, тому, кто численно превосходит соперника, или тому, кто совершенней? Поистине страшно становится, когда представляешь, с каким комплексом проблем мы столкнемся, если протоксенусы окажутся представителями иного, внеземного разума! В этом случае уже не мы, горстка людей, а ученые всей планеты должны будут решать, как должен вести себя в возникшей ситуации человек. А сейчас?

— Сейчас надо установить главное — верна ли гипотеза Крэла.

— Правильно. Одно дело контакт с инопланетным разумом, пожаловавшим к нам, другое — включение в Сферу Вселенской Информации.

— Хорошо, если команда включаться пришла извне, как это предполагает Крэл. Дали команду, когда предположили, что, кажется, на этой планетке, затерянной в космосе, на Земле на нашей, разумные существа начинают приближаться в своем развитии к тому, чтобы и их подключить к Великой Сфере Связи. Если это так, протоксенусы дадут нам знать об этом. Следовательно, прежде всего нужен способ общения с этими существами.

— Друзья! — Ваматр опять встал. — Поймите, сейчас протоксенусы — это не существа, это — явление! Оно вызвано нами и вместо с тем возникло независимо от нас. Необходимо досконально изучить это явление. Вы правы: прежде всего надо попытаться получить от них какой-то знак. Давайте послушаем Крэла. У него есть конкретные предложения. Обсудим их и, если примем, тогда… — Ваматр устало опустился на стул, привычно засунул руки между колен и, разделяя каждое слово паузами, закончил: — Тогда… надо… снова… просить… у Хука… денег.

— Хук приезжает сегодня, — вставила тихонько Инса.

— Сегодня, — заволновался Ваматр, — сегодня, а мы еще ничего не решили. Крэл, Крэл, всё, о чем вы мне говорили, может быть, и правильно, но ведь это опять потребует огромных средств. Уникальная аппаратура, которую надо затащить сюда, в горы; понадобятся еще и еще специалисты, которых надо как-то заманить в кратер. А это значит — расширить поселок… Хорошо, что вы, молодежь, здесь, в горах, в волейбол не играете, а то вот спортплощадки…

Поведение Ваматра раздражало Крэла. Он не выносил его манеры паясничать или униженно лепетать нечто несуразное в трудные для пего минуты.

— Вероятно, доктор, вы правы, — жестко начал’ Крэл. — Опять деньги, опять спортплощадки, унитазы, прецезионная аппаратура, вертолеты и астрономы, нужные только для прикрытия пашен деятельности, а между тем у фирмы нет средств. Значит, следует кончать с нелепой таинственностью и предложить проблему всем ученым мира.

Ваматр выпрямился, фиглярства как не бывало, и он отчеканил строго:

— На это мы не пойдем. По крайней мере пока. Что касается денег…

— А я знаю, как подойти к Хуку, чтобы он раскошелился. — Это прозвучало у Инсы задорно, немного хвастливо, совсем по-девчоночьи.

— Ты… знаешь?

— Пожалуй, да! — сказала Инса уже серьезно. — Вы представляете, что произойдет с фирмой «Хук и компания», если в ее руках окажется способ непосредственного синтеза органики?

— Инса, да ты молодчина! Правда, надо еще суметь заполучить этот способ у протоксенусов. Но если сумеем, то Хук… Пожалуй, Хук решится, пойдет на новые расходы.

— К делу, друзья! Крэл, мы слушаем вас. Расскажите всё, о чем вы мне говорили. Выкладывайте подробно, и мы вместе попытаемся наметить программу. А с ней, благословясь, к Хуку. Итак?

— Итак, я хочу напомнить о главном. Что характерно для протоксенусов, что с самого начала производило особенное впечатление? Их свойство создавать какое-то биополе. Вот и следует, вероятно, постараться использовать именно это свойство. Если протоксенусы и в самом деле коммутаторы Великой Связи Миров, то им, конечно, известна форма общения с любыми мыслящими существами Вселенной. Следовательно, нам остается только показать нашу подготовленность воспринять такой метод. Протоксенусы наверняка знают о пас больше, чем мы сами о себе. Поэтому теперь совершенно необходимо нам, людям, побольше узнать о них. Даже на предыдущей стадии развития протоксенусы всячески старились установить с нами контакт. Начали они давно. С попыток непосредственной передачи каких-то образов. Это, правда, привело к трагедии. Я имею в виду смерть Эльды Нолан и доктора Бичета… Затем протоксенусы пытались при помощи музыки, обладающей огромной силой эмоционального воздействия, заявить о своем желании вступить в общение с нами. Они прибегли и к более тонкому воздействию. Стали лечить людей. Случай со мной, заживление трофических язв, исцеление Кирба от туберкулеза, наконец, — Крэл обратился к Ваматру, — я имею в виду.

— Да, да, — подхватил Ваматр, — правильно. Опухоль у меня рассосалась!

— Для чего они делают это? — продолжал Крэл. — Может быть, убирая химические шлаки в организме человека, улучшая обмен, усиливая эмоции, хотели показать доброе расположение к нам, свою готовность к установлению хороших отношений?. Они подсказывали нам самые различные варианты, рассчитывая, что мы поймем их. И заметьте, во всех этих попытках протоксенусов было нечто общее. Во всех перечисленных мной случаях они влияли на расстоянии, то есть создавая какое-то биополе. На новой стадии развития протоксенусы излучают значительно мощнее. Давайте попытаемся регистрировать импульсы протоксенусов. давайте воспроизводить их на экранах наших осциллографов, и, я уверен, мы наконец поймем протоксенусов, узнаем, о чем они таи давно стремятся сообщить нам.

— Так, значит, вы считаете их разумными?

— Нет, не считаю. Думаю, протоксенусы, получив из Сферы Связи Миров программу, делают свой кусок работы, собирая информацию, пробуя контактироваться с нами. Они, пожалуй, могут только казаться разумными, но поведение их типично для… насекомых: выполнение своей задачи «от сих до сих». Передаточная станция, к которой чертовски хочется подключиться! Не так ли?

Подключение происходило мучительно. То, чего больше всего боялся Ваматр — выколачивание денег из Хука, — как раз удалось безболезненно. Инса была права. Интуиция крупного дельца подсказала Хуку, какой переворот может вызвать открытие прямого синтеза, и он, как говорится, открыл закрома. «Астрономическая обсерватория» расширялась. К уже существовавшим сборным домикам присоединилось еще пять, к лаборатории пристроили помещение для работ по синтезу. Стройка и монтаж велись непрерывно, порой по ночам при свете прожекторов. Из долины, где кончался участок приличной дороги, почти вся транспортировка осуществлялась вертолетами. Теперь к кратеру, как некогда к башне в Холле, всё время подлетали стрекозы. На этот раз металлические, и несли они не информацию и пищу протоксенусам, а ящики с оборудованием и приборами, стройматериалы, целые панели здании.

Однако оживление, общее приподнятое настроение, возникшее на новом этапе работы, длилось не так уж долго. Прошел месяц, второй, кончался третий, а на огромных экранах, установленных в главной пультовой, не появлялось ничего такого, что можно было счесть за вразумительный знак, что подкрепило бы надежду исследователей, стремившихся подключиться к потоку Информации. Главное, правда, было уже достигнуто. В результате совместных усилий физиков и кибернетиков удавалось улавливать и фиксировать импульсы-сигналы, излучаемые протоксенусами. Как только в долине закончили монтаж электронно-вычислительного центра, показания приборов-датчиков, установленных в кратере, стали поступать на обработку в счетно-решающие устройства. Но и они не в состоянии были разобраться во всё растущем потоке сигналов. Пришлось удвоить, а затем и утроить емкость ячеек памяти, но и этого оказалось недостаточно. Тогда заговорили скептики. Считая, что несколько клеток в организме какого-нибудь жука, не говоря уже о протоксенусах, намного сложней, чем вся система вычислительного центра, они утверждали:

— Пожалуй, электронные мозги всей планеты не в состоянии попять протоксенусов. Они просто глупее их.

Может показаться странным, но именно Хук первым давал отповедь маловерам:

— Однако и дурак кое-что поймет, если умный будет говорить с ним, скажем, о погоде.

Вообще в этот период Хук радовал Крэла и Ваматра, освободив их от необходимости постоянно выпрашивать средства на проведение изысканий. Хук не отказывал ни в чем, делал срочные, дорогостоящие заказы в различных странах мира, выписывал самую совершенную, наиболее современную аппаратуру и приборы, нанимал лучших специалистов. Впрочем, секрет его энтузиазма был прост: протоксенусы способствовали проведению органического синтеза из элементов. Ни один процесс, происходящий в биосфере Земли, не мог соперничать по скорости с тем. что происходило в лаборатории, прилепившейся к кратеру. Элементы неживой природы — азот, кислород, углекислота воздуха под действием солнечной радиации превращались в органическую массу. Процесс не новый, миллиарды лет назад начатый на Земле растениями, но земные растения, месяцами накапливающие сахаристые вещества и крахмал, не могли состязаться с установками, находившимися под влиянием протоксенусов. Производительность опытного участка площадью в несколько квадратных метров равнялась производительности нескольких акров полей, но… но протоксенусы «разрешали» людям вести процесс только в течение сорока минут в сутки. Никакие ухищрения экспериментаторов не позволили увеличить этот срок. Протоксенусы, словно демонстрируя свои необычайные возможности, вернее, знания, почерпнутые ими из Вселенской Сферы Информации, показывали, на что они способны, что в состоянии дать людям, однако выдавали только крохи.

— Не верят они нам, — сокрушался Ваматр.

— Не усложняйте, доктор, — подбадривал Хук. — Я согласен с Крэлом. Он не считает их разумными, и он прав. Нужное нам мы от них возьмем.

— Если сумеем. Сложно всё это и… страшновато. — Ваматр поежился, плотнее укутываясь в плед.

На небольшой террасе у нижнего ряда домиков-коробочек, защищенные от ветра, стояли кресла. На спинке каждого висел теплый плед, предохраняющий от сырости и холода. Ясное небо, усеянное неприветливыми звездами, чернота зияющего под ногами обрыва — всё напоминало морозную ночь где-то на севере.

— Никак не могу привыкнуть к мысли, что я в Африке. А вы, доктор? — спросил Хук.

— И я.

— Вы здесь не хуже себя чувствуете, чем в Холпе?

— Нет, нет, пожалуй, даже бодрее. Вот только…

— Вас всё больше и больше огорчают протоксенусы?

— Хуже. Люди наши. Особенно Ялко. Знаете, он как-то слился с протоксенусами. Порой говорит об их «философии», об их отношении к людским проблемам, словно выступает их дипломатическим и полномочным представителем. И не он один.

— Холодно уже становится, а хочется еще побыть на воздухе.

— Да, видимо, уже пора забираться в наши пеналы.

— Не сетуйте, доктор. Сами знаете, здесь трудно создать комфорт больший, чем это удалось.

— Ну что вы, Хук, вам это удалось превосходно.

— Вы же знаете мой девиз: всякое дело надо делать хорошо, если нельзя не делать вовсе. Смотрите, сюда идет Крэл.

— Крэл, что это у вас, неужели догадались притащить бутылочку французского?

— Сыро ведь здесь, зябко.

— Вот молодчина. Подсаживайтесь поближе и сразу же берите плед. Вы сейчас снизу? Что там, в центре?

— Наладили передачу записей на экраны верхней лаборатории и на главный пульт. Теперь от сумматоров будем получать расшифровки прямо сюда.

— А каковы сигналы?

— Хаос.

— Не будем терять надежды. Вы чем-то обеспокоены. Крэл?

— Настроение отвратное.

— Неудачи?

— Не только это. Альберт Нолан.

— Что, что с ним? — Ваматр даже вывернулся из пледа и поставил на столик рюмку с недопитым коньяком.

— Я получил от пего письмо. Он предупреждает всех нас, что мы, по его мнению, теряем контроль над протоксенусами. Он очень ясно намекает, что не допустит их распространения, так как это может привести к страшным последствиям. Письмо суховатое, если не сказать больше.

— Но ведь они у нас в кратере и ничего поделать не могут!

— А их попытки взлететь? — спросил Крэл.

— Таких попыток не было.

— Следовательно, Нолан лжет?

— Альберт не может сказать неправду! — убежденно сказал Ваматр. — Никто, поймите, Крэл, никто из наших дежурных этого не видел.

— Оказывается, — Хук помедлил, — оказывается, один человек всё же видел.

— Кто?

— Лаборант Грэо.

— Грэо? Да как же он мог, как посмел не занести в протокол, не сделать записей в лабораторном журнале? Ну хотя бы устно… Нет, нет, его надо немедленно… Я не знаю что, но что-то надо сделать немедленно. Уволить! Да, да, прежде всего уволить.

— Ни в коем случае. Может быть, это единственный шанс узнать, кто же у нас работает на Нолана. Исключительный случай, и мои детективы, надеюсь, не оплошают.

Крэл быстро повернулся к Хуку:

— Ваши детективы? Так. — Крэл помолчал. — Вы их держите и здесь, среди нас?

— Разумеется.

— Вы меня очень порадовали. Как-то надежней себя чувствуешь при мысли о такой… о таком внимании.

— Без этого невозможно, Крэл. Люди у нас разные, и теперь их много. А детективы… детективы у меня отличные.

Ваматр вдруг развеселился и захлопал в ладоши:

— Браво, Хук! Наконец-то мы сможем оставить унизительные разговоры об угрозах Нолана. Пусть всем этим занимаются ваши детективы. Что же касается самого Нолана, то поверьте мне: он кристально чистый человек. Вся его бода только в том, что он маньяк, догматик: никогда не верь тому, что видишь, но никогда не сомневайся в том, во что веришь. Да, Нолан не отступится от убеждения, что надо запретить нам торговать «страшной силой», и крестовый поход против нас продолжит. Продолжит, конечно.

— Странное у вас отношение к Нолану. Ребячество какое-то, сентиментальность. От того Нолана, перед которым вы преклонялись, осталось немного. Вот вы о его кристальной чистоте толкуете, а он подкупает людей и засылает их к нам.

— Неправда! Разве Альберт подкупал Лейжа, Крэла? Он обращал их в свою веру.

— Я не о них. Теперь Альберт Нолан поступает по-иному. Он просто-напросто подкупил человека.

— Вы его уже поймали? — Ваматр хитренько улыбался, вглядываясь в лицо Хука.

— Еще не поймали.

— А-а-а!

— Не спорьте, Нолан опасней, чем вы думаете, и я это докажу вам.

— При помощи ваших детективов? — спросил Крэл.

— Да, Крэл. Они главным образом и нужны для этого. И вы, доктор Ваматр, многого не учитываете, всё еще находитесь под влиянием импозантной фигуры знаменитого Альберта Нолана. Святой, ангел. Никаких пятен на нем. Христианин! — это уже Хук произносил с нескрываемым сарказмом. — Христианин. Знаете, из тех, кто за веру гибли на ристалищах. А чем, позвольте спросить, кончилось христианство первых веков? Инквизицией, доктор, инквизицией. Вот такие, как Нолан, пытали, сжигали на кострах, кстати, таких; как вы, Ваматр, блюли чистоту догматов, изгоняя дьявола — вестника прогресса. На всё шли, когда им надо было «укреплять веру»… А подкуп — это пустячок, не стоящий раскаяния…

— Крэл! Крэл! — Инса бежала от кратера к террасе.

— Что-то случилось, — испугался Ваматр.

— Там… — Инса не могла перевести дыхания, тяжело оперлась на спинку кресла Крэла и наконец выпалила: — Там, на втором экране… контуры.

— Да сядь ты, пожалуйста, расскажи толком.

— Идемте скорее в пультовую! Понимаете — контуры. Еще размытые, не очень ясные, но явно контуры каких-то фигур или предметов!

Подъем к кратеру всем показался трудным. Что касается Ваматра, то он едва дышал, но передохнуть отказывался.

— Скорей, скорей! Ведь, может быть, сейчас, именно в эти минуты… Не могу. Да, надо отдышаться немного. Знаете, почему-то дрожат колени. Глупо. Старый черт — расчувствовался… Пойми, Инса, если эти контуры окажутся сигналами от них, я не выдержу, расплачусь. — Ваматр крепко опирался на руку Крэла, жадно заглатывал разреженный горный воздух. — Надо быстрей оборудовать помещение рядом с пультовой. Хук, если мы увидим изображения, я переселюсь туда. Ни минуты без наблюдений! Всегда, всегда. День и ночь.

По туннелю они почти бежали и только в пультовой, не сговариваясь, замедлили шаг. К экранам они приближались чуть ли ни крадучись.

Разочарование было слишком велико. Ваматр весь как-то обмяк и, не поддержи его Крэл, вероятно, опустился бы на пол. Инса поспешно подала ему стул.

— Инса, да что же ты?

На экранах, как и вчера, как и третьего дня, плыли бесконечно изменяющиеся сочетания цветных переливчатых пятен. Инса чуть ни плача, обратилась к дежурному:

— Но ведь мы видели! Правда? Ведь нам не показалось?

— Совершенно верно. Контуры появлялись на экранах. Сперва на втором, а как только вы ушли, и на остальных. Насколько я могу судить, они повторяются периодически…

— Смотрите, смотрите! — закричал Хук. — Вот оно!

Экраны потемнели, краски сгустились, набегавшие от края к краю зеленоватые волны затрепетали, стали тревожней, и в центре каждого экрана — прием дублировался четырьмя приборами — показались контуры.

— О, теперь видно гораздо отчетливей, — обрадовалась Инса.

Сомнений не оставалось. Из хаоса сигналов, непрерывно излучаемых протоксенусами, удалось наконец выделить что-то организованное, и это давало возможность заключить: контуры не случайны, они — и это казалось главным — что-то изображают. Но что?

— Да, да, — волновался Ваматр, — что может значить эта странная фигура?

— Мне кажется, — Крэл был возбужден не меньше Ваматра, голос его срывался, — мне кажется, это даже не важно сейчас. Сам факт получения первого изображения вселяет надежду. Мне бы не хотелось ошибиться, но сегодня, да, пожалуй, сегодня исторический день — мы подключились к Великой Сфере Связи!

Хук сновал от пульта к стене, на которой были смонтированы экраны. Строгая медальность сошла с его лица, на нем расположилась хорошая, даже какая-то наивная улыбка, оно помолодело. Трудно было предположить, что Хук сможет вот так, очень по-детски, восторгаться случившимся, и, когда он потрогал экран рукой и руку отдернул, как нашкодивший мальчишка, Ваматр рассмеялся. Счастливо, искрение, по-доброму. Он обнял Хука, и Хук сказал тихо, казалось, только Ваматру, но слышно было и Крэлу и Инсе:

— Фармацевту и вдруг выпало такое!..

Первым протрезвел Крэл и деловито обратился к дежурному.

— Вы отсняли изображение?

— Разумеется.

— Да, да, всё фиксируйте на пленку. Потребуется масса пленки, черт возьми, но ничего не поделаешь — каждый штрих должен быть сохранен.

— Не отчаивайтесь, Хук, затраты на пленку вас не разорят. Все сигналы подаются в центр и фиксируются в ячейках памяти.

— Надежно ли это? Знаете, Ваматр, на фотопленке как-то привычней, крепче… Посмотрите, вам не кажется, что рисунок становится ярче?

— Да, пожалуй… Но это не контуры какого-то предмета, а скорее геометрическая фигура…

— Фигура странная. Две линии под небольшим углом. Каждая переходит в закругление с разным радиусом и потом снова отрезки прямых линий…

— Нет, эти короткие отрезки не прямые…

— Стоит ли спорить? — вмешался Хук и приказал дежурному: — Позвоните в центр, пусть сделают отпечатки снимков и сейчас же раздадут всем, мокрыми.

— Совершенно верно. Весьма вероятно, что математические формулы помогут понять, что они хотят передать нам… Минутку! Однако это…

Экраны опять потемнели. Загадочные контуры, появившиеся на них, то исчезали, то вдруг возникали, становясь ярче раз от разу. Фон, цветной, переливчатый, стал мерцать. Волны красок побежали от краев экрана к центру, к изображению, словно сгоняя к нему частицы, из которых должно было вылепиться изображение. Казалось, идет огромная, напряженная работа по созданию какого-то образа. Прошло еще несколько минут, и у наблюдателей сомнений не осталось: на экранах виднелись не контуры сложной фигуры, а предмет. Если до сих пор он виден был в одном ракурсе, то теперь стал разворачиваться, становился объемным.

— Да ведь это… это трубка!

На пульте дежурного замигали красные лампочки.

— В кратере неспокойно. Протоксенусы излучают интенсивней обычного, — быстро пояснил дежурный.

Экраны вспыхнули еще ярче, затем сразу потемнели, но в центре каждого совершенно отчетливо видна была изящной формы курительная трубка.

Сигнальные лампочки на пульте погасли одновременно с экранами. В пультовой стало темно и тихо, удивительно тихо. Горела только затененная лампа на столе у дежурного и едва слышно, словном отмеряя тишину, ритмично пощелкивало какое-то реле.

— Где же я видел точно такую трубку? — задумчиво проговорил Крэл.

— Знаете, — живо подхватил Ваматр, — впечатление такое, будто мне она тоже знакома. Ерунда, конечно… Странный, очень странный предмет для… для установления первого контакта…..

С этого момента жизнь исследователей, поселившихся возле кратера, стала особенно напряженной. Хотя на экранах изображений больше не появлялось, никого не покидала уверенность, что контакт будет налаживаться. Раздражала, конечно, зависимость от протоксенусов, однако все испытывали огромное удовлетворение: направление поисков выбрано верное, ведь удалось всё-таки из хаотического, бессмысленного нагромождения сигналов-импульсов вычленить что-то понятное, знакомое! Но почему вдруг курительная трубка?!

Впрочем, скоро стало не до праздных пересудов — справляться с протоксенусами день ото дня становилось трудней. Уже никто не рисковал спускаться в кратер без скафандра, а затем большинство опытов пришлось проводить посредством дистанционно управляемых манипуляторов.

Первые восторги быстрее всего прошли у Хука. Он, как и его сотрудники, разумеется, ждал новых контактов, но по-настоящему озабочен был только одним: каким образом форсировать работы по синтезу. Оспаривать его желание никто не мог, да и не собирался, понимая, какие блага сулила возможность синтезировать органические вещества непосредственно из элементов. Однако и здесь протоксенусы оставались хозяевами положения. Только сорок минут в сутки они благосклонно разрешали пользоваться их милостями.

Хук настаивал на том, чтобы прижать протоксенусов, и добился своего. Живительное излучение установленных по кромке кратера генераторов стали отпускать им в течение сорока минут в сутки, выдерживая в остальное время на голодном пайке. Они впали в состояние, напоминавшее анабиоз, и выдрессировать норовистых обитателей потухшего вулкана так и не удалось. Впрочем, норовистых ли?.. Вероятно, они действовали по заложенной в них программе или, получая команды извне, почему-то не спешили одаривать людей.

Как только Лейж вернулся из очередной поездки в Европу, он с увлечением занялся выколачиванием из протоксенусов секрета синтеза, но и он ничего, кроме создання более строгого режима, придумать не смог. Протоксенусы быстро приспособились к еще более жестким условиям, не сдавались и только умерили активность, сократив мощность излучения до минимума. Не исключено, что именно это обстоятельство натолкнуло Крэла на мысль использовать в схеме приема сигналов систему мобильных усилителей. Теперь он не давал покоя ни Ваматру, ни Хуку, убеждая в необходимости приобретения новой дорогостоящей аппаратуры.

— Усилители нужны. Много. Не менее двенадцати. Синтез синтезом, но поймите, насколько же привлекательней возможность установления контактов! Как можно, увлекшись перспективой получения дешевого органического сырья, свернуть работы по выяснению главного: существует ли система Вселенской Связи Миров?

— Су-ще-ству-ет, — раздельно и очень уверенно вставил Ваматр.

— Мы еще далеки от того, чтобы утверждать это столь определенно, — отпарировал Хук. — А мобильные усилители… Где гарантия, что схема, собранная вами, позволит укрепить контакт с протоксенусами?

— Непременно укрепит!

— Почему вы так думаете?

— Потому, что я перестал спать, как только составил эту схему.

Хук пожал плечами.

— А я не шучу, — настаивал Крэл, — я действительно перестал спать. И вовсе не из-за возбуждающих меня идей. Понимаете, как только я закончил схему приема сигналов с мобильными усилителями, я не испытываю потребности в сне. Врачи не находят никаких настораживающих симптомов, чувствую я себя отлично, бодр, могу работать круглосуточно.

— Постойте, постойте… — Хук силился понять, что происходит.

— Еще один дар протоксенусов, — лукаво улыбнулся Ваматр.

Хук сел.

— Такой дар может оказаться не менее соблазнительном, чем непосредственный синтез.

— Но учтите, и этот дар из «рук» протоксенусов. Хотя? — одарят нас, а не захотят…

— Толково ли медики произвели проверку, Крэл?

— Да, пожалуй. Кроме тщательного обследования, которому я подвергся у невропатолога, физиолога, психиатра, я проделал следующее. Несколько ночей проводил здесь, у кратера, а затем уезжал в долину. На биостанции — там у них небольшой отель — я спал много и с удовольствием. Там влияние протоксенусов, вероятно сумевших по-новому организовать торможение и отдых клеток моего мозга, почти не сказывалось.

— Жаль.

— А вы, Хук, — съехидничал Ваматр, — уже замыслили наладить выпуск таблеток?

Шутка рассердила Хука, он побагровел, резко повернулся к Ваматру, и Лейж поспешил разрядить обстановку:

— Кстати, не нравится мне эта биостанция.

— Ничего не поделаешь — биостанция была здесь еще до нас, как вы знаете.

— Знаю, но вот теперь… Похоже, что там приютились субъекты, готовые выведать как можно больше о наших делах.

— Почему вы так думаете?

— Многое настораживает. В частности, мне показалось странным, зачем наш лаборант… Словом, я его видел на биостанции, и он поспешил удрать оттуда, чтобы не попасться мне на глаза.

К удивлению Крэла, Хук никак не реагировал на сообщение Лейжа.

— Вероятно, приобрести эти мобильные усилители придется, — сказал он, — хотя бы для того, чтобы проверить, действительно ли ваша новая схема понравилась протоксенусам. Они фактически продлевают вам жизнь на одну треть. Ну что же, может быть, они в самом деле показывают таким образом, что мы на верном пути. Попробуем усилители. Оформляйте заказ.

Как только Лейж занялся выпытыванием у протоксенусов секрета синтеза, он в лице Петера Ялко приобрел лютого врага. Ялко никому не давал покоя, настаивая на смягчении режима для протоксенусов, но мало у кого находил поддержку. Азарт охватил всех. Теперь не только Хук, а и Крэл, Инса, почти все сотрудники Ваматра, раздраженные упрямством выращенных ими питомцев, во что бы то ни стало хотели сломить их сопротивление. Большинству этого хотелось вовсе не для того, чтобы воспользоваться какими-то благами, нет, просто люди представить себе не могли подобного неподчинения.

В помещениях, наскоро оборудованных возле главной пультовой, работа велась круглосуточно. Маленькую комнату, примыкавшую к застекленному балкону, висевшему над кратером, оккупировал Ваматр. Оп распорядился перенести туда свою узкую железную кровать и там, почти не появляясь на поверхности, проводил большую часть суток. Крэл, тоже по многу часов сидевший в пультовой, нередко слышал, как поздно вечером, ближе к ночи, Ваматр играл на скрипке. Страсть его к музыке не угасла, но теперь он играл только для себя. Играл плохо. Это понимал даже Крэл, начисто лишенный музыкальности. Однако и эта, плохая игра, судя по показаниям приборов, подбадривала протоксенусов. Теперь не они влияли на Ваматра, а он своими замысловатыми, непонятными людям импровизациями оживлял, поддерживал их, содержащихся на скудном лучевом довольствии.

Прошел месяц, а Лейж так и не порадовал Хука надеждой добыть у протоксенусов секрет синтеза. Излучали они слабо, никаких изображений на экранах не появлялось, и Крэл, не дождавшись поставки усилителей, начал обдумывать план атаки на Хука. Однажды, когда в пультовую зашел Ялко, Крэл решил ему рассказать о своем намерении добиться отмены «санкций».

— Петер, вы правы, надо прекратить это, — начал он, показывая на график жесткого режима. Ялко поднял на Крэл а свои узкие грустные глаза и чуть-чуть улыбнулся. Впервые за последнее время Крэл обратил внимание на то, как выглядит Ялко, и огорчился происшедшей в нем перемене. Тоскливый взгляд, сероватый цвет лица, появившиеся вдруг морщинки — всё говорило о том, что он, очевидно, болен. — Вы плохо себя чувствуете? К врачам обращались? Может быть, здесь, в горах…

— Ах, Крэл, не в горах дело… Ведь их держат в ужасных условиях, а я ничего не могу поделать. Мне больно… Все так жестоки. Даже Инса. Ведь она могла помочь нам…

— Кому нам? — настороженно переспросил Крэл, но Петер не обратил внимания на его вопрос и продолжал сумбурно:

— Совсем плохо. Координация нарушена, напряженность биополя ничтожная. Еще несколько дней таких страданий, и мы погибнем… Крэл, попросите Инсу. Доктор Ваматр всё сделает для нее. Попросите… Она вас любит и для вас… Впрочем, что я говорю, ведь вы сами готовы истязать их…

В пультовой немного посветлело — дежурный отлучился и, уходя, включил еще одну лампу над доской приборов. Ялко бросился к пульту и сразу погасил ее.

— Не надо, ведь им теперь особенно вреден лишний свет… Крэл, а может быть, вы всё же поддержите меня? Ваше слово много значит для Хука.

— Петер, ведь я начал говорить с вами именно об этом. При жестком режиме мы больше не получаем от них никаких осмысленных сигналов. Надо кончать с этим, надо продолжить попытки включиться в Биосферу Связи!

Казалось, Ялко должен был обрадоваться, услышав такое заявление Крэла, но он стоял всё такой же поникший, измученный и печальный.

— Всем от них чего-то нужно… Дешевой органики, продления жизни или вестей ниоткуда… Вот даже вы, Крэл… А ведь именно вы способны понять протоксенусов.

— Понять?

— Я так думал… Наверно, я в чем-то ошибся, однако не в главном… Всё же хорошо, что мы добыли вас.

— Вы гоже участвовали в поимке? — Крэл попытался шутливым тоном изменить стиль разговора, но ему это не удалось. Петер продолжал всё так же серьезно и с грустью:

— Да, я сразу, как только узнал о ваших работах, решил, что вы должны быть с нами. Вот мы и начали борьбу за вас. Инса предложила поехать в Рови… Роль ей шла, и мы как-то увлеклись всем этим. Мальчишество, конечно… А время-то было удивительное! Или оно только кажется таким потому, что впервые начинаешь играть с судьбой в пятнашки… — Ялко склонился над пультом, сделал несколько переключений и продолжал, не оборачиваясь к Крэлу: — Она ездила и ездила в Рови… И каждый раз, когда возвращалась оттуда, она уходила от меня всё дальше… Зато Холп приобрел вас, Крэл. — Ялко оставил пульт в покое и посмотрел па Крэла. Пристально, словно видел его впервые. — Впрочем… С чего я начал? Ага, ваша идея Биосферы Связи… Ни к чему этот вычислительный центр, куча самых совершенных машин. Умных и бездушных. Сложно всё это и не нужно… Лучший приемник — человеческий мозг, когда он стремится понять. А протоксенусов просто надо понять… Тогда всё почувствуешь и поверишь… А экраны, зачем они?..

— Я вас не понимаю, Петер!

— Крэл, — Ялко заговорил шепотом, быстро, уже не сбивчиво, — дежурный вышел. Он знает, что в пультовой находитесь вы, и совершенно спокоен. Крэл, ну на несколько минут, ну пожалуйста!

Ялко положил руку на рычаг управления генераторами. Крэл, словно загипнотизированный, смотрел на его руку и не в силах был ничего ответить. Он знал, что вот сейчас Ялко нарушит строгую инструкцию, передвинет рычаг, прибавит живительного излучения своим любимцам…

Сдвинул Ялко рычаг или не сдвинул, Крэл так и не уловил почему-то. Поведение Ялко, возбужденного, экзальтированного, не давало покоя Крэлу, волновало его самого.

А Петер уже легонько подталкивал его к стеклянной толстой стене балкона, нависшего над пропастью:

— Пойдемте, Крэл, пойдемте!

Черневшая под ногами бездна даже не пугала: не попять было, сколь она глубока. Только ни на миг не оставляло сознание, что там, на дне, — они. А Ялко всё вел и вел Крэла к стене, всё вел и вел… Показалось странным, почему небольшое расстояние, отделявшее пульт от стены из толстого свинцованного стекла, они проходят так долго. Ялко сжимал его локоть крепко, до боли, но и боль эта не мешала, была даже приятной, успокаивала… Они всё шли и шли в темноте. Шли до тех пор, пока темень не стала редеть, исчезать, незаметно превращаться в сероватую мглу. Мгла становилась белесой, а затем такой, каким бывает небо в раскаленный полдень. И полдень настал. Постепенно заголубел над головой яркий купол. Искристый, словно сотканный из мириадов звезд, пылающих и днем. Пылающих и не палящих зелень. Удивительно свежую, мягкую, видневшуюся везде — и под ногами и дальше, вплоть до отлогих, спокойных холмов.

Дивное ощущение покоя, простора охватывало при виде незнакомой и всё же приветливой травы, при каждом глотке воздуха, пахнущего цветочной пыльцой и росинками ночи. Хотелось броситься на эту ласковую, упругую траву, но и хотелось идти дальше, к заманчивым рощам, к синеющим вдали озерам, к горам, кокетливо прикрытым сиреневой вуалью… И они шли. Долго. Бесконечно долго, нигде не встречая укатанных дорог, прокопченных зданий, машин и реклам. И шли и одновременно валялись в траве, и обрывали фиолетовые листки с кустов, и одновременно пили из вкусных, чистых, что-то нашептывающих ручьев. Взбирались на холмы и весело скатывались в долины, не похожие одна на другую… Шли и шли не уставая. Шли, как па звонком празднике. Вдыхали ароматы неведомого мира, впивали мирную его сущность и, не встречая никого, не чувствовали себя одинокими в этом живом мире. Мир, странный, но не пугающий, таинственный и не чуждый, оказался приветливым, не вызывал опасений, представлялся радостным и вселял радость. Он, неизвестный, побуждал мысль, и казалось: он мыслит, существует осмысленно.

Крэлу захотелось наконец сказать что-то, может быть, просто крикнуть, чтобы ощутить самого себя, но невозможно было нарушить царивший вокруг покой, боязно было сказать хотя бы слово, никогда не слышанное здесь, еще никем не произнесенное и, как знать, вероятно разрушившее бы прелесть всего увиденного. Насытиться созерцанием открывшегося мира было невозможно. Хотелось без конца бродить и смотреть, впитывать никогда еще не виданные краски, незнакомые запахи, хотелось новых встреч с неизведанным…

— Ялко, — не удержался Крэл и больше ничего не успел сказать. Неистово-голубой купол над ними мгновенно померк, дневное сияние обратилось в свет ночных звезд, и, хотя всё их окружавшее не исчезло, а только помрачнело, стало тревожно, почти страшно.

— Крэл, возвращается дежурный.

В пультовую они вошли спокойно, будто не через стену из четырехсантиметрового стекла, а через услужливо раздвинутые кем-то двери. Ялко поспешил к пульту. Крэл оглянулся назад. Огромные стекла были на своем месте, чернели, поблескивали, отражая разноцветные лампочки приборов, и за толстыми стеклами балкона, нависшего над давно-давно потухшим вулканом, продолжали свою загадочную деятельность протоксенусы.

Крэл решил сейчас же пойти и рассказать о случившемся Ваматру, по почему-то удержался и поспешил разыскать Инсу. Она была в своей лаборатории. Радостно возбужденная от ощущения кипящей вокруг нее работы, окруженная помощниками, она кивнула Крэлу, бросила нетерпеливое «подожди минутку» и вновь склонилась над прибором.

«Минутка» продлилась час, затем все устремились в столовую. После ужина общество по обыкновению собралось на нижних террасках. Здесь устраивались кто как мог — в шезлонгах, за маленькими столиками или на низких парапетах, огораживавших крутые склоны. Вокруг говор, болтовня, шутки — словом, привычное оживление. И Крэл, хотя и сидел с Инсой за отдельным столиком, никак не мог начать говорить о недавно случившемся.

— Пойдем, — не выдержал Крэл.

— Куда?

— В пультовую.

— Ой, Крэл, я так устала…

— Пойдем, Инса, пойдем. Это очень важно. Кто там сейчас дежурит? Твой сотрудник?

— Да.

— Ты его сможешь… Сумеешь на несколько минут, ну, например, послать за чем-нибудь или каким-то другим способом на время удалить из пультовой?

— Да что случилось, Крэл?

Они ужа шли по крутой тропинке, поднимаясь к входу в туннель, и Крэл рассказал Инее о путешествии, совершенном вместе с Ялко.

— Я боюсь за Ялко, — тихо проговорила Инса. — И за тебя боюсь.

— Инса, а, знаешь, он любит тебя.

— Да, давно, — просто и спокойно ответила Инса.

— Давно? Еще до… До того, как ты заделалась девчонкой с канатной?

— Конечно… Он хороший. Я бы его полюбила, наверно, но ведь есть ты!

Дежурного Инса отправила с легкостью, ей одной присущей, не подав и виду, что они с Крэлом замышляют что-то недозволенное. Проделала она всё это быстро, почти шаловливо, но, как только дежурный ушел, встревожилась:

— Нехорошее мы затеваем. Оставим, Крэл.

— Ты боишься? — Крэл уже держал руку на рычаге. — Боишься, что не вернемся оттуда?

— Мы ведь пойдем вместе!

— Ах, Инса, не до эмоций сейчас. Дело серьезное, в без твоего согласия я не пойду.

— Включай.

Теперь Крэл, как недавно Петер, сжимая руку Инсы, вел ее к стеклу. Крэл помнил, как всё произошло с Петером: они шли быстро, уверенно и совершенно не заметили толстой стеклянной стены балкона. С Инсой они тоже шли быстро, уверенно и больно стукнулись о стекло.

Крэл стоял упершись лбом в холодное стекло и молчал. Стоял, пока Инса не потянула его за рукав.

— Крэл, ты никому, кроме меня, не рассказывал об этом? — Она смотрела пытливо, с тревогой за него.

Крэл молчал.

— Ты никому не говорил?

— Нет.

— Крэл, я боюсь за тебя, Крэл, я с ума сойду, если с тобой что-нибудь случится, Крэл!.. Никому не говори. Никому, даже деду. Особенно Хуку…

Крэл не послушал Инсу и о своем путешествии с Ялко подробно рассказал Ваматру. Как и предполагала Инса, ничего, кроме конфуза, из этого не вышло. Ваматр шумел, нес нечто невразумительное и из одной крайности впадал в другую. То он с восторгом кричал о достигнутом наконец прорыве через Пространство, подчеркивая, что произошло это благодаря мгновенно полученной Информации, то с издевкой говорил о Ялко, намекая на его неуравновешенность.

— Петера надо лечить. Да, да, лечить! Куда смотрят наши эскулапы, хотел бы я знать?! В отпуск! Распорядитесь тотчас отправить Ялко в Европу. Он зарабатывает у нас неплохо, холостяк. Куда он деньги девает? Впрочем, это его дело. Пусть сегодня же едет в… Я не знаю, куда в таких случаях надо ехать. Всё равно пусть едет… А вы, Крэл… Господи, такой здравомыслящий, трезвый человек и вдруг поддались гипнотическому внушению. Я вот… Ничему-то я не поддаюсь, а ведь так хорошо было бы побывать там, в этом мире!..

Инса негодовала:

— Всё равно стыдно. Лейж вот уже посмеивается. Забыл, что ему самому чудилось на острове и даже в собственной лаборатории. Лимоксенусы, видите ли, его хотели съесть!

— Не надо так, Инса.

— Прости, я, наверно, гадкая. Не могу я, когда тебя обижают. — Инса постучала своим крепким кулачком о ладонь. — А деду я еще покажу. Всем разболтал. Устрою ему… И Хуку тоже!

— Хуку я уже устроил.

Сердито суженные зеленоватые глаза Инсы расширились:

— Что?

— Рассказал ему о путешествии с Петером.

— Этого еще не хватало! Ну?

— В нем испытатель победил коммерсанта.

— О!

— Не удивляйся. Только на две недели.

— Не понимаю.

— Он разрешил на пятнадцать дней приостановить работы по синтезу…

Как только режим был смягчен, на экранах вновь стали появляться изображения. Теперь это уже были не отдельные предметы, вроде курительной трубки, а множество изображений, в которых так же трудно было разобраться, как и несколько месяцев назад в беспрерывно чередовавшихся цветных пятнах и полосах. Контуры самых различных предметов, словно в киноленте, отснятой наплывом, постоянно накладывались друг на друга. Бог показались очертания какой-то металлической конструкции, но не успели наблюдатели сообразить, что это за конструкция, как на ее фоне стала проступать скала. Box разглядели на скале трещины, травинки, прорастающие из них, уже начался спор: наши ли это травинки или неземные, а поверх скалы поползли линии, постепенно складывающиеся в очертания каменных ступеней.

Возобновившиеся сеансы, разумеется, привлекали в пультовую. Около экранов стояли и сидели часами, однако через несколько дней утомило и это. Только с пуском пятого, очень емкого агрегата вычислительного центра хаос на экранах постепенно прекратился, и однажды ночью дежурный отчетливо увидел кратер.

Ваматр, благо он спал по соседству с пультовой, прибежал первым, и сразу нажал кнопку общего вызова. Через несколько минут у экранов уже толпились почти все сотрудники. А на экранах разворачивалась панорама окружающей местности. Создавалось впечатление, что какая-то съемочная камера установлена на вертолете.

Ясно видны были алюминиевые домики, стоящие на террасах, тропинка, ползущая к туннелю, ажурные вышки излучателей. Кратер осматривался чудо-камерой со всех сторон. Вот ушли вправо домики поселка и открылся северный склон. Скалистый, самый крутой. Осмотр кратера продолжался. Экраны то темнели, то вдруг разгорались ярче, и тогда лучше было видно, как на северо-восточном, более пологом склоне, цепляясь за скалы, вьется кустарник.

Увиденное поразило наблюдателей настолько, что никто не мог произнести ни слова. Даже когда впервые удалось уловить сигналы, излучаемые протоксенусами, перевести их в доступную человеческим органам восприятия форму, впечатление было меньшим, чем теперь, когда перед взорами притихших людей открылась целая панорама.

А панорама менялась беспрерывно. То она становилась широкой, и тогда видны были громоздящиеся на горизонте конусообразные, срезанные у вершин горы; долины, окружавшие кратер; дороги, ведущие к электронно-вычислительному центру, к поселку, к биостанции, едва угадывавшейся внизу. Но затем общий план сменился крупным, и тогда на скалах, у вышек излучателей, различимы были мельчайшие детали. Протейный кустарник, росший у самой кромки кратера, вдруг занял всё поле зрения, зашевелился, и из-за него показался протоксенус. Крупный экземпляр, но какой-то странный, почти прозрачный — такими они бывают в моменты наихудшего их состояния, — он то вспучивался, то опадал, с трудом преодолевая препятствия. Те, кто много времени наблюдал протоксенусов, сразу поняли, что этот, по-видимому чем-то травмированный, находится в состоянии близком к анабиотическому. Похоже, он двигался из последних сил, и всё же двигался. Вниз, к долине…

Яркая вспышка и на экранах — чернота.

— Сгорели трубки! — в отчаянии закричал Ваматр. — В такой момент сгорели трубки!

— Да не могли они сгореть все четыре сразу.

— Надо попробовать сменить приемники.

— Это займет уйму времени.

— В такой момент, — восклицал одно и то же Ваматр, мечась по пультовой, — в такой момент!

— Но почему протоксенусы вне кратера?

— Проверьте схему приемных блоков.

— И умножителей.

— Внимание! Тише!

Экраны стали светлеть. Как в ванне с проявителем, из черноты начало показываться чье-то лицо. Пока смутно, расплывчато. Гораздо отчетливей была видна трубка, зажатая в зубах.

Человек вынул изо рта трубку, прищурился, во что-то всматриваясь. Пристально, с беспокойством.

И тогда Ваматр закричал:

— Да ведь это Нолан! И трубка его. Как я не узнал ее раньше!

Экраны погасли. Первым пришел в себя Хук и сразу направил к излучателям несколько человек. Они обшарили всё вокруг, но ни протоксенусов, ни Нолана не обнаружили.

— Так и должно быть, конечно, — резюмировал Хук. — По моим сведениям, Нолан еще не выезжал в Африку. Протоксенусы тоже никогда не покидали кратер. И вдруг эти изображения. Странно, очень странно…

— Отсюда вывод, друзья, — Ваматр, сощурив глаза, улыбался, и не понять было, шутит он или говорит серьезно, — протоксенусы нас предупреждают.

— Ну знаете!

— Не возмущайтесь, Хук. От протоксенусов можно ожидать чего угодно…

От них ждали новых сообщений, сигналов, которые помогли бы разобраться в происходящем, но прошло около двух месяцев, а они молчали, хотя им и создали самые комфортабельные условия. Люди никак не могли догадаться, каким образом можно пустить в ход коммутаторы Великой Связи. Общение получалось односторонним. Хотели обитатели кратера — люди получали доступные их восприятию сигналы, хотели — оставляли их без таковых, заставляя довольствоваться игрой замысловатых, подчас удивительно красивых цветных полос и пятен, возникающих на экранах. Казалось, протоксенусы дразнят людей. Но наконец к концу второго месяца ожидания на экранах вновь появились изображения. По большей части это были странного вида конструкции и постройки, части каких-то замысловатых зданий, расплывчатые контуры машин, никому из наблюдателей не известных.

Однако уже начал появляться кое-какой опыт. Считалось, что наплывавшие одна на другую картины, разрозненные куски, должны были, вероятно, сложиться в общую, связную картину, как это произошло в предыдущем показе. От экранов не отходили, ожидая, что вот-вот на них возникнет что-то целостное, понятное. Вскоре так и произошло. Почему-то опять ночью. На этот раз Ваматру не пришлось нажимать на кнопку общего вызова.

Путаница на экранах прекратилась, появились четкие кадры, плавно сменявшие друг друга. Эффект присутствия возник тотчас же, рамки, ограничивавшие поле зрения, уже не воспринимались. Ощущение было такое, будто вместе с кем-то, свободно парящим в воздухе, спокойно движешься между стройных зданий, гигантских эстакад, виадуков, башен, пролетаешь над поросшими зеленью пологими склонами и вновь приближаешься к незнакомым, но приятным на вид сооружениям. Воздух чист, прозрачен, небо высокое, яркое, и в нем время от времени встречаются пролетающие люди. Крылатые и бескрылые — сидящие в легких, совсем прозрачных летательных аппаратах. Расстояние до них значительно, видны они плохо, и больше всего хочется, чтобы представился случай приблизиться к ним, рассмотреть их, узнать, каковы они.

А полет продолжается. Время идет незаметно, как бы смещается. Понимаешь, что при небольшой, сравнительно, скорости (успеваешь всё увидеть подробно), путь непонятно почему проделан огромный. Недоумение и растерянность первых минут пребывания в незнакомом мире быстро проходит. Начинаешь ориентироваться в пространстве, и становится понятным, что полет проходит по кругу. Уже узнаешь то одно, то другое особенно запомнившееся сооружение. Но с каждым новым оборотом видишь, как сооружения эти предстают в новом ракурсе, и вскоре понимаешь, что движешься по спирали, закручивающейся к какому-то центру.

А потом обозначается и центр этот — конусообразная, со срезанной вершиной гора.

Кратер потухшего вулкана.

Ажурные башни по его краям очень похожи на излучатели, установленные для протоксенусов.

Теперь облет совершается вокруг кратера, то приближая наблюдателей к башням, то отдаляя, но всё время вблизи обиталища протоксенусов.

Кратер похож на тот, в который холповцы поместили своих протоксенусов. Но только похож. Генераторы тоже напоминают те, которые установлены в Африке под руководством Лейжа. Но только похожи… Нет поселка, расположенного почти у самой кромки кратера, нет тропинки, ведущей к туннелю. В долине, открывающейся взгляду, не видно зданий вычислительного центра, биостанции. Не видны африканские зонтичные акации…

Как только начался показ, все устроившиеся у экранов боялись только одного: не прекратился бы он, не исчезли бы картины незнакомого мира. Но шел час за часом, а изображения не исчезали. Жажда всё новых и новых сведений, разумеется, была огромной, неуемной, однако утомление всё же пришло, внимание стало ослабевать. Смотрели уже не с затаенным дыханием, боясь произнести хотя бы слово, а начали подавать реплики, обмениваться мнениями о увиденном, а затем и спорить.

Большинство склонялось к тому, что протоксенусы наконец открыли людям панораму какого-то мира, несомненно далекого, населенного разумными существами, так похожими на люден и вероятно уже давно обладающими станцией Биосвязи Вселенной. Но находились и противники такого мнения, считавшие, что протоксенусы показали будущее африканского кратера, дали возможность заглянуть в то время, когда неузнаваемо преобразится Черный континент, а протоксенусы… протоксенусы составят неотъемлемую часть высокой цивилизации Земли, осуществляя обмен достижениями всех разумных существ Большого космоса.

Спор возник с новой силой, когда день на экранах стал сменяться ночью. Небо потемнело, сумрак заполнил окружающие кратер долины и, насколько охватывал взгляд, то тут, то там начали зажигаться огни. Многоцветные, веселые, перемигивающиеся в далекой дымке, они говорили о кипящей в далеких поселках жизни. От одного поселка к другому теперь особенно часто стали перелетать люди. Как светлячки в тропическом лесу, их летательные аппараты прочерчивали путь в ночи. А ночь густела, чернело небо, и ярче разгорались в нем звезды.

— Звезды! — закричал Крэл. — Звезды! Зовите астрономов. Вот теперь они нам пригодятся.

Астрономов позвали. Поначалу им пришлось нелегко. Хотя экраны были огромны, изображения великолепны, но всё же снявшие всюду огни не позволяли сделать заключение, какие же созвездия проглядывают в этом небе. Мешал астрономам и кратер. Из него время от времени поднимался нежно мерцающий, уходящий в бесконечность столб света. Но вот он угас, уменьшилось число огней в долинах, ночь уверенней вступила в свои права, и астрономы, посовещавшись еще раз, твердо заявили:

— Земля. Созвездие Южного Креста, перед нами Антарктида.

— Антарктида?!

— Позвольте, позвольте, — заговорил Лейж. — Я не специалист, но Южный Крест я знаю. Совсем не похоже!

— И не должно быть похоже. Бы видите Южный Крест, каким он был примерно сто тысяч лет назад.

С этой поры какая бы то ни было планомерная работа в лабораториях прекратилась. Всё вертелось вокруг происходящего в пультовой. Хук понимал, что ничего поделать нельзя, что просто невозможно заставить сотрудников думать, например, о прямом синтезе, когда явление, с которым они столкнулись, становится действительно грандиозным.

Никто, кроме Хука, не хотел таить открытие, но Хук именно в это время с особым рвением стал заботиться об охране тайны. Не упустить из своих рук, никому не дать воспользоваться полученными наблюдениями — стало его целью. Он еще не представлял себе, как сможет использовать совершающееся в кратере, и, может быть, поэтому откладывал решение вопроса о дальнейшей судьбе открытия. Выжидать, копить результаты и выжидать — единственное, на что соглашался глава фирмы Хук и К°.

Однако продолжать накапливать результаты не удалось. Экраны внезапно угасли. Поначалу это никого rife встревожило, так как протоксенусы не отличались постоянством, не баловали людей и сообщения свои посылали тогда, когда им заблагорассудится. Но на этот раз причина молчания была иной. Что-то крайне обеспокоило протоксенусов. Никогда еще они не были так взбудоражены, агрессивны. На главном пульте то и дело вспыхивали сигналы тревоги. Опыт, который успели приобрести люди, общаясь с ними, выращивая их и обслуживая, теперь не помогал. Успокоить ничем их не удавалось.

— Мне кажется, не совладаем мы с ними, — сказал Крэл.

— Это еще почему? — удивился Хук.

— Мои сотрудники видели протоксенуса, переползавшего через кромку кратера.

— Этого не может быть! — запротестовал Ваматр. — Они без наших излучателей не могут… А впрочем… Ах, ничего-то мы еще не знаем о них. В кратере неспокойно, это так. Вероятно, наступает какой-то неизвестный нам, наиболее бурный период их развития, и они стараются выйти из-под контроля, из-под опеки пашей. А может быть, начинает действовать общебиологический закон — стремление распространиться. Клоп и то покидает надежное убежище близ кровати…

Крэл не выдержал:

— Да к чему вы всё это? Какой там общебиологический закон. Протоксенусы живут по законам Большого космоса, и удержать их мы всё равно не сможем. Не удастся и взнуздать их, заставить работать на себя. Они уйдут, распространятся, если такова у них программа, и реакция может стать неуправляемой.

— Очень по-нолановски, Крэл. Не могут они уйти из кратера.

— А их попытки преодолеть земное притяжение?

— А, — отмахнулся Хук, — это же ловушка.

— Не понимаю.

— Фотографии были изготовлены для моего детектива, чтобы он мог передать их Нолану, заслужить таким образом доверие, а затем выведать, кто же на самом деле шпионит.

— Черт знает что творится здесь, — вскипел Крэл. — Выход во Вселенную Связи и мышиная возня с детективами. Диверсанты. Пакость! Да ведь это всё отвратительно. Открытое нами явление больше нельзя скрывать. Оно должно быть опубликовано. Я настаиваю на этом.

— А я на публикацию не согласен, — спокойно и зло объявил Хук.

— В таком случае я буду действовать без вашего согласия.

— Вы не сможете. Бы подписали контракт, дали обязательство, и если вы его нарушите… — Хук осекся, побледнел и полез в кармашек за таблеткой.

— Контракт расторгнут при эвакуации Холпа, а нового контракта, как вы знаете, я не подписывал.

— В каждой шутке, — Хук энергично сжевывал таблетку, — есть доля правды… Всё же несчастные случаи с людьми происходят. Не так ли?

— О да, конечно. «Автомобильные катастрофы, внезапно срывающиеся карнизы». Помню, помню. — Крэл улыбался нехорошей улыбкой, тоже побледнел, но выдержки не терял. Он вынул из кармана конверт и протянул его Хуку.

— Что это?

— Воззвание к ученым мира. В нем я коротко, но достаточно подробно описал, с каким явлением мы столкнулись и чего от этого явления можно ожидать. Остальные экземпляры я опечатал и поручил своему адвокату передать в крупные газеты… Предусмотрены различные варианты, в том числе и «карнизы».

В пультовую вбежала Инса:

— Привезли! Привезли первую партию мобильных усилителей. — Инса глянула на Крэла, повернулась к Хуку: — Что здесь происходит, Крэл?

— Ничего особенного, моя дорогая. Обмен мнениями.

Хук быстро направился к выходу, но затем вернулся:

— Крэл, ваш заказ выполнен. Подумайте, не горячитесь… Мы уже увидели много. Неужели теперь, когда осталось сделать, может быть, последний шаг и мы услышим Вселенную, вы… — Хук протянул Крэлу его конверт. — Возьмите и продолжайте работу.

Крэл медлил. Конверт чуть подрагивал в протянутой руке Хука, и это не могло продолжаться долго.

— Хорошо, схему, которую мы уже начали монтировать, я доведу до конца.

Возможность не спать, точнее, спать по полчаса, по сорок минут в сутки, позволила Крэлу довольно быстро закончить разработку новой установки для приема и расшифровки импульсов, испускаемых протоксенусами. Физики, кибернетики, математики и радисты хуковской «обсерватории» день и ночь трудились над созданием аппаратуры, предназначенной для накопления и обработки огромного количества информации, над системой адаптивной, самонастраивающейся, которая способна была решать сложные задачи без предварительного программирования. Работали день и ночь не в переносном смысле этого слова, а в буквальном, так как каждое удачное решение того пли иного узла, агрегата или конструкции установки, каждая правильная мысль расчетчиков и конструкторов тут же награждалась: автор не ощущал потребности в сне, оставался бодрым, энергичным и с особенным подъемом, с чувством удовлетворения продолжал работу.

Дело двигалось споро, и этому способствовали… протоксенусы. Как только кто-то из сотрудников становился вялым, сонливым, быстро уставал, Крэл понимал: сделан ложный ход, взято неверное направление, неудачна принятая конструкция, и это помогало ему немедленно перестраивать работу.

Пришло время, когда удивляться свойствам протоксенусов уже не приходилось. Они отчетливо дали попять, каковы их возможности. Оставалось использовать эти возможности и постараться показать, что люди могут включиться в Биосферу Связи…

С получением последней партии мобильных усилителей завершалась окончательная сборка аппаратуры, на которую Крэл возлагал столько надежды. Он даже не волновался, его не тревожили сомнения — удастся эксперимент или нет, настолько он уверовал в направляющее действие могущественных обитателей кратера. Крэлом теперь владело одно чувство нетерпения. Он почти всегда находился в главной пультовой, стараясь не упустить подходящее время для включения новой системы расшифровки. День шел за днем, а включить ее не удавалось, так как протоксенусы не утихали. Что-то беспрестанно продолжало их беспокоить, на пульте то и дело вспыхивали сигналы тревоги, а на экранах вновь и вновь возникало изображение курительной трубки.

Крэл выжидал, будучи уверен, что, как только у протоксенусов настанет период спокойствия, он включит систему и она непременно сработает. Не может не сработать. Не может! Он повторял эти слова как заклинание, как призыв к свершению и неусыпно подстерегал, когда в кратере станет спокойно.

И такой момент настал.

Исчезла курительная трубка на экранах, а затем исчезли и сами экраны, стены, темные, свинцованного стекла огромные окна, пульт, весь балкон, нависший над черной бездной, и Крэл увидел… нет, вернее, воспринял всем существом, как Вселенная вошла в кратер и раскрыла себя… Сколько он пробыл наедине с ней, он не представлял. Познание еще никем не познанного могло сломить его, он это понял и, собрав все силы, вырвался из пультовой.

В ярко освещенном туннеле Крэл перевел дыхание и сразу припер дверь, словно опасаясь, что возникшее там, за ним, может вдруг заполнить пультовую, может хлынуть наружу.

Прошла минута, может быть час, а Крэл всё стоял, не меняя позы, чувствуя, как по лицу медленно стекают капли пота, стоял, едва дыша, не отрывая глаз от входной двери в туннель… Кто войдет в нее первым? Вероятней всего, дежурный. Не окажется ли нагрузка для него чрезмерной? А кому она будет под силу?.. Сейчас может прийти Инса. Что, если она, как и Эльда, всем существом потянется к прекрасной тайне и не выдержит… погибнет, как Эльда, как Бичет… Беспокойство росло, Крэл никак не мог принять решение — что делать, если в конце туннеля появится Лейж, Ялко или Ваматр…

Вошел Хук.

Вверх по туннелю он шел медленно, не сразу обратил внимание на странную позу Крэла и, только приблизясь к нему, испуганно спросил:

— Что с вами, вам дурно?

Крэл помотал головой и указал на всё еще подпираемую им дверь.

— Так вам удалось, вы включились, увидели?

— Включился… Но я… я не увидел, нет, я ощутил… Мне стало страшно — всё это непостижимо, сложно… Мы делали всё возможное, добиваясь контакта, и не задумывались, чего это может стоить…

— Слишком велика нагрузка, и вы боитесь…

— Да. Я вспомнил сейчас Эльду Нолан, Бичета и не знаю, как нам быть… Встреча с другим разумом, восприятие мира, отраженного Внеземным Разумом, — это принципиально новое, неожиданное и очень сильное воздействие на человеческий разум. К нему человек не приспособлен эволюционно, не имеет защитных механизмов. Люди страшатся встречи с чуждыми для Земли бактериями, потому что против них не выработан иммунитет. А ведь мозг наш при контакте с другим разумом оказывается еще более не защищенным… Мне всё время хочется держать эту дверь…

Хук тоже оперся о дверь и глухо, едва шевеля губами, произнес:

— Так вот какая она… Вселенная…

В это время дверь задрожала. Казалось, что кто-то напирает на нее, стараясь вырваться из пультовой. Хук прижал ее еще сильней. Крэл помогал ему. Оба превосходно понимали, что нечему вырываться в туннель, и оба всё же продолжали сдерживать дверь.

— Да пустите же, черт побери!

B Хук и Крэл в эти минуты совершенно забыли, что комната Ваматра сообщается с пультовой. Ваматр стоял на пороге, внимательно всматриваясь в их лица.

— Я отключил вашу систему, Крэл. — Ваматр тоже был бледен, но стоял прямо, немного откинув голову. Глаза его блестели. Задорно, немного лукаво. — Итак, свершилось!

Вид и поведение Ваматра немного успокоили Крэла, но Хук был уже насторожен:

— Может быть, рано, может быть, надо позаботиться о том, чтобы человечество не узнало…

— А пусть его знает. Ему просто необходимо время от времени срывать ядовитые плоды с древа познания. Пусть срывает! Почему, собственно говоря, рано? — Ваматр даже фыркнул презрительно. — Рано! Да, мы молоды, дерзки и требовательны, как дети. Мы уже хотим настоящий паровозик и позитронного робота в придачу… Да, на нас обрушилось непостижимое. Ну и что из этого? Мы избаловали себя. Почему-то, размышляя о возможных контактах с мирами взрослыми, мы непременно ждем кое-чего задаром, а они, взрослые, вместо того чтобы сразу же дать нам паровозик, который, кстати, от неумелого обращения может взорваться, говорят: сначала обучись, познай происходящее во Вселенной. Поверьте, она по страшна, она еще непонятна нам.

— Настолько, — подхватил Хук, — что нужно опасаться перегрузки: следует ли заставлять мальчишку, только-только преодолевающего таблицу умножения, изучать квантовую механику?

Ваматр не ответил, открыл дверь и, когда все вошли в пультовую, стал оглядывать ее, словно выискивая, а но притаилось ли где-то в укромных уголках хотя что-нибудь от так недавно воспринятого им, огромного, привлекательного и страшного. Про себя он не боялся так думать. С самим собой он был откровенен и, конечно, опасался происходящего в кратере не меньше, чем Хук и Крэл: за свинцованными стеклами, в темной глубине, шли процессы, может быть уже не подвластные людям.

— Чаша кратера, — тихо проговорил он, — обращена к звездам. Вселенная льет в чашу щедрый поток, и благодаря протоксенусам мы наконец пригубили ее…

Все трое еще продолжали обсуждать, каковы могут быть последствия подключения Земли к потоку Информации, когда приборы начали сигнализировать о неблагополучном состоянии протоксенусов. Ваматр распорядился объявить тревогу.

— Дело так серьезно? — обеспокоился Хук.

— Никогда еще они не были в столь ужасном состоянии. Не могу понять, в чем дело. — Ваматр вновь и вновь просматривал ленты на самописцах. Пришла Инса, появился Ялко, но и они ничем не помогли Ваматру.

— Ничего не изменилось в режиме, как будто ничто пагубно па них не влияет, а они беснуются.

Вскоре в пультовой собрались все руководители групп. Сигналы, поступающие из кратера, говорили об одном: беспокойство протоксенусов нарастает.

Крэл отвел Ваматра в сторону и спросил:

— А если это из-за того, что мы вдруг отключили систему контакта? Они уже настроились на передачу, вероятно, сконцентрировали всю свою энергию, целиком занялась этим и внезапное отключение…

— Может быть, включить? — Глаза Ваматра забегали, он немедленно воодушевился, но опасливо поглядывал на Хука. Пожалуй, Ваматр рискнул бы и обрушил на присутствовавших в пультовой Вселенную, но в это время вошел Лейж:

— Сейчас они, наверно, успокоятся.

— А что изменилось?

— Они опять призвали насекомых.

На этот раз протоксенусы стягивали к себе только один вид бабочек, излучавших в определенном, довольно узком диапазоне. Над кратером уже вилась серенькая струйка, втягивалась в него и поглощалась протоксенусами. Легок был прав: они немного успокоились, но не надолго. Процесс поглощения шел стремительней, чем в Холпе, и это обеспокоило Хука.

— Если не удастся приостановить принудительную миграцию насекомых, тайна нашей «астрономической обсерватории» будет раскрыта! Надо попробовать как-то прекратить это втягивание.

B тут вмешался Ялко:

— Насекомые нужны в кратере, и этим сказано всё! Они нужны протоксенусам, выполняющим великую миссию. А насекомые… насекомые просто субстрат, из которого складываются протоксенусы… Мы пришли из другого мира, мы включимся в Биосферу Связи и уйдем дальше, выполнив задание!..

— Ялко! — вскричал. Ваматр. — Опомнись, Ялко!

Однако Ялко уже не мог опомниться и продолжал:

— Да, да, только выполнив задание. Таких планет, как Земля, — миллионы, и большинство из них уже связано системой Биоинформации. Она вечна, как вечна Вселенная, как вечна жизнь. Перед лицом этого величайшего организма жизнь одной клеточки — биосферы Земли — ничтожна!

Ялко опустился, вернее, упал на стул, уронив голову на руки, и замер. Стало тихо. И в этой тишине явственно слышен был шепот Хука, коротко приказавшего:

— Врача!

Между тем на пульте опять тревожно засигналили приборы. Ваматр подбежал к дежурному, пытаясь понять, что на этот раз изменилось в кратере. Крэл не отходил от Ялко. Когда появился врач, Петеру стало, видимо, немного лучше, он даже улыбнулся, подняв на него измученные глаза, но как только врач взял его за руку, он закричал. Закричал, будто от страшной, непереносимой боли. Крэл обнял Ялко за плечи, стараясь поддержать, но дать ему упасть, однако Петер не падал. Он вытянулся, извиваясь и корчась, словно его пытали нечеловеческой пыткой, и вдруг начал выкрикивать:

— Помогите! Помогите! Мы погибаем… Не включайте эти излучатели… Помогите! — Врач ввел Ялко ампулу аминазина, но и это не подействовало. — Помогите! — Петер уже не кричал, а хрипел, с мольбой оглядывая склонившихся над ним людей: — Ну сделайте же что-нибудь, придумайте… Не могу, не могу… Инса, ведь ты должна помочь, ведь ты нам поможешь, правда?!

— Надо перенести его в амбулаторию, — распорядился врач, повторив инъекцию. — Я не могу понять, что с ним происходит.

Ялко унесли. На какое-то время в пультовой стало немного спокойней, но около полуночи начали гибнуть протоксенусы. Ваматр и его сотрудники совершенно растерялись, не зная, что можно предпринять, и только Хук, получив сообщение по телефону, принял решение:

— Идемте к генераторам! — Пригласив Лейжа и Крэла, он быстро направился к кромке кратера. Крутой подъем одолели за несколько минут. Хук шел впереди, выказывая хорошую натренированность, первым оказался у генератора и тотчас распорядился открыть крышку нижнего щита. Лейж открыл и изумился:

— Что это такое?

— Приставки, делающие излучение наших генераторов губительным для протоксенусов. Срывайте проводку!

По бетонированной круговой дорожке прошли к следующему генератору, а от него еще к двум, на всех отключая приставки. Когда Лейж направился было к пятому, Хук остановил его:

— Погодите, теперь можно, как говорится, перевести дыхание. Приставки успели установить только на четырех. Когда попробовали ото сделать на пятом… Вот, дорогой Крэл, конец нашего спора о необходимости держать здесь детективов. Диверсанта поймали. За участь протоксенусов мы теперь можем не беспокоиться.

Крэл молчал. Чернела бездна с копошащимися в ней питомцами Ваматра, над кратером чернело небо, усеянное звездами. Яркими, холодными, большими и маленькими, едва мерцающими. Две бездны смыкались здесь, на срезе давно потухшего вулкана, теперь окруженного цепочкой алых сигнальных огней двенадцати генераторов.

— До чего же еще ненадежна эта связь, — задумчиво проговорил Крэл, подбрасывая на ладони небольшую тяжелую коробочку. — Успели бы установить их на все генераторы — и протоксенусы… Мы бы лишились всякой возможности контакта!.. Давайте проверим остальные генераторы.

— Крэл, мои люди работают четко. Вы в этом убедились. — В красноватой полутьме можно было различить самодовольную улыбку Хука. — Диверсант был один.

Вмешался Лейж:

— И всё же следует пройти по всему периметру.

— Ну что же, — благосклонно согласился Хук, — давайте пройдем.

Проверка подтвердила правоту Хука. В пультовую они вернулись усталые, но довольные тем, что могут успокоить Ваматра. По своим кабинам исследователи разошлись только к концу ночи, когда протоксенусы наконец успокоились. А утром завыла сирена тревоги.

— Гибнут протоксенусы! — вскричал дежурный, увидев вбегавшего в пультовую Ваматра.

Когда в пультовую вбежал Лейж, Ваматра там уже не было. Лейжу достаточно было мельком взглянуть на приборы, чтобы понять, как серьезно обстоит дело. Погибая, протоксенусы излучали особенно интенсивно,

— Где доктор Ваматр? — спохватился Лейж, вспомнив, что тот должен был первым появиться на застекленном балконе.

— Он, он ушел… ушел в кратер.

— Как, без защиты?! Да вы с ума сошли!

— Я ничего не мог поделать, поверьте, я уговаривал его, я даже… я даже схватил его за руку, но доктор…

Лейж бросился к шлюзу, ведущему вниз, в кратер. По железной крутой лестнице он спускался со скоростью, доступной разве только пожарным, но было поздно. Бесполезно жертвовавший собой Ваматр не выдержал огромного напряжения биополя, создаваемого протоксенусами, и потерял сознание. Лейж подхватил его на руки и стал выбираться из кратера.

Тем временем Хук и Крэл осмотрели вышки. На всех генераторах стояли приставки. Детективы Хука клялись, что на подозрении был только один человек, пойманный ими после того, как он вывел из строя четыре генератора.

— Кто же это мог сделать? Кто же это сделал?! — беспрерывно повторял Хук.

Инса не отходила от Ваматра. Он лежал у себя в маленькой комнатке, примыкавшей к пультовой. Врачи но рисковали перевозить его, да он и сам не хотел никуда двигаться, чувствуя, что часы его сочтены.

Ночью следующего дня Ваматр попросил к себе Хука, Крэла, Лейжа. Лейж не пришел — он тоже пострадал, спасая в кратере Ваматра, но несколько меньше, и его увезли в долину, с тем чтобы немедля переправить в клинику.

Ваматр, маленький, сухонький, лежал, подобрав к подбородку колени. Иногда он приоткрывал глаза. Большие, темные, жаждущие жизни, всегда такие выразительные, а теперь увядающие. Говорил он тихо. Порой его было трудно понять.

— Все двенадцать излучателей… Инса, девочка моя, ты береги Крэла… Крэл!

— Я здесь.

Но Ваматр не понял или не услышал ответа, резко поднялся. Стремительная тень возникла на стене, и Крэл вспомнил черный силуэт на пригласительном билете… Летит он вслед за скрипкой, за своей несбывшейся мечтой…

— Крэл!

— Да, да, я здесь, я с вами.

— Как хорошо, что вы с нами, Крэл… Крэл сможет… только, пожалуй, он сможет воссоздать протоксенусов… Если… Если они опять дадут программу… Нет, не дадут больше. Не поверят. Пока не поверят, и будут ждать… Долго-долго. Что для них века… Не поверят. Ведь поняли, что мы еще дикие… Транзистором стали забивать гвозди… Лимоксенусов сотворили. Варварство… А потом совсем сломали. Один дикарь у другого стал отнимать и растоптали… Альберт. Зачем он так?.. Растоптали… На острове опять спокойно. — Ваматр вдруг немного ожил, даже сел в постели, лицо его чуть порозовело, глаза заискрились. — На острове опять спокойно. Чешутся дикари, вылавливая блох. Тихо. Прибой урчит, да шелестят пальмы… — Ваматр, не поддержи его Инса, упал бы. Лежал он несколько минут молча, а затем, не открывая глаз, прошептал: — Тихо на острове. И музыки не слышно. Не слышно говора Вселенной… Нет музыки на острове… Музыки… Скрипку мою отдайте Марандини… Шаль только, что это не настоящий Гварнери…

Это были последние слова «дьявола со скрипкой».

На площади Палем Крэл не был давно. С того дня, когда он впервые увидел Хука. Старинная и нестареющая, небольшая, стиснутая огромными зданиями, она постоянно всасывала со всех втекающих в нее проспектов автомобили. Вращала вокруг своего фонтана и разбрасывала по проспектам, уходящим вдаль, в сизую дымку, к фьордам.

— Инса, ты взяла с собой его письмо?

— Взяла.

— Интересно, какой он теперь?

— Наверно, всё такой же, только стершийся, конечно.

Лифт полз медленно, очень медленно. По крайней мере для них. Пассажиров набралось много, их стиснули, признали друг к другу, и губы Крэла оказались совсем близко от ее уха.

— Зачем он вызывает? — едва слышно спросил Крэл.

— Он хочет предложить хорошую работу.

— Нет, не то. Почему тогда такая спешка? Письмо с нарочным и — «приезжайте немедленно!».

Прежде чем открыть дверь, обитую серым пластиком, они постояли немного, перевели дыхание. Инса провела пальцем по латунной, давно не чищенной табличке с номером 826 и шепнула Крэлу, немного удивленно и со смешком:

— Фирма всё же существует.

— С тысяча восемьсот девяносто шестого года. — серьезно заметил Крэл и толкнул дверь.

В приемной никого не было. Крэл постучал в дверь с надписью «Управляющий».

— Да, да, войдите!

Из-за стола поднялся Хук:

— Рад вас видеть. Спасибо, что поспешили. Садитесь, пожалуйста.

Лицо Хука в неярком свете осеннего дня было прежним — медальным, но теперь на нем лежала патина древности. Говорил он мягче, усталым голосом, в котором уже не слышалось бронзовых нот.

— Я доволен, — закончил расспросы Хук, — приятно, что у вас всё хорошо. Пять лет прошло. Да, много, по я никогда не переставал думать о протоксенусах, и я, — Хук торжествующе оглядел гостей, — и я нашел Нолана.

— Он жив?!

— Жив, но… — Хук протянул Крэлу письмо. Крэл прочел, передал его Инее и вопрощающе посмотрел на Хука.

— Какое странное письмо. Кому он писал?

— В институт Арнольдса. Там не поняли его, не поверили.

— Боже, — прошептала Инса, — какие слова!.. Тепло, уходящее по каплям из тела. Он погибает от голода!

— В институте его сочли одним из тех, кто, рассылая жалобные письма, вымаливает себе на пропитание — о я ведь не подписался своим именем, — участь таких писем определенная: большинство из них попадает в корзину. Участь нолановского была иной. И только потому, что он писал о какой-то тайне. Из канцелярии бумагу передали доктору Зуру — это мой старинный приятель, — он уловил в нем что-то необычное. Зур решил посоветоваться со мной.

— И вы поехали к Нолану?

— Ну что вы, Инса! Нолан… Не думаю, чтобы Нолану, в каком бы бедственном положении он ни оказался, мой визит придется по душе. Ехать надо вам.

— Зачем, если не считать, что его просто надо подкормить?

— Сейчас я вам объясню. Заполучив письмо, я стал действовать. После катастрофы в кратере Нолан, как известно, исчез. Как и куда, я понял только теперь. Прежде всего я направил доверенных людей по адресу, указанному в ппсьме. Они разузнали, кто живет в лачуге, и мы начали разворачивать киноленту с конца. Кадры, в которых жалкая нора и в ней больной старостью человек. Надлежит узнать, кто он, как появился в этой дыре. Прежде всего мы проследили, откуда появился нищий старик, и вскоре удостоверились — это Нолан. Нам удалось установить, когда он сменил имя. Потом действовать стало легче. Альберт Нолан никогда не был богатым человеком, однако во время событий в кратере на его банковском счету числилась довольно приличная сумма. Надо было выяснить, куда она девалась. Почему обнищал Нолан?

— А сколько лет он скрывался под чужим именем?

— Почти все эти годы.

— Значит, деньги ушли на жизнь. Он ведь уже не работал.

— Он не работал, это так, но сумму, которой он располагал, он потратил не на себя, а на… протоксенусов.

— Что?!

— На протоксенусов, — отчетливо выговорил Хук, наслаждаясь произведенным эффектом. — Все эти годы он жил, расходуя гроши. Он издержал свои деньги сразу, в ближайшие после диверсии месяцы.

— И вы установили, на что именно?

— Да. Оказывается, Нолан притаился на биостанции, которая, как вы помните, была расположена неподалеку от нашего кратера. Он хотел в ответственный момент быть поближе к подосланному им диверсанту, рассчитывая, в случае надобности, прийти ему на помощь. Нолан постоянно держал с ним связь по радио, знал, что тот пошел переключать генераторы, слушал его сообщения и вдруг… слушать уже было нечего — его поймали. Вот тогда Нолан пошел сам. Думаю, напрямик. От биостанции к кромке кратера.

— Там крутые скалистые обрывы.

— Но зато там мы не держали охрану, надеясь на неприступность этой части горы. А Нолан, как вы знаете, Крэл, в молодости был альпинистом. В Африке он еще был крепок. Это позже, бедуя в трущобах, он… Да, постоянная элегантность его померкла, и тогда… кончился Альберт Нолан. Уверен: одолел он скальный подъем. Ну да не в этом дело, важен факт — он подобрался к кромке кратера. Вот вам и объяснение загадки. Нельзя, нельзя было успокаиваться, узнав, что диверсант пойман и остальные генераторы не повреждены…

Хук встал, подошел к бару, вмонтированному в книжные полки, наполнил до краев бокал и, не разбавляя, выпил. Он не предложил выпить гостям, не прикрыл, как прежде, аккуратно шкафчик и заходил по кабинету.

— Что же, по-вашему, было дальше?

— Прочтите, Инса, еще раз, о чем пишет Нолан. Вот это место. — Хук надел очки и склонился над Инсой.

— «Сил нет, скоро кончится всё… Возьмите. Я отдам тайник. А мне, мне нужно только одно — побывать у них, в последний раз ощутить призывную волну далекого мира… Я отдам их людям, и пусть люди решат… Пусть решат сами…» Крэл, что же это?! Значит, и он видел?

Крэл молчал. За него ответил Хук:

— Он столкнулся тогда с выползавшими из кратера протоксенусами.

— И встреча, — продолжил Крэл, — встреча, конечно, была необычайной. Протоксенус влиял на Нолана, весьма возможно, что Нолан оказался еще восприимчивей, чем ваш Ялко, и без усилителей изведал…

— Что же теперь делать? — перебила Инса.

— Ехать к нему. Только позавчера я добыл последнее, недостававшее звено, и всё стало на свои места. Сразу же после диверсии Нолан, скрываясь под чужим именем и действуя через подставных лиц, произвел закупки материалов, оборудования, разместил заказы на самых различных предприятиях. Для чего, спрашивается?.. Он сооружал тайник.

— На что он рассчитывал?

— Не знаю, Инса, не знаю… Встреча его с протоксенусами была трудной. Вероятно, трудной для обеих сторон. В результате этой встречи психическое состояние Нолана ухудшилось, а протоксенусы, лишенные нужных условий, главным образом наших генераторов, впали в диапаузу. Нолан прихватил их на биостанцию. Добрался до цивилизованного центра, а затем всё свое состояние употребил на устройство тайника.

— Может ли быть такое?..

Крэл заметил, что не только Инса, но и Хук, несмотря на свою убежденность, смотрит на него вопрошающе.

— Ты знаешь, Инса, пожалуй, может… Диапауза… Нолан, вероятно, сумел создать в своем тайнике такие условия, при которых они могут находиться долго и не утратят жизненной силы. Они замерли. Насекомые тоже, как ничто живущее на Земле, способны поразительно долго, если это необходимо для сохранения вида, пребывать в состоянии своеобразного анабиоза.

— Но ведь при каких-то, немного улучшившихся, условиях они могут вновь воспрянуть к жизни, Крэл!

— Поезжайте к нему!

— И вы ничего еще не предпринимали?

— Я послал ему обнадеживающее письмо. На бланке института Арнольдса, разумеется.

— Тогда и отвечать он станет туда, с ними и начнет переговоры.

— О, это у меня налажено. Его ответ попадет только в мои руки. Беда в том, что ответа всё нет и нет.

— Как страшно его решение… Почему он писал, а не сам обратился в институт?..

— Он очень долго ни на что не решался, а когда принял решение — сил уже не было. Взвалив на одного себя непосильное бремя, он тяготился своим вето. Оно не принесло ему удовлетворения. Одних уничтожил, остальных спрятал у себя, — ну и что?.. Теперь он совсем плох и написал о тайнике. Не мог не написать.

— Он не в состоянии, — продолжал вслед за Крэлом Хук, — не может отказаться от даваемого людям протоксенусами. Наверно, он не раз готов был наплевать на всё и ринуться к своему тайнику. Но сил и средств уже не было. Кто знает, может быть, тайник его где-нибудь в Гималаях., Как теперь ему, старому, нищему, добраться туда? Да, взять средства неоткуда, и у него остается одна надежда — отдать тайник. Отдать с условием, что ему дадут возможность еще раз соприкоснуться с Неведомым. Крэл, Инса, пообещайте ему. Обещайте ему всё, что только он захочет, и, может быть, он отдаст ключ нам.

— Сотрудникам института Арнольдса он поверит с большей легкостью, — вслух подумал Крэл. — А ехать надо. Поедем, Инса!

Они подошли к его лачуге тогда, когда никто уже не мог открывать закоченевшими пальцами замок серого почтового ящика, ее доверяя глазам, уже не запускал в него руку, надеясь вынуть свои десять граммов надежды.

Три дырочки не были безнадежно черными. В них белел конверт, отосланный Хуком…

К Хуку они вернулись засветло. Погода резко изменилась. Небо очистилось от туч, и кабинет был залит закатным, но еще ярким солнцем. Хук выслушал их, не задавая вопросов, не углубляясь в детали. Его лицо стало темно-медным, твердым, и, почти не разжимая губ, он сказал:

— Нолан унес с собой тайну.

— Но тайник остался!

— Что вы думаете делать, Крэл?

— Искать.

Хук поднялся. Медленно. Отяжелевший и усталый, он не спеша подошел к Крэлу:

— Дела идут плохо, Крэл. Средства мои ограниченны, но я готов опять рискнуть.

«А он всё такой же: риск, страх упустить лакомый кусок… Чует, что протоксенусы должны, по крайней мере, могли бы принести ему много…»

Они вышли от Хука, и Крэл, увлекая за собой Инсу, пошел не к выходу, а в конец коридора. Там, из широкого окна, хорошо была видна площадь Палем, лежащая на восемь этажей нише. Она без устали всё вращала и вращала вокруг фонтана автомобили.

— Крэл!

— Да.

— Крэл, ты хочешь искать?

Странно, в этом вопросе Инсы послышался испуг, неуверенность, смятение. Никогда с ней не было такого… Что с ней? Устала, больна?..

— Будем искать. Только без Хука. Вдвоем будем искать.

Инса молчала.

— Что с тобой? Уж кого-кого, а тебя должна увлечь эта цель.

— Ты хочешь искать, Крэл?..

— Ну конечно! Кому же, как не нам с тобой? Мы знаем о протоксенусах больше всех, можем располагать собой, не будучи связаны… большой семьей, и самое главное — ты надежный, хороший парень, Инса!

— Ты хотел сказать, Крэл, что у нас нет детей и потому мы…

— Я никогда не говорил об этом. Как ты могла подумать! Ведь я понимаю, вероятно, это… Наверно, сказалось долгое общение с протоксенусами и мы…

— Крэл, — перебила Инса, — Крэл, у нас будет сын.

Крэл смотрел на нее долго, молча, и она поняла: не может быть у человека глаз более счастливых, чем сейчас у него.

— Ты сказала… сын?

— У нас, конечно, будет мальчик, а не девочка!

По коридору сновали люди, то и дело открывались и закрывались двери контор, раздавались звонки телефонов, а они, ни на что не обращая внимания, прильнули друг к другу. Как тогда, в Холпе, меж сухих сосновых корней, нависших над обрывом… Будет сын. Непременно сын!.. А что, если ему придется жить в изменившемся мире?.. Что ждет его с появлением на Земле протоксенусов, с подключением к Биосфере Связи?.. Казалось странным, что вот так, буднично, светит солнце, закатное, но еще теплое; совсем близко, в конце проспекта, уходящего в оранжевую дымку, плещется океан; город полон жизни, люди спешат по своим делам, читают газеты, выбирают в парламент, а где-то в тайнике притаилась до времени чужая, еще не понятная сила. Сила, направляемая далеким Разумом. Чужим… И живут сейчас люди бок о бок с этим притихшим пока Разумом, и всегда, в любой час, он, уже не охраняемый никакими вето, может воспрянуть и вступить в общение с Разумом Земли… А может быть, в борьбу?..

Крэл держал Инсу за руку. Крепко, ласково. Он смотрел на людские потоки, переливающиеся внизу, и, полный неизведанного счастья отцовства, хотел крикнуть с высоты восьмого этажа: «Люди, будьте людьми, достойными ВСТРЕЧИ!»

1970 г. Ленинград