Не всё умирает в этом мире. Пока братья скорбят, расставшись с Марселино, но радуются, что он успокоился в объятиях Господа и к Нему идёт, душа мальчика уже оставила тело, как оставляют изношенную одежду, и отправляется к новой жизни, к небесам, где ей была обещана встреча с мамой.

Тело мальчика неподвижно, и сердце больше не бьётся в нём; дух же, едва расставшийся с телом, невидимый для людских взоров, удаляется от него, как будто высшая сила властно влечёт его прочь.

На кладбище уже предают земле тело Марселино; братья, любившие его, настояли на том, чтобы похоронить его своими руками. Вот брат Ворота, преемник того, кто обнаружил когда-то подкинутого в монастырь младенца[1], добрый и весёлый человек, убеждённый, что всё проходит. Рядом с ним брат Бим-Бом, ризничий, нескладный хранитель монастырской часовни и владыка её единственного колокола. Когда-нибудь он тоже попадёт на небо, потому что хоть и любит прихвастнуть, что никто не может звонить в колокол, как он, но ведь это же правда…

Тут же брат Соловей, священник и художник. Он и впрямь поёт не хуже соловья, а потому немного гордится собой. И отец-настоятель, тоже священник, человек твёрдый и серьёзный, аскетичный и немного суровый, однако исполненный и доброты, и справедливости.

Нет только брата Негодного: он заболел сильнее, узнав о смерти Марселино. Брат Негодный, старший в обители во всех смыслах этого слова, священник и основатель этого монастыря, монах мудрый и опытный, настоящий святой, хотя сам он об этом и не подозревает. Марселино прозвал его так, потому что он постоянно болен; вот и сейчас он лежит у себя и молится в одиночестве.

Зато есть брат Значит, бывший крестьянин, человек не слишком разговорчивый, но удивительно простой и честный, и брат Кашка, добродушный толстяк, монастырский повар, воплощающий в своём труде настоящую францисканскую любовь к сестре воде и брату хлебу[2].

Брат Кашка, многоопытный монах и добрейшей души человек, порой притворяется, будто его раздражает как раз то, что он больше всего любит — огонь ли тухнет нарочно, или ветер забрасывает ему листья и соломинки в кастрюли, которые разве что чудом всякий раз удаётся наполнить.

Он легко сердится и легко плачет, но своими ручищами, как никто другой, умеет превратить жёсткую постель во вполне уютную, а из обыкновенных салатных листьев приготовить нечто необыкновенно вкусное. Если бы исчезли вдруг из монастыря чистосердечная радость и оптимизм этого толстяка, братья быстро поняли бы, как трудно обустроить дом без единой женщины, будь это мать, сестра или жена.

Вот таков брат Кашка, — хотя он и настоящий мужчина, — выкормивший нашего Марселино козьим молоком и аппетитными кашками, которые малыш уминал за обе щеки.

Когда закончились похороны и отзвучала последняя молитва, люди окружили монахов. Было видно, что они искренне горюют о мальчике, хотя, быть может, и не умеют этого как следует выразить. Плача, выслушивали братья сельчан, порой улыбаясь сквозь слёзы или обнимая кого-нибудь из говоривших.

Тут какая-то женщина, лет тридцати, спросила стоявшего рядом с ней батрака:

— Не знаете, который здесь будет настоятель?

— Вон тот, — ответил мужчина, показывая на него пальцем.

Женщина направилась к тому, кого ей указали, сунула ему в руки письмо, немедленно развернулась и ушла, оставив отца-настоятеля в немалом недоумении.

Наконец толпа начала расходиться, а братья, сами не зная, как, обнаружили, что бредут к монастырю, разбившись на пары, как это было у них в обычае.

Был вечер, и сама каменистая равнина казалась погрустневшей. Небо и деревья, провожая заходящее солнце, как будто пели вместе с птицами песню о смерти, вратах к жизни вечной.

Когда они уже подходили к монастырю, неожиданно налетевший порыв ветра сорвал капюшон с идущего позади всех монаха, — а был это отец-настоятель. До того он шёл, погрузившись в свои мысли, а сейчас вздрогнул и посмотрел на небо с таким удивлением, как будто сам Марселино сыграл с ним такую шутку.

Ветер крепчал, и монах вслед за собратьями поспешил укрыться в монастыре. На пути у него зеленело и покачивалось большое одинокое дерево, которое много-много лет назад посадил брат Негодный.

«Вот здесь это и случилось», — подумал отец-настоятель.

Он вспомнил давний зимний день, когда мальчик залез было до середины на облетевшее дерево. Настоятель выглянул в сад и увидел, что Марселино крепко вцепился в ствол, отчаянно озирается и зовёт на помощь, потому что ветер мешает ему слезть:

— Отче!

— Иду, сынок! — закричал ему в ответ монах. — Уже иду, ты только не двигайся!

И побежал к дереву, — а ветрище был ужасный. Мальчик видел, как ветер пытается не пустить настоятеля вперёд, но тот упорно продвигается всё ближе… Наконец монах снял Марселино с дерева и на руках понёс оттуда.

Теперь ветер толкал их в спину, задувал Марселино в нос и рот. Он едва мог дышать, а из его закрытых глаз непрерывно катились слёзы.

Добравшись до спасительной теплицы, отец-настоятель опустил мальчика на землю и принялся оправлять рясу. Марселино тем временем с силой тёр глаза и пытался пригладить растрепавшиеся волосы, а потом улыбнулся было своему спасителю, но быстро посерьёзнел: что-то не то было в глазах монаха.

— Зачем ты в такую ужасную бурю на дерево полез?! Неужели не понятно, что ветер мог тебя сбросить в любую минуту?

Мальчик немедленно сообразил: если он сейчас добьётся, чтобы ему рассказали поучительную историю, гроза пройдёт сама по себе.

— А ветер — это кто? — спросил он с самой что ни на есть невинной физиономией.

Монах действительно смягчился, взял Марселино за плечо и повёл к скамейке возле входа в здание монастыря, сел сам и усадил мальчика.

— Ты уже знаешь, что в начале Бог сотворил небо и землю[3], и на второй день посреди воды возникла твердь. В тот день, конечно, и родился Ветер, и Господь послал его навести порядок на воде, — ты ведь видел, правда же, как овчарка по команде пастуха наводит порядок в отаре?

Брат Кашка беззвучно возник в дверях кухни и тихонько покашлял, чтобы дать о себе знать. Марселино радостно повернулся к нему и позвал:

— Иди сюда, брат Кашка, мне отец как раз историю рассказывает!

Повар обменялся взглядами с настоятелем и, подойдя поближе, опёрся о стену, прикрыл глаза, сложил свои огромные руки на животе, тоже отнюдь не маленьком, и приготовился внимательно слушать.

— Так вот, — продолжал настоятель, — Ветер был юн и прекрасен, а ещё он был немного непочтителен, колыхал порой облачения Господа и вертелся у Него под руками, как маленький зверёк. Тогда Господь отсылал его прочь, чтобы он мог всласть напрыгаться где-нибудь подальше.

— Правда интересно, брат Кашка? — спросил мальчик.

— Очень, — улыбнулся тот, — но ты слушай, слушай дальше.

— Потом, — продолжил настоятель, — Господь сотворил наконец-то птиц. Но самое важное другое; просто Ветер в тот день почувствовал, что Господь, благословляя их, приласкал и его. Теперь он больше не был одинок, потому что эти крылатые существа всегда находились рядом. Иногда, правда, он шутки ради ронял их на землю или неожиданно швырял вверх, как перышки…

— Вот так бы он и меня швырнул, если б не вы, — сказал Марселино.

Тут в дверях появился брат Ворота. В руке он нёс корзину, а на плече — тяпку. Пришлось ему, раз уж история продолжалась, тоже остановиться её послушать, к великому удовольствию Марселино, который посматривал на него и хихикал.

— Как ты уже знаешь, на шестой день Господь сотворил мужчину и женщину[4], а на седьмой отдыхал. В этот день Ветер был чем-то занят и не беспокоил Господа. Зато он всласть позабавился с большими рыбами и животными, что обитали в воде или на суше, а заодно и с людьми — он заставлял волосы лезть в лицо и вырывал из рук то цветок, то зелёный лист, то красную вишенку. Когда же день закончился, Ветер внимательно следил, чтобы шум воды и гомон животных ни в коем случае не потревожили Господа.

Марселино Хлеб-и-Вино шёл по невиданной дороге, по берегу большой реки, — а была это дорога на небо. Неизвестно, понял ли он уже, что шёл не по тому миру, к которому привык.

На самом-то деле он ничего не знал о смерти — только что старики исчезают под землёй, и звери, когда умирают, тоже. Монахи часто рассказывали о рае, вечной жизни и тому подобных вещах, вот только он не очень-то внимательно слушал.

Чем дольше он шёл, тем больше вспоминал, особенно про своего любимого Друга с чердака, и яснее всего тот день, когда он вместо всех подарков попросил увидеть маму. Тогда Господь взял его на руки, посадил к Себе на колени и сказал:

— Ну значит, спи…

Получается, он спит? И просто видит сон?

Ещё он думал про свою козу и про кота Мура, и снова про смерть, и про то, есть ли рай для животных. И решил, если вдруг его еще нет, обязательно помолиться за них Господу.

Вспомнил он и тех, по кому уже начал скучать, кого любил на земле и до сих пор продолжал любить: Мануэля, брата Кашку и брата Хиля. Значит, надо будет попросить Господа, чтобы и с ними встретиться поскорее. Раз Иисус — Царь всего, что вокруг, то теперь они поменялись ролями, и уже Господу придётся кормить его, поить и доставать одеяло, чтобы он не мёрз по ночам. Тогда, наверное, уже Иисуса надо будет называть Хлеб-и-Вино, а не просто Иисусом и всё…

— Иисус Хлеб-и-Вино, — проговорил мальчик. И ему показалось, что звучит это очень даже неплохо.

Вдруг он заметил вдали человеческую фигуру и пошёл ей навстречу. Человек ждал его, не двигаясь с места, и радостно улыбался. Это был юноша, с лицом мужественным и ангельски прекрасным.

Когда Марселино подошёл к нему, человек сказал:

— Добро пожаловать, Марселино Хлеб-и-Вино!

Мальчик удивился, что даже в такой дали его кто-то, оказывается, знает по имени, и спросил в свою очередь:

— А ты кто такой?

— Я тот, кто должен проводить тебя на небеса, куда ты и направляешься сейчас. Дай мне руку, пойдём.

И Марселино пошёл себе дальше, держа юношу за руку, как раньше ходил, бывало, с братом Бим-Бомом по разным тропинкам. Наконец он не выдержал и спросил:

— А маму я скоро увижу? Но юноша только ответил:

— Нам предстоит ещё долгий-долгий путь.

Мальчик очень внимательно смотрел на своего нового спутника, и тот почему-то совсем не казался ему чужим, и даже нравился как если бы они были знакомы давным-давно. Но вокруг Марселино тоже смотрел, и всё ему было интересно.

— Что это за река?

— Река жизни, малыш, текущая к Господу. Мальчик немного помолчал, а потом, снова всматриваясь в юношу, задал такой вопрос:

— Послушай, а вдруг ты мой Ангел-хранитель?

Не останавливаясь, юноша ответил:

— Ты говоришь, Марселино.

— А почему ты мне позволял столько шалить?

Ангел улыбнулся на ходу и сказал:

— А я и не должен был тебе ничего запрещать, только стараться, чтоб ты слышал меня и знал, как поступать правильно…

Марселино надолго задумался и наконец спросил:

— А теперь ты не пойдёшь всем рассказывать, что и когда я плохого делал?..

Тут Ангел в первый раз усмехнулся и объяснил:

— Господь и так всё знает, Марселино, ещё до того, как что-то случается, и когда оно уже случилось, тоже. Он так любит людей, что от Его любви никуда не скрыться.

— Тут совсем нет деревень?

— Тут есть только град Божий, Марселино.

— А раньше, когда я жил ещё, мне дарили всякое, — сказал мальчик. — Когда я с братьями шёл по селу, меня яблоками угощали.

— А что говорили люди, когда ты шёл мимо?

— Говорили: «Вон монастырский мальчик пошёл».

— И всё?

Марселино подумал минутку.

— Ещё иногда говорили: «Родителей-то у него нету».

Но тут же подумал о другом и спросил:

— А герои на небе есть?

— Почему ты спрашиваешь?

— Я однажды видел героя. Он умирал, и брат Бернард его исповедал.

Они шли некоторое время молча, потом Марселино начал опять:

— Мне братья объяснили, что герои бывают на войне. На небе войны есть?

— Нет.

— Так кто же такие герои?

— Разве братья не говорили тебе? Люди, которые сражаются с печалью, страхом, нуждой и болью.

— Это они про мучеников говорили. А герои — те, кто сражался за Родину.

— Да, такие герои на небе тоже есть. Но мучеников гораздо больше.

— Брат Негодный сказал, что мучеником быть лучше, чем героем. А ещё — что мученики умирают за Бога безоружными.

— Так и есть, Марселино.

Вдруг мальчик засмеялся, и Ангел спросил его:

— О чём ты?

— Вспомнил, как напугался брат Значит, и что было потом… Ты разве не помнишь?

— Если это очередная твоя шалость, то нет: очень уж много их было. Но расскажи мне.

Вечером того дня, наговорившись про мучеников и героев, Марселино решил проверить, годится ли в герои брат Хиль, или ему лучше в мученики податься.

Из шкафа, стоявшего в углу часовни, он достал старую рясу, потом отыскал табурет и выбрал в коридоре подходящее местечко потемнее, но такое, чтобы простодушный монах всё-таки смог что-то разглядеть.

Решив, что здесь-то он и будет ждать, Марселино забрался на табурет, надел рясу и накинул на голову капюшон. Совершенно неподвижно стоял он спиной к той двери, из которой должен был, по его расчётам, появиться монах.

Прошло немного времени — ив коридоре появился совсем не брат Хиль, а вечно рассеянный брат Значит, нагруженный черенками, которые прививал в саду. Вдруг он заметил что-то странное и прямо остолбенел: в нескольких шагах от него стоял, не шевелясь, повернувшись спиной, какой-то странный высоченный монах с непропорционально маленькой головой. Вроде бы ни кистей рук, ни ступней у этого монаха тоже не было. Он уже собрался повернуть назад и расспросить кого-нибудь из братьев, что это может быть такое, но тут таинственный монах как будто переломился пополам и бросился бежать, подхватив развевающуюся рясу и таща за собой табурет.

Брат сперва завопил, но потом разглядел табурет и понял, что жуткий безногий монах, убегавший по коридору, был не кто иной, как Марселино. Тогда он погнался за ним, крича:

— Марселино, немедленно вернись!

Бежать пришлось быстро, но беглеца он догнал очень скоро. Брат Значит ни разу в жизни не ударил мальчика, и тут не стал, но то, что он сделал (вернее, сказал), было куда хуже:

— Немедленно всё расскажу отцу-настоятелю! Марселино понял, что попался, и рискнул подлизаться к монаху, пока тот помогал ему выпутаться из огромной рясы:

— Я только узнать хотел, герой ты или мученик, — дрожащим голосом оправдывался он.

Брат оторопел:

— Герой… или мученик… я, значит?

— Ну да, — продолжал мальчик, — если не испугаешься — значит, герой. А если испугаешься, но потом меня простишь, — выходит, мученик.

Брат не мог сдержать улыбки. Он перекинул через руку старую рясу, а мальчику вручил черенки, дав знак идти за ним.

— Ну пойдём, положим одежду на место.

— А отцу ничего не скажешь?

— На этот раз не скажу, — пообещал монах. И они пошли по коридору. Монах на ходу аккуратно сворачивал рясу, а Марселино один за другим ронял черенки.

Но самое плохое произошло ночью. Марселино был так взбудоражен мыслями о героях и мучениках, что совсем не хотел спать, и лёг на постель, не раздеваясь.

Он лежал с открытыми глазами и представлял себе великие сражения, о которых рассказывали монахи. С саблями наголо, сверкающими, как молнии, над головами бравых всадников, непобедимая кавалерия неслась вперёд…

Потом мальчик закрыл глаза — просто так, чтобы лучше сосредоточиться. Теперь он воображал себе славных мучеников, коленопреклонённых и безоружных. Сложив на груди руки и глядя на небо, они предавали себя на любые пытки…

Наконец, увлечённый своими фантазиями Марселино не мог больше оставаться в постели. Он решил обеспечить мученичество всем сразу.

«Обязательно мучениками станем», — говорил он про себя, подходя к двери.

Братья крепко спали, так что Марселино без приключений добрался до кухни, почти на ощупь отыскал там спички и сунул их в карман. Потом набрал полную охапку дров.

Он задумал разжечь свой костёр под чердачной лестницей. Лучше места не найдёшь.

Несколько раз он ходил от лестницы в кухню и обратно, принося всё новые охапки дров. Решив, что теперь их хватит, Марселино достал спички и зажёг сперва самые тонкие и сухие веточки. Убедившись, что дрова как следует занялись, он побежал к себе.

Закрыв дверь, он встал на колени и начал молиться так:

— Иисус, мы все хотим быть мучениками, все-все…

Потом он лёг и голову спрятал под подушку, чтобы умереть за Господа, но лучше бы так, чтоб почти незаметно.

Огонь под лестницей всё разгорался, потом перекинулся и на саму лестницу и распространялся всё дальше, дальше, по кельям верхнего этажа, пока наконец не запылал весь монастырь. Братья бегали взад и вперёд в клубах дыма, на одних горели рубахи и рясы, на других уже и капюшоны. Тут же носились коза и кот с пылающими, как факелы, хвостами. Пламя подбиралось к Марселино…

Мальчик кричал во сне. Свисток брата Негодного не замолкал ни на секунду. Наконец брат Кашка, чья келья была совсем рядом, прибежал к своему воспитаннику и увидел, как тот мечется в постели.

— Марселино, сынок, проснись! Давай-ка просыпайся!

Свисток всё не умолкал, а в келью мальчика вошёл сам отец-настоятель.

— Это ему страшный сон приснился, отче, — объяснил брат Кашка.

Марселино приоткрыл глаза и увидел над собой две расплывающиеся фигуры монахов. В дверь как раз входил третий, брат Ворота.

— Что стряслось-то? — с тревогой спросил новоприбывший.

— Сходите наверх, брат, — обратился к нему настоятель, — и узнайте, что нужно брату Негодному. Если он из-за Марселино переживает, то скажите ему, что мальчику кошмар приснился, но сейчас уже всё хорошо.

Брат Ворота ушёл выполнять поручение, а брат Кашка склонился над Марселино:

— Что тебе приснилось, сынок?

— Мы уже все мученики? — спросил тот, ещё не полностью проснувшись.

Брат Кашка дал ему воды, а настоятелю сказал:

— Слишком много для него впечатлений, когда брат Бернард его в деревню с собой берёт…

— Ещё бы! — со смехом согласился настоятель, кивая на мальчика. Марселино уже спокойно уснул и теперь улыбался, как если бы от кошмара не осталось и следа.

Немедленно после смерти Марселино братья стали думать, что же делать с чудотворным распятием, и в результате начали перестраивать часовню, что собирались сделать уже давным-давно, но всё откладывали за неимением денег. Теперь же вышло так, что жители окрестных деревень, а особенно те, что прежде только и думали, как бы навредить монахам[8], вдруг стали жертвовать монастырю куда больше, чем раньше. Должно быть, им было стыдно, что они не так уж хорошо обходились с мальчиком, который, оказывается, разговаривал с Самим Богом.

Строительные работы продвигались быстро и успешно, хоть и пришлось пожертвовать кельей-другой на верхнем этаже, да ещё частью чердака и чуланом. Что делать, потолок в часовне следовало поднять гораздо выше, чтобы там наконец-то поместилось такое огромное распятие.

Бывшая келья Марселино превратилась почти в музей. В ней хранилось множество вещей, которыми мальчик пользовался при жизни. Тут поставили его люльку, собрали самодельные игрушки, сюда принесли даже «сокровища», которые Марселино прятал под монастырской стеной в твёрдой уверенности, что знает о них только он один.

В этой комнатке, где стояла единственная на весь монастырь настоящая кровать, братья любили собираться для молитвы о душе мальчика, хоть и знали, что его давно уже с любовью встретили на небесах.

Как-то были там брат Кашка и брат Значит, а с ними и брат Бим-Бом, когда в комнату заглянул брат Ворота и сказал, что их зовёт настоятель.

Все трое пошли за ним, в коридоре к ним присоединились остальные, и наконец они собрались в келье у отца-настоятеля. Когда настала тишина, он заговорил:

— Братья, мне надо рассказать вам кое-что о нашем Марселино.

Монахи с надеждой глядели на говорившего. Только брат Негодный тихонько сидел возле настоятеля и казался постаревшим лет на сто.

— Я уже несколько дней собирался рассказать вам эту историю, — начал настоятель, — она о родителях Марселино, и только наш мудрый брат Франсиско…

— Отче, пожалуйста, зовите меня брат Негодный. Так меня мальчик прозвал, так я и хочу называться до смерти.

— Хорошо, — продолжил тот, — не знаю, заметил ли кто из вас, что после похорон Марселино ко мне подошла женщина и дала письмо.

— Я заметил, — сказал брат Значит.

— И никому об этом не сказали?

— Нет, отче, никому.

— Вот и хорошо, — кивнул настоятель и достал из выдвижного ящика пухлый конверт. — Письмо длинное и беспорядочное, да ещё написано ужасным почерком, так что мы несколько дней потратили на то, чтобы его разобрать. Поэтому вслух я читать не буду, а лучше перескажу, о чём в нём говорилось.

Монахи устроились поудобнее и приготовились внимательно слушать.

Когда Марселино был совсем маленьким и даже почти не помнил потом о тех годах, он научился креститься. Он только начинал ползать, когда отец-настоятель взялся обучать его сей премудрости.

Некоторое время спустя настоятель решил, что этого недостаточно, и попытался было показать мальчику, как нужно осенять себя малым крестным знамением на лбу, устах и груди[9].

Но вскоре выяснилось, что это куда более трудная задача, чем представляется взрослым, так что отец-настоятель, у которого дел было больше, чем у всех остальных, — ему ведь надо было работать наравне с другими, да ещё и целым монастырём управлять! — уступил место учителя брату Кашке. Тот трудился, не жалея сил, и наконец смог в надлежащее время доложить общине, что Марселино делает несомненные успехи.

Однако молиться по-настоящему мальчика научил брат Негодный. Старик подолгу лежал в своей келье один, терзаемый болью, и даже пошевелиться не мог; но зато он знал больше, чем все монахи, интересных историй, и Марселино был совсем не прочь посидеть у него. Сперва брат Негодный научил его трём совсем коротеньким молитвам: «Младенец Иисус, будь мне Другом!», «Дева Мария, я совсем один, будь со мной!» и «Благословенный святой Франциск, сохрани моих папу и маму». Впрочем, тут Марселино всегда ставил маму впереди.

Позже он выучил «Отче наш»[10], «Радуйся Мария» и «Символ веры»[11] до слов «восшедшего на небеса и сидящего одесную Отца…», потому что здесь он неизменно продолжал: «…Всемогущего, Творца неба и земли…», так что молитва получалась бесконечной. Если брат Негодный не очень плохо себя чувствовал, то смеялся, а в другие дни просто тихо слушал молитву без конца и начала и радовался ей, как радуемся мы свежему ветерку жарким летом.

В последнее Рождество[12] брат Значит начал рассказывать Марселино о жизни Иисуса. Брата Значит мальчик прозвал так год назад. Этот монах немного заикался и словечком «значит» частенько пытался помочь себе выговорить фразу без запинки: «значит, пошли мы…» или «значит, тогда вы и говорите…». Однажды он даже в часовне договорился до такой молитвы: «Значит, во имя Отца и Сына и Святого Духа». Брат Значит был очень высокий и худой, с длиннющими ногами, но ходил при этом крайне медленно. Как и все другие, он очень любил мальчика, Марселино же слегка побаивался его, в основном из-за роста.

В то Рождество брат Значит по поручению настоятеля завёл Марселино к себе в келью и стал рассказывать, как умел, о детстве Иисуса и о Святом Семействе[13]. Однако Марселино было гораздо интереснее не слушать, а задавать множество самых каверзных вопросов. Таким образом, доведя бедного брата Значит до полного изнеможения, Марселино узнал кучу подробностей про Ирода[14] и про то, как он приказал перебить всех детей в Вифлееме[15], и как выглядел вертеп[16], и почему Мария решила, что её Ребёнок появится на свет среди зверей, и как выглядит мастерская плотника, и шалил ли в детстве Иисус, как это делал сам Марселино. Ещё он хотел выяснить, были ли у Иисуса кошка или собака, разбивал ли Он коленки, когда был маленький и дрался ли с другими ребятами[17].

На большинство этих вопросов брат Значит был вынужден отвечать, как Бог на душу положит, из чего Марселино заключил, что монах во всём этом не шибко разбирается. Пришлось мальчику самому находить какой-нибудь тихий уголок — например, залезать на дерево — и там сидеть, представляя маленького Иисуса в плотницкой мастерской или на улице в Назарете, с соседскими детьми. Правда, он обычно быстро отвлекался на что-нибудь другое.

Следующей весной, незадолго до Страстной недели, которую, конечно же, весьма благочестиво отмечали в монастыре (вот только очень уж было голодно), настоятель поручил брату Бим-Бому, чтобы он рассказал Марселино о страданиях и крестной смерти Господа нашего. С братом Бим-Бомом всегда было интереснее, чем с братом Значит, хотя и был он строже, а однажды и вовсе надрал Марселино уши — и тот уже думал, не останется ли теперь с одним-единственным ухом, как его четвероногий друг Мур. Ну да, кот был ему другом, как и кормилица-коза, которую брат Негодный почему-то называл Амальтея[18].

Брат Бим-Бом, проведав о неудаче брата Значит, решил подойти к делу немного по-другому. Историю страстей Господних он пересказал от лица мальчика, который всю её видел сам. Такой рассказ действительно заинтересовал Марселино — он то и дело даже и в неурочное время искал брата Бим-Бома и просил его рассказывать дальше. На месте того мальчика Марселино представлял самого себя и воображал, как он стоит вместе с отцом перед преторией[19] а все кричат, чтобы Иисуса распяли, и сам он боится ужасно, но кричит, потому что отец велел.

На самом деле у всего этого была своя предыстория: дня за три-четыре до Вербного воскресенья[20] Марселино играл с большим слепнем, которому оторвал крылья, чтобы тот не улетел. Тут его позвали, и поэтому он слепня раздавил; но оказалось, что насекомое ещё шевелилось, так что прежде, чем побежать на зов, Марселино вернулся и наступил на него снова. Позвавший мальчика брат Пио всё это видел, но, желая удостовериться, спросил:

— Почему ты на него два раза наступил?

— Потому что он был ещё не совсем мёртвый, — ответил Марселино.

Тогда брат Пио больно дёрнул его за ухо и стал говорить о том, что Бог велел нам любить друг друга и ближних. Не удовлетворившись собственной проповедью, брат Пио пересказал случай со слепнем отцу-настоятелю, а тот позвал мальчика к себе и тоже долго говорил ему о любви.

Это слово Марселино частенько слышал в монастыре — то на молитве, то из книг, то просто в разговорах. Но сейчас он впервые задумался о том, что же оно обозначает, так что, выслушав отца-настоятеля и понуро ожидая приговора, действительно захотел узнать его значение и сказал:

— Я же не знаю, что такое любить…

Так возникла необходимость в объяснениях брата Бим-Бома, монастырского звонаря и ризничего. Слушая рассказ про мальчика, свидетеля Страстей Христовых, так похожего на него самого, Марселино начал понимать, что же такое любовь — прежде всего Божья, самая важная, от которой происходит всякая другая: любовь к семье, и к животным, и к Родине, и к труду, и много к чему ещё.

Марселино начал потихоньку считать, кого же он на свете любит, и выходило совсем немного. Монахов, конечно, ещё козу и Мура. Но так сильно, как говорил брат Бим-Бом, он любил разве что маму, которую и не видел-то никогда, да ещё Мануэля (с тех пор, как увидел). Конечно, если вдуматься, Бог, то есть Иисус — это тоже очень-очень важно; но историю Искупления мальчик так до конца и не понял, потому что задавал себе вопрос:

— Раз Бог всё может, что же Он не убил Пилата, Ирода и всех остальных?

Потом он, правда, вспоминал, что Бог-то и запретил убивать. Тогда он снова принимался размышлять и не мог вынести мысль, что Иисуса, а Он ведь Бог, мучили, бичевали, а потом распяли и пронзили копьём. Когда он в первый раз об этом задумался, то бросил хлеб, который как раз жевал, на землю, бегом побежал к привратницкой, и спросил:

— Брат Ворота, а что такое копьё?

Когда же он вернулся, зная ответ, то увидел, что на хлеб наползли муравьи. Марселино возмутился и собрался уже передавить их всех, но тут вспомнил про Иисуса и стал осторожно брать каждого муравья и отпускать на свободу, а потом откусил кусочек хлеба и долго смотрел перед собой, ни о чём не думая, и было ему как-то очень хорошо, хоть он и не знал почему.

Получается, ему надо любить всех и всё, потому что раз Иисус сделал такое, — а Он ведь Бог, — то все остальные, которые не боги, должны же делать хоть что-то.

Так Марселино решил полюбить всех очень-очень сильно, и принялся помогать братьям в саду, а потом брату Кашке на кухне, и рвал свежую траву для козы, и поднялся к брату Негодному, и обнял Мура… вот только надо было ещё придумать, где бы ему новое ухо достать: не отбирать же у другого кота!

Наконец Марселино, когда его позвали в трапезную ужинать и он уселся, как всегда, напротив отца-настоятеля, неожиданно заявил посреди ужина:

— Отче, а я уже люблю!

Но вскоре ему захотелось спать, — так бывает, когда долго молчишь, — и он уснул прямо за столом, а брат Кашка на руках отнёс его в постель.

Теперь Марселино и Ангел шли дальше уже молча, по таинственному лесу, неравномерно освещенному какими-то странными мерцающими огоньками.

Вдруг мальчик спросил:

— Значит, я и Адама с Евой увижу, и всех святых, сколько их есть, и святого Франциска Ксаверия[21], и святую Терезу[22], и всех ангелов, вот прямо как тебя?..

— Так и будет, Марселино, если это угодно Господу.

Они ещё некоторое время шли мимо совершенно невообразимых деревьев, а потом уже Ангел удивлённым тоном задал вопрос:

— Как же так? Ты стольких перечислил — а одного забыл, того, кто напрямую тебя касается.

— Меня?

— Ну да. Знаешь, маленький такой, невзрачный, с небольшой бородкой, а на руках и ногах у него раны, как у Самого Господа…

Марселино просиял:

— Это ты про святого Франциска!

— Именно.

— У нас в часовне его образ висел, и я на него смотрел всё время…

— А «Гимн солнцу»[23] ты помнишь?

— Немножко.

— Ну-ка, давай, я послушаю.

Рассветало, солнце пробивалось между деревьями, и лес понемногу становился похож на готический собор.

Марселино молчал, и Ангел начал первым:

— Хвала Тебе, Господь, в Твоих твореньях… А Марселино ответил:

— Ты создал брата-солнце, что сверкает…

— Могучим блеском с неба, — подхватил Ангел, — день даёт нам…

Марселино вновь замолчал, так что Ангел продолжил:

— И образ Твой напоминает видом…. Ну же, неужели ты дальше не помнишь?

— Хвала Тебе, — заговорил Марселино, — Ты создал месяц, звёзды…

— In celu i'ai formate clarite, pretiose e belle…[24] — Марселино засмеялся:

— Брат Негодный тоже его по-итальянски знал!

Но Ангел уже не мог остановиться и продолжал без него, нанизывая образы гимна один на другой:

Так шли они дальше, держась за руки, и снова молчали. В лесу уже царило утро, а Марселино почему-то вспомнил, как однажды сестра-вода и братья-ножницы дружно сыграли с ним злую шутку…

Настоятель только что вернулся в монастырь и остановился понаблюдать за стройкой, где, как известно, работали и монахи тоже. Забавно было смотреть, какие из них вышли каменщики. Прямо как в то время, когда прежний настоятель, покойный привратник и молодой брат Негодный основывали этот монастырь.

Капля жидкой ещё штукатурки попала на нос брату Ворота, так что теперь он слегка скашивал глаза. Брат Хиль повязал на голову большой белый платок, и его четыре узла казались четырьмя смешными ушами. Прямо на глазах настоятеля брат Кашка, палкой мешая строительный раствор, поднёс к губам попавший в него палец, как если бы окунул его в суп… Настоятель, смеясь, придержал его руку:

— Брат, что вы делаете?!

— Простите, отче, я сам не свой с тех пор, как мальчик наш умер… Вот только вчера весь кофе с молоком пришлось не на завтрак подавать, а вылить…

Настоятель удивился:

— Весь кофе для завтрака? Да ещё с молоком? Брат, но как же…

— А что было делать, отче? Я в него нечаянно вместо сахара сушёный чеснок ухнул…

Настоятель сочувственно покачал головой и похлопал доброго толстяка по плечу:

— Вы уж будьте повнимательнее, брат. И отдохните, что ли… Может, послать вас на пару недель в столицу, в другой наш монастырь…

Брат Кашка решительно запротестовал:

— Нет, отче, Бога ради! Мне бы куда лучше никогда уже из этого дома не уезжать.

Настоятель тем временем обратился ко всем:

— Братья, я вернулся с новостями. Оставьте пока работу и все соберитесь у меня.

Настоятель направился в монастырь, а братья наскоро умылись и позвали остальных. Наконец все собрались в келье настоятеля.

— Послушайте же, братья: отец Марселино прислал с Кубы письмо своей сестре, и оно у меня с собой.

Настоятель показал всем лежавшее на столе письмо.

— Он пишет о смерти своей жены. Узнал, что сын его умер… в общем, увидите.

Настоятель надел очки и начал читать вслух:

Настоятель сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Потом он посмотрел на подавленных монахов, которые переминались с ноги на ногу и не могли сказать ни слова, услышав про такое несчастье.

Наконец брат Хиль нарушил молчание и выпалил:

— Он же невиновен! Все обернулись к нему.

— Вы помните, — продолжал он, — как было дело с той дракой. Или вы забыли, что Клаудио ударил того человека только потому, что защищался, а тот просто на редкость неудачно упал, прямо головой о камень? Этот бедняга может вернуться, когда захочет!

— Не торопитесь, брат, — прервал его настоятель. — Хотя и есть свидетели, готовые высказаться в его пользу, с него не снято обвинение в убийстве, к которому добавился ещё и побег от правосудия.

— Но ведь мы, — возразил брат Негодный, — тоже могли бы помочь ему.

— Безусловно, — решительно подтвердил настоятель.

Все вздохнули с облегчением, кто-то даже улыбнулся.

— Хорошо, братья, — сказал настоятель, поднимаясь на ноги, — вернёмся же к строительству.

— Эх, вот был бы жив Марселино, — вздохнул брат Кашка, — он бы только там и вертелся, с ведром да лопаткой…

Один за другим монахи выходили наружу.

Марселино с Ангелом уже перешли горы и оказались на необъятном лугу, где паслись стада коров и лошадиные табуны. Мальчик показал на них пальцем:

— Что они делают?

— Пасутся, Марселино.

— Что это значит?

— Едят.

— А у меня была коза, кот и ещё разные звери…

— Почему ты сейчас о них вспомнил? Мальчик не ответил. Помолчав, он спросил:

— А на небе звери есть?

— Ты ведь уже кое-что об этом знаешь.

— Я? — поразился Марселино.

— Ты однажды спрашивал про это — тогда, на чердаке.

— Ой, да, ведь и правда! — обрадовался Марселино.

— Значит…

Марселино опять посерьёзнел:

— Значит, буду за всех них просить Иисуса.

— За всех — это за кого?

— За лошадь святого Франциска… За вола и осла[30], которые были в вифлеемском вертепе…

Лицо у Ангела сделалось какое-то странное.

— И за птичку, которую ты ранил. И за всех других зверей, которых мучил.

Марселино замолчал.

— Ты всё-всё знаешь? — спросил он.

— Про тебя — всё.

— И ты всегда был со мной?

— Да, всегда.

— И всё, что я тебе рассказываю, ты и так знаешь?

— Вообще-то да.

— А зачем тогда просишь, чтобы я дальше рассказывал?

— Чтобы увидеть, хорошо ли запомнил ты сам.

— Запомнил, конечно!

— Посмотрим: расскажи мне по порядку про зверей.

— Ну, я тогда полез на чердак, и Мура взял с собой…

И Марселино рассказал, как карабкался тогда по лестнице с котом на руках. Он уже давно тайком дружил с Господом, перетаскал на чердак много разной еды, а к концу зимы — даже одеяло. Они много говорили про раны Господни, про монахов, про мам…

Марселино не знал, что это предпоследняя такая встреча с Иисусом, потому что в следующий раз он попросит себе подарок — уйти к маме.

Мальчик открыл чердачную дверь и сказал:

— Я Тебе моего кота принёс показать.

— Я уже видел его, Марселино, — отозвался Господь.

— Видел?

— Он и сюда залезает, когда ловит мышей.

— Ну да, он всё время есть хочет!

— Разве вы его не кормите?

— Кормим, только он любит рыбу и мясо, а братья ему картошку дают и салат…

Господь был на кресте и тогда с него не сошёл. Марселино сел на пол, в обнимку с котом, который уже и не чаял вырваться на свободу.

— В тот раз Ты мне сказал, что мама на небе, вместе с Твоей…

— Так и есть, Марселино.

— А небо — оно какое?

— Очень большое и красивое.

— А есть ещё маленькое, для зверюшек?

— Небо для зверей — в человеческих сердцах, Марселино.

— Это как?

— Ну вот, если ты хорошо обращаешься с котом — ты и будешь для него небом. А если ты его обижаешь, то у твоего кота…

— Его зовут Мур!

— Значит, у Мура не будет неба… Марселино всё это время силой удерживал Мура на месте, но тут разжал руки, и кот со всех ног понёсся прочь.

— Вот сейчас я его не обидел?

— Сейчас нет, Марселино.

Мальчик огляделся, раздумывая, о чём бы ещё поговорить с Господом. И наконец спросил так:

— А братья тоже с Тобой говорят? — Да.

— Совсем? Забираются сюда — и говорят?

— Нет; они со мной разговаривают, когда молятся.

— А почему я — вот так?

— Потому что ты ребёнок, Марселино.

— И что?

— Дети невинны[31].

Марселино удивился и весело спросил:

— Что, то есть я — тоже?

— Да, ты невинен, Марселино.

— А братья, когда на меня сердятся, говорят, что я такой грешник, такой… ну прямо ух!

Оба замолчали. В окошко пробрался солнечный зайчик и заметался по полу. Увидев его, Марселино очень обрадовался:

— А дождик-то перестал!

— Пойдёшь играть?

— Да, пойду.

Марселино почти уже вышел, но потом обернулся и сказал:

— А Мануэль говорит, что может свою маму целовать, когда захочет.

— Да, мамы очень хотят, чтобы дети их любили.

— И моя?

— И твоя, Марселино.

— Ну всё, я пошёл. Буду зверей кормить.

— Ещё не время.

— Но ты же Сам говоришь, что я — их небо!

Прежде чем закрыть дверь, Марселино заверил:

— Я завтра вернусь. До свидания!

— До свидания, Марселино, — ответил Господь.

Теперь Ангел и Марселино шли по берегу моря, по безлюдному пляжу, и на песке не оставалось их следов.

— Ты говоришь, это Божье море? — спросил мальчик.

— Все моря — Его.

— А это море вообще никогда не закончится?

— Это — закончится, — ответил Ангел[32].

Марселино долго смотрел на море, а потом сказал:

— Оно впадает в небо…

— Это только кажется, малыш, на самом деле нет.

— А нам ещё далеко?

— Гораздо меньше, чем мы уже прошли. Они продолжали разговаривать на ходу:

— Летом ты себя гораздо хуже вёл, Марселино: времени было больше, чтобы шалить.

— Хуже всего было в сиесту[33].

— Почему?

— Потому что братья меня укладывали спать, а я не хотел.

— Но ведь летом дни гораздо длиннее…

— Мне казалось, что их каждый раз два: один до сиесты, а второй после.

— И жарко…

— Зато цикады поют!

— А ты их ловил?

— Это очень трудно: их не видно между листьями, они точно такого же цвета.

— А вода?

— Воду возили на хромом муле, и мне давали на нём прокатиться от ворот монастыря до самого пруда… Ой, слушай! — воскликнул вдруг Марселино.

Ангел посмотрел на него с удивлением.

— У тебя же крыльев нет! Ангел улыбнулся:

— Ты только сейчас заметил?

— А почему их у тебя нет? Все ангелы обязательно должны быть с крыльями…

— Ну мы же вообще-то духи, Марселино, зачем нам крылья?

— Но ведь бывают…

— В общем да, но дело в том, что люди хотят всё объяснить с помощью того, что уже знают. Вот они и думают, раз ангелы летают — значит, у них должны быть крылья, как у птиц — птицы-то тоже летают. Забавная вещь — человеческая мудрость.

— Мудрость? — оживлённо переспросил Марселино. — Мне братья про неё однажды рассказывали. И сказали, что единственная мудрость исходит от Бога.

— А дальше? — подбодрил его Ангел.

— Ну вот, они говорили, что единственная мудрость — это та, которую Бог открывает людям.

— Это не всё…

— Нет, не всё. Ещё они рассказывали про миссионеров, которые ездят по свету и учат самой важной мудрости, Божьей то есть[34]. Но другому тоже учат.

— Чему?

— Географии, и грамматике, и как книги печатать, и в поле работать, и годы считать, и время узнавать по звёздам…

— Прекрасно, Марселино. Ты всё правильно запомнил, — рассмеялся Ангел. — А про дикарей тоже помнишь?

Марселино тоже засмеялся:

— Это ты про историю с курами говоришь? Ангел отвернулся, пытаясь скрыть улыбку, и ответил:

— Да, именно.

А дело было вот как: однажды брат Бернард прогуливался по дорожке, ведущей от ворот монастыря к дереву брата Негодного и обратно, и рассказывал Марселино про миссии.

— Кто такие туземцы? — спрашивал Марселино.

— Местные жители, малыш. Мир-то — он большой: в Азии, скажем, живут совершенно жёлтые люди, в Африке — чёрные-пречёрные, а в Америке — цвета шафрана.

— Не может быть! — удивлялся Марселино, широко раскрывая глаза.

В тот же день Марселино решил сделаться миссионером, — и, конечно же, начать немедленно. Жара была ужасная, как раз время сиесты.

Мальчик разулся, чтобы не шуметь, и вылез из окошка своей кельи, которое выходило на крышу низенькой террасы. Оттуда он сбросил на землю сандалии с присказкой:

— Куда они — туда и я.

И действительно спрыгнул вслед за ними во внутренний дворик, — а оттуда было уже совсем близко до часовни.

Здесь стоял шкаф, где хранились монашеские рясы, чётки[35] и большие деревянные кресты. Они ждали новых братьев, и тут же хранились те, что остались от старых: не выбрасывать же их, они ведь освящённые…[36]

Марселино выбрал большущие чётки и повесил их на плечо, как портупею. Потом он взял распятие, тоже выбрав немаленькое, засунул за пазуху и решил, что для миссионера этого хватит.

По пути он подобрал ещё соломенную шляпу, которую сделал ему когда-то брат Кашка, и уже с нею на голове выбрался за стены монастыря.

Там он, однако, не пустился сразу в путь, а сперва подобрал несколько камней — белых и круглых, которые можно было прицельно кинуть, если придётся. Он сам принёс их сюда из ручья, когда ходил с братьями по воду (тогда в ручье ещё была вода). Брат Бернард ведь рассказывал, что туземцы порой едят бедных миссионеров, — так что Марселино предусмотрительно наполнил камнями карман.

Скорчившись в засаде за парой громоздких валунов, Марселино довольно долго ждал, но наконец дождался: по той же дороге, что когда-то Мануэль, брёл пожилой крестьянин и вёл в поводу осла, навьюченного большой клеткой, полной кур и цыплят.

Хотя была ужасная и солёные капли пота скатывались Марселино прямо в рот, мальчик вылез из своего убежища и загородил прохожему дорогу, высоко подняв одну руку с чётками и другую с распятием.

— Стой! — закричал он. — Стой и скажи мне, веруешь ли ты в единого Бога!

Мрачный бородатый крестьянин сперва не знал, что и думать. Потом, почесав затылок под цветастым платком, повязанным под старой соломенной шляпой, возчик вспомнил, что в соседнем монастыре, говорят, живёт мальчик-сирота. Отвечать он, однако, не стал, а вместо этого спросил:

— Это ты, значит, монастырский мальчишка? — и побрёл себе дальше вместе с осликом, не собираясь продолжать разговор.

— Я миссионер, — кричал Марселино, оставаясь, впрочем, на некотором расстоянии, — так что скажи мне немедленно, веруешь ты в единого Бога или нет!

Прохожий глубоко вздохнул, — он был уже сильно измучен жарой, да ещё и старая клетка плохо держалась на ослиной спине, грозя развалиться, — и тем не менее попытался вступить в беседу:

— Что ж ты тут бродишь один, в такую-то адскую жарищу?

Мальчик набрался мужества и подошёл ближе:

— Не заговаривай мне зубы и отвечай про единого Бога!

Крестьянин начал терять терпение, но всё-таки ответил:

— Погода не та, малыш, чтобы в игрушки играть.

Марселино глубоко возмутился:

— Никакие это не игрушки! — завопил он, — вот, посмотри, у меня чётки настоящие и распятие, так что давай исповедуй единого Бога, а если ты Его не знаешь, я тебе в минуту всё объясню!

Уже не оборачиваясь, человек и ослик продолжали путь, а маленький «миссионер» бежал за ними и кричал ещё громче, чтобы в конце концов обратить на себя внимание:

— А если ты христианин — встань на колени и молись со мной, а не то пожалеешь!

Тут крестьянин обернулся и мрачно буркнул:

— Ладно, парень, шёл бы ты отсюда! Марселино страшно обиделся и решил, что пришло время действовать.

Ни слова не говоря, он засунул за пазуху чётки и распятие, вытащил вместо этого камень и запустил им в крестьянина с ослом.

Камень, видимо, попал в какое-то очень уж нежное место, потому что осёл вдруг смешно взбрыкнул, куриная клетка грохнулась наземь — и немедленно развалилась. Сначала две курицы, а потом и почти все остальные разбежались, куда глаза глядят.

— Проклятый мальчишка! — вспылил возчик, пробуя поймать хоть часть птиц.

Но для одного человека тут было слишком много работы. Убедившись в этом, крестьянин решил с мальчишкой договориться:

— Ты, конечно, хулиган, но я тебя прощу, если поможешь мне переловить кур.

Марселино признал это правильным и согласился. Тем более, похоже, этот человек уже понял: лучше стать христианином по-хорошему.

Оба принялись гоняться за курами, что весьма понравилось Марселино, и благодаря его сноровке переловили их довольно быстро.

Возчику было некогда как следует чинить клетку, так что он наскоро связал курам лапы и как-то прицепил их к перемётным сумам, а сверху взгромоздил то, что осталось от несчастной клетки.

Когда с этим было покончено, Марселино решил с новыми силами вернуться к миссионерским трудам. Достав из-за пазухи распятие и чётки, он продолжил «проповедь»:

— Вот видишь теперь, как миссионеры помогают туземцам…

Но возчик был в таком раздражении, что дальше некуда, поэтому в ответ дал Марселино изрядного пинка и тот почти растянулся на земле.

Отбежав на безопасное расстояние, красный от гнева мальчик закричал на своего обидчика:

— Туземец ты, самый что ни на есть туземный! Я тебя прощаю, потому что ты дикарь и мудрости не знаешь, но теперь ты отсюда не уйдёшь, пока не услышишь об истинном Боге, Который умер на кресте за тебя, за твоего осла и за кур!

Возчик не знал уже, как быть, и притворился, что ищет на земле камень, чтобы напугать мальчика, но тот не знал равных в искусстве метания, так что снова сунул крест и чётки под рубашку и очень метко швырнул камень сам. Бедный крестьянин взвыл от боли и затряс раненой рукой.

Тут он окончательно вышел из себя и, пока ослик шёл себе по давно знакомой дороге, погнался за сорванцом. Хоть он и был уже немолод, но сумел загнать мальчика в тупик между несколькими большими валунами, поймал его, отвесил пару затрещин, а потом связал, почти как кур, и перекинул через спину своего терпеливого ослика.

— А теперь пойдём-ка в монастырь! — кричал возчик.

Марселино мужественно сопротивлялся, но когда вдалеке стал виден монастырь, решил покончить дело миром и жалобным голосом пообещал:

— Если ты меня отпустишь, я тебе свои чётки подарю!

— Вот ещё, нужны мне твои чётки!.. Погоди, скоро получишь, бездельник!

— Чётки освящённые, дурак ты! — снова завопил возмущённый Марселино, извиваясь в тщетных попытках соскользнуть с ослиной спины.

Братья только руками всплеснули, увидев, кто входит к ним в ворота, а расстроенный брат Кашка воскликнул:

— Что ж ты натворил, сынок?

— Уж чего только не натворил, — проворчал крестьянин и поставил мальчика на ноги. — Сперва чуть меня не разорил, а потом хорошо хоть не убил! — объяснил он, показывая всем вокруг окровавленный палец.

Море осталось далеко позади, а Ангел и мальчик всё шли да шли.

— Из всех твоих проделок эта, пожалуй, самая плохая, — очень серьёзно заверил собеседника Ангел.

— Самая-самая? — переспросил мальчик, всё ещё смеясь над собственным рассказом.

— Именно так.

— Почему?

— Потому что нельзя учить вере, швыряясь камнями, малыш.

— Когда братья меня учили «Символу веры», то, бывало, и подзатыльники давали.

Ангел снова отвернулся, чтобы мальчик не видел, как он смеётся, а затем спросил:

— Ты Господу-то рассказал про этот грех?

— А тебя разве там со мной не было?

— Нет, когда ты с Ним говорил, я всегда ждал за дверью.

Марселино опустил голову — всё-таки ему стало стыдно, — а потом сказал, очень серьёзным тоном, на этот раз и правда с раскаянием:

— Нет, про этот не говорил… Я как раз тогда заболел, помнишь?

На дорогу, по которой шли и шли Марселино и Ангел, опускался туман. Ангел продолжил разговор:

— Тогда тебе уже мало оставалось быть на земле…

Марселино улыбнулся:

— Как только братья разрешили мне вставать, я полез наверх к Иисусу…

Постепенно темнело, но Марселино было всё равно.

— С тех пор ты изменился, Марселино. Помнишь?

— Да, — ответил мальчик. — Братья говорили, что это у меня солнечный удар после приключения с курами…

— А дело было в другом: просто ты скучал по Господу.

— Так я же был с Ним! — возразил мальчик.

— Да, только на земле. А сейчас мы уже не там.

Марселино пытался разглядеть дорогу, но не мог, и потому спросил:

— Мы где?

— В воздухе, Марселино.

Тут мальчик заметил, что вокруг становится всё темнее.

— А почему темнеет?

— Это последняя тьма, которую мы должны победить перед тем, как предстанем пред Господом.

— Я самым первым Его увижу? Стемнело уже совсем, только мальчик и Ангел рядом с ним немного светились.

— Нет, Марселино, самой первой ты наконец-то увидишь маму.

— О, а когда, когда?

— Посмотри-ка вперёд.

Марселино посмотрел — и увидел искорку.

— Это другой какой-нибудь Ангел? — спросил он.

— Приготовься: это тот, с кем ты будешь очень-очень рад познакомиться.

Искорка росла и приобретала очертания человека.

Марселино молча смотрел во все глаза. Ангел же возвысил голос и сказал:

— Се, я привёл Марселино Хлеб-и-Вино, друга Господня.

Теперь было видно, что к ним приближалась молодая женщина; она сложила руки и остановилась.

— Это мамочка моя! — закричал Марселино, собираясь броситься ей навстречу.

Но что-то удерживало его, и он сказал Ангелу:

— А бежать-то я и не могу!

Они пошли к ней вместе, пока Эльвира не протянула руки, воскликнув:

— Сыночек!

А Марселино мог только смотреть на неё, не раскрывая рта, и видел, что она очень красивая, и волосы у нее распущены по плечам.

Тогда мальчик отпустил руку Ангела и пошёл один, как будто во сне. А потом сказал:

— Давай я тебя поцелую.

Они обнялись, а Ангел смотрел на них, и Марселино попросил:

— Назови меня «мой маленький».

— Мой маленький!..

— А ещё «мой хороший».

— Мой хороший!..

— И «сокровище моё».

— Моё сокровище!..

— И «самый мой любимый сыночек».

— Самый, самый любимый!..

— И скажи мне «я твоя мама», «у тебя есть мама».

Она повторила и это, тихо-тихо.

— И убаюкай меня…

Тут мальчик кое-что заметил и немедленно высказал:

— Только тела-то у меня и нет…

— Это неважно, малыш, — мы же теперь во славе Божьей.

— Но я тебя не чувствую, как чувствовал на земле, и потрогать не могу по-настоящему…

Говоря так, Марселино снова и снова гладил мамино лицо.

— А ещё я всё время думал о тебе, — сказал он.

— И я тоже никогда про тебя не забывала.

— А вот тел у нас нет, — повторил мальчик.

— Ничего, в день Господень[38]будут.

— А это когда?..

— Сколько тебя ждала, мой Марселино!

— Ну вот я и пришёл: меня ведь Иисус сюда послал.

Тут Ангел сделал им знак подняться, и они пошли дальше уже втроём.

Зазвучала нежная музыка, тихо-тихо, и мальчик спросил:

— А кто играет?

— Это не такая музыка, какую ты знаешь, — ответил Ангел, — это просто голоса живущих здесь душ.

Тьма понемногу рассеивалась, и наконец вокруг них всё снова засияло, и сверху, и снизу.

Музыка понемногу становилась громче, уже было плохо слышно, что говорили друг другу мама и мальчик. Эльвира рассказывала сыну о своей жизни.

— Я очень не хотела оставлять тебя, детка, но всё-таки пришлось.

— А больно было, когда ты умерла?

— Нет, совсем не больно, Марселино, — да и сюда я сразу попала.

Мамин голос казался почти детским.

— А папа как же? — вдруг вспомнил Марселино.

— Твой папа ещё жив, поэтому он не здесь.

— А когда будет?

— Ну, Марселино, — ответил Ангел, — это знает только Бог.

Тут мимо них впервые прошли другие путники — старый монах в сопровождении своего Ангела.

— Погляди-ка, — сказал Марселино тот Ангел, что продолжал идти рядом с ним.

Марселино взглянул — и узнал брата Негодного. Что же ему оставалось делать? Он крепко ухватился за мамину руку и громко позвал:

— Брат Негодный!

Но монах даже не обернулся и решительно продолжал путь.

— Он меня не увидел… — вздохнул Марселино.

— Он уже ничего не видит, только Бога. Он святой.

— А почему он нас обогнал?

— Потому что идёт быстрее: его дух не привязан к земле так, как твой…

— То есть он, получается, умер! — вдруг сообразил Марселино.

— Да, Марселино, тело его умерло вскоре после твоего — должно быть, от радости, потому что он знал, что ты здесь, и от горя, что ему придётся дольше там оставаться…

Свет стал уже таким ярким, что всё в нём казалось немного расплывчатым, а музыка делалась всё радостнее и громче. Мальчик смотрел вокруг и глаза его открывались всё шире и шире, потому что Ангел преображался на глазах. Теперь у него были крылья, и сам он стал снежно-белым и сияющим. Только Марселино хотел сказать ему об этом, как Ангел поднял руку и указал вперёд:

— Теперь, Марселино, смотри внимательно. Перед ними вырастало что-то сияющее и невыразимо прекрасное, и Эльвира сказала:

— Это Мария, Марселино, — я ей столько о тебе молилась…

Сияние медленно приближалось к путникам, и восхищённый Марселино только и мог ответить:

— До чего же она красивая!

Он хотел что-нибудь сказать и самой Деве Марии, но не мог ничего придумать, кроме тех слов святого Франциска, которые так часто слышал от монахов:

— Ты — обитель Господня.

Свет сделался ещё ярче, и Марселино с мамой встали на колени, потому что казалось, что к ним идёт само солнце, огромное и очень близкое. В центре сияющего круга вырисовывался крест без фигуры Христа, очень тонкий и как будто золотой. Голос, который ни с чем не спутаешь, произнёс:

— Я алкал — и ты дал Мне есть, жаждал — и ты напоил Меня[39].

Видение продолжалось одно мгновение, но Марселино и его мама остались погружёнными в свет Господень.

— Ты голос узнал? — шёпотом спросила мама.

— Да, — ответил мальчик. — Это Иисус сказал.

Он глядел вокруг и не мог наглядеться, а свет был всё так же силён и прекрасен, как раньше… пока не стал делаться меньше и меньше, и музыка тоже менялась, и наконец свет превратился в звёздочку на небе, похожую на все другие звёздочки, как они видны с земли.

На земле же толстый монах сидел у самого обыкновенного окна и смотрел на звёздное небо. Он показывал пальцем на каждую звезду и громко пересчитывал их:

— Одиннадцать звёзд, двенадцать, тринадцать…

Тут он замолчал, вздохнул и добавил:

— Двенадцать звёзд, и тринадцатая для Марселино.

Прошло некоторое время с тех пор, как Марселино Хлеб-и-Вино в один прекрасный день уснул в Господе, а козы проводили его на кладбище.

Несколько месяцев монастырь был просто на себя не похож, и казалось, что живут тут совсем другие люди — не брат Кашка и брат Ворота, брат Крёстный и брат Бим-Бом, а также отец-настоятель. Но зато, как мы уже знаем, там шла большая стройка, и монастырь совершенно преобразился, и начали перестраивать часовню, чтобы туда поместилось большое распятие, с которым столько разговаривал мальчик. Из-за этого пришлось переселить брата Негодного из его кельи в другую, на первый этаж, хотя бедный старик сильно сдал с тех пор, как Марселино ушёл к Господу.

Многое менялось в монастыре, прежде всего из-за Марселино и, можно сказать, на его деньги: все окрестные сёла после погребения что-нибудь пожертвовали монастырю. Огород расширили, посадили много нового, а стены перенесли подальше.

Тут-то нашлись сокровища Марселино: куриная лапка, тройка пик, коробочка от какого-то лекарства и несколько ловушек. Узнав об этом, настоятель велел молодым монахам, которые и занимались переустройством огорода, снова всё закопать, чтобы ничего не пропало, а то вдруг Марселино в день Страшного суда вздумает за ними вернуться…

Монахи, друзья Марселино, утешались тем, что тогда они снова встретятся с Марселино, хоть того и похоронили не на монастырском кладбище, и все вместе предстанут перед призвавшим их Господом.

Наконец наступил настоящий праздник, и на нём, конечно же, снова пел брат Соловей. Большое распятие поместили в часовню, за главным алтарем, над образом святого Франциска. Там и было теперь его место, высоко-высоко — с новой крышей это стало возможно. Так святой Франциск смог быть, где всегда хотел: у ног Христа.

Не осталось уже ни чердака, ни старой лестницы, ни даже той кельи, где раньше жил брат Негодный и куда так часто приходил к нему Марселино Хлеб-и-Вино.

Старые монахи очень живо помнили Марселино, а брат Соловей по памяти написал портрет мальчика, — он ведь не только петь умел, но ещё и рисовал немного. Сперва портрет был у настоятеля, а потом его попросил брат Негодный и тот перенесли к нему в новую келью. Но старик так и не прижился в ней по-настоящему: как-то ночью, никого не потревожив, брат Негодный тихо упокоился и ушёл, как мы помним, на небо, потому что там ему было самое место. Его похоронили на монастырском кладбище, среди других монахов, и некоторые собратья завидовали ему: ведь теперь он был не только с Господом и святым Франциском, но ещё и с Марселино, которого никто не мог позабыть.

В монастырь пришли новые монахи, у которых уже были самые обычные имена, какие в календаре стоят: брат Афанасий, брат Антоний, брат Ольмо… И даже старые монахи перестали звать друг друга так, как прозвал их Марселино. Только брат Кашка просил сохранить за ним прежнее прозвище, и когда кто-то обращался к нему «брат Фома» — а именно так его когда-то и звали, — он ласково поправлял собеседника и просил: «Вы уж, пожалуйста, Христа ради, называйте меня братом Кашкой».

Казалось, после перенесения большого распятия в часовню началась совсем новая жизнь. Брат Кашка помнил, как распятие появилось в монастыре; почти все его немолодые собратья тоже прекрасно знали эту историю и потому не придавали ей значения.

А дело в том, что лет за семь до того, — как раз семь лет и исполнилось бы Марселино, не уйди он навеки к Господу, — важная дама из самого большого в округе села попросила братьев молиться за её дорогого сыночка Мариано, который уехал в страну, где шла война (хоть сам и не воевал), чтобы он вернулся домой живым и здоровым. Даму звали донья Иллюминада, и была она очень богата.

И вот, эта самая богачка донья Иллюминада, не зная, чем бы одарить братьев в благодарность за молитвы о её сыне, преподнесла им огромное распятие, которое купила когда-то в юности и, правду сказать, не знала, куда и девать в своём роскошно обставленном доме — слишком уж оно было большое. Имя у дарительницы тоже было большое — она звалась не только Иллюминадой, но ещё и Реверберасьон[40] и отцу-настоятелю это было известно.

Настоятель не хотел принимать подарок, потому что у францисканцев не может быть никакой собственности, но донья Иллюминада, она же донья Реверберасьон, всё-таки послала его в монастырь со слугой по имени Макарий.

Дело было жарким летом, так что Макарий решил проделать всё ночью. Он погрузил распятие на мула доньи Иллюминады — большущего, под стать грузу, — и повёз его в монастырь.

Они шли всю ночь, и распятие покачивалось на спине у мула; а потом рассвело, и испуганному Макарию показалось, будто деревянный Христос покрылся всамделишным потом от начинающейся жары. У ворот монастыря погонщика, распятие и мула встретил брат-привратник. Это был всё тот же брат, который подобрал подкинутого Марселино; он вскоре умер, и мальчик не успел с ним толком познакомиться.

Самому Марселино было тогда месяца два или три, он лежал себе в люльке, а брат Кашка то и дело садился рядом с ним, пока чистил картошку или занимался чем-то другим, чтобы покачать люльку ногой.

Все братья вышли посмотреть на подарок доньи Иллюминады, который настоятель принял только взаймы, и общими усилиями сняли огромное распятие со спины мула. Сперва его положили на землю, потом долго пытались пронести в двери монастыря. Когда же внесли — казалось, обратно вынести его уже будет невозможно, но выносить пришлось, потому что распятие не проходило ни в дверь часовни, ни в какую другую.

Наконец отец-настоятель распорядился вынести распятие во двор и разобрать, то есть отделить вертикальный столб от всего остального. Деревянная фигура Христа теперь была прибита только к короткой перекладине, и брат Кашка запомнил, как объяснил это брат Негодный, — он тогда был ещё относительно здоров и знал больше всех:

— Вот так и на самом деле поступили с Господом: сперва прибили руки к перекладине, а потом на верёвках подняли на столб, который уже был вкопан в землю.

Брат Кашка не помнил, кто именно попытался самостоятельно поднять столб, и чуть не зашиб Марселино, потому что уронил свою ношу как раз возле его люльки. Малыш проснулся и заплакал. Тогда отец-настоятель велел отнести распятие на чердак, где был самый высокий потолок (правда, при этом скошенные стены). Так монахи и поступили, с трудом втащив свою ношу по шаткой лестнице.

Что случилось дальше, брат Кашка помнил лучше всех, не считая разве что настоятеля. Он часто теперь садился в кухне у двери, возле дровяного ящика, и думал о Марселино, порой так погружаясь в воспоминания, что почти видел его перед собой или слышал звуки, какие мог издавать только мальчик, и быстро вскакивал тогда, хоть это и нелегко в его возрасте.

Никогда он уже не сможет забыть, что видел через щели в чердачной двери. Но, по совету настоятеля, говорить об этом он никогда не пытался: видеть, как Христос шутит с Марселино Хлеб-и-Вино — прекрасно, но не всякому дано это понять.

В то время, где-то через год после торжественных похорон Марселино, — а ведь тогда за гробом шёл не только деревенский оркестр, но даже жандармы с конями в поводу, — донья Иллюминада (или Реверберасьон, или как бишь её) услышала о чуде, произошедшем с распятием, которое всё ещё принадлежало ей. Она тут же решила приехать в монастырь и посмотреть, вправду ли деревянное распятие, как разносит молва, разговаривает; если же это окажется правдой, дама твёрдо намеревалась отобрать у монахов свой старый подарок.

Донья Иллюминада велела запрячь в карету четырёх самых породистых коней, взяла с собой ненаглядного сыночка Мариано, управляющего поместьем и компаньонку (двадцатилетнюю красавицу по имени Адорасьон) — и однажды вечером заявилась в монастырь, где только-только успели закончить строительство и убрать после него весь мусор.

Важная дама сообщила монахам, что она-де владелица большого распятия, и отец-настоятель со старожилами общины приняли её с некоторым опасением — посетительница была и вправду очень влиятельна. Они тут же проводили её в часовню, и отец-настоятель уже задумался, не устроить ли молебен с музыкой и всем прочим, а самим потихоньку просить Господа, чтобы старуха не забрала у них марселиново распятие.

В часовне дама долго рассматривала распятие со всех сторон и даже потрогала ноги Христа. Наконец она попросила монахов оставить их с сыном одних, и братья подумали, что это вполне понятная просьба — дать им помолиться без посторонних.

Тут дама торжественно встала перед распятием, со всеми своими завитыми локонами, необъятными шёлковыми юбками, цветами на корсаже и кольцами на каждом пальце. Она принялась напоминать Господу о том, сколько денег её семья всегда отдавала бедным, и сколько сама она потратила на милостыню, пожертвования и всякие добрые дела, так что не поговорит ли Господь теперь с ней, раз уж даже с бедным оборвышем говорил.

А дон Мариано добавил, чтобы Господь отвечал побыстрее, потому что это ж его мать просит, а она никогда ещё никого ни о чём не просила.

Господь же наш Иисус Христос, Который знал донью Иллюминаду по имени, — а полностью её звали Иллюминада Реверберасьон София де Тринидад Гонсалес де Бусто де Гомес-Эрсилья де лос Уэлмос, — не смотрел ни на неё, ни на дона Мариано. Его слегка покрытые пылью губы так и не шевельнулись, хотя расфуфыренная старуха и её сынок долго ещё упрекали и улещивали Его, перечисляя свои добрые дела. Так Христос, говоривший с Марселино Хлеб-и-Вино, и не сказал им обоим ни единого слова.

Когда вскоре после этого нагруженная драгоценностями и благовониями карета всё-таки покинула монастырь, отец-настоятель радостно поднял глаза к небу, а потом все старые монахи с ним во главе немедленно отправились в часовню и простёрлись у ног Христа, явившего Себя маленькому Марселино:

— Благодарим Тебя, Господи, что Ты восхотел ещё немного остаться с Твоими бедными монахами.

Как только настоятель и другие вышли из часовни, со стороны входа в монастырь послышались быстрые шаги, восклицания и чуть ли не шум борьбы. До монахов донёсся гневный мужской голос:

— Я сказал, что хочу увидеть это распятие — значит, увижу!

В коридоре показались трое: два молодых монаха, недавно пришедших в монастырь, пытались удержать высокого и сильного мужчину средних лет. Одежда его была в беспорядке, а бедных монахов он буквально тащил за собой.

Все трое кричали и боролись, но продвигались ко входу в часовню на глазах у изумлённого настоятеля и старых монахов, которые были уже не в том возрасте, чтобы ввязываться в схватку (да настоятель бы и не позволил). Вслед за незнакомцем и пытавшимися его удержать послушниками они повернули обратно к часовне.

Незваному гостю удалось стряхнуть с себя обоих монахов, и теперь он, всхлипывая, лежал ничком перед алтарём, под образом Распятого. Настоятель обернулся к побеждённым собратьям:

— Он сказал, что он отец Марселино, — объяснил один из них, переводя дух и поправляя измятую рясу.

Старые монахи принялись с надеждой переглядываться, а настоятель предложил:

— Помолимся вместе с ним. Мы ведь и молиться-то будем об одном и том же…

Так они и сделали. Незнакомец постепенно утих и теперь стоял на коленях, молча глядя на распятие. Прождав достаточно долго, настоятель встал и заговорил с ним:

— Ну что, сын мой, пойдём? Ты уже успокоился?

Тот встал и хотел было что-то сказать, но настоятель прервал его:

— Не здесь. Господу не обязательно выслушивать, что ты хочешь рассказать: Он и так всё это знает.

Преклонив, как положено, колено[41], все вышли из часовни. Дойдя до своей двери, настоятель обернулся к молодым монахам:

— Можете вернуться к своим обязанностям, братья. Потом, если будет возможность, вам всё расскажут.

Оказавшись у себя, настоятель сел и сказал:

— Теперь можешь говорить о чём хочешь, сын мой.

Незнакомец остался стоять у стола. Глаза его снова наполнились слезами, но голос был твёрд:

— Я Клаудио, отец Марселино. Я с Кубы сейчас. Хотел увидеть это распятие и возблагодарить Бога. А ещё хочу видеть могилу моего сына. Потом пойду и сдамся властям.

Настоятель встал, взял Клаудио за руку и повёл его к двери.

— Ты хорошо рассудил, — согласился он. — Пойдём туда вместе. Наши братья тоже знали и любили твоего сына, как и я сам. В память о нём и Господа ради здесь теперь твой дом и твоя новая семья.

И все направились к кладбищу, — вот только брат Кашка, как всегда, забыл очки. Правда, толку от них немного, так они густо забрызганы — ведь брат Кашка в них работал на кухне…