Сознание возвращалось толчками. Словно ты выбираешься из штормящего моря, гребешь уставшими руками, ногами ищешь дно, а волны все настигают изможденное тело, все тянут назад, не пускают к спасительному берегу. Хорошо, когда рядом друзья, которым можно со смешком крикнуть: «А ну подсоби выйти, а то вымотался что-то!» Хорошо, когда хоть кто-нибудь есть кроме тебя на пляже и можно, хоть и со стыдом, но — попросить о помощи. Хорошо, когда вода по-летнему теплая.

Плохо, когда холодно и ты один.

Я судорожными рывками пытался выползти на берег. Галька расползалась под пальцами, не давая надежно уцепиться, подтянуть себя подальше от настырных волн. Меня буквально выворачивало наизнанку: желудок настойчиво пытался избавиться от морской воды, но ее почему-то не было, и он напрасно сокращался, мучительными спазмами терзая и так измученный организм. Наконец, меня просто вырвало несколькими ложками горькой желчи, и туман перед глазами начал понемногу развеиваться. Подняться на четвереньки, оказывается, иногда труднее, чем одолеть подъем в полкилометра в Крымских горах. У меня было такое впечатление, что я нахожусь в самом центре огромной карусели или медленно вращающейся центрифуги. Только работала она бесшумно. Я еще пару раз подергался от бесплодных потугов желудка, который все еще надеялся избавиться от чего-то несуществующего, и, придя в более-менее стабильное состояние, попытался оглядеться.

Первым моим открытием стало то, что туман, который ограничивал мое зрение, был не только у меня в голове: клочки и струи мутной влажной розоватой кисеи плавали вокруг, закрывая обзор, не давая взгляду зацепиться за какой-нибудь твердый, незыблемый предмет. Я всмотрелся в гальку под собой, и вторым моим открытием было то, что мои пальцы, оказывается, погружены в россыпь то ли битого пенобетона, то ли в крошево кирпича… Какая уж там галька…

Устав стоять в позе гордого льва, я опрокинулся на спину. Замер, глядя во вращающееся розовое марево, из которого с завидной регулярностью шел мелкий дождик. Было холодно. Если бы мне не было так плохо, то я, скорее всего, жутко бы страдал от холода. Теперь же низкая температура даже помогала мне, отгоняя дурноту и головокружение, и я просто лежал на спине на битом бетоне, или еще что там, и ждал, пока у вселенской центрифуги сядет заряд.

Из тумана темным силуэтом проступили угловатые металлические детали. Я осторожно повертел головой, боясь, что это вновь раскрутит мировую центрифугу. Снова уронил гудящий затылок на влажную россыпь.

Ага. Там — силуэт шагающего механизма, за опорой которого я прятался от огненного шквала, извергнутого плоским чревом летающего корабля… Далеконько же я от него отполз… и чего было ползти? Еще в прорывах тумана виднеются судорожно сжатые лапы неподвижных тварей, в планы которых, кажется, уже не входило уничтожение моей скромной особы. По крайней мере — в ближайшее время.

Мысли постепенно приходили в порядок, восстанавливая цепь событий, предшествующих моему нынешнему состоянию. Бред о холодном море отступил.

Лучше уж это было бы море.

Ситуация, в которой я оказался, очень была бы мне любопытна, если бы я читал о ней в каком-нибудь очередном фантастическом произведении серии «Абсолютное оружие» или «Звездный лабиринт». Читал, сидя дома в уютном кресле или на диване, вооружившись кружкой ароматного чаю или — мисочкой вяленых фиников… Хотя можно и то и другое вместе.

«Так, — собирал я общую картину из последовательности эскизов воспоминаний, радуясь тому, что у меня хоть амнезии нет. — Так, я на Пионе, закрывающемся от Дороги мире, что находится Бог весть за сколько миллионов световых лет или измерений от Земли. Я — Проходимец, человек, способный переходить из мира в мир, а в прошлом — жалкая офисная мышь на нищенской зарплате. Совсем недавно я бежал вместе с каким-то здоровенным негром к транспорту, где были наш водитель Данилыч и эта, как ее… Ками! Негр еще нес Санька на себе… А Санек — это наш штурман…»

Я вновь сделал попытку подняться на четвереньки. К моему удивлению, это вышло у меня намного лучше, чем в первый раз: дурнота почти прошла, только мышцы взвыли от усталости да еще — кисти рук странно себя ощущали. Я присмотрелся: в неверном розоватом свете было видно, что кожа на тыльной стороне кистей порядком опалена, почернела, кое-где вздувшиеся пузыри лопнули и сочилась сукровица. Можно было лишь благодарить холод за то, что боль слабо ощущалась в замерзших руках.

Поднапрягшись, я оказался на дрожащих ногах, каждая жилка которых кричала, молила, вопила об отдыхе. У меня создалось впечатление, что мои ноги никогда так не уставали. Даже от подъемов в горы. Верно, сказывались препараты, что подстегивали меня во время бега: теперь, когда закончилось их действие, я расплачивался за убийственный марафон, что совершил, удирая от крабопауковых тварей.

Твари, к слову, все так же игнорировали мое присутствие: набравшись смелости, я даже подошел шатающейся походкой алкоголика к ближайшей хитиновой туше. Остановился на расстоянии в пару-тройку метров… Тварь, вцепившаяся в розовый туман шипастыми лапами, то ли спала, то ли сдохла окончательно… Последнее меня больше устраивало. Устраивало, так как мне предстояло пробираться между этими гадами, если я хотел добраться до «Скании». Причем начинать «пробирание» и «добирание» стоило прямо сейчас.

Я опустил тактические очки со лба на глаза и направился в сторону пересечения улиц. Там, на Т-образном перекрестке, должен был стоять, поджидая меня, автопоезд. Там друзья, отдых, защита. Там можно выпить чашку кофе и съесть бутерброд с ветчиной… ну на худой конец — с какой-нибудь сырной намазкой…

Под ногой что-то брякнуло. Я наклонился к почерневшему, искореженному куску железа, который совсем недавно был моим автоматом. До чего же тебя жизнь скрутила, милый!

Автомат в таком состоянии мне был без надобности: одного взгляда на ствольную коробку оказалось достаточно, чтобы понять — «не пригоден для дальнейшей строевой службы». Осторожно прислонив изувеченную машинку смерти к обломку бетонного блока, я продолжил путь, то и дело останавливаясь и передыхая. Где-то здесь, между дохлыми пауками, должны лежать и обгоревшие кости Мани, но желания искать их у меня ну никак не возникало. Я был многим обязан гивере, но смотреть на то, что только недавно было моим живым шерстистым другом, у меня не хватало душевных сил. Да еще и физические ресурсы нужно экономить для дороги, особенно учитывая то, что силенок у меня в запасе — всего ничего — словно у недельного котенка. И хотя идти, в принципе, относительно недалеко, но мне приходилось лавировать между различными препятствиями в виде обугленных или целых, но одинаково неподвижных крабопауков, оплавленной техники, упавшими блоками, что здорово выматывало… Стоп, блоками!

Насколько я помнил, эта улица совсем недавно была довольно хорошо сохранившейся, по сравнению с остальным городом. Раньше, кроме техники, частично оплавившейся под ударом неизвестного оружия, ничто не мешало пробираться вдоль стен. Теперь же, казалось, целые секции этажей сползли вниз, загромождая улицу, мешая пройти. Повсюду была черная копоть, и кое-где чадили едким дымом костерки, пятнами мутного света просачиваясь сквозь липкий туман. Видать, хорошо улице досталось от огненного залпа, выпущенного летающим кораблем.

Я не знал, что это был за корабль, так как не знал практически ничего об этом разрушающемся мире, который отторгала даже Дорога, призванная соединять миры крепкой оранжевой паутиной. Здесь была жестокая война, где применялось самое разнообразное оружие — вплоть до искусственно выведенных огромных хищных насекомых; здесь жили люди с черной кожей, считающие белых своими рабами… Сюда я с четырьмя людьми прибыл на автопоезде с модернизированным тягачом марки «Скания», чтобы выполнить заказ какого-то клана из высокоразвитого мира надменных азиатов, и этот заказ я благополучно провалил, так как оказалось, что доставка какого-то «сверхважного груза»— просто прикрытие. Нэко, Нэко, негодяй, носящий личину искреннего открытого парня. Нэко, скрывавший настоящую цель нашего прорыва на Пион, хотя, знай я истинное задание — вывезти с Пиона блудного сынка одного из «отцов» шебекских кланов и доставить его к папаше, — я выполнял бы его с не меньшим усердием, чем доставку мифического груза. С усердием, потому что от этого зависела переправка моих матери и сестры с постылой Земли, из постылого города, где я был еще одним из сонма серых работников постылых офисов, в один из выбранных мной миров Дороги. Дороги, где я нашел свое настоящее призвание — проводить транспорты в другие миры. Где обрел свое место в жизни, достойное вознаграждение за труд, честных друзей и — любимую женщину.

Пробираясь через завалы, я с трудом удерживался от того, чтобы присесть, а лучше — лечь на какую-нибудь кучу битого бетона и хоть немного отдохнуть. Уговаривая себя, что отдых будет очень скоро, и я смогу расслабиться на такой удобной и уютной койке в автопоезде, я умудрялся передвигать ноги раз за разом, приговаривая про себя, так как боялся говорить вслух: «Ну еще шажок, и еще… дальше будет отдых, а сейчас еще шаг…»

Изрядно намучившись и растратив почти все уговоры на пару десятков метров, я остановился, упершись в высокий завал, который перегородил всю улицу, что я с унынием тут же выяснил, прохромав от одного края огромной груды битых бетонных блоков к другому.

«Так, Алексей Павлович, ты, похоже, влип, — резюмировал ситуацию я, плюхнувшись на многострадальный зад и прислонившись спиной к какой-то изогнутой балке. — Тебе, голубчик, через этот завал ни в жизнь не перебраться, коль ты и идти-то нормально не можешь».

Вслед за этим откровением мои мысли куда-то упорхнули, оставив внутри черепа гулкую пустоту, куда, воспользовавшись моментом, тут же пополз розовый туман, намереваясь окутать сознание влажным гламурным полотенцем. Я было постарался прогнать его, но он вмиг спутал мои вялые попытки и победоносно воцарился в голове. Мною овладела апатия.

Не знаю, сколько я так просидел: полчаса, час… Не думаю, что очень долго, так как холод вновь дал о себе знать, заставив меня стучать зубами и предпринять какие-то действия.

Тем, что я все еще более-менее нормально себя чувствовал при такой низкой температуре (было немногим более нуля, и дождик в любой момент мог превратиться в снег), я был обязан жилету «личного медика», который поддерживал температуру тела на должном уровне. Рук и ног это, впрочем, не касалось: легкие штаны и тонкий гольф, которые я ранее надел под боевой комбинезон, явно не были рассчитаны на серьезную защиту от холода, а комбинезона на мне теперь не было, кроме благоразумно оставленных комплектных ботинок. Хорошо хоть жилет «медика» прикрывал и пах, и — немного — горло.

Туман редел, словно выдыхаясь одновременно со мной. Холодный дождик припустил активней, то и дело грозя превратиться в мокрый снег. Явно холодало.

Я вздохнул и стал карабкаться по битому бетону, цепляясь за крошащиеся края, за холодное железо балок силовых конструкций. Я бы совсем не отказался от того, чтобы мой спасительный жилет снова вколол мне какую-нибудь стимулирующую дрянь, дабы подстегнуть измученный организм. И плевать, что после этого я неделю проваляюсь в постели с истощением, зато — выберусь!

«Медик» никак не собирался мне помогать, вообще ничем не выдавая свое функционирование. Кроме, пожалуй, тепла. И то хорошо.

Когда я отдыхал после очередных метров подъема, мне пришла в голову мысль, что фиолетовый дым, разошедшийся по улице из сброшенных летающим кораблем капсул, был не чем иным, как мощной инсектицидной отравой, но — узкого спектра действия, направленного только на крабопауков. Узкого, так как иначе я не карабкался бы по этому завалу, а мирно почивал вечным сном возле массивной опоры боевого робота.

— И розовый туман нежно ласкал бы заострившиеся черты моего юного лица, — романтическим шепотом поведал я очередной ржавой балке.

Балка предпочла промолчать мне в ответ, с нескрываемым презрением игнорируя мою жалкую попытку пошутить. К слову, она оказалась последней преградой на пути к вожделенному гребню завала. Наконец, добравшись до самого верха, я замер, распластался в мокрой грязи на пузе, жадно вглядываясь сквозь тактические очки в редеющий туман перекрестка…

Перекресток был пуст.

Разбудил меня холод: руки и ноги замерзли так, что я с трудом распрямил их, разгибаясь из того калачика, в который я свернулся во сне. Костер совсем потух, и даже тончайшая струйка дыма не поднималась над влажным пеплом. За время сна — а проспал я, судя по наручным часам, около четырех часов — дождь сменился снегом, что покрыл тонким покрывалом бетонные развалины. Было достаточно светло: то ли из-за снега, то ли из-за того, что начинался новый короткий день этого розового мира, но видимость была приемлемой и без тактических очков. Тихонько кряхтя и охая, я проплелся к краю комнаты и выглянул наружу.

Не могу сказать, что снег придал красоты мертвому городу, — это только лес становится наряднее, когда белый пушистый ковер скрывает грязное безобразие поздней осени. Здесь же кричащая разница между розоватым снегом и черными провалами в стенах домов, полными снежной каши лужами и искореженными балками создавала полное ощущение ядерной зимы. Этакий постапокалипсис.Послеоткровение,если уж быть точным в переводе.

Я бы не удивился, услышав треск счетчика Гейгера: настолько привычной, знакомой по различным компьютерным играм казалась картина. Только вот счетчик у меня отсутствовал. Да и не было здесь никакой радиации, как показали ранее сделанные замеры. Мой жилет «личного медика» тоже молчал. Впрочем, у меня все более складывалось мнение, что «медик» просто отключился, исчерпав свой ресурс действия. Хотя он грел. Грел сильнее, чем просто жилет из мягкого пластика, — видно, какой-то энергетический ресурс у него еще был. Можно сказать, что я не замерз до смерти только благодаря этому подогреву.

Нужно было двигаться. Двигаться, чтобы разогреть руки и ноги, чтобы не пропустить шанс выбраться из этого треклятого города и постылого мира.

Я выбрался на гребень завала и замер, разглядывая улицу по обе стороны от себя. Одна мысль смутно беспокоила меня, не давая продвинуться дальше. Мысль о том, в какую сторону идти. Нет, не подумайте, что мне не хотелось идти вслед за «Сканией», — просто я понимал, что мне придется преодолеть не один километр мертвых заснеженных улиц, а здесь, на гребне завала, я ощутил силу и холод поднимающегося ветра: вот-вот могла заняться пурга, а я не был к этому готов. Сердце тянуло меня вслед за автопоездом, здравый же смысл говорил о том, что если бы друзья были неподалеку, или если бы они считали меня живым, то вернулись бы, чтобы поискать. Если, конечно, они сами были живы. Это несоответствие мыслей и желаний мучило меня все больше и больше. В конце концов, я взмолился к Богу, пытаясь услышать внутри себя ответ, но ответа не было. Ни знака, ни видения, ни гласа с небес.

«Если человек разговаривает с Богом, то это — молитва», — гласит старая пословица. «Если же Бог разговаривает с человеком, то это — диагноз».

Странно, как легко религия исключила диалог из взаимоотношений Бога и человека. То, что лукавый может нашептывать искусительные речи, подталкивая человека к гибели, вам расскажет любой священник. О том же, что Всевышний также свободен вкладывать мысли, ведущие к спасению, — говорят далеко не все, отделяя для таких моментов особых людей в особых обстоятельствах, при особых трудах и жертвах этих самых «просветленных» счастливцев. «Зачем человеку знать мысли Бога — мысли, которых ему все равно не постигнуть?» — с умным видом спрашивал один мой знакомый.

Вот его бы, умника-философа, в такую ситуацию, когда сидишь буридановым ослом на гребне завала, не зная, с какой стороны придет смерть, а с какой — спасение. Просто-таки богатырь на распутье: «Направо пойдешь — тепло и силы потеряешь, налево — к чудищу паучьему в лапы попадешь…»

— Прямо пойдешь — в стену уткнешься, — процедил я сквозь зубы и полез было вправо, но внутри все как-то сжалось, как будто я на краю пропасти оказался. Знак? Ожидаемый мною ответ? Но мне хотелось бы другого ответа: мы ведь всегда ждем, что получим более удобный и угодный нам ответ…

И я все равно спустился к перекрестку, оскальзываясь на покрытом снегом бетоне, пару раз чуть не сорвавшись вниз.

Улица оказалась пуста, насколько хватало взгляда. Даже следов от колес автопоезда не было видно: только несколько разорванных, издырявленных крабопауков свидетельствовали о том, что здесь поработал тяжелый пулемет. Я присел на колесо, оставленное Данилычем на месте ремонта, и застыл, глядя вдоль улицы. Глаза наполнились слезами. Меня бросили. Оставили, как ненужную уже вещь. Так бессовестные туристы оставляют на месте привала всякий уже не потребный мусор. Оставляют, не потрудившись даже зарыть его в землю. Я ощущал себя… выеденной консервной банкой. Идти дальше вдоль улицы? Какой смысл? Разве не ясно, что я ничего больше не найду? Мои напарники даже какой-нибудь «НЗ» мне не оставили на случай, если я живым окажусь.

Мой взгляд остановился на маленьком плоском параллелепипеде, лежащем на куске бетона возле колеса. Я поднял его, стряхивая снег. За параллелепипедом потянулся какой-то шнурок, разделился надвое…

Плеер с наушниками-вкладышами. Цифровой плеер Санька. Вернее, это был мой плеер, но Санек его настолько «прихватизировал», что я давно с ним попрощался. А вот теперь — смотри-ка! — вернулся ко мне… вывалился, наверное, когда штурмана в транспорт запихивали. Маленькая белая пластиковая коробочка китайского производства. Несколько гигабайт музыки всех направлений. Кроме, разве что, блатняка и русско-украинской попсы, коих Санек на дух переносить не мог. Как, впрочем, и я. И какой прок мне теперь от этого плеера? Джазом себе настроение поднимать? Спасибо, Саня. Не забыл друга — плеер оставил…

Ветер все усиливался, бросая снег в лицо, а я все сидел живым памятником скорби и разочарованию в людях. Сидел, сжимая миниатюрную коробочку плеера в кулаке, снова замерзал…

И сидеть бы мне так еще неизвестно сколько, да только кто-то хлопнул меня по плечу.

Легкий такой хлопок, практически неощутимый…

Я резко обернулся, сипло вскрикнув, ожидая увидеть сзади себя что угодно: от улыбающегося Санька, вернувшегося за своим плеером, до ощупывающего меня усиками вибрисс крабопаука.

Но сзади никого не было. Только ветер. Только кружащий снег. Или я сходил с ума, или…

— Ладно, Господи, — чуть смущенно пробормотал я, снова карабкаясь вверх по завалу по направлению к все той же постылой улице с изувеченной техникой, к скрюченным лапам неподвижных пауков. — Попробую так…

Я лез, оскальзываясь, подтягиваясь на руках, отгоняя настырное видение оставшегося позади автопоезда, просто стоящего за поворотом следующего квартала: «Вот если бы только я прошел чуть-чуть по улице… вот если…»

Если уж принял решение, так идти до конца. Или верить, или… зачем тогда вера?

На вершине завала я замер ненадолго, опустив тактические очки на лоб, вглядываясь сквозь снежную пелену в улицу, ища признаки жизни. Никакого шевеления, никакой угрозы. Только шум ветра и шелест снежинок, бьющихся об очки. Да еще — какой-то тихий отголосок, пришедший ко мне, кажется — со стороны окраины города. Что-то протяжное, тревожно-зовущее. Что-то вроде волчьего воя… или мне показалось?

Через десять-пятнадцать минут, отмытый, согретый и одетый в поношенный, но чистый и просторный комбинезон, я пил какой-то местный чай и слушал трескотню Петера Жипки, рот которого не закрывался ни на секунду. Несмотря на невероятную болтливость, маленький инвалид был довольно шустрым созданием и хорошо знал свое дело: я, проглотив по его настоянию несколько таблеток стимулятора, чувствовал себя не в пример лучше. Ожоги на кистях рук были обработаны обезболивающей мазью и покрыты какой-то бактерицидной пленкой. К моей шее Жипка прилепил парочку толстых пластырей, объяснив, что они должны постепенно подавать в организм различные полезные вещества. Что ж, я не возражал против такой заботы. Вот только бы умерить немного громкость Жипкиного скрипучего голоса…

— Рабство, понимаешь? Я — член научной экспедиции, повидал всякое, а тут попал в самое тривиальное рабство, причем к представителям негроидной расы! В этом сумасшедшем мире все наоборот: черные — нацисты, а белые — угнетаемый контингент! Ты пей, пей чай… Вот, ешь: концентраты, конечно… но — питательно, живо на ноги поставит. — Жипка подкладывал мне в квадратный судочек какую-то малоаппетитную густую массу бурого цвета, на вкус напоминающую разваренную смесь гречки и овсянки с явным привкусом солидола.

— Так ты с Земли? — сделал я предположение между глотками.

— А ты? — Жипка замер, словно не решаясь поверить в сказанное мной.

Я кивнул головой.

— Русский?

Я пожал плечами:

— Похож?

Жипка мелко, скрипуче рассмеялся, развел руками:

— Вас, как и американцев, легко распознать: у тех такой вид, словно весь мир им принадлежит, у вас — слишком пристальный взгляд и еле различимая осторожность в поведении, замкнутость. Но пить вы мастаки! Как, впрочем, и мы!

Жипка достал из-под стола пузатую флягу, разлил по опустевшим металлическим чашкам мутную жидкость:

— За союз чеха с британским подданством и русского Проходимца!

Я проглотил обжигающую нёбо сивуху, заел бурой жижей из судка.

— Я с Украины, в принципе.

Жипка снова плеснул в кружки, улыбнулся узкой кривой улыбкой. Проговорил грустно:

— На Земле вы одинаково — все русские, что киевляне, что москвичи… а на Дороге… — он опрокинул кружку в рот, отер губы рукавом потертого комбинезона, — на Дороге мы — земляне. И нет разницы какой у тебя разрез глаз, цвет кожи, форма черепа… Все мы — недавние выходцы с Земли Изначальной, которые попали на Дорогу тем или иным образом и не знают, зачем, вообще, они это сделали и что теперь со всем этим многообразием миров, свалившимся им на голову, делать. Я, к слову, сплю и вижу старую Европу, древние стены университетов и модерновые коридоры исследовательских центров. Я хочу туда, понимаешь? Я не знал, когда согласился на участие в секретной экспедиции по исследованию иных миров, что проведу следующие десять лет жалким инвалидом и рабом.

Я сочувствующе покачал головой, ощущая, что начинаю засыпать, — усталость и полный желудок брали свое:

— Экспедиция погибла?

— Практически все. И ни за что. Пион был очень заманчивым объектом исследования: техническое и генетическое развитие на высоте, возможности торговли, сотрудничества… как я понимаю, все это больше интересовало военных: все эти боевые жуки, боевые роботы, боевая химия…

На Шебек нас не пустили — они вообще скрытные, эти шебекцы, — и мы умудрились проникнуть в этот розовый ад, когда основные войны уже прошли, но локальные стычки еще встречались повсеместно. Проникли и… — Жипка ткнул пальцем в свои неподвижные ноги, — изучали недолго: всех членов экспедиции расстреляли эти черные партизаны, которым мы попались через пару дней пребывания на Пионе, а меня оставили в рабах, так как узнали, что я разбираюсь в электронике. — В голосе Жипки промелькнул сарказм, маскирующий скрытую боль. — Только сухожилия подрезали, чтобы не убежал, усадили заботливо в коляску — ведь, чтобы паять проводки, ноги не нужны… Вот так — десять лет…

— Я знаком со здешней химией, — сказал я, чтобы хоть что-то сказать. — Под бомбардировку фиолетовым дымом попал сутки назад…

Жипка уставился на меня, словно на пришельца с того света.

— Сутки назад, под фиолетовый дым? И до сих пор жив? — Он откатился к столу, заваленному разнообразной технической и электронной дребеденью, выудил из кучи хлама какой-то прямоугольный прибор размером со среднюю книгу, прикатил обратно, яростно крутя руками колеса коляски.

— Прошлые сутки и правда весь город бомбили, улицы фиолетовой дрянью затянуло. Руку дай… рукав откати, давай, быстрей!

Я недоуменно откатил рукав, оголил предплечье. Жипка прижал к моей руке прибор, что-то нажал на верхней панели. Я дернулся от ощутимого укола.

— Терпи, ходячая аномалия, нужен анализ… — Жипка уставился на небольшой дисплей прибора, потом сунул его ко мне, торцом к лицу.

— Дыхни, дыхни, тебе говорят! Сильнее!

С минуту он изучал данные прибора, затем, удовлетворенно хмыкнув, прищурился на меня:

— Что ж, следы инфекции есть, но она не так активна, как следовало ожидать. Легкие не болят? В жар не бросает?

Я покачал головой. Мой сон куда-то слетел, будучи замененным нарастающим беспокойством.

— Это опасно? Я думал, что раз остался жить, то эта химия действует только на жуков…

— Это не химия. — Жипка укатил куда-то за светло-зеленую ширмочку, скрывавшую дальний от меня угол комнаты, чем-то там побрякал. — Ты попал под бактериологическое оружие, которое, действительно, было разработано, чтобы бороться с инсектоидами, но для людей контакт с ним тоже бесследно не проходит. Как я понимаю, тебя спас медицинский жилет, что вкатил тебе коктейль антибиотиков широкого спектра действия. Ты не бойся, не умрешь: нейтрализация проходит достаточно быстро. — Жипка отодвинул ширмочку, открывая моему взору узкую койку и вертикальный, вроде пенала, шкафчик возле нее. К шкафчику была прикреплена капельница, на небольшой тумбочке в изголовье койки — стопка замызганных приборов.

— Я же не могу позволить, чтобы землянин умер в моем присутствии, а я ничего для его спасения не сделал. К тому же, — Жипка подмигнул мне синим глазом, — ты мне уж очень нужен.

Я покорно дал уложить себя на жесткую койку. Жипка ловко, словно первоклассная медсестра, ввел в мою левую руку катетер и приклеил его к коже липкой лентой. В глубине моего сознания вяло зашевелились смутные страхи, что меня накачают не антидотом, а какими-нибудь совсем нехорошими жидкостями и последствия могут оказаться весьма плачевными…

— Не бойся, никакой дряни в тебя заливать не буду, — ехидно сказал Жипка, вынимая из-под койки пару прозрачных флаконов и устанавливая их в крепление на шкафчике. — Просто немного почистим тебе кровь от инфекции да витаминчиками подкормим… Только учти, — Жипка улыбнулся почти ласково, словно семейный доктор любимому пациенту, — будет временное повышение температуры, в жар побросает немного. Ну да это терпимо. Зато печень очистится от всякой засевшей в нее дряни…

— Ничего, — пробормотал я, — хоть прогреюсь.

Жипка съездил к столу, за которым мы ели, и вернулся с кружкой и знакомой пузатой флягой. Остановился в метре от меня, налил себе мутной спиртосодержащей жидкости…

— Я еще выпью, а тебе, увы, нельзя больше, — весело сообщил он мне, сверкая синими глазами. — А то все вливания пойдут насмарку. Ты мне лучше расскажи про себя: кем был, где жил, как на Дорогу попал… Я ведь с землянами давно не разговаривал, так что теперь послушаю, удовольствие получу…

Я слабо улыбнулся его нетерпению. Вот ведь жук любопытный, развлечение нашел!

Рассказывать не хотелось. Не то настроение. Да и усталость сказывалась, путая мысли… или это было побочным действием капельниц?

— Как я и говорил, — пробормотал я, собравшись с силами, — я с Украины. Вот один раз прошел в супермаркете между сканерами и…

— Погоди, — перебил меня Жипка. — Ты хотя бы немного о семье своей рассказал, о твоей жизни там, на Земле. А то, что Проходимцев сканерами определяют, я и сам знаю.

Я вяло пожал плечами:

— Да обыкновенная жизнь. Ничем не примечательная. Что-то вроде вашей чешской, только похуже с деньгами и уровнем жизни. Пашешь на чужого дядю в офисе, зарывшись в компьютер, что-то ищешь, что-то оформляешь… ругаешься с сотрудницами из-за радиопопсы, терзающей мозг и уши. После работы — домой. Как вариант — посидеть с друзьями в кафе, а после — все равно домой. Дома — сестра и мать, телевизор, несущий чушь… попугай, помогающий телевизору по мере сил…

— Продолжай-продолжай, — жадно проговорил Жипка, едва я замедлил темп.

Я взглянул на него: старый чех весь подался вперед в своем инвалидном кресле, синие глаза помутнели, словно перед ними проносились картины земной жизни.

Да, нелегко человеку без привычного уклада, обстановки, общения. Я невольно поежился, представив себе существование в мертвом городе, в необозримой дали от родного дома, да еще и в роли раба…

— Летом лучше, конечно, — продолжил я, — все-таки пляж, отпуск, девчонки загорелые крутят попками в тесных юбчонках… Ну и можно съездить куда-нибудь с компанией… А зимой, понятно, тоска. Серость, слякоть. Очень похоже на здешнюю погоду. Зимой меня и завербовали, вычислив каким-то особенным сканером в супермаркете.

— Ты учился на Проходимца? — спросил Жипка, отхлебывая своего сивушного пойла. — На Земле все так же скрывают существование Дороги?

— Скрывают. Я тоже, как узнал про иные миры, так не сразу мог поверить… — ответил я, начиная ощущать волны тепла, расходящиеся по телу, — видимо, стало сказываться действие капельницы. — А на Дорогу попал без всякого обучения: Возмущение началось, Переход открылся. Ну меня и воткнули в экипаж без Проходимца, сказали: «Проводи транспорт, просто верь, что проведешь…» Я и провел. Как — и сам не знаю.

Волны жара бродили по телу, в голове стоял теплый туман. Жипка похлебывал свою сивуху и не мешал мне собираться с мыслями. Вот черт синеглазый, заставил вспоминать! А мне так противны были эти воспоминания!

Перед глазами мелькнула залитая кровью кабина тягача, детская игрушка из пластика салатного цвета, Чермаш, выдернутый из-под прицепа неведомой тварью, темные массивные тени в небе…

— Провел первый раз транспорт и на Псевдо-Гею попал, — продолжил я. — Потеряли всех охранников, меня местная тварь за задницу грызанула… Затем подлечился на Гее, влюбился в местную красавицу, приручил гиверу, сделал одолжение контрабандистам…

— Подожди-подожди, — вскинулся Жипка, — не спеши!

Но я уже не останавливался:

— Затем до Шебека добрался, решили с экипажем работу взять — доставить какую-то хрень оттуда сюда, на Пион, в этот город — чтоб ему пусто было! — хотя куда пуще… Так и оказался здесь, по дороге натерпевшись всякого. Шебекские заказчики нас кинули, твари из всех щелей повылезали, а потом город бомбить кто-то стал… Вот я и отстал от своих… транспорт без меня ушел…

Я тяжело дышал, в голове мутилось от жара. Хотел вскочить, но Жипка подкатил к койке вплотную, прижал меня щуплыми руками… и удержал-таки, — видимо, совсем я ослабел после всех перипетий…

— Тихо, Проходимец, тихо, — проговорил старый чех. — Мы еще выберемся отсюда, и ты нагонишь своих, не сомневайся. А я снова увижу Землю. Посижу в уличном кафе, поглазею на девиц, выпью кофе со сливками и съем свежую сдобу…

Он бормотал еще что-то про зеленые парки, про солнце, про университет…

Я не слышал его, проваливаясь все глубже и глубже, словно в мягкую перину, — в глубокий, восстанавливающий сон.

Безоружным я не был: несмотря на то, что пришлось оставить — тяжело все-таки! — половину оружия и боеприпасов, навешенных до этого на меня Жипкой, огневой мощи в моем распоряжении оставалось предостаточно. Было ясно, что тяжелая пушка в моих руках представляла собой автоматно-дробовой комплекс (здоровенный барабан и длинный магазин снизу двух стволов) и обеспечивала очень неприятную встречу всем моим недоброжелателям. Буде они появятся на моем пути. Вот только недоброжелатели имеют неприятную привычку бить в спину, и это меня совсем не радовало. Тем более в темном коридоре с множеством открытых дверей.

Я опустил забрало шлема, и темный коридор вмиг просветлел. Целеуказатель заботливо выделил дверные проемы, и я с невольной благодарностью вспомнил создателей комбинезона и его программного обеспечения. К тому же Жипка настроил свою аппаратуру на радиочастоту шлема, так что он мог и видеть, и слышать то же, что и я. Сделал ли он это, чтобы помогать мне или — чтобы следить за мной, — я не знал. Так же, как и не знал, правду ли он мне рассказывал о себе и о местных событиях… Может, он и был лидером чернокожих партизан, этакий неприметный «главарь мафии». То, что он «починил» боевой комбинезон, еще не значило, что я могу доверять ему. Так что я мог ожидать в любую секунду парализующих или, что еще хуже, ядовитых уколов от своего комбинезона.

Но на данный момент я предпочел об этом не думать — искомая дверь была недалеко. Аккуратно ступая, чтобы не шаркнуть и не зацепить чего-нибудь ботинком, я подошел к ней и приготовился заглянуть за косяк, держа оружие наготове. Слава Богу, противоположная дверь была закрыта, значит, оттуда никто не кинется мне на спину. По крайней мере этому «никто» придется сначала открыть дверь.

И тут ко мне в голову проскользнула одна подлая мыслишка, и эта мысль меня совсем не радовала: если прямо за углом, за который я собирался заглянуть, что-то затаилось, то оно может вцепиться мне прямо в голову! Я помедлил пару секунд, перевел дыхание, немного присел и медленно заглянул за угол, одновременно заводя туда же ствол автомата. Вроде спокойно…

— В соседних комнатах никого нет!

Бабах! Я дернулся от неожиданности и нажал предательски легкий спуск подствольного дробовика. В комнате взлетел столб пыли, что-то рухнуло, что-то осыпалось, что-то разбилось…

— Жипка! Ты не мог потише говорить? — прошипел я, ощущая, как упавшее в копчик сердце понемногу карабкается по позвоночнику на свое место. — И не так неожиданно!

— Я всего лишь хотел сказать, — раздался в шлеме скрипучий голос Жипки, — что атаки со спины можешь не опасаться! Ты чего стрелял — что-то заметил, что ли?

— Ты чувствительность микрофона поменьше сделай, что ли! — раздраженно бросил я и ввалился в комнату — какая уж тут конспирация!

Пыль не была помехой сканерам и всяческим рецепторам шлема: я довольно четко видел картинку на забрале. В комнате царил настоящий хаос из перевернутой мебели. Шкафы, кровати, какие-то здоровенные баллоны, пустые ящики… Все это хаотическое нагромождение хлама не давало взгляду за что-то конкретно зацепиться и предоставляло хорошие укрытия моему предполагаемому противнику. Сама комната была настоящим залом по размерам: не менее пятнадцати метров в длину, практически столько же — в ширину… В хлипких стенах — здоровенные дыры. Около полуметра диаметром. Словно из них что-то выскакивало в зал, прорывая местные стройматериалы. Неприятные ассоциации, блин… Обрушенный кусок потолка — около трех-четырех квадратных метров — перекрывал поле зрения справа, так что я старался не упускать этот сектор из виду. Вообще создавалось впечатление, что какой-то нехороший великан настойчиво бродил вокруг этой комнаты, частенько колотя кувалдой в ее стены и потолок. Или словно…

— Здесь стреляли, — на этот раз негромко заметил Жипка, по-видимому рассматривавший комнату через сканеры моего шлема. Хорошо ему: сидит в безопасности, смотрит интерактивный фильм на экране связи и умничает, специалист хренов.

— Я это уже понял, — проворчал я, медленно передвигаясь через завалы хлама. — Почему в стенах прорывы внутрь комнаты, а не наружу?

— Боеголовки с замедленным срабатыванием взрывателя, — деловито осведомил меня Жипка. — Сначала пробивают поверхность, а потом взрываются изнутри. Зверская штука! Ты вон лучше обрати внимание на ящики справа: вроде из-под них рука торчит…

И в этот момент на меня что-то прыгнуло из одной из дыр. Я крутнулся, уворачиваясь, одновременно нажимая спуск и пытаясь струей пуль зацепить юркую тень, что мелькнула мимо. Автомат затрясло отдачей, ствол увело в сторону, и я, скорее всего, промазал. Забрало шлема враз расцвело яркими рамками и штрихами целеуказателей, и я растерялся, не зная, на что реагировать. Долго думать мне не дали. Что-то сильно дернуло меня за ногу — я упал, потеряв равновесие, выбросив вперед ноги, приземлился на зад и дернул спуск дробовика. Какие-то куски, словно каркасы зонтиков, разлетелись в стороны. Хорошо хоть ступню себе не отстрелил!

Комната ожила. Из темных дыр в стенах заструились удлиненные ершистые силуэты, целеуказатель совсем взбесился, выделяя десятки каких-то здоровенных сороконожек, что разом устремились ко мне. К тому же куча хлама у дальней стены зала начала подниматься, вспучиваться… упал узкий шкаф… Я, зажав спусковые крючки судорожно рвущегося из рук, грохочущего обоими стволами комплекса, поливал огнем пред собой и только краем сознания услышал скрипучий вопль, бьющийся внутри шлема:

— Гранаты!!!

Комплекс — в сторону. Я обеими руками сорвал с груди удлиненные крупные «яйца» гранат, сжал их изо всех сил в ладонях и швырнул в глубь комнаты, рванувшись взлетающим лебедем к двери. Автомат последовал за мной как привязанный (в принципе, он и был привязан ко мне ремнем), мешая набрать скорость. Я почти проскочил в дверной проем, когда противный великан, любитель дырявить стены кувалдой, до меня добрался.

«Гу-у-уфф!!!» — от сильнейшего удара в спину я выпорхнул в коридор и, пробив противоположную дверь, влетел в другую комнату в вихре огня и обломков. Этакий огненный гадкий утенок.

Хрясь!!! В глазах потемнело, практически перекрыв паническое мелькание целеуказателей. Я покатился по чему-то твердому, воткнулся во что-то не менее твердое, и — бадам! — на меня еще что-то рухнуло сверху, выбив дух и прищемив ноги.

— Алексей. Алексе-ей…

— Заткнись, ж… Жипка! — Я со злости чуть не назвал Петера «жопкой». — Зачем было орать «гранаты»? Не мог крикнуть в единственном числе?!

Я с трудом выкарабкался из-под рухнувшего шкафа. Похромал к остаткам дверей, через которые так импозантно влетел только что. Не знаю, что бы от меня осталось после таких кульбитов, если бы не защита и компенсация ударов моего комбинезона.

— У тебя все в порядке? — не унимался заботливый Петер. — Кости целы?

Я молча дохромал до бывшего зала. Гранаты сделали свое гиблое дело: потолок окончательно рухнул, весь зал превратился в сплошной завал. Что-то потихоньку горело, и дым вместе с густющими клубами пыли настойчиво валил в коридор. Какое-то шевеление в зале, совсем рядом с дверьми, привлекло мое внимание: половина гигантской сороконожки, извиваясь и скребя членистыми лапами, пыталась вытащить из-под завала свою застрявшую вторую половину.

— Не подходи к ней! — снова заскрипел Жипка. — Она жутко ядовитая!

Сороконожка осела на лапах, а потом резко дернулась ко мне, да только ее собственное тело не позволило ей вцепиться кривыми жвалами в мой комбинезон. Я убедился, что мой пистолет не выпал из кобуры. Достал его, сдвинул большим пальцем предохранитель, сжал рукоять двумя руками…

Два выстрела почти в упор разметали голову твари по мусору завала. Я огляделся, ища, в кого еще пострелять, и заметил лежащий на полу коридора штурмовой комплекс. Ремень, наверное, порвался, когда я собой двери проломил. Я осмотрел комплекс, снял с пояса барабан от дробовика (смотри ты, не выпал!), заменил. Заменил также магазин автомата…

— Может, вернешься? — мягким скрипом спросил Жипка. — Отдохнешь. Я проверю тебя — вдруг ребра сломаны?

Я молча достал из нагрудного кармана Санькин цифровой плеер, поднял забрало шлема и воткнул «затычки» наушников в уши. Забрало пришлось оставить открытым — мешал провод от наушников. Так, где там в Санькиных плей-листах фанк повеселее?

Под задорный ритм «Джемироквай» я прошел в конец коридора, миновал «смотровую» комнату, решительно нажал на кнопку замка и вывалился на лестничную площадку над гаражом. Найти коробку переключателя на перилах площадки и нажать на кнопку, опускающую гаражные ворота, было делом одной секунды. И как я ее раньше не заметил?

Лежащие по всему гаражу медведеобразные псины разом подняли ко мне приплюснутые морды.

— Ну что, винни-пухи барбосные? — злорадно поинтересовался я, притоптывая под гремящий в наушниках диско-фанк. — Дождались?

И ударил из дробовика.

Меня достали, когда я уже почти достиг места Перехода. Земля внезапно кувыркнулась подо мной, и я, пролетев около десятка метров, грохнулся о какой-то обгоревший каркас всеми сотнями килограммов своего механического скафандра. Удар был смягчен системой компенсации — иначе меня бы просто размазало внутри моей скорлупы. Я с трудом перевернулся и глянул в равнодушное розовое небо. Сканеры тут же вычислили атаковавший меня объект, да и без сканеров трудно было не заметить огромную приплюснутую тушу летающего корабля. Корабль двигался ко мне со стороны города. Двигался не спеша, не как земные самолеты, а степенно перемещался, заходя на меня красивой дугой, поворачиваясь длинным — метров пятьдесят! — металлическим бортом, усеянным какими-то выпуклостями со странными, торчащими перпендикулярно борту решетками. Возможно, это были какие-то силовые излучатели — мне до этого мало было дела. Я искал возможность выжить.

Сначала я попытался найти какое-то укрытие, но быстро отказался от этой мысли, так как было понятно, что, например, от ковровой бомбардировки меня это не спасет. И даже если удастся забиться в какую-то нору, то сканеры корабля все равно обнаружат меня и одной мало-мальски мощной ракеты будет достаточно, чтобы разнести в пыль и укрытие, и экзоскелет, и измученного, растерявшегося Проходимца.

Затем я стал искать что-нибудь из арсенала экзоскелета, пригодное для того, чтобы сбить хоть несколько решеток на борту корабля, но ни одно оружие из списка на экране монитора не оказалось для меня доступным: или я чего-то не понимал в настройках программного обеспечения, или все оружие экзоскелета было заблокировано, что весьма возможно. Я лихорадочно перебирал в голове варианты, как запустить оружие, когда одна тихая и совсем нелепая в моем положении мысль промелькнула в растерявшемся мозгу.

«Покинуть экзоскелет».

Это было глупо, конечно. Я терял при этом последние шансы выжить: скорость, выносливость, сканирующее оборудование, хоть какую-то броню…

«Покинуть экзоскелет».

Наивно было надеяться, что на летающем корабле не заметят, что я убрался из механической скорлупы, и удовольствуются только ее уничтожением, перестав меня преследовать, но мысль оставить экзоскелет все больше овладевала мной и…

— А чего, собственно, мне за тебя хвататься?! — сказал я, нажимая крупную желтую кнопку перед собой. — Зачем мне доспехи Голиафовы?

Грудные створки разошлись, открывая меня миру. Я выкарабкался наружу и побежал в сторону Перехода. Я уже не надеялся ни на что. Не было у меня выхода. Но стоять без действия я тоже не собирался.

Наверное, в этом мире я набегал свою годовую норму. Несмотря на это, ноги послушно несли меня вперед. Вот только комбинезон весу прибавлял, а так — ничего… Блин, забыл шлем в экзоскелете! Не везет что-то мне со шлемами…

Я оглянулся назад, словно был в этом какой-то смысл, как будто я вернусь за злополучным шлемом, и увидел, как от корабля к оставленной мной скорлупе стремительно протянулся тонкий дымный шнур. Ярчайшая вспышка, мелькнули разлетающиеся металлические клочья — я присел, опасаясь осколков, — в уши ударил грохот взрыва… Теперь осталось подождать пару секунд, пока не прилетит еще один посланец с тонким дымным хвостом.

Прошла секунда, другая… прошло десять секунд… посланец не прилетал. Более того: массивная туша корабля, напоминающая приплюснутый дирижабль, разворачивалась широкой дугой, уходя обратно к городу. Меня оставили в живых. Только почему?

— Они увидели только то, что хотели увидеть, — раздался голос за моей спиной. —И раздавили пустую скорлупу куколки, не заметив рядом бабочку.

Я хотел повернуться, но рука, опустившаяся на мое плечо, остановила движение, удержала…

— Не оборачивайся. Смотри на город.

Голос был явно мужским, глубоким, с легкой сипотцой и мягкими нотками. Голос мужчины лет под шестьдесят. По земным меркам.

Я, подчиняясь голосу, провожал взглядом корабль, уже достигший первых домов. От одного из домов оторвалась цепочка тусклых огоньков и воткнулась в бок корабля. За ней — вторая, третья… На первый взгляд, ничего не происходило, но вот от корабля начали отделяться какие-то темные детали, мелькнули яркие шары взрывов, мгновенно превратившиеся в дымные шнуры. Через пару секунд звуки хлопков и ударов донеслись до меня. Корабль потерял курс, косым настилом пошел в сторону, все больше теряя высоту, словно соскальзывая с невидимой горки. Упал он на бок. Я ждал взрыва, но взрыва не было, только сверкнуло несколько электрических разрядов, и черный дым повалил еще гуще, поднимаясь непроницаемым столбом в розовое бахромчатое небо.

Рука сильнее сжала мое плечо.

— Смотри. И зажми уши.

Город вздрогнул. Меня словно током по нервам ударило. Внутри все сжалось в холодный ком. Небо над городом пришло в движение, теряя бахромчатую структуру, сворачиваясь многослойной спиральной воронкой. От города к воронке вдруг выросло дымное дерево. Толстый центральный ствол, разлетающиеся в стороны ветви… В долю секунды дерево распалось, растворилось под ударом гигантской полусферы, сияющим пузырем взметнувшейся к небу. Словно титаническая мечеть пробилась многокилометровым ярко-синим куполом сквозь землю, сквозь дома…

Рвануло. Уши сразу заложило, несмотря на то что я их тщательно зажал руками. Видимо, давление поменялось. Ударная волна, поднимая волну снега, за секунду преодолела расстояние до меня и моего невидимого пока собеседника. Сильные руки сжали меня, толкнули под прикрытие толстой бетонной плиты, поднимавшейся одним краем над краем воронки. Полетел какой-то мусор, снежная пыль… Руки снова подняли меня на ноги.

— Смотри.

Город складывался внутрь себя. Дома падали к центру, этажи, панели срывались рядами и уносились в синее, столь неуместное в этом черно-розовом мире, сияние. Время словно поплыло медленней, словно бы я смотрел кадры замедленной съемки. Создавалось впечатление, что внутри города заработал гигантский пылесос, засасывая все вокруг себя. Облачная воронка окрасилась бело-синим, опустилась вниз, притягиваемая всасывающей силой. От нее отрывались туманные полотнища и исчезали размытыми стремительными струями во все ширившемся яростном сиянии…

— Пора идти, пока нас не накрыло, — спокойно-буднично произнес голос. Крепкие руки наконец отпустили меня, и я смог повернуться, даже не представляя, кого увижу.

Обыкновенный человек. Не сверхсущество. Не рыцарь-паладин в блестящих доспехах. Не сияющий ангел. Строго-красивое, немного узкое лицо, седоватая бородка, прищуренные глаза под мохнатыми бровями… На вид — лет пятьдесят-шестьдесят, как и подсказывал тембр голоса. Если бы я увидел этого человека, одетого в серую, невыразительную куртку, с небольшим рюкзаком на спине, в каком-нибудь другом месте, в другом мире, то я просто не обратил бы на него никакого внимания. Мужик как мужик, таких много. И невзрачные наушники у него на голове, и обшарпанная штурмовая винтовка на плече не выбивались из общего умеренно-невзрачного вида. Только под курткой смутно угадывалось что-то вроде бронежилета, да на поясе несколько странных и будто специально потертых приборов висели…

— Сейчас до нас доберется, — проговорил незнакомец, потянув меня за рукав комбинезона. — Давай бегом.

Я побежал следом за ним, пытаясь понять, кто же он все-таки такой, что вокруг происходит и куда мы бежим. Ответом на последний вопрос было знакомое ощущение, то, что в последнее время я опасался не ощутить больше никогда: ПРИСУТСТВИЕ ДОРОГИ.

Впереди, за раскачивающейся спиной с обыкновенным сине-серым нейлоновым рюкзаком, вдруг проглянул теплый оранжевый цвет. Он был цветом исполняющихся надежд для меня, цветом выхода из объятий страшного кошмара в светлое утро реальности. И я чувствовал Дорогу, ощущал всем своим встрепенувшимся нутром Проходимца, потянулся к ней, еще живее переставляя ноги в очередном забеге в этом мире. Хотелось бы, чтобы в последнем. Здесь последнем.

Только кошмар все еще преследовал меня: я с ужасом увидел, как оранжевое, неразрушимое полотно Дороги покрывается сетью трещин прямо у меня под ногами, осыпается чешуйками, плиточками, черепичками, превращается в мелкий оранжевый песок…

Да что же это происходит!!!

— Давай не отставай, не оглядывайся — соляным столпом станешь! — прикрикнул незнакомец. — Видишь, мир закрывается!

«Мир закрывается, — лихорадочно закипели мысли. — Вот, значит, как это происходит — сама Дорога разрушается в этом мире, чтобы никто не проник больше в него… или чтобы ничто из него не вырвалось».

Я глянул под ноги — оранжевый песок превращался в легкую невесомую пыль, тут же разлетающуюся на ветру. Удары моих ботинок вздымали ее вокруг ног, она мутным облаком клубилась вокруг и исчезала без следа. Дорога прекращала существование. Я прибавил скорости, догнал границу разрушения и, движимый внезапным желанием, на бегу захватил горсть оранжевого песка и камешков, сунул в карман комбинезона, захватил еще…

Простите, дорогой капитан Чаушев, извините, Евгений Викторович: не сподобился я забрать ваш груз из этого чертова места! А раз не получилось, так хоть этого щебня руками зачерпну — вдруг сойдет?

Поднимался ветер: воздух явственно заструился вокруг меня в обратном направлении, намного быстрее той скорости, с которой я бежал. Мимо снова полетел мусор, снежная пыль… Зона всасывания нас настигла. Каждый шаг становился все труднее и труднее. Я рвал легкие и сухожилия в тщетных попытках ускориться и не отстать от мелькающей в снежной пыли спины незнакомца, хрипел, толкался ногами изо всей силы, но чувствовал, понимал, что катастрофически не успеваю…

Крепкая рука схватила меня за ворот комбинезона, поволокла вперед. Снежный буран, несущийся мне навстречу и дальше, мимо меня — в ненасытную глотку синего сияния, потемнел и стих. Я словно потерял контроль над телом, поплыл в серой, заволокшей все вокруг субстанции Перехода, отдался на волю сильной, влекущей меня руки…

И выпал на твердый, теплый псевдоасфальт Дороги. Не удержался на ногах, упал на колени, потом, вообще, лег на манящую и такую дорогую мне сейчас монолитную,цельнуюповерхность, перекатился на спину, раскинул руки… и просто смотрел в хмурое небо. Небо, имеющее цвет осени. Серый цвет. Не розовый.

Сколько времени утекло с тех пор, как я, Данилыч, Санек, Нэко со своей сестрой Ками прошли из этого (а я был уверен, что именно из этого) мира в грязно-розовый ад Пиона? Пять дней, неделя?

Здесь все так же пахло опавшей листвой, сыростью, туманом… С серого, такого милого мне сейчас неба моросил мелкий, но настойчивый дождик, остужал мое разгоряченное лицо…

— Вырвались, — проговорил голос со мной рядом.

Незнакомец. Я совсем забыл про него — он словно выпал из моего внимания, слишком занятого возвращением в этот осенний мир.

Я повернул голову: он тоже лежал на спине, вольготно раскинув руки. Только под голову он рюкзак положил, чтобы было удобнее. Что ж, у меня-то рюкзака не наблюдалось, да, в принципе, и так было неплохо…

— Отдышался? — спросил незнакомец. — Мне уходить нужно, но ты тоже не залеживайся, а то наедет кто-нибудь — место здесь оживленное, транспорта хватает. Впрочем, это для тебя хорошо — легко попутку поймаешь.

Я было вскочил, но тут же ощутил, что явно переоценил свои силы: позорно плюхнулся на зад. Незнакомец же, оставив рюкзак и винтовку, углубился в придорожный лес, исчез за деревьями. Через минуту раздался рык мотора, и незнакомец выехал на Дорогу, сидя на седле мощного мотоцикла. Не «харлей», не «БМВ», но что-то вроде: большое, солидное и весьма мощное с виду.

— Тут тебе посылку оставили. — Незнакомец отцепил от багажника мотоцикла сверток и кинул мне, потом стал прикручивать на место свертка свой рюкзак.

Я молча развернул брезент свертка, обнажая серому осеннему свету до боли мне знакомую кожаную куртку. Куртку из шкуры плазмозавра, которая имеет великолепное свойство противостоять огнестрельному оружию даже довольно крупных калибров. Когда-то мне ее подарил один из баронов Братства контрабандистов, и я был абсолютно уверен, что это та самая куртка.

— Откуда она у вас? Кто оставил?!

Незнакомец подмигнул мне серым глазом.

— Друзья твои оставили. Я с ними на Пионе возле Перехода встретился. Спешили твои друзья — за ними целая погоня при поддержке воздушных сил увязалась. Пришлось живенько сюда переправить. Они узнали, что я обратно на Пион иду, и просили меня тебя дождаться и передать — если ты жив, и я тебя увижу, — что у бара будут тебя караулить. Возле того, что недавно изрешетили из пулемета, — здесь неподалеку. Или — на Дахафе. Как я понял, вы с Земли, но туда вам возвращаться нельзя.

Я кивнул. Конечно. Нам теперь много куда нельзя возвращаться. На Шебек, к примеру… Ведь мы провалили задание и не вытащили с Пиона того тощего «сынка мафии», да и Нэко из пулемета разнесли… ну не мы разнесли, а его несостоявшаяся сестренка, но все-таки…

Да уж, положеньице. Теперь нам, если я все-таки встречусь со своим экипажем, придется немало поломать голову над достоверностью «легенды», которую мы преподнесем Межмировому Торговому Обществу.

— А Дахаф, это где? И вообще, что там на Пионе происходило? И вы что там делали? Да, и зовут-то вас как?

Мужик усмехнулся, пожал плечами.

— Сколько вопросов… Что произошло? Ну на Пионе просто главный генератор общегородской энергетической сети рванул. В войне уцелел, а сейчас вот рванул. Масса энергии, но энергии странной, необычно влияющей на окружающую физику. Что-то вроде миниатюрного коллапса получилось. Идеальная вакуумная бомба, кстати. Как я понял из радиопереговоров, город схлопнули вместе со всеми наводнившими его повстанцами местные партизаны. Такой себе акт отчаяния…

— Ага, мол, если не мне, то не доставайся ты никому… Знакомая тема…

Незнакомец кивнул.

— Точно.

— А Дорога? Ее-то кто заставил распадаться?

Он снова пожал плечами, словно недоумевая при виде моей наивной глупости.

— Я.

И улыбнулся, увидев, как расширяются мои глаза.

— Нельзя было выпускать на Дорогу все то зло, что накопилось на Пионе. Мне кажется, что последним нормальным человеком, выбравшимся оттуда, был чернокожий парень, возомнивший себя носителем справедливости и пытавшийся мне угрожать, чтобы я его с твоим экипажем вывел с Пиона. А потом — чтобы вернул его за тобой обратно.

Я тоже улыбнулся: Проходимец работает только добровольно — это все знают. Иначе — перехода не будет. Вот только в закрывающемся мире Пиона могли об этом не знать. И последним нормальным человеком, вырвавшимся оттуда, должен был быть пожилой чех-инвалид. Блин, Жипка! Зачем все так с тобой произошло!

Незнакомец внимательно посмотрел на меня, видимо заметив мою внезапную грусть.

— Пришлось им помочь. Добровольно, не под дулом. Вот только мне кажется, что их кто-то здесь уже ждал. Не знаю, кто. Есть такое предчувствие. Так что вряд ли они будут в баре. Ищи их на Дороге. Или, — незнакомец прищурился, — на Дахафе.

— Дахаф?

— Да-хафа. Это мир, имеющий Переходы с Землей. Когда-то через него поселенцы Нового Света прошли.

Я встрепенулся: Новый Свет! Мир капитана Чаушева!

Незнакомец оставил свой мотоцикл, подошел ко мне, протянул руку, помогая встать.

— Меня зовут Доминик. Но чаще называют — Инспектор.

Я оторопело глазел на него. Инспектор, конечно! Кто же еще мог закрыть мир, разрушив часть Дороги, как не легендарный, полумифический Инспектор!

Доминик, разглядев тысячу вопросов в моих глазах, покачал запрещающе пальцем, напомнив мне этим Данилыча, снова оседлал свой мотоцикл, надел поверх наушников шлем…

И я понял, что мои вопросы останутся без ответов.

— Иди своим путем, — сказал Доминик, заведя двигатель. — Иди и не оглядывайся. Бог да хранит тебя, Проповедник. Сохраняй свой дар.

Он скрылся в осеннем тумане, а я, постояв растерянно, стал натягивать куртку, с трудом налезающую на комбинезон, обнаружил в ней нарукавь «Удара», снял куртку, снял верхнюю часть комбинезона, надел нарукавь, снова надел комбинезон и куртку, обнаружил в ее кармане браслет с Шебека…

За всеми этими манипуляциями я чуть было не пропустил движущийся по Дороге автомобиль. Сначала я подумал, что Инспектор вернулся, но звук двигателя был иным: не таким мощным — тонко воющим от натуги. Затем прямо на меня из тумана вынырнула скрипящая, громоздкая, нелепая конструкция, больше напоминающая крытую телегу с двигателем, чем нормальное транспортное средство.

Я поднял руку. К моему удивлению, телега остановилась. Жутко скрипя и содрогаясь всем своим хлипким естеством, скользя по Дороге спицованными колесами, но — остановилась. Правда, тормозной путь ее превышал путь нормального земного грузовика раз в пять… ну… хорошо хоть не в десять. Трудно, наверное, тормозить, когда у тебя колеса в три пальца шириной. И без протектора.

Я поспешно побежал вдоль дощатого борта к уродливой кривой кабине, откуда на меня равнодушно смотрела какая-то запухшая усатая физиономия. За бортом что-то хрюкало. Свинарник на колесах?

— Мне до бара, — просительно произнес я, изо всех сил стараясь не пялиться на огромные иссиня-черные усищи водителя свинарника.

Усач лениво сплюнул через свисающую из-под усов нижнюю губу, фаталистично вздохнул.

— Того, шо расстреляли?

Даже его слова были какими-то усатыми.

Я сделал удивленный вид:

— А что — еще не отстроили?

Усач пожал плечами, открыл дверку хлев… кабины.

— Пить там уже можно. Залазь.

— Лешка, Лешка! Проснись! — Рука настойчиво теребила меня за плечо, вырывая из клубов фиолетового тумана. — Давай, ты же мокрый весь!

Я с трудом разлепил глаза, потряс головой, пытаясь ухватиться за реальность, оторвать липкие нити горячечного сна…

Сестра стояла надо мной, согнувшись, приблизив вплотную слабо освещенное лицо. В больших уставших глазах — тревога.

За меня, между прочим.

— Что, — я положил руку на ее пальцы, все еще сжимавшие мое плечо, — Люсь, я снова кричал?

Она покивала. Провела мягкой ладонью по моему лбу.

— Господи, как вспотел… Маню снова звал какую-то… Все те же сны? Про войну?

— Да…

Глаза сестренки налились слезами, но она быстро овладела собой, отвернувшись, провела по своему лицу рукавом ночной рубашки, снова повернулась ко мне, растянула губы в неловкой улыбке.

— Свет включить? Может, нагреть тебе молока?

— Да, пожалуйста…

Сестра ушла на кухню, послышалось гудение микроволновки. Я поднялся, сел на своем стареньком, немного продавленном посредине диванчике, покосился на измятую, перекрученную постель. Глянул на часы — половина пятого. То ли ночь, то ли утро… Странная пора. Неуютная какая-то, неудобная.

Моя, а раньше — наша общая с сестрой, комната была залита мягким светом от плафона лампы накаливания. Люминесцентных, так называемых «экономных» ламп я не любил за искусственность, ненатуральность света: словно она и светит ярко, да все равно как-то темно в помещении — знакомо? Вот поэтому я и вкручивал в двойной плафон две разные лампы: одну — накаливания, другую — «экономку». Сестра, зная мой вкус, включила именно «мою» лампу, и я ей был благодарен за такую незначительную, но — заботу обо мне. С тех пор как я вернулся в семью, она пыталась как можно больше окружить меня уютом и вниманием, оградить от всяких неудобств, словно оправдываясь за то…

На кухне дзынькнуло.

— Леш, иди пить, — позвала сестра. — Или тебе принести?

…словно оправдываясь за то, что не уберегла маму.

Я встал, всунув ноги в недавно купленные сестрой для меня тапочки. Такие, знаете ли, серо-коричневые, солидно выглядящие, но не совсем удобные — слишком солидно-размеренные, что ли, с каким-то непонятного вида бизоном, неизвестно для чего нашитым сверху. Такие тапки обязаны носить отцы семейства, вальяжно вытягивать в них ноги, читая газету в священном «папином кресле». Еще к таким полагается носить халат — тяжелый, махровый, обязательно синего или коричневого цвета.

— Не люблю халаты… — пробурчал я, шлепая в направлении кухни.

— Что ты там говоришь? — отозвалась сестра. — Так ты идешь?

Я зашел на кухню, поморщился от яркого света: сестра настаивала на том, что на кухне должно быть светло. Я, в принципе, тоже был такого мнения, но иллюминация, установленная сестренкой, устыдила бы прожектор противовоздушной обороны.

— Печенье будешь? — Сестра хлопнула дверцей шкафчика, зашуршала кульком. — Овсяное, как ты любишь.

— Давай, — я уселся за стол, пододвинул дымящуюся кружку — молоко уже покрылось пенкой. — Люсь, ты иди спать, тебе ж на работу…

— Да смысла нет уже, — сестра села напротив меня, оперлась щекой о кулачок. — На полчаса ложиться — толку нет: проворочаюсь только…

Я посмотрел на ее уставшее, нервное лицо. На сжатые в нитку губы… Тяжело ей. И зачем ей так рано на работу? Дурацкий распорядок дня на этой ее фирме! И от меня какая помощь?

— Слушай, может — отгул возьмешь? Ну сходим, там, куда-нибудь, на природе погуляем, потом можно в кино…

Сестра пожала плечами, в глазах мелькнуло сомнение.

— Не знаю… в отделе работы много. Директор рвет и мечет — поставки срываются, я же говорила…

— Вот директор пусть и мечет! — преувеличенно бодро сказал я. — А мы — давай? — на мотороллер и…

— Нет, — Люська встала, — я лучше пойду, поработаю. Не хочу отдел бросать в самую запарку. Давай на выходных лучше куда-то съездим, а? И печенье — ешь, а то ты его только крошишь.

Я проводил взглядом сестру, допил молоко, ощущая, как горячая струя проходит по пищеводу в желудок, смахнул крошки так и не съеденного печенья обратно в пакет — хорошо — Люська не видела!

— Леш, ты бы сегодня на базарчик за картошкой сходил! — крикнула от зеркала в коридоре сестра. — Там даже на борщ не осталось! А не хочешь — не ходи: я чего-нибудь в супермаркете по дороге с работы прикуплю… Обойдемся на сегодня.

Я пообещал, что куплю, прошел в душ. Отвернув вентиль и ожидая, пока вода сбежит и пойдет, как ей и положено, горячая, присел на край ванны, хмуро глядя на свое изображение в зеркале над раковиной. Рожа еще та: растрепанные темно-русые волосы с намеком на курчавость, мутные и какие-то неживые серые глаза, трехдневная щетина на бледных щеках… Д-да, Алексей-Алеха, видон у тебя — чисто псих из дурки сбежал: налицо маниакально-депрессивный синдром… Что, нелегко, когда вот так вот все сразу навалилось? Жалеешь себя, Проходимец? Сестру пожалей: на ее плечах и болезнь матери, и похороны, и выхаживание тебя, больше полугода неизвестно где пропадавшего братца; именно тогда пропадавшего, когда он был так нужен. Братца, что теперь орет по ночам от кошмаров про непонятную войну, про которую ни расспрашивать, ни рассказывать нельзя… Да иневозможно.Вот и теперь ведь могла же взять отгул, но предпочла работу — она заполняет голову, отвлекает от мыслей, от боли. Сотрудники, сплетни, обеды, перекуры — все работает на то, чтобы ты не остался наедине со своими мыслями, переживаниями, воспоминаниями… На работу, что ли, устроиться? Чтобы, так сказать, за суетой и ответственностью потерять тревогу, пустоту и щемление от техважныхпотерь? Забыть за интригами карьерного роста о стыде ненужных действий и непринятых… или принятых, но неверных решений?

Да разве такое обронишь, словно мелочь из кармана?

Ты слишком много потерял, Леха, чтобы о таком забывать.

В дверь постучали. Потом она приоткрылась, и в ванную заглянули большие и уже накрашенные Люськины глаза.

— У тебя тут все в порядке? Чего сидишь — пара сколько напустил… Задумался? Ладно, я пошла уже, дверь сама запру. Смотри, повнимательнее будь, а то последнее время работать нормально не могу — все о тебе думаю, как о ребенке каком-то: выключил ли воду, выключил ли газ, запер ли дверь, поел ли…

Я встрепенулся.

— Люсь…

Сестренка махнула рукой, чмокнула меня в щеку, поморщилась — щетина!

— Ладно, купайся. Только постельное белье сменить не забудь — пропотело все с твоими снами! И побрейся, пожалуйста…

Она закрыла дверь ванной, через пару секунд хлопнула дверь в тамбур, прощелкал замок…

Я отрегулировал температуру воды и, сняв «семейные» трусы, которые дома предпочитал остальным, полез под теплые струи душа. Задернул шторку с изображениями задорных пучеглазых рыбок, отгораживаясь от всего остального мира. Поднял голову, подставляя лицо буравящим кожу струйкам, и замер, прислушиваясь к ощущениям, стараясь насладиться каждым мгновением… Дальше будет не то, дальше тело привыкнет к давлению жидких прутиков, к разнице температур. Особое удовольствие мы обычно получаем именно от самого начала принятия душа, от новизны ощущений, от еще не притупленного раздражения нервных окончаний. Можно, конечно, потом принять контрастный душ, побаловаться температурой воды, растереть себя жесткой мочалкой, потом — под холодную воду, потом…

Но это будет уже не то, не первое впечатление.

Я стоял, прижавшись левым плечом к разогревшемуся кафелю ванной комнаты. Вода, омывая тело, словно уносила вместе с потом ночные страхи, бредовую реальность снов…

Вот если бы навсегда.

«Ты был мне так нужен», — сказала она, прощаясь. Что ж, я не мог винить сестренку в том, что она была на меня обижена: ей действительно пришлось самой, взрослея раньше времени, тянуть все заботы о маме, когда та слегла и сгорела в огне болезни буквально за пару месяцев. Тогда я был далеко от них, и Люська даже не смогла связаться со мной, чтобы получить хоть кроху ободрения. Сейчас же она боялась, что я снова исчезну почти на год, а может — навсегда. Что я мог ей сказать в утешение? Что собираюсь найти скрытый выход на Дорогу, связывающую миры, и затем забрать ее в лучший мир? Лучший для кого? Ее, в отличие от меня, там никто не ждал. Да и не поверит мне она, считающая мое странное поведение последствием ранения и перенесенного шока.

Несмотря на все старания сестренки, которая, простив пропадавшего на «какой-то войне» брата, постаралась окружить меня теплом и заботой, я не обрел дома покоя. Поэтому в один прекрасный, а вернее, пасмурный и промозглый день я собрал здоровенный туристический рюкзак, до этого основательно прошвырнувшись по супермаркетам (и не только по ним), и отправился в такси на железнодорожный вокзал. Люська, сославшись на работу, отказалась ехать со мной «проветриться в Крыму» и снабдила меня, в довесок к рюкзаку, здоровенным пакетом всяческой снеди, теплым, связанным ею шарфом и целым списком инструкций и наставлений, чем сразу напомнила маму.

Теперь я, уже как вторую неделю рыская по горным дорожкам на мотороллере (купленном за безбожную цену на алуштинском рынке), был вынужден пару раз в день звонить ей на мобильный, отчитываясь о здоровье и душевном самочувствии. Конечно, я рассказывал ей, что доволен и отдыхаю телом и душой, да, впрочем, так и было, если не считать легкого раздражения от безуспешности поисков. О том, что я никак не могу найти оранжевый асфальт и попасть в другой мир, я предпочел умалчивать.

Вот и сейчас, усевшись на каменную оградку на краю дорожки-серпантина, я описывал в трубку «Нокии» окружающие виды чудесной крымской осени и даже послал Люське ММС-ку с фотографией. Сестра была довольна, фотографию прокомментировала с восторгом и даже выразила желание вырваться ко мне на выходные плюс — пару дней за свой счет.

Закончив разговор, я спрятал мобилку и с глубоким вздохом расправил плечи. Действительно, за десяток дней поисков я неплохо отдохнул и снова начал чувствовать себя полноценным человеком — скорее всего, из-за возникшей передо мной цели. Да и крымский воздух как всегда действовал благотворно. Погода была отменной, почти аномальной для ноября: вот уже неделю термометры упорно показывали пятнадцать — двадцать градусов, что позволяло ездить на мотороллере в легкой куртке. Я даже решился пару раз искупаться в еще не остывшем море, чем тайно гордился и чем немало взволновал сестру, испугавшуюся, что я простужусь. Горы, море, лес успокаивали, а обильная мясная и фруктовая диета вместе с ежедневными упражнениями словно освежила тело, и я уже не ощущал себя вялой мокрой тряпкой.

И главное — никаких кошмаров по ночам.

Кстати, о еде. Я открыл объемный пластиковый багажник мопеда (за багажник мне пришлось отдельно отвалить весомую сумму) и достал свертки с едой. Жена лукавого и — как ни странно — белобрысого и сероглазого татарина Василия, у которого я снимал комнату, — обширная, рельефная и чернявая украинка Вера — каждый раз весьма щедро снабжала меня в дорогу, не забывая положить сало (за то, что я его ем, она меня особенно уважала), помидоры и весьма любимую мною бастурму. Я снова уселся на придорожное ограждение и разложил припасы на целлофановом пакете, нарезал сало и хлеб, почистил пару фиолетовых «ялтинских» луковиц, возблагодарил Создателя за все данное в пищу и принялся уничтожать аппетитную снедь. Импровизированный столик достаточно быстро опустел, и я добавил на него из багажника пару наливных груш бера и небольшой термос с чаем. Налил горячий чай в кружку-колпачок, засмотрелся мечтательно на изгиб дорожного серпантина, щедро усеянный коричневыми листьями… Лучи заходящего солнца золотили пятнами упавшую листву. Пахло осенью, хвоей и, немного, — морем. Какая-то пичуга пискнула в глубине леса, где — не видать: тень от вершины горы уже захватила склон за противоположным краем дороги, да и серый мох, обильно покрывающий стволы деревьев и валежник, не добавлял освещения потемневшей чаще.

Интересно, может, тот кусок настоящей Дороги, что я ищу, лежит в стороне от современных трасс и горных серпантинов? Покоится себе мирно под шубой из прелых листьев и хвои где-нибудь в зарослях, и найти его практически невозможно? Эх, и почему я тогда не расспросил Чаушева подробней о расположении Выхода на дорогу в Крыму? Где-то между Ялтой и Алуштой — несколько неопределенный ориентир, особенно если учитывать непростой рельеф местности.

Я отхлебнул чаю, покосился на сочную беру, но решил не перегружать желудок, просто сунул в рот серую лепешечку — вяленый инжир — так, для сладости. Что ж, если я прав в своей догадке, то мне нужно было ждать зимы и выпадения снега, чтобы проталина над всегда теплым полотном Дороги подсказала мне ее расположение. Это предположение откладывало мои планы на неопределенный срок, и я даже немного расстроился, но шум, донесшийся из-за верхнего поворота, отвлек меня от грустных мыслей.

К месту моего раннего ужина подъехала пара машин: далеко не новый «БМВ» и «Шевроле-ланос». Буханье басов примитивного хип-хопа нагло согнало очарование притихшего леса, напоминая, что я не один на полуострове. Визги и хохот, донесшиеся из машин, не улучшили первое впечатление.

— Хоть бы мимо проехали, — непроизвольно пробурчал я, наблюдая за пьяными рожами, высунувшимися в открытые окна.

Машины действительно миновали меня, и я уж было вздохнул с облегчением, но «ланос», шедший последним, остановился, просигналив «бумеру», чтобы тот сделал точно так же. Из машин вывалились раскоряками несколько пошатывающихся фигур, двое из них сразу стали орошать листву прямо посреди дороги, трое направились ко мне.

«Влип», — мрачно подумал я, прикидывая, не вспрыгнуть ли мне на мотороллер и не удалиться ли в спешном порядке от весьма возможных неприятностей. Только вот эти пьяные олухи сдуру за мной и погнаться могут…

Мотороллер вверх, в гору, явно проигрывал по скорости и мощности легковым автомобилям, и мне стоило при таком положении вещей уповать только на то, что хмельные водители замешкаются с разворотом. Хотя расширение дороги, где я остановился, этакая небольшая площадка, позволяла хоть грузовик развернуть без проблем.

Пока я подсчитывал шансы, троица приблизилась ко мне, причем один из них постоянно прикладывался к бутылке с пивом, а другой, в кожаной многокарманной куртке, сразу напомнившей мне Ермака, прошел вперед, явно перекрывая мне путь к отступлению.

— Смотри-ка, — пьяно осклабился третий — вертлявый тип в джинсах и куртке-олимпийке, — я ж говорил: бл… буду — «Ямаха»! А вы мне: «Китай, Китай…» Что, настоящая «Ямаха», не липа?

Я молча ждал продолжения, уже жалея, что не дал деру. Из гордости, что ли? Вот дурак, на самом деле… Понимал же, что такие молодые подонки страшны именно своим бездумным поведением, своей безнаказанностью…

— Слушай, дай покататься, а? — Вертлявый ткнул пальцем в сторону моего недоеденного ужина. — А ты похавай еще пока… Не, ну в натуре, дай погонять!

Я продолжал молчать, так как перспектива тащиться несколько километров до трассы и возвращаться на попутках в Гурзуф, где я остановился у татарина, меня совсем не прельщала. Тем более что я не имел денег на второй мотороллер. Даже на китайский. Даже на подержанный.

Ну разве что — на мопед «Карпаты» тридцатилетней засолки.

— Чё молчишь, борода? — подал голос тот, что прошел дальше. — Язык проглотил? Ты хамишь, что ли?

Я медленно развел руками. Они понимают, что я в их власти и не смогу потом ничего доказать: голосов против меня гораздо больше. Скажут, если дойдет дело до милиции, что первый начал, камни в машины кидал…

— Я бы дал, ребята, да бензина в баке маловато, домой потом не доеду.

— Слышь, Лящ, а он тебя послал! — оторвался от бутылки третий, явно передвигаясь так, чтобы уйти из моего поля зрения и в нужный момент использовать бутылку образом, не предусмотренным производителем пива, так же, в принципе, как и не предусмотренным производителями моего черепа.

…И дело может не дойти до милиции, максимум — до патологоанатома.

— Ты чё, борода? Ох…л? — подхватил вертлявый тип, подняв брови на прыщавом лбу. — Ты не хами, а хавай свое сало, хохол, понял бл…? А за хамство мы твой тарантас… — Он замешкался в мучительной попытке подобрать слово: — О!Реквизируем!

И, довольный собой, вертлявый ухватился за рукоятки руля, закинул ногу на сиденье, пытаясь сдернуть мотороллер с подпорки.

Моя левая нога как-то сама собой, словно нечаянно, пнула мотороллер, и тот, потеряв равновесие, упал вместе с отчаянно матерящимся типом, прищемив, видимо, ему ногу. Одновременно я круговым движением ушел от опускающейся на мой череп бутылки и…

И нарвался на кулак парня в кожаной куртке.

В голове бухнуло, в глазах помутнело, и я на секунду потерял ориентацию, тут же получив бутылкой по плечу, инстинктивно прикрыл голову правой рукой, рука онемела от очередного удара бутылкой, в левый бок садануло, я скорчился от боли в почках, еще раз получил по руке, прикрывающей голову, упал, откатился, пытаясь увернуться от ударов ногами, поймал мелькающий кроссовок взглядом и выбросил левую руку параллельно земле.

Хрясь! Руку дернуло. В долю секунды ноги исчезли. Я краем взгляда увидел, как человеческое тело крутнулось и впечаталось в асфальт головой прямо рядом с моим лицом. Я перекатился на спину, повел рукой, ловя ошарашенное лицо парня с бутылкой, но моя рука не успела за взглядом, и очередной разряд пришелся ему в грудь.

Буфф! На секунду заложило уши. Парень улетел назад спиной, нелепо вытаращив глаза и открыв рот. Я с трудом поднялся и увидел, что он лежит в нескольких метрах от меня, хрипя, пытаясь набрать воздух в расплющенные легкие. Вертлявый тип под мотороллером яростно завертелся, матерясь, но тут же завизжал, когда я наступил на мотороллер, придавливая его многострадальную ногу. От машин к нам бежали люди. Человек пять, не меньше.

— Ну, — спросил я, не ослабляя нажим, — покатался?

— Отпусти, урод! — визжал вертлявый. — Тебя щас уроют, гнида!

Я оглянулся на тех, кого сбил ударами силового поля: оба парняги, похоже, продолжали пребывать в глубоком шоке и в ближайшее время на меня нападать не собирались. Только я сомневался, что это было необходимо: заряда в моем «Ударе», а иначе — компактном генераторе силового поля, вряд ли хватило бы еще хоть на парочку подобных разрядов: я не менял батарею с Пиона, и она была практически севшей, а в руках подбегавших я заметил пару стволов (это кроме крайне неприятно выглядевших резиновых дубинок). Даже если это были травматические пистолеты, мне придется несладко, а на расстояние в десяток метров «Удар» не достанет, только воздух колыхнет.

— Ты чё там, каратист? — крикнул один из подбежавших, поднимая ствол пистолета в моем направлении. — Копыто убери, козел! Мы из таких каратистов решето делаем!

— Петюня, вали его! — взвыл вертлявый снизу. — У него волыны нету! Кончай педрилу! Он наших повалял! Яйца ему отстрели, гондону!

«Ну вот, нашел Выход на Дорогу», — мелькнула мысль.

«Петюня» принял кинематографическую позу, прищурил один глаз, пытаясь сфокусировать прицел: видимо, алкоголь еще действовал в его крови. Дернул щекой… сейчас нажмет спуск…

Шварк! Быстрая размытая тень сбила прицел, выстрел грянул, но — мимо. Петюня ошарашенно пялился на пустой рваный рукав, из которого только что торчала его рука с пистолетом. Теперь эта рука лежала в полуметре от его ног, продолжая сжимать злополучный ствол.

Меня словно током ударило. Неужели…

Я, пользуясь моментом всеобщего шока, шагнул вперед и, не опасаясь за окончательную разрядку батареи, влепил тугой разряд силового поля во второго парня с пистолетом, пока тот не надумал его поднять. Парня оттолкнуло на пару метров, причем он даже не опрокинулся назад, просто отбежал: расстояние и слабость разряда сделали свое дело. Но теперь я уже боялся не за себя.

— Бегите, идиоты! — крикнул я остолбеневшим парням. — Пока живы! Маня! Ко мне!!!

Тут раздался такой вой, что и у меня холодная волна пробежала от затылка до ягодиц: выл парень, потерявший руку. Он, сжимая кровоточащий обрубок, сидел на корточках, уставившись на лежащую перед ним кисть, и выл, выл, выл…

Гивера напряженной пружиной остановилась между мной и застывшими в ужасе людьми. Припала к листьям, зашипела, словно из паровозного котла спускали пар. Это оказалось последней каплей: с дикими воплями отрезвевшие парни кинулись к машинам, оставляя сзади наполовину пришедших в себя «бутылконосца» и «кожаную куртку». Взревели моторы. Машины исчезли за поворотом, взметая листья. Следом, вопя, чтобы их подождали, похромали пострадавшие от силового излучателя. Процессию завершал скулящий и прижимающий к себе обрубок руки злополучный стрелок. Когда его поскуливание перестало доноситься из-за поворота, я расслышал за спиной тихое всхлипывание. Обернулся.

Вертлявый продолжал лежать на дороге, ногой под мопедом. Его прыщавое лицо было абсолютно белым, черты искажены. Гивера, не торопясь, подошла к нему, остановилась вплотную и зашипела прямо в трясущееся, перекошенное лицо, обнажая в жутком, нереально широком оскале несколько рядов конических голубых зубов. Я понял, что парень может умереть прямо сейчас от разрыва сердца, и нерешительно окликнул зверя, все еще не до конца веря, что гивера, к слову — порядком подросшая, — снова со мной.

— Маня?

Гивера повернула голову, весело блеснула глазами: мол, не мешай пугать засранца!

И правда: повеяло характерным запашком…

— Маня, негодяйка! Он же мне весь мотороллер изгадит! — Я присел на корточки, протянул руки: — Иди ко мне!

Маня, напоследок презрительно фыркнув в мраморную маску ужаса, на которой побелели даже прыщи, медленно двинулась ко мне. Она шла не торопясь, словно нехотя, только ее огромные глаза как-то по-новому сияли… и она, словно стесняясь этого блеска, опустив коническую морду, шла все медленнее и медленнее по опавшим листьям… Наконец, подойдя вплотную, она ткнулась широким лбом мне в грудь и замерла, держа свой роскошный пушистый хвост вытянутым параллельно земле. Я свел руки, обняв ее напряженное, словно одеревеневшее тело, зарывшись пальцами в густой теплый мех… На Манин лоб упала капля, скатилась по блестящему меху, упала другая… Я обнаружил, что плачу, обняв жестокого убийцу, опаснейшего зверя, который, расслабляясь, все теснее и теснее прижимался ко мне своим сильным гибким телом и вдруг тихонько замурчал.

Я первый раз услышал, как мурлычет гивера. Это не было похоже на мурлыканье домашней кошки, скорее это напоминало воркование голубя, смешанное с ворчанием собаки. Это было этакое переливистое, «музыкальное» мурчание, и я потихоньку начал осознавать, принимать мысль, что Маня действительно со мной рядом, что она сделала невозможное: выжила каким-то образом там, на Пионе, прошла через несколько миров, невесть сколько Переходов и нашла меня на Земле. Это было невероятно, фантастично, и… это была настоящая преданность.

Я обессиленно уселся прямо в листву, расставив неожиданно беспомощные ноги. Маня подняла морду и лизнула меня в подбородок, слово говоря: «Ну вот и я! Я нашла тебя, и наша маленькая стая снова вместе! Ты рад?»

— Ты зачем человеку руку откусила? — нахмурил я брови.

Маня невинно-недоуменно посмотрела на меня: мол, он же в тебя стрелять хотел! А если бы попал?

— Ты понимаешь, сколько теперь у нас проблем? Не могла просто немного покусать? — Я снова встретился с невинным, чистым Маниным взглядом и махнул рукой, поморщившись от боли в разбитой кисти. — Ладно, будем выкручиваться…

Я поднялся и подошел к пленнику мотороллера. От него уже слишком явно несло, и я, с трудом подняв мотороллер, — парень охнул — поспешил откатить его подальше, после чего бегло осмотрел двухколесную машину. Вроде чисто: значит, не просочилось, значит, штаны на вертлявом были неплохие.

— Слушай сюда, — весомо проговорил я продолжающему лежать и всхлипывать парню. — Вы откуда приехали?

Парень что-то просипел, кажется «Из Донецка»… или — «Из Днепропетровска»? Не разобрать. Ну и ладно.

— Предай своим дружкам, чтобы на полуостров больше не показывались, понятно? Ни ногой в Крым! Такие, как вы, и так его уже порядочно загадили.

Парень закивал, кажется начиная понимать, что сейчас его есть не будут.

— Иначе, — я ткнул пальцем в Маню, сидевшую в паре метров от парня и невинно наблюдавшую бесплатный спектакль. — Иначе «крымские дьяволы» — вот такие как она! — найдут вас и загрызут во сне, где бы вы ни спали, хоть на десятом этаже пансионата. Уяснил?

Маня лениво зевнула, выставляя напоказ свою великолепную костедробилку, которой могла позавидовать любая акула средних размеров. Парень стал потихоньку отползать, оставляя после себя явную полосу на листве. Я сморщил нос: штаны все-таки протекали.

Завести мотор у меня получилось с трудом: разбитая бутылкой кисть отказывалась управляться с ключом зажигания, и я даже не хотел думать, как буду крутить рукоятку газа. Маня, усаженная между моих ног на небольшой площадке, беспокойно вертелась, прибавляя мне хлопот. Наконец я тронул мотороллер с места, немного сжав ногами гиверу. Я решил ехать вверх, через перевал, опасаясь встретиться внизу с возвращающимися дружками вертлявого или с доблестной крымской милицией. В любом случае у меня будут проблемы, даже если свяжусь со Степаком и запрошу помощи. Я вывез, утаил и применил оружие из другого мира. А это — трибунал.

Хватит с меня трибунала.

Когда развязка исчезала за поворотом, я оглянулся и увидел, что вертлявый все так же и лежит на спине, провожая нас с Маней остановившимся взглядом. Что ж, на старости лет ему будет что рассказать внукам. И надеюсь, они не будут такими засранцами.

— Ты сейчас где?

— Люсь, я не могу тебе сказать. Мобилу могут прослушивать.

— Знаешь, как это называется?! — выдохнула Люська. — Синдром преследован…

Она словно подавилась последним словом. Помолчала немного, потом стала уговаривать:

— Я просто хочу знать, куда мне приехать. Пойми, то, что ты рассказал, так удивительно, что мне нужно самой все увидеть, и если это правда, то я, конечно же, поеду с тобой, куда бы ты ни отправился!

«Ага — сопроводишь меня в дурку, смачивая слезами смирительную рубашку на братце… и, главное — столько искренней заботы в голосе! Столько убеждения!»

Если бы Переход не был рядом со мной, то я, наверное, поддался этому голосу. Возможно, даже взял бы под сомнение все свои приключения: а вдруг все это действительно — бред больного мозга? Да и ощущение Перехода можно списать на воспаленное воображение… Такие вот «Игры разума» со мной в главной роли. Вместо Рассела Кроу. Только вот — я перевел взгляд на руку, с трудом откатил толстый кожаный рукав куртки…

«Спокойно, Проходимец, спокойно…»

На руке невинно поблескивал странный материал (то ли металл, то ли еще что) необычного нарукавья. Ну не снится же мне «Удар»! И придремавшая рядом, положившая голову мне на колени Маня — явно не мираж.

Стоп. Мираж!

— Алеш?

— Родная, да я на все согласен — ты приезжай только… Сама все увидишь. Только не говори никому, куда едешь, хорошо? Вещей с собой возьми — самое необходимое. Хорошие кроссовки, солнцезащитные очки и бейсболку — обязательно. Ты же отдыхать едешь? — Я постарался придать своему голосу бодрые нотки. — Да, подарок прихвати с собой. Я его хотел тебе на день рождения подарить, да он нам здесь пригодится.

Люська, следуя моим указаниям, нашла мой тайник и вытащила подарок, надела его на руку… Я вжал мобильник в ухо, ожидая реакции. И она не замедлила проявиться: сестра взвизгнула, я поморщился от громкого звука: точно — телефон уронила. Да и я бы уронил, если бы узрел голографическое изображение своей головы, поющей дурацкую песенку. Шебекский многофункциональный браслет. Я записал песенку-поздравление, чтобы потом удивить сестру. Удивил. Жалко, что у меня второго такого браслета нет: мы бы такой сеанс видеосвязи устроили… Хотя не факт, что эти шебекские игрушки будут на Земле адекватно работать.

— Что… что это?! — послышался сдавленный Люськин голос.

Бедная. Надеюсь, она не пыталась стряхнуть мою поющую и пучащую глаза голову со своей руки! Несмотря на трагизм ситуации, я чуть было не хихикнул.

— Это, родная, браслет видеосвязи из одного мира, где я был. Привези его, пожалуйста, — может пригодиться. Тем более что им можно неплохие фотографии делать. Как мобилкой. Только ты уж поспеши, ладно? Не трать ни минуты зря: вечером куча поездов до Симфи… Прибудешь около четырех или пяти утра. И не бойся потратить отложенные деньги. Бери любые такси, чтобы добраться до побережья…

Я вздохнул. Жалко, что из нашего города нет ежедневных авиарейсов в Симферополь. Что ж, придется ждать здесь, в горах, вместе с Маней около десяти часов. Но это того стоило.

Люська помолчала немного, тяжело дыша в трубку.

— Я постараюсь приехать побыстрее.

— Леш, может, попьем? — предложила Люська через час однообразной езды.

Я и сам был бы не против хлебнуть водицы: горло давно пересохло. По обе стороны от Дороги тянулись однообразные застывшие волны барханов, пыша жаром, ослепляя отражением солнца в каждой песчинке. Да, жарко было просто невыносимо. Ветер от движения мотороллера не приносил никакого облегчения, скорее даже добавлял страданий: его раскаленные струи словно бы проникали внутрь тела, выпивая остатки влаги. Лицо немилосердно горело, а глаза поворачивались чуть ли не со скрипом в пересохших глазницах, несмотря на солнцезащитные очки. Через что пришлось пройти беженцам около ста лет назад — лучше и не думать. У них-то не было мотороллеров. Лошади, в крайнем случае. Интересно, лошадей с повозками, вообще, возможно провести через Переход? Они не взбесятся от такого?

— Ле-еш! — напомнила сестра.

Я остановил мотороллер (слава Богу, японская техника работала, несмотря на такую экстремальную температуру), слез с сиденья, протянул флягу сестре. Люська присосалась к горлышку, тянула воду долго, зажмурилась, сопела носом, переводя дух.

— Фу-ух… — Она осела на сиденье, похлопала рукой по животу.

— Вообще-то, Люсь, много пить сейчас нежелательно, — сделал я замечание, сам отпив пару глотков и туго закрутив колпачок на фляге. — Воды много за раз ввела в организм, потом начнешь в барханы пописать бегать… напрасное переведение воды получается!

— Прости, так пить хочется… — Люська виновато поморщилась. — А мы скоро приедем?

— Куда?

Люська немного переменилась в лице.

— А куда мы едем?

Я молчал. Люська встревожилась еще больше.

— Леш, мы куда едем? Ты хоть сам знаешь?

Я пожал плечами. Куда ехать, я не знал. Карты у меня не было. Никаких указателей по Дороге не попадалось. Просто ехал вперед — и все тут. В более-менее населенных мирах у важных Проездов всегда располагались заправочные станции, магазинчики, таверны… в мирах достаточно цивилизованных — даже таможни со шлагбаумами. Здесь же не было ничего. То ли мирок совсем захудалый, то ли эта его часть была плохо заселена, то ли Проезд этот, за неимением проезжающих, не привлекал внимания торговцев… кто знает?

— Люсь, давай так, — я осторожно подбирал слова, — давай представим, что мы оказались в кино.

Люська недоуменно взглянула на меня.

— Не в кинотеатре, а именно в кинофильме. Приключенческом, ты же их любишь. Помнишь, как мы в детстве в «Детей капитана Гранта» играли? — Сестра кивнула. — Так вот, представь, что мы сейчас такие киношные путешественники, и нам нужно найти какой-нибудь оазис, поселение, караван, чтобы сориентироваться на местности и найти моих друзей. Я думаю, они недалеко.

Люська фыркнула. Покачала головой.

— Леш, только вот не надо со мной как с ребенком разговаривать, ладно? Скажи уж прямо, что не знаешь, куда ехать, и что мы в опасной ситуации посреди огромной пустыни и…

— То, что мы в пустыне, — факт, — перебил я ее. — А вот насчет того, что я не знаю, куда ехать, — неправда.

— Ты здесь был? Или у тебя карта есть? Компас?

Я важно прищурился на солнце.

— Видишь ли, нам ехать можно только в одну сторону — куда ведет Дорога. А она рано или поздно приведет либо к людям, либо к другому Переходу. Так как Маня не выказывает признаков беспокойства, то я делаю вывод, что мы движемся в правильном направлении: туда, откуда она прибежала. И значит, именно там и ждут меня Санек и Данилыч.

Люська вздохнула.

— Ладно. Только им бы ждать нас возле этого Перехода, а не Маню твою посылать. — Люська коварно усмехнулась, погрозила пальчиком: — Теперь-то я знаю, кого ты по ночам зовешь. Я-то думала — девушку, а ты, оказывается, в белку-переростка влюблен.

— Маня — не белка! — обиделся я. — А девушку мою ты еще увидишь.

«Если только мы до нее доберемся», — добавил я мысленно.

Солнечный луч нагло царапал щеку. Я с трудом разлепил глаза и попытался принять вертикальное положение. Голова этого явно не хотела: сопротивлялась, наливаясь тяжестью, навязывала мысли о том, что нужно основательно отдохнуть для дальнейшего продвижения вперед, для того чтобы я был полноценным, приносящим пользу членом общества, а иначе…

Я мысленно пообещал голове, что при первой же возможности дам ей как следует отоспаться, и, пока она обсасывала это обещание, поспешил сесть, а затем и встать, разминая попытавшееся было подыгрывать голове тело. Пусть знают — я хозяин своей голове!

Утро было сухим и жарким. Солнечные лучики, прорываясь через окошки и многочисленные дыры и щели в дверях, чертили яркие векторы в золотой карусели пылинок. Санек, посапывающий носом за очагом, был все так же перепачкан горючей жидкостью и прилипшим песком. Сомневаюсь, что, за недостатком воды и прочих растворителей, он очистится от всего этого в ближайшее время…

Переступив через спящих на моем одеяле Люську и Маню, я умудрился практически беззвучно открыть дверь и выйти из хижины. Вот, блин, ты бы так тихо открывалась ночью! Снаружи меня встретило прямо давящее жаром, хоть и висевшее совсем невысоко над горизонтом, солнце и сидящий на камне рядом с дверью Имар.

— Доброе утро! — поприветствовал я его, прикидывая, с какой стороны хижины мне лучше оросить серые, уже раскаленные солнцем камни. — Тут вообще нормальная умеренная температура бывает?

Имар пожал плечами, снял с коленей снайперку, поставил к стене, сладко потянулся.

— Я не был никогда в подобных месчах. — Он встал, потер массивной пятерней покрасневшие глаза.

— Ты не спал ночью? — спросил я, пристыженный догадкой. — Разбудил бы меня на смену…

Имар махнул рукой, взял снайперский комплекс и пошел в лачугу, откуда через несколько секунд раздалось недовольное сонное бормотание Санька.

Я обогнул лачугу кругом и наконец опорожнил мочевой пузырь. Странно устроен человек: стоит такая жара, а организм драгоценную влагу так расточительно расходует! Нет чтобы через пот вывести, для охлаждения тела…

Вернувшись обратно на площадку перед дверью, я нос к носу столкнулся с вышатнувшимся из лачуги Саньком. Выглядел штурман куда как скверно, и его жалкая, перепачканная физиономия оповещала, казалось, весь свет о невыносимых страданиях своего носителя. Носитель физиономии что-то буркнул мне и уковылял за лачугу, то и дело вздрагивая и постанывая при движении: похоже, что стремительный спуск в стиле «кубарем» не прошел для него так безнаказанно, как для меня. Впрочем, я тоже явно ощущал на своем теле летопись вчерашних событий: ребра и голова ощутимо ныли, щека была расцарапана отбитой пулей ржавчиной, а на животе… Я поднял футболку и поцокал языком: в области солнечного сплетения красовался восхитительными красками — от тускло-желтой, через зеленую, до чуть ли не ультрафиолетовой — великолепный синячище. Это был след отприкладногогостеприимства дорогих и ныне покойных разбойничков.

— Леша! — ахнул Люськин голос.

Сестра, как оказалось, выглядывала из дверного проема, и ее глаза были налиты самым настоящим ужасом.

— Это нужно немедленно обработать! — Люська бесцеремонно задрала на мне футболку и принялась обследовать кровоподтек. — Тебе же в таком состоянии лежать нужно! О, господи, да у тебя на голове кожа рассечена, а щеку ты свою видел?!

— Люсь, про щеку ты еще вчера все уши прожужжала. Не умру я! От такого не умирают… — я покривился, когда пальчики сестры немного нажали на брюшину, — но и добивать не нужно!

Из лачуги вышел Имар со снайперкой за плечами и моим дробовиком в руках.

— Нужно пойчи обыскать, — сказал он мне. — А чо жарко, завоня…

Он запнулся, увидев мои страшные глаза.

— Кого обыскать? — спросила подозрительно Люська.

Вчера ночью, когда все успокоилось и Санек стянул с себя пропитанную местным аналогом нефти и потяжелевшую от нескольких килограммов песка одежду, я рассказал сестре наспех сочиненную байку о напуганных нашим смелым отпором и бежавших разбойниках. Причем в это же время Имар оттаскивал подальше тело того несчастного, чья голова попала под мой выстрел возле валуна, внизу склона.

— Местность, — ответил я, забирая у Имара дробовик и подталкивая его от сестры. — Мы там вчера где-то дикую собаку подстрелили, вот хотим закопать ее, пока не завонялась…

Пустыня пылала жаром. Вся серая каменная равнина раскалилась подобно тефлоновой сковородке, и я уже пару часов как ощущал себя поджариваемой сосиской. Люська, сидевшая сзади меня, ехала молча, но я ощущал, что она тоже страдает. Не страдала, похоже, одна только Маня, что, как и вчера, мирно спала, свернувшись на сумке у меня между ногами. Гивера, по-видимому, задалась целью выспаться на месяцы вперед, что как раз и было весьма возможным, учитывая соотношение времени этого мира с остальными.

Я не знал, сколько еще оставалось до горной гряды, к которой мы направлялись, но ясно было, что еще немало. Путь нам обозначали более светлые камни, поставленные друг на друга, образующие этакую редкую светлую цепочку в серой пустыне с расстоянием около ста — ста пятидесяти метров между «звеньями». Кто-то заботливо проложил эти указующие вехи, иначе никаким другим образом присутствие какого-либо торного пути в этой пекельной серости определить было бы невозможно.

Не могу сказать, что мы быстро перемещались: Имар с Саньком шли пешком, и мне приходилось ехать на минимальных оборотах, чтобы они не отстали. Впрочем, с какой скоростью мы ни двигались бы, для меня все было бы медленно: больше двух земных месяцев за местный день! Сумасшедший бег времени вызывал оторопь и угнетал своей непоправимостью. Время не остановить — это я понимал всегда, но такое ускорение меня просто приводило в ужас. В голове все время вертелась мысль о том, что пять дней пребывания здесь — это год на Гее…

А там меня ждет Илона. И ждет уже больше полугода. И еще вокруг нее увивается ненавистный мне Жан! А я должен был вернуться максимум через пару месяцев…

— Слушай, Сань, — обратился я к штурману, уныло плетущемуся рядом с мотороллером в красной футболке-безрукавке с разводами соли на спине и моих спортивных штанах, что натянул вместо испорченных горючей жидкостью джинсов.

Мои штаны были явно коротковаты ему, и он имел довольно забавный вид, шагая оригинальной прыгающей походкой, мелькая бледными, незагорелыми щиколотками над замызганными кроссовками. Свой небольшой рюкзачок вместе с автоматическим пистолетом и трехлитровой баклагой с водой он еще в начале пути приторочил поверх канистр с бензином и весь путь по относительно ровной равнине проделал, опираясь рукой о багажник мотороллера. При этом он нацепил на себя настолько страдающую мину, что наивная и сердобольная Люська даже предложила мне шепотом, чтобы он проехался пассажиром, а она тем временем размяла ноги…

— Слушай, Сань, может, имеет смысл нам с Людмилой поехать вперед и вернуться за вами на «Скании»?

Санек снял замызганную бейсболку и вытер со лба пот, покосился на Люську, сделал «умное лицо»…

— Я же объяснял: горючего нет, — снисходительно бросил он. — Этот двигатель, что нам на Шебеке поставили, работать отказывается. И там, наверное, свои халтурщики! Ну а родной движок «Скании» не хочет работать, так как с него привод перекинут на шебекский…

— И откуда ты так в машинах разбираешься? — ехидно спросил я, непроизвольно раздражаясь от вида его задумчиво-мудрой в этот момент физиономии.

— Да ведь ясно же! — недоуменно откликнулся Санек, но тут же испугался подвоха с моей стороны и поспешно добавил: — Данилыч тоже так утверждает…

Я хмыкнул и аккуратно обогнул одинокий валун, попавшийся на дороге. Санек был вынужден отпустить багажник, и я подъехал к невозмутимо топающему по пустыне Имару. Пионец (по-другому я не знаю, как его и именовать — ну не «аканэвец» же?) шел в легкой свободной бежевой рубахе с широкими рукавами и просторных темно-синих штанах, утыканных многочисленными объемистыми карманами. Его пояс также состоял из многочисленных карманов-сумок, набитых различным добром. Снайперский комплекс он нес на плече, словно не желая повесить его на ремне за спину. Повязав светлым куском материи голову, Имар напоминал теперь какого-то пирата, и отросшая небольшая борода только усиливала это сходство. Если бы я не знал его немного, то скорее принял бы пионца за разбойника, чем тех бедолаг, что пострадали от его стрельбы.

Несмотря на жару, Имар легко шел по пустыне, не испытывая, по-видимому, никакого дискомфорта. Я еще вчера обратил внимание на его обувь: на ногах Имара, вместо тяжелых ботинок, что он носил на Пионе, красовались легкие сандалии, пошитые из кожи. Произведение местной обувной промышленности? По крайней мере я таких сандалий, напоминавших больше мокасины с вентиляцией, у нападавших ночью разбойничков не наблюдал. У тех, скорее, были плетенные из кожаных ремней вьетнамки, а здесь и пальцы ног защищены усиленной кожаной вставкой, и подошва…

— Имар, из чего у тебя подошва? — спросил я.

Пионец приподнял удивленно брови, переложил винтовку поудобнее.

— Данилыч резину дал. Сказал — со старой камеры…

— Погоди, — заинтересовался я, — это ты сам себе обувку соорудил?

Имар кивнул.

— Сам пошил? — оживилась Люська. — Молодец какой! А мне можешь пошить? А то я в кроссовках мучаюсь: тут так жарко…

Имар кинул быстрый взгляд в сторону Люськи и промолчал. Отлынивает? Или ему неприятно делать что-то для белокожей девушки? Он же нацист-партизан. Кто знает, что творится в этой темной голове, какие мысли бродят…

Пионец остановился. Я также притормозил мотороллер. Имар приложил ладонь козырьком к глазам, всмотрелся в увеличившуюся в размерах горную гряду и полез в один из своих многочисленных карманов, достал такую знакомую мне трубку портативной рации…

И как я забыл, что в «Скании» есть радиостанция?! Да и почему Санек с Имаром раньше не попытались связаться с Данилычем, чтобы передать ему о том, что нашли меня и возвращаются назад?

— Теперь рация должна брать, — ответил на мои невысказанные вопросы Имар. — Поселок находится в долине между склонами, а те экранируют радиосигнал. Теперь мы вышли напротив входа в долину, и сигнал должен пройти.

К нам подсеменил угрюмый, старающийся не смотреть на Люську Санек.

— Есть сигнал? — буркнул он.

Имар включил рацию и протянул ее мне. Я приложил прямоугольник, больше похожий на мобильный телефон, к уху и проговорил в молчаливый, еле слышно шипящий эфир:

— Данилыч! Данилыч, ты меня слышишь?

Какое-то время трубка молчала, и я еще пару раз проговорил заклинание вызова водителя. Наконец в трубке что-то щелкнуло, и далекий женский голосок проговорил с легким акцентом:

— Да, кто говорит? Это ты, Санек?

Неужели — Ками? Я как-то совсем забыл, что с Данилычем и Саньком и непонятно по какой причине оставшимся с ними Имаром в «Скании» была еще и Ками… Кажется, там, на Пионе, девочка разнесла в клочья пулеметной очередью своего брата, огорчившись тем, что он как раз и не был на самом деле ее братом…

— Это Алексей, — сказал я в трубку рации. — Это ты, Ками?

— Ле-ха! — радостно отозвался звонкий даже через поганую связь голосок. — Вы где, Ле-ха?

— Мы тут все недалеко, — ответил я, окидывая взглядом Санька и Имара. — Часа через три будем у подножия гор. Если только мотороллер не расплавится…

— Да включи ты громкую связь! — прорвался в трубку ворчливый голос Данилыча. — Леха! Здорово, Проходимец! Прорвался все-таки! Ты с мотороллером? Наших встретил? А семью не вывез?

— Только Людмилу, — немного севшим голосом пробормотал я. — Вот вчера Санька с Имаром повстречал…

— Поня-атно… — протянул Данилыч. — Слушай, а чего: вы все вместе по пустыне волочитесь?

— Ну да…

— Бросай этих гавриков, — деловито отрезал Данилыч. — Сами дойдут, не маленькие. А тебе не нужно сестру жарой томить — еще тепловой удар получит! Давай, езжайте поскорей в долину — здесь поприятнее будет. Вам нужно будет только через ущелье проехать, а там я вас у въезда в деревню ждать буду, так что давай, кабанчиком! Конец связи.

Я протянул Имару рацию и пожал плечами:

— Говорит, чтобы мы с Людмилой скорее ехали — он нас встретит.

Санек надулся еще больше. Имар же кивнул головой:

— Правильно. Езжайте. — Его палец уставился на Люську: — Ей вредно на такой жаре быч. Держитесь светлых камней и скоро увидите вход в долину. Езжайте смело: местные вас пропустят. Мы подойдем быстро.

Санек помялся немного.

— Рюкзак довезете? — спросил он потерянным тоном.

Я хотел ответить, но Имар опередил меня.

— Свой груз неси сам, — сказал он жестко. — Провизия и вода всегда могуч пригодичься. А оружие, вообще, всегда должно бычь при тебе!

Санек хмуро зыркнул и потащил рюкзак с багажника.

— Ого, как он! — с оттенком удовлетворения произнесла Люська, когда Имар и Санек превратились в две еле различимые точки за спиной. — Он военруком или инструктором по выживанию никогда не был? Своеобразный парень!

— Имар? — переспросил я, как-то с трудом примеряя слово «парень» к кряжистой фигуре пионца, хотя физиономия его и говорила о том, что ее носителю вряд ли было намного больше тридцати. — Да кто его знает, кем он там был! Вот что он через многое прошел, так это — правда…

Я не стал говорить Люське, что наш чернокожий попутчик являлся приверженцем нацистских идей и наверняка положил немало представителей европейской расы из какой-нибудь снайперки, наподобие той, что он сейчас нес на широком плече. Зачем ее расстраивать? Непонятно другое: на кой ляд было чернокожему расисту оставаться в светлокожем экипаже после того, как Инспектор помог им выбраться с Пиона? Не знал куда пойти, боялся потеряться в неизвестном ему мире? Один Бог знает… Да и некогда мне было об этом рассуждать: так называемая дорога, отмеченная светлыми камнями, не позволяла отвлекаться: хоть неизвестные благодетели и освободили ее от крупных булыжников, все же она не годилась для активной езды на японской игрушке. Так что рулить, объезжая камни и выбоины, мне приходилось изрядно.

— А Санек твой все-таки противный, — продолжала рассуждать Люська. — То вертлявый, что телом, что языком, то — смотри-ка! — раскис, как кисейная барышня…

— Ты же сама хотела предложить ему вместо себя ехать, — подначил я, стараясь перекричать шум ветра в ушах.

— Я его просто не поняла тогда, — ответила Люська прямо мне в ухо (я даже поморщился от громкости ее голоса). — Подумала: действительно устал парень. Худенький, не то что Имар…

— А что Имар? — невинно поинтересовался я.

— На нем воду возить можно! — весело крикнула Люська. — Впрочем, как и на тебе (я гордо расправил плечи). Только на тебе — меньше!

Ага, «воду возить можно»… а воду, как всем известно, на ком возят? То-то!

— Чего-то ты расшалилась, сестрица! — заметил я. — Сейчас высажу, и потопаешь ножками оставшиеся километры.

Люська расхохоталась. Я даже вздрогнул от ее смеха. Все это время, с момента моего появления на Земле, я не слышал, чтобы сестра так легко и от всей души смеялась, а ведь раньше была хохотушкой… Вся тяжесть маминой болезни и смерти легла на ее хрупкие плечи — плечи двадцатилетней девчонки, а затем к этой тяжести добавилась и забота о непутевом братце, что явился с неизвестной войны малость тронутым головой… да еще — разрыв с парнем, с которым она уже почти год как встречалась… Неужели, чтобы она снова вот так — непринужденно и весело — хохотала, ей нужно было попасть в другой мир? Дивны пути и чудны дела Твои, Господи!

А дела детей Твоих — еще чуднее…

Койка приятно раскачивалась, уговаривая поваляться еще немного — автопоезд преодолевал очередные километры пустыни. В окошко проникал мягкий, уютный свет: лучи полуденного солнца отражались от светлых скал, теряя яростную силу, и уже не раздражали глаз, как если бы солнце светило прямо в окно. В каютке царила комфортная прохлада — шебекский климат-контроль действовал безотказно, сохраняя во всем автопоезде температуру около двадцати семи градусов, что, по сравнению с сорока с лишним градусами, прожаривающими пустыню за термоизолирующими стенами, воспринималось организмом как рай земной. Все располагало к продолжению отдыха, даже Ками и Люська перестали щебетать и задремали на противоположной койке. Удивляюсь девчатам: вроде только знакомы, а ведут себя словно сестры, что не виделись пару дней и накопили за это время кучу новостей. Поболтали-поболтали, да и прикорнули в обнимку, набираясь сил для новой порции болтовни… Я так не могу. Потому что мужик, наверное. Все равно во мне остается какая-то глупая замкнутость, какое-то подсознательное желание держать дистанцию с людьми… страх это, что ли?

Сейчас же я не мог понять, что мне мешало отдыхать: комфорт — присутствует, защищенность, хоть и не полная, — тоже есть… так почему же мне не спится? Почему внутри шевелится неприятное чувство, что что-то происходит не так, как нужно, не так, как правильно, как должно бы происходить? Словно маленький червячок беспокойства, настойчиво вертящийся на грани сознания… словно звук, который ты не слышишь явственно, но он все равно звучит, раздражая самый край слухового диапазона, неуловимый и от этого еще более тревожащий…

Я сдвинул Маню с ног — тяжелая стала, хрюшка! — аккуратно встал, чтобы не будить девушек, пошел по узкому коридорчику к кабине, по пути зацепив плечом лестницу в выдвижную башенку. В кабине тихо играла музыка, практически полностью перекрывая отголосок мягкого рокота дизеля — звукоизоляция была на высоте. Санек дрых на верхней полке, посвистывая носом практически в унисон Лондонскому оркестру, и я пробрался в свободное кресло штурмана. Поерзал, устраиваясь, замер, оглядывая окрестности…

Каменная пустыня, по которой катился автопоезд, была практически все так же уныла, если бы ее не оживляла горная гряда, тянущаяся справа, словно белесый крокодиловый гребень. Все та же унылая серость безводной равнины, лишь чахлые кустики какой-то местной растительности меж камнями. Пустыня здесь потеряла свою безмятежную ровность, пойдя легкими волнами спусков и подъемов. Не холмы, но плавные такие перепады высоты, не нагружающие серьезно двигатель. Хорошо еще то, что и дорога, помеченная светлыми валунами, была заботливо расчищена, и подвеска «Скании» практически полностью компенсировала оставшиеся неровности. Ветер, что неустанно дул теперь над равниной, поднимал легкие пылевые вихрики и тут же сам их раздувал.

— Не спится? — поднял бровь Данилыч. — Какой-то ты хмурый, Леш…

— Не могу понять, что меня беспокоит, — пробормотал я, потерев лицо. — Словно забыл что-то важное… или даже не забыл, а должен узнать, но никак не пойму, что же это…

— Ну загнул… — Данилыч повернул ко мне лицо, глаза прищурены внимательно: — Предчувствие, что ли, какое?

— Да что-то вроде, — я пожал плечами. — Только понять бы, чего это предчувствие…

— Да, что-то есть, — кивнул Данилыч. — Я тоже ощущаю. Томит как-то, словно перед грозой. Только на дождь у меня колено обычно ломит, а тут — ничего. Может, поднявшийся ветер виноват? Я говорил с местными в той деревне, где мы стояли: говорят, что, двигаясь на юг, мы попадем в еще одну деревню. А за ней недалеко — оранжевая дорога. День-два пути на лошадях, говорят… — Данилыч помотал указательным пальцем в воздухе: — Скорость у нас поприличнее, чем у конного каравана, так что, думаю, — к закату будем! Тем более что и карта, которую я выцыганил у того Привратника, что-то такое показывает. Типа выезд недалеко должен быть.

Данилыч говорил вроде уверенно, но все равно в его голосе и поведении проскакивала какая-то нотка, диссонирующая с выбранной им бравурной темой.

— Ты все мне рассказал? — спросил я у него напрямик.

Данилыч помолчал, двигая бровями, потом хлопнул крепко ладонью по рулевому колесу… и тут же погладил его, словно извиняясь перед машиной за грубость.

— Меня еще предупреждали о чем-то, — наконец признался он. — Только смутно как-то, словно сами не понимали, о чем речь… Странно! — Он повернул голову ко мне. — Местные словно и сами толком не знают! Этот лысый, с чубом на затылке — старейшина, чтоб его! — мямлит, словно на горшке со льдом сидит! — Данилыч приоткрыл дверцу и попытался сплюнуть за борт, но порыв ветра вернул плевок обратно, и водитель яростно стал тереть испачканную слюной и пылью рубаху.

Я сделал вид, что ничего не заметил, но это, похоже, только подогрело негодование Данилыча, что начал искоса на меня поглядывать, словно я был в каком-то родстве с деревенским старейшиной.

— О чем же они не знают? — сказал я, когда пауза затянулась.

— Да вроде какая-то пора наступает неблагоприятная для поездок, — пожал плечами Данилыч. Он уже остывал, успокаиваясь. Отходчивый…

— Ничего толком не понять, что они там бормочут! Про перемещение какое-то… про большую воду… Про то, что горы пойдут через долины… Что это значит — ума не приложу. Предлагали остаться, покабольшая лунане пройдет… это месяц, что ли? Да за месяц здешнего времени столько на Гее и Земле пройдет! У меня внучка подрастет, блин!

— Может, полнолуние имели в виду? — неуверенно предложил я.

— Луна здесь яркая, это точно, — заметил Данилыч.

— Не видел.

— Она под утро ненадолго появляется над горизонтом. Узкий такой серпик, но яркий — страсть! И поболее нашей луны раза в два.

— Красиво, наверное, — пробормотал я, вглядываясь в горизонт слева от кабины «Скании». Голова Данилыча мешала, перекрывая обзор, и мне никак не удавалось понять, что же я там вижу… Сердце неприятно сжалось, предчувствуя что-то необычное и от этого — страшное.

— Данилыч, останови-ка…

— С чего? — удивленно проговорил Данилыч. — Переел за обедом?

Он повернул голову вслед за моим взглядом и, хмыкнув неопределенно, ударил по тормозам. Кабину дернуло. Данилыч отпустил тормоз, потом снова нажал, опять отпустил…

Автопоезд еще не до конца остановился, а я уже, прихватив бинокль, спрыгивал из высокой кабины на раскаленную землю. Обежал кабину вокруг, остановился, замерев, пытаясь осознать открывшуюся перед глазами картину. Раскаленный ветер ударил меня в грудь, мгновенно пересушив глаза и глотку, заставляя попятиться к кабине…

— Дела-а-а, — протянул Данилыч, открыв дверцу со своей стороны.

Кроме этого он ничего не сказал, да и я не знал, как прокомментировать увиденное. Больше всего это напоминало огромное округлое облако, освещенное послеобеденным солнцем. Только таких ровных облаков я еще не видел: линия напоминала не грозовой фронт, а именно верхний край диска, поднимающегося из-за горизонта. В принципе, это еще походило на серп луны, пробивающийся через голубизну атмосферы в солнечный день, только это был не серп, да и размеры его просто потрясали: ширина видимой части равнялась примерно десятку диаметров солнечных дисков на закате.

— Это чего за хрень? — раздался невнятный за шумом ветра недоуменный голос Санька.

Наш штурман сонно пялился из-за плеча Данилыча на поднимающееся из-за горизонта явление.

— Этому миру хана? — спросил Санек. — Это астероид приближается?

— Не каркай! — одернул его Данилыч и двинул локтем назад, попав Саньку под дых.

Санек хрюкнул, исчез в глубине кабины.

— Нет, — уже спокойнее сказал Данилыч, — это не астероид. Кажется, это та «большая луна», о которой меня предупреждали в деревне. Знать бы еще все последствия, которые она вызовет…

Пискнул сигнал интеркома, динамик в кабине что-то прощебетал голоском Ками…

— Не нужно вам никуда выходить! — недовольно пробурчал в микрофон Данилыч. — Ничего не случилось. Сидите себе в каюте, непоседы, сейчас дальше поедем! Ну не сидится им спокойно…

Протянув последнюю фразу, он закрыл дверь кабины. Я обежал кабину вокруг и тоже вскарабкался внутрь, хлопнул дверцей, облегченно переводя дух после мощного и горячего обдува, которым угостили меня снаружи…

— Последствия появления такого большого тела в непосредственной близости от планеты могут быть колоссальными, даже — катастрофическими! — рассуждал уже оправившийся от Данилычева толчка Санек. — Ураганы, огромные приливы и отливы, скачки давления и температуры…

— Щ-щас еще двину, — пообещал Данилыч. — Доболтаешься, балаболка! Давайте-ка лучше двигать отсюда, ребята… Чем быстрее доберемся до Проезда в какой-нибудь нормальный мир, тем лучше.

«Скания» набрала скорость и снова побежала по пологим волнам каменистой пустыни. Я то и дело поглядывал на поднимающийся из-за горизонта призрачный диск, слушая многочисленные версии Санька, который никак не мог угомониться. Наконец я решил, что неплохо бы понаблюдать за явлением из пулеметной башенки, что выдвигалась при нужде из крыши автопоезда. Санек, чересчур увлеченный изречением очередной версии происходящего, даже попытался было последовать за мной, чтобы не потерять свободные уши, но Данилыч прикрикнул на него, чтобы он следил за сканерами местности, и Саньку пришлось остаться.

К моему удивлению, башенка была поднята. Значит, в нее кто-то уже успел забраться. Я заглянул в колодец с лестницей, ведущий вверх, к креслу стрелка, и увидел четыре подошвы, явно не мужского размера. Одна пара была точно подошвами кроссовок моей сестры, и я рискнул подняться по легкой дюралевой лестничке. Когда голова поднялась над прорезью люка, громкий вскрик предупредил меня, так что я успел закрыться ладонью от весомого пинка кроссовкой прямо в левую щеку. Я поднялся еще немного и заработал поцелуй от испуганной Люськи.

— Лешка! — Сестра принялась вертеть мою голову в поисках следов попадания своей кроссовки. — Ты хоть бы предупредил — выскакиваешь словно чертик из табакерки! Сильно попало?

Я обвел взглядом испуганную Люську и улыбающуюся Ками, что умудрилась поместиться вместе с моей сестрой в кресле, рассчитанном на одного стрелка. Смотри, какие компактные!

— Да нет, нормально… — протянул я.

— Залезай сюда! — Люська потянула меня вверх. — Тут еще есть место!

Я задрал вверх стволы пулемета, опустив, таким образом, станок и высвободив себе немного места под колпаком из прозрачной пуленепробиваемой керамики. Приткнулся, немного защемив задницу между ящиками с лентами, поднял голову…

Посмотреть действительно было на что: гигантский диск практически оторвался от линии горизонта и жутко нависал над равниной. Теперь стало действительно видно, что это космический объект, а не просто атмосферное явление. Диск обладал достаточной яркостью, чтобы его можно было рассмотреть через освещенную солнцем атмосферу, далее различались какие-то полосы, идущие по его поверхности.

— Высокое же у него альбедо… — пробормотал я, зачарованно созерцая немного тающий с одного конца круглый силуэт.

— Высокое что? — пододвинула ко мне ухо любопытная Люська. — Мы тут с Ками сидим, наблюдаем… ужас как страшно! Я все хочу уйти, но интересно же…

— Альбедо — количество света, отражаемое космическим объектом, — пояснил я. — Зависит от спектральных характеристик тела. То есть, чем больше поверхность объекта отражает свет, тем больше у него коэффициент альбедо…

Ками зачарованно слушала меня, распахнув карие глаза, а Люська обиженно сложила губы бантиком:

— Брат, ты издеваешься? Какие коэффициенты?!

— Астрономию нужно было учить в школе, сестра, — снисходительно проговорил я. Для закрепления своего успеха попытался было потрепать Люську по плечу, да застрял еще больше своей кормой между пулеметными цинками. Незаметные усилия ног ни к чему не привели: я основательно «сел на мель».

В уме быстро пронеслись воображаемые картины, как две девушки общими усилиями вытаскивают застрявшего задницей парня, словно Пятачок с Кроликом — разжиревшего Винни-Пуха из норы. И нужно мне было в эту башенку лезть! Позор, да и только…

— У меня по астрономии, между прочим, — пятерка! — показала язык Люська.

— Давай проверим! — не сдавался я, довольный, что отвлек девушек от жуткой луны и от своей задницы. — Что такое северное сияние?

Однако корма начинала не на шутку болеть…

Люська наморщила гладкий лобик, нахмурилась, закусив губенку…

— А ты — злой! — Она толкнула меня в грудь и… правильно: моя корма увязла еще больше.

— Почему ты морщишься, Ле-ша? — спросила заботливо Ками.

Я даже вспотел немного, но тут что-то темное ударилось о прозрачную бронекерамику рядом с лицом Люськи. Сестра вскрикнула, отшатнулась и чуть было не упала в колодец, но ее падение задержали мои ноги, что все еще стояли на последней ступеньке дюралевой лестнички.

— Это что еще такое? — изумленно пробормотал я, с облегчением понимая, что тяжесть уцепившейся в мои ноги Люськи вытаскивает мою многострадальную корму из цепких объятий металлических рифов. Так, наверное, вздыхает капитан, снявший практически погибшее судно с предательской мели и уводящий его в закрытую от шторма гавань.

Словно в ответ на мои слова над куполом фонаря пулеметного гнезда пронеслось еще несколько темных силуэтов. Я повернул голову и увидел, как по прозрачной керамике стекают алые капли крови и трепещут прилипшие перья. Да, кто-то основательно об нас треснулся. Так влететь можно, только сильно испугавшись, в панике убегая от какой-то жуткой опасности. Совсем потеряв голову от страха…

Я буквально онемел, когда на уровне моего лица поднялась оскаленная морда с текущей из разбитой пасти кровью. Птица, если только у птиц бывают такие звериные зубастые пасти, несколько мгновений смотрела мне в глаза желтыми безумными гляделками, а затем сорвалась с крыши автопоезда и исчезла в клубах поднимаемой колесами пыли. Ками что-то сказала, но я не обратил на это внимания, наблюдая многочисленные птичьи стаи, что потянулись на заход солнца. Некоторые птицы летели совсем низко: видно было, что они порядком вымотались и еле машут крыльями. Среди них были как мелкие особи, так и крупные, вроде наших кондоров и грифов. Только крылатые формы местной фауны иногда очень сильно отличались от земных птиц, напоминая больше покрытых перьями огромных летучих мышей. Как я понимал, все пернатые стремились преодолеть горный массив, чтобы укрыться за ним от ветра, а может — и еще чего-то более страшного, что надвигалось на нас с востока.

— Люсь, ты, наверное, иди в каюту, — сказал я сползшей вниз сестре, когда она вознамерилась снова подняться по лестничке.

Люська пробурчала что-то, но от шахты ушла.

— Леха, ты это видишь? — раздался по интеркому голос Данилыча. — Где ты там?

— Вижу, — отозвался я. — Отчего же они бегут?

— Ты что, в башне? — поинтересовался Данилыч. — Сиди там, наблюдай. Или… нет, лучше пусть Ками в башне сидит: она с пулеметом ловчее тебя справляется!

Я взглянул на Ками: девушка сидела бледная, словно чего-то боялась. Ну не птиц же она испугалась, в самом деле! Вон, смотрит на них не отрываясь, словно боится на меня посмотреть…

Блин, пулемет!

Мне самому стало неудобно. И дернуло же Данилыча это сморозить! Нужно будет предупредить весь экипаж, чтобы при Ками пулемет не упоминали. Как, впрочем, и Нэко, из него укокошенного.

— Я пойду, — сказал я Ками и рывком выдернул ягодицы из ослабевшей хватки пулеметных цинков.

Девушка подняла на меня взгляд и тут же отвела его в сторону. Как бы быстро она это ни сделала, я успел заметить предательскую влагу в ее миндалевидных глазах. Вот незадача! Терпеть не могу, когда женщины плачут.

— Ками, послушай, — проговорил я, прикасаясь к ее руке.

Ками вздрогнула, отдернулась, словно бы я раскаленный уголь к ней прижал, но тут же схватила меня за руку, как будто испугалась обидеть своей реакцией.

— Я не хочу за пулемет, Ле-ша! — проговорила она сдавленно. — Давай ты тут посидишь, хорошо?

— Хорошо, — ответил я, наконец-то понимая, что она перестала звать меня «Лехой», как звали Данилыч и Санек, а называет «Леша». Как Люська. Научилась, значит…

— Он тебе дорог был? — сказал я, тут же испугавшись, что еще больше раню девушку. Вот, блин, ляпнешь же невпопад!

— Я без него не вернусь на Шебек, — глухо ответила девушка. — Снова так жить, чтобы на тебя смотрели…

Ками, мазнув меня по лицу тяжелым хвостом волос, исчезла в горловине люка, оставив после себя легкий запах моря и цитрусов да легкое щемление в сердце.

Что она имела в виду? Как на нее там смотрели? Как на убийцу? Но ведь раньше я не видел никаких угрызений совести с ее стороны. К тому же кто узнает, что именно она расстреляла своего лжебратца? Ведь правдой будет то, что она поведает своим нанимателям. Разве что ее накажут за невыполнение задания, а у восточной мафии наказания ой как жестоки могут быть…

И почему у меня так сжимается сердце?

Ни с того ни с сего чувство горечи стало разрастаться, крепнуть… будто бы внутри меня кто-то, кто был и я, и одновременно не я, грустил о том, что жизнь пошла именно вот так, что были потеряны многие возможности, люди, взаимоотношения, улыбки… Этот кто-то словно бы знал, как все должно было правильно произойти. Произойти так, чтобы не страдали люди, не умирали мечты и желания, не гас тот самый свет, что должен был гореть в каждом, но во многих так и не зажегся. Этот кто-то, кто являлся одновременно и мной, и кем-то другим, он был неизмеримо мудрее меня… он знал, каким должно быть добро, каким должен быть мир и какими — люди. Этот кто-то с мудрым сожалением смотрел на цепь событий и миров, которыми является каждый человек, смотрел… и сопереживал. Ощущение от этого сопереживания было настолько сильным, что я согнулся в кресле стрелка, обхватив себя руками, и испугался, что сердце не выдержит наплыва таких невероятно сильных чувств.

— Господи… — просипел я сжатым спазмом горлом. — Откуда столько боли?

В сердце шевельнулся ответ, разгорелся, словно бы человек зажег свечу в темной комнате, разгоняя по углам страх вместе с темнотой.

«В любви всегда есть боль. Не бойся боли. Бойся быть равнодушным…»

Я разогнулся, откинулся в кресле, ощущая, как боль сожаления уходит из сердца и солнечного сплетения, как отпускает перехваченное горло…

Вот так. Не хватало еще инфаркт получить на ровном месте, да еще в мои-то годы! Хотя… та боль, что наполнила меня, была не физического характера, скорее — эмоционально-духовного. Это было переживание не человека, но словно бы я ощутил частицу эмоций другого существа, эмоций Того, Кто несравненно выше моего понимания…

— Что там в округе, девочка?

Я выдохнул, потер занемевшее лицо и нажал клавишу интеркома:

— Это Леха. Данилыч, слушай, девочке не нужно лишний раз напоминать о пулемете, понимаешь?

Я говорил по-русски, для чего приходилось немного напрягаться, будто с трудом вспоминая такие знакомые, но сейчас куда-то спрятавшиеся слова. Данилыч поперхнулся, откашлялся и пробормотал виновато:

— Дурак старый, совсем из ума выжил. Слышишь, Сань?

Связь оборвалась, но я догадывался, что водитель строго-настрого заказывал Саньку болтать лишнее. Нужно будет и самому напомнить нашему разговорчивому штурману, а то ведь ляпнет… так, не со зла, забывшись… а девчонке снова — слезы… а я этих слез…

Мои мысли смазались и ушли куда-то вбок, смененные попыткой осознать то, что я видел.

По волнистой равнине двигалась какая-то тень. Сначала мне показалось, что это просто облако затемнило горизонт, но облаков на небе не было и в помине, только какая-то мутная дымка заслоняла небо, хотя, скорее всего, это ветер поднял песчаную пыль. Гигантский шар — теперь точно видно, что это не плоский диск, — уже полностью поднялся над горизонтом, карабкаясь все выше, подавляя своей величественной массой, внушая какой-то неосознанный трепет… Воздух помутнел, наполнившись желтоватой пылью, так что даже лучи солнца немного ослабели. Птичьи стаи, черными ручьями несущиеся на фоне огромного светящегося диска, добавляли жути в и так странную для моего глаза картину. Местный апокалипсис какой-то! Хотя, кто знает, может, здесь такое явление — что-то обычное, вроде нашей смены сезонов?

Я взял прихваченный из кабины электронный бинокль, всмотрелся в темную зону, надвигающуюся с восхода. Бинокль послушно увеличил изображение, и к глазам придвинулась темная клубящаяся стена, с огромной скоростью несущаяся по равнине. Перед стеной в одном месте прыгали какие-то блохи, и я, нажав клавишу зума, различил несколько десятков довольно крупных животных, вроде наших антилоп или кенгуру — разобрать было невозможно, — несущихся огромными длинными прыжками от настигающей их смерти. Да, песчаная буря — это страшное зрелище, даже если ты находишься в относительной безопасности.

Я нажал клавишу интеркома:

— Данилыч, через несколько минут нас захлестнет песчаная буря. Нельзя за какой-нибудь холм спрятаться?

— Хреново, — раздался в динамике голос Данилыча. — Если много песка несет, то и радиолокаторы не помогут: не пробьются через такие помехи, а ехать на ощупь я еще не умею. Леш, посмотри укрытие, тебе сверху виднее… Конечно, можно было бы просто так, без прикрытия переждать, но что-то не хочется… Поищи, милый!

Я закрутил головой, потом стал осматривать местность в бинокль. Воздух все больше мутнел, наполняясь пылью, и рассмотреть что-либо, особенно при движении автопоезда, было очень трудно, хотя…

— Данилыч, вправо на десять-двенадцать минут — видишь?

Данилыч помолчал немного, видимо, всматриваясь в желтоватую муть, пытаясь различить замеченную мной группу невысоких скал, что стояли немного обособленно от основного горного массива, который, кстати, стал намного покатей и ниже с тех пор, как мы выехали из деревни. Потом рявкнул, по-видимому, на Санька:

— Не говори под руку! Вижу вроде бы. Леха… ты смотри, с какой стороны туда лучше подъехать?

Я снова заводил окулярами бинокля по желтой мути, наполнявшей воздух. Темнело все сильнее, так что нам следовало поторопиться… так, кажется, подъем слева от скал немного более пологий, и есть вероятность того, что наша многострадальная «Скания» его одолеет.

Данилыч, делая поправки по моим советам, стал лавировать между глыбами, виляя автопоездом так, словно был водителем маршрутки в час пик на проспекте. Я поспешно пристегнулся в кресле стрелка, с восхищением наблюдая, как наш водитель виртуозно проводит многотонную махину среди препятствий, будто не грузный и неповоротливый автопоезд ведет, а легким внедорожником управляет.

Машину трясло, она дрожала и подпрыгивала, словно замерзший щенок. То и дело слышались удары по днищу, и я всерьез стал опасаться, как бы не разбилась подвеска. Не знаю, что сделали шебекские механики с приводом, но автопоезд уверенно карабкался все выше и выше, словно был усиленным раллийным грузовиком, а не обычным шоссейным тягачом. Пару раз Данилыч цеплял бортами прицепа за каменные глыбы — тогда раздавался противный скрежет, от которого начинали ныть скулы и сердце противно обмирало…

Несмотря на то, что я твердо знал: Данилыч — виртуоз своего дела, я пережил немало острых моментов, когда крены «Скании» становились угрожающе крутыми. Наконец весь шум и треск, издаваемый рвущимся вверх по склону автопоездом, заглушил победный рев урагана, который принес в своих бешеных струях невообразимое количество песка и мелкого щебня. Сразу резко потемнело. Я уже ничего не мог различить в буром месиве, несущемся снаружи. Миллиарды камушков и песчинок терлись о колпак пулеметного гнезда, шуршали, выли, стучали, скрипели, создавая жуткое впечатление, словно невообразимое множество маленьких зверьков стараются прогрызть, процарапать прозрачную бронекерамику и растерзать непокорного, дерзнувшего смотреть в глаза разъяренной песчаной буре. Несколько более сильных ударов заставили меня втянуть голову в плечи: очевидно, бешеный поток ветра подхватывал и щебень покрупнее. Я явственно стал ощущать, что Данилыч не только ведет «Сканию» между скальными глыбами, но и борется с неистовым натиском урагана, который явно сносил прицеп вправо, когда водитель при повороте подставлял ветру левую плоскость автопоезда.

— Еще чуть-чуть… — раздался из динамика напряженный — казалось, вот-вот — и сорвется! — голос Данилыча. И как он еще что-то видит в этом беснующемся вареве?

Темные, еще темнее бури, огромные силуэты по обеим сторонам автопоезда. Резкий поворот вправо, моя голова мотнулась, словно у тряпичной куклы, удар в борт — мерзкий скрежет — снизу раздался женский визг — точно, Люська…

И в этот момент тугие струи песка и щебня потеряли свою силу, заклубились спокойнее, а после — совсем поникли, опадая. И это значило одно: Данилыч все-таки завел автопоезд за прикрытие скал.

Дождь стоял стеной, перекрывая видимость, заливая лобовое стекло. Фары и дворники «Скании» еле справлялись со своими обязанностями. Автопоезд буквально проламывался сквозь наполненную падающей водой атмосферу. Я, развалившись на верхней койке за спинками кресел, поглядывал время от времени на Данилыча, сгорбившегося над рулевым колесом и щурившегося в темноту равнины. Размытый свет фар слабо освещал путь перед «Сканией», и водитель то и дело вздыхал, пеняя Саньку на его некомпетентность.

— Ты же связист-электрик по второй специальности! Неужели нельзя планшет починить?!

— Я, может, и электрик, но ремонтировать шебекскую микроэлектронику нас не учили!

Я не видел лица Санька, но его бурная жестикуляция вкупе со звенящим тембром голоса выкрывали всю степень его возмущения.

— Я что, — штурман потыкал длинным пальцем в мертвую рамку планшета, — должен паяльником лезть в кристаллические наномозги этой хренотени? Да у нас на Земле таких технологий еще лет двадцать-тридцать не будет! А то и дольше, если это каким-нибудь глобальным корпорациям будет невыгодно. Вот не позволяют же распространяться двигателям на альтернативных источниках энергии?

— Ты мне зубы не заговаривай! — бурчал недовольно Данилыч. — Не их технику, так нашу почини! Почему радиолокатор не работает?

У Санька тут же возник миллион причин, а миллион первая заключалась в том, что Данилычу следовало аккуратнее выводить автопоезд из мертвого города на Пионе и не врезаться в какой-то там столб! А еще песок проклятый забил все щели радиолокатора, мешая ему вращаться…

«Так вот почему передок „Скании“ так побит с одной стороны… — лениво подумал я, ощущая, как слипаются мои веки и тяжелеет голова. — Это-то понятно, но вот Саньку следовало бы знать, что радиолокатор закрыт в герметическую пластиковую линзу, чтобы максимально защитить его и устранить всяческие помехи в виде грязи или птичьего помета…»

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за ногу.

Я протер глаза и недоуменно уставился на Санька.

— Давай вставай, — проговорил он, — чего-то непонятное творится.

Я спустился с полки и уселся на нижнюю, спустив ноги между кресел водителя и штурмана. Снаружи все так же падала стена воды, заливая лобовое стекло. Автопоезд двигался еле-еле, а затем совсем остановился. Шум дождя снаружи сразу стал явственней. За бортом кабины действительно происходило что-то неладное, иначе чего бы Данилычу так обеспокоенно пялиться в боковое стекло? Наконец водитель открыл дверь кабины и посмотрел вниз. В кабину моментально ворвался насыщенный влагой воздух, полетели брызги, заставив меня поежиться от прикосновения холодных капель.

— Хреновое дело! — пробурчал Данилыч, захлопнув дверь. — Вода уже колеса покрыла…

Он хмуро посмотрел на нас с Саньком.

— И прибывает, — добавил он. — Если б день хотя бы был! Не видно ни зги!

Данилыч снова тронул автопоезд с места и скрючился за рулем, все так же пытаясь что-то разглядеть в сияющих от света фар струях дождя.

— Ты это, Лех, — повернулся ко мне Санек, и в тусклом свете от монитора открытого ноутбука я увидел только два темных пятна вместо его глаз. — Ты ничего не чувствуешь? Ну, типа Дорога рядом, Проезд…

— Ничего, — признался я. — Да если бы почувствовал, сразу сказал бы. По-любому.

Из перехода раздался женский визг. Я нырнул в гибкий коридор, с ходу бахнулся головой о край автоматического люка, ругнулся и вывалился в каюту. Плюх! Вся моя нижняя половина тут же оказалась промокшей до нитки. Я, стараясь не потерять достойный вид, разогнулся и посмотрел по сторонам. Ками и Люська сидели на верхнем спальном ярусе, поджимая ноги и с ужасом смотря на залившую каюту мутную воду.

— Тут что? — недоуменно спросил я, пытаясь отжать подол футболки. Воды в каюте было примерно по колено. Мимо меня деловитым пароходиком проплыл заварочный чайник, дымя из изогнутого носика. Крутились в ленивом водовороте несколько печенюх…

Маня, забравшаяся на койку верхнего яруса, с интересом наблюдала за суетой внизу, задорно поблескивая глазенками. Создавалось впечатление, что гивера ничуть не переживает из-за сложившейся ситуации, но даже забавляется происходящим. Вот бы интересно было понять, какие мысли или образы крутятся в ее мохнатой голове…

— Мы хотели посмотреть, что с наружи-и, — протянула плаксиво Люська. — Машина остановилась, и я дверь приоткрыла, а оно как хлыне-ет!

Я вздохнул, бессильно наблюдая, как вода пропитывает одеяла нижнего спального яруса. А что тут скажешь? Еще на Шебеке «Сканию» заизолировали наглухо, снабдив также гибким переходом между кабиной и каютой, занимавшей процентов десять от объема прицепа. Переход автоматически отсоединялся при критических углах поворота автопоезда, и два люка с приводами тут же герметизировали прицеп и кабину. Вроде — красота! Вот только в каюте еще была дверь наружу, причем с довольно небольшой посадочной высотой. Шебекские мастера не учли все тот же человеческий фактор и не предусмотрели блокировку открытия боковой двери из каюты при случае, если уровень наружной жидкости превысит высоту порога. Как будто они думали, что автопоезд всегда будет только по хай-вэям кататься и женщины никогда не войдут в его экипаж. Наивные дети мегаполиса. Хорошо хоть полный привод на все колеса поставили, иначе завязли бы мы в этой залитой водой пустыне напрочь! А так прем, как БТР, и горя не знаем!

О том же, что автопоезд, в отличие от того же БТРа, амфибией не является и, соответственно, плавать не может, я предпочитал не задумываться. Ну не покроет ведь пустыню полутораметровый слой воды! Хотя, если учитывать, что полуметровый уже покрыл…

«Скания» ощутимо подпрыгнула, наехав на какое-то препятствие. По воде, залившей каюту, прошла волна и хлюпнула о стену. Из кабины послышался голос Санька, умолявшего Данилыча ехать помедленней. Что ответил ему Данилыч, я не знал, так как в этот момент узкая дверка из каюты в прицеп приотворилась и вода радостно устремилась в образовавшуюся щель, сопровождаемая изумленным восклицанием Имара.

— Вода?! — Пионец вошел, держа в руке законченные сандалии. Вот только вряд ли сейчас они нужны были Люське: при нынешней ситуации резиновые сапоги оказались бы уместнее.

Я проводил взглядом остатки мутного потока, с журчанием покидавшего каюту, и потянулся за своей сумкой, лежавшей, к счастью, на полке верхнего яруса.

«Сканию» снова ощутимо тряхнуло: Данилыч определенно не желал сбавлять ход. Хотя ему было виднее. Я натянул сухие джинсы и, не надевая кроссовок, снова переполз в кабину.

— Вон, вон они! — шипел Санек, тыча пальцем в лобовое стекло. — Смотри — правее камень торчит! Бери влево! Блин, пропали… Не! Вон спины!

— Чего тут у вас? — спросил я, усевшись за спиной Данилыча.

— Да твари какие-то по воде скачут! — выпалил Санек. — Мы с Данилычем подумали, что они лучше знают, где посуше, вот и решили за ними ехать!

— Так, может, они сейчас в горы выкарабкаются, и все, — заметил я. — А мы что: совсем потерялись?

В этот момент ослепительный свет залил кабину, снова стало темно, только в глазах плавали разноцветные круги. Потом грохнуло так, что мне показалось, будто кабину пополам разорвало.

— Ах-хренеть!!! — прорвался в запаниковавшее сознание голос Санька. — Вот это гроза! Нужно просчитать ее центр по времени от вспышки до раската, засекай, Леха!

Вспышка и гром ударили практически одновременно. Казалось, небо обрушилось. Санек, забавно открыв рот, таращился на меня, показывая большой палец, мол — во бабахнуло!

— Чего веселитесь, дураки! — раздраженно обернулся Данилыч. — Мы же как металлический прыщ на равнине! Сейчас в нас угодит — обхохочемся!

— Данилыч, там проход между скалами! — вскинулся Санек, не обращая внимания на ругань шофера. — И эти твари туда повернули!

Я наконец-то — дождь слабее стал, что ли? — разглядел впереди в свете фар мокрые черные спины каких-то крупных животных. По размерам — не меньше наших быков или, скорее, носорогов. Животные неслись сломя голову, взбивая конечностями пену, поднимая волны. Я представил себе, как выглядит со стороны наш, автопоезд, вздымающий две волны, подобно древнему броненосному крейсеру, пронзающий ливень сиянием фар, рычащий дизелем…

И словно преследующий добычу.

Несомненно, что животным мы представлялись ужасным чудовищем, жаждущим сожрать их со всеми рогами и копытами или что там у них еще есть. Я бы на их месте потерял память от ужаса. Похоже, что они и потеряли: одна из черных тварей, пытаясь спастись от преследующего ее светящегося зверя, прыгнула вбок и стала карабкаться вверх по стене ущелья, которым мы пробирались. Тварь была весьма массивной и, конечно же, тяжелой, поэтому она не поднялась и на пару метров, как потеряла равновесие и опрокинулась на спину, прямо на капот «Скании». Автопоезд получил хорошую оплеуху весом в полторы-две тонны, отчего кабину занесло в сторону, и она подпрыгнула, наехав на какую-то возвышенность, скорее всего — каменную плиту. Я вообще удивлялся, как мы умудряемся ехать до сих пор, по скрытой водой поверхности, лишь изредка попадая на сравнительно небольшие валуны. Наверное, мы все-таки придерживались отмеченной белыми камнями-вехами дороги, что была хорошо расчищена какими-то заботливыми людьми от всяких неровностей. Теперь же кабину «Скании» перекосило так, что Санек свалился на правую дверь, оказавшуюся внизу, а Данилыч повис над ним, хрипя и цепляясь за рулевое колесо и кресло. Мне же было проще: я, лежа на нижней койке, уперся ногами в правый борт кабины и, когда ее завалило на бок, оказался практически вертикально стоящим на ногах. Кабина раскачивалась, и я низом спины ощутил, что весь автопоезд, забравшийся левой половиной колес на скальный уступ, вот-вот опрокинется.

— Ёкэлэмэнэ!!! — Санек, похоже, панически боялся, что водитель свалится ему на голову. — Ты там не падай, Данилыч!

Данилыч матернулся и, изогнувшись, оперся ногой о выступ приборной панели, что позволило ему высвободить руку и пристегнуть себя ремнем безопасности, подтверждая поговорку, что лучше поздно, чем никогда…

— Вы там держитесь! — громко предупредил он, обращаясь, по-видимому, ко всем пассажирам автопоезда. — Я сейчас попробую сдернуть нас задним ходом!

Он действительно умудрился снова дотянуться до педалей, переключил коробку на заднюю передачу и начал плавно давить газ. «Скания» закачалась еще сильнее, но полный привод делал свое дело: задние пары колес стали стаскивать автопоезд с возвышенности.

— Хорошо, моя умная девочка, — пробормотал Данилыч машине. — Давай еще чуть-чуть…

Хрясь!!!

В автопоезд, перегораживающий узкое ущелье, сзади врезалось что-то тяжелое, имеющее, ко всему прочему, немаленькую скорость. «Скания» дернулась, качнулась, Данилыч непроизвольно выжал газ, и в этот момент в нас влепились еще два тяжеловесных подарка. Такого дисбаланса автопоезд не выдержал и окончательно повалился на борт. Санек что-то заорал, рванулся от приближающейся к нему поверхности воды… Удар! Треск и скрежет протестующего металла! Из каюты донесся пронзительный панический визг. Женский, конечно. Я же не мог допустить мысль, что так визжит Имар!

Санек зря орал: стекло с его стороны не лопнуло, и он остался сухим, да и Данилыч не рухнул ему на голову, а повис нелепой раскорякой, болтаясь под левой дверью, что стала теперь потолком. Даже фары не погасли, хотя и мигнули подозрительно пару раз.

— Данилыч, — потянулся я к водителю, — ты в порядке?!

Данилыч покряхтел, посипел… и разразился длинной многоярусной, с завитушками, тирадой, из которой «гребаная коромыслом хренотень» была самым слабым, наверное, эпитетом.

— Оф-фигеть!!! — Опомнившийся Санек был в полном восторге от ораторского искусства Данилыча. — Ничего себе речь толканул! Научишь меня, сэнсэй? Впрочем… ты ведь все-таки нас уронил, Данилыч!

— Иди на хрен! — уже вяло отозвался Данилыч. — Проверь, как там девчата…

— Мы здесь! — пропищал из люка переходника Люськин голосок. — Это мы ведь опрокинулись, да? А что означает «архипедофи…».

— Люсь, — перебил я любопытную не в меру сестренку, — Ками и Имар в порядке?

— В порядке, — пробормотала Люська. — Только я синяк, похоже, набила. А как мы теперь…

Все еще висевший на ремне безопасности Данилыч с шумом выдохнул воздух, и я поспешил загнать сестру в каюту под предлогом наведения порядка.

— Давай-ка мы тебе поможем, — подпустив примиряющих ноток в голос, сказал я водителю. — Санек, помоги…

— И ведь всего второй раз за всю жизнь со мной такое! — сокрушался Данилыч, пока мы с Саньком помогали ему отцепить ремень безопасности и спуститься из кресла. — Первый раз, когда на ралли я по склону оврага пошел, для обхода соперников…

Я не мешал ему говорить: пусть выразит хоть немного словами ту боль и огорчение, что терзали его, опрокинувшего автопоезд профессионального водителя. Это примерно так же, как страдания ковбоя или казака, что погубил по нелепой случайности своего любимого боевого коня. Впрочем, «Скания»-то погублена окончательно не была, и все последствия аварии могли бы быть полностью исправлены, вот только где мы возьмем в этой пустыне ремонтную команду? Н-да, вопрос.

— Так что же, Алексей, — тихо сказал Данилыч, не поднимая головы. — Ты сможешь нас провести без транспорта?

Я сначала не понял, о чем он говорит. Мысль о том, что группу людей можно провести через Переход без всяких транспортных средств, ни разу не возникала в моей голове. А ведь Инспектор Доминик так и провел меня в Новый Свет: пешком, по распадающейся Дороге…

— Я попробую, — сказал я нерешительно, но совладал с собой и твердо произнес: — Сумею, можешь не сомневаться.

Данилыч немного расслабился после этих моих слов, поднял голову, огляделся.

— Чайку бы еще сейчас испить горяченького, а?

Интерком не работал, не выдержав испытания аварией, и мне пришлось отправиться в каюту, чтобы дать необходимые распоряжения. В каюте, несмотря на отчаянные усилия девушек, царил полный хаос: личные вещи, запасы провизии из стенного шкафчика, различная дребедень, которая взялась непонятно откуда, — все валялось на борту, который раньше был стеной каюты, а теперь стал полом. К тому же герметизация двери из каюты наружу оказалась нарушена, и в каюте было воды по щиколотку. Вода жизнерадостно журчала и шустро прибывала, упругим бурунчиком обозначая место течи. Люська и Ками суетились, пытаясь заткнуть течь подручными средствами, но выходило у них плохо, видать, из-за недостатка опыта. Маня, естественно, им и не пыталась помочь: ее и в помине в каюте не было. Вероятно, хитрое животное осознало, что верхняя полка, ставшая теперь вертикальной, не убережет ее от намокания, и перебралась в сухую часть автопоезда.

Я было с умным видом открыл рот, чтобы поведать, как матросы при небольших пробоинах накладывают наружный пластырь на борта судов, но вовремя вспомнил, что борт-то как раз нам и недоступен: «Скания» лежала именно на нем. Так что подобраться снизу вряд ли получится. Чтобы оправдать открытый рот, я предложил девушкам перебраться в остальную часть прицепа и забрать с собой все необходимые вещи. К тому же я намекнул, что страдающему Данилычу неплохо бы испить чайку с чем-нибудь сладким типа обожаемой им халвы, чтобы хоть немного забальзамить раны сердечные…

Буквально через пятнадцать минут, пока мы с Имаром перетаскивали в грузовую часть прицепа мокрые одеяла и кухонную утварь, Ками уже заварила чай. На этот раз черный — по моему решительному настоянию: ну какой зеленый чай с халвой?! А халва-то как раз у меня и была: помня о пристрастии к ней Данилыча, я прихватил с Земли килограмм самой обычной «украинской подсолнечной»… Причем без всяких там шоколадно-арахисных изысков, что только испортили бы классический, памятный с детства вкус. Сладость эту я хотел придержать до какого-нибудь подходящего случая, чтобы удивить и обрадовать водителя. Как мне показалось, такой случай настал.

Когда Санек и Данилыч присоединились к нам, сидящим на ящиках вокруг вскипяченного на спиртовке чайника, я гордо выложил на стальную, тонко катанную миску заветный бурый, со светлыми искрами-прослойками карамели, брусок. Разломил его ножом на неровные куски…

Данилыч, старавшийся не встречаться ни с кем глазами, принял кружку с исходившим паром чаем, кусок халвы, обернутый для чистоты в бумагу, откусил халву, хлебнул чаю… И затрясся беззвучно, уходя головой в плечи.

Я еще никогда не видел Данилыча плачущим. Он всегда представлялся мне этаким тертым калачом, битым жизнью мужиком-кремешком, что в любой ситуации только утрется, подтянет пояс потуже и пойдет через все стихии и невзгоды, покряхтывая и улыбаясь в усы. Ошибался. На каждую дверку найдется свой ключик. Вот и тут: проняло мужика.

Данилыч отставил кружку, уронил халву, отвернулся, прикрывая рукой лицо.

Все, кто сидел вокруг чайника, молчали, только чувствительная Люська зашмыгала носом над своей кружкой. Санек потянулся было к Данилычу, но я остановил его: мол, не мешай, дай мужику отойти…

Данилыч и вправду быстро справился со своими чувствами, отер глаза рукавом, провел по усам большим пальцем и улыбнулся всем, как-то так чисто и прозрачно, что у меня самого защипало в глазах…

— Что, расклеился старый хрыч? — спросил Данилыч, снова взяв кружку и принимая от Санька подобранный кусок халвы. — Досадно мне стало ребятки, что так подвел вас: вы мне вон и халву подготовили, а я вас не довез…

— Мы выберемся, — после очередного удара грома медленно произнес Имар. Он все еще не решался попробовать халву, которую он видел, наверное, в первый раз. — Выберемся, чы не переживай, Данилыч!

Данилыч отхлебнул чаю, отдулся — горячо! — и взглянул на Санька.

— Уровень воды поднимается! — затарахтел тот. — Я метку на лобовом стекле черкнул маркером и прикинул: такими темпами через час с небольшим нас зальет полностью, даже если мы заизолируем каюту и пулеметное гнездо от кабины и прицепа!

— Нельзя нам тут сидеть, — проговорил через силу Данилыч. — Нужно пробираться вслед за животными: они точно к суше бежали. В крайнем случае, мы можем на скалах отсидеться. Хотя это последнее дело — мокнуть под дождем на камнях…

— У нас вроде плотик спасательный имелся, надувной такой… — неуверенно заявил Санек. — Только я его не видел в последнее время…

— Я его корешу для рыбалки отдал, — смущенно буркнул Данилыч. — Еще на Гее.

Я, услышав про рыбалку, хотел было предложить использовать автомобильные камеры, привязав их к сооруженному из чего-нибудь плотику, но тут автопоезд ощутимо покачнулся, скрипнув бортом по камням.

— Кажется, нас поднимает! — неуверенно сказал побледневший Санек. — Неужели вода так поднялась?

— В принципе, это возможно, — поднялся Данилыч: — Прицеп негруженый, герметизация полная, если не считать течи в каюте, так что…

Прицеп снова качнуло, послышалось несколько гулких ударов. Я ощутил себя моряком-подводником, сидящим в отсеке субмарины в ожидании глубинной бомбы. Непрерывная канонада громовых раскатов лишь усиливала впечатление бомбардировки. Неприятное чувство, однако… И какие только самоубийцы в подводники идут?!

В этот момент журчание объявило о том, что вода поднялась уже до порога двери каюты и устремилась в прицеп.

Вот, блин! Попили чайку, называется! И чего было медлить с эвакуацией?!

— Быстренько собирайтесь! — Данилыч отставил кружку и бросился к скиданным в углу прицепа контейнерам. — Леха, ты ближе всех ко мне по росту — наденешь костюм. Ками, тоже одевайся, девочка!

Я оторопело уставился на вынутый Данилычем из контейнера боевой шебекский комбинезон, точно такой же, какие были на нас с Саньком и Нэко, когда мы поехали через мертвый город выкупать сынка какого-то большого босса. А ведь и правда: с чего бы ему куда-то деться, раз Данилыч в нем даже от прицепа не отходил?

— А почему я, Данилыч? — возмутился я. — Сам и надевай его!

— Напяливай, не разговаривай! — прикрикнул на меня Данилыч, сам одеваясь в непромокаемую куртку и штаны химзащиты.

Такой легкий костюм, дополненный противогазом со сменными фильтрами и плащом-пыльником, был частью стандартного набора выживания, какими снабжала экипажи Межмировая Торговая Компания. Оставалось только радоваться тому, что Данилыч не презентовал его своему корешу-рыбаку вместе с надувным спасательным плотом.

— Я сейчас шофер без машины, — поведал мне Данилыч, застегивая молнию пятнистой куртки, — а ты — самый ценный для нас человек, могущий вывести нас из этого утопающего мира. «Сам погибай, а Проходимца выручай!» Вот так-то! Тем более что тебе придется немало поработать и помокнуть в воде: Сашку-то с Имаром комбинезон не подойдет, а я староват для таких упражнений…

Имар хлопнул меня по плечу, кивнул головой, ободряя. Действительно: его огромные плечи или длинную фигуру Санька было бы весьма затруднительно впихнуть в комбинезон, имеющий ограниченный объем, хоть и обладающий возможностью немного подгоняться под носителя. Приблизительно — в пределах одного-двух размеров.

Я, вспоминая навыки полугодовой давности, довольно быстро облачился в комбинезон, тугой перчаткой обхвативший мою фигуру. Пожал плечами, развел в стороны руки… Тесновато, право, но вытерпеть можно.

— Погоди. — Данилыч стал оправлять на мне комбинезон. — Да, парень, придется тебе снять всю одежонку и лезть в костюмчик в чем мама родила. Иначе замаешься в нем через пять минут.

Тут Данилыч посмотрел на Санька, глядевшего куда-то вбок, и прикрикнул:

— Хватит на девку пялиться! Иди в кабину за оружием!

Санек, разглядывающий Ками, облачающуюся в боевой комбинезон, встрепенулся и заныл, тыча пальцем в льющуюся в дверной проем влагу:

— Данилыч, я же мокрый насквозь буду!

— Вот и остынешь заодно! — буркнул шофер, помогая мне выбраться из тесных объятий комбинезона.

— Я схожу, — заявила Ками и надела прилагающийся к комбинезону шлем. Пшикнул вакуумными запорами воротник комбинезона… Девушка скользнула в дверной проем, и волна выдавливаемой из каюты воды шумно плюхнулась на борт прицепа.

— Стыдился бы, — упрекнул Данилыч Санька, — девушка пошла вместо тебя!

«Вот и пусть идет!» — подумал я с облегчением, так как при Ками я не хотел светить своими цветастыми «семейными» трусами, которые я предпочитал другим моделям мужского нижнего белья из-за отсутствия натирающих пах элементов. Вот только ослепительный цвет трусов был прямым доказательством того, что выбирал их не я, а моя любящая яркие тряпки сестренка, купившая блок жизнерадостных пестроцветов на распродаже в супермаркете. Пришлось носить — не пропадать же добру?

Прицеп снова ощутимо качнуло, повело в сторону, ударило о что-то твердое… Все, кто был внутри, или попадали, или ухватились кто за что может. Только Маня, что сидела до этого на ящике с провизией, деловито подбежала к упавшему куску халвы и озадаченно его понюхала, видимо пытаясь понять, как люди могут есть такую дрянь.

— Гиблое дело, — медленно произнес Данилыч. — Кабина с двигателем слишком тяжелые — не дадут автопоезду плыть по течению. Что-то вроде якоря. Так и будет нас здесь колотить о скалы, пока пробоин не получим достаточно, чтобы затонуть навсегда. Ты вот что, Леш, попробуй отсоединить прицеп от тягача. Для этого нырять придется, вот тебе костюм и пригодится. Ками на подхвате будет, а мы с Саньком и Имаром постараемся от скал отталкиваться, чтобы борта не побило. Хорошо бы, чтоб подъемная сила воды сама потянула прицеп вверх от станины тягача… так чтобы тебе только замки разомкнуть да крепления проводов отсоединить заранее. И хорошо бы было как-то пробоину в каюте заткнуть, иначе придется ее изолировать от остального прицепа. Ясна ситуация?

Я промолчал. Естественно, идея ныряния в мутные, стремительные воды меня не радовала, тем более что я мало понимал в механизмах крепления прицепа к тягачу. Я ведь не был героем, рыцарем без страха, упрека и многих других полезных качеств самосохранения. Но что делать, если уж оказался в такой ситуации?

— Мы не утонем? — подала голос Люська, что, зажмурившись, сидела в углу прицепа и только ойкала, когда он покачивался или особо громко гремел над нами гром.

— Мы очень постараемся не утонуть, девочка, — произнес Данилыч.

В этот момент прицеп снова подкинуло, затем сильно повело вбок. Я благоразумно шлепнулся на покрытый водой пол, благо комбинезон уже снова был на мне. И не прогадал.

Сильный удар перекинул часть ящиков от одного борта к другому. Данилыч полетел вверх тормашками, встретив по дороге Санька, и они оба, поднимая брызги, покатились в угол к перепуганной Люське. Что-то крикнул Имар… В покосившиеся от удара грузовые створки хлынула мутная вода. Затем погас свет.

— Все, погибла машина! — выдохнул откуда-то из темноты Данилыч.

В ответ ему загрохотал оглушительный громовой раскат.

Темная масса, пронесшаяся невдалеке от прицепа, заставила меня очнуться. Я не понял, что это такое было, но меня чувствительно качнуло током воды, и здравый смысл, пробиваясь через осколки переживаемых наяву снов, подсказывал, что пора выбираться на скалы, прихватив из прицепа веревку.

Я потряс головой, пытаясь избавиться от настойчивого видения. Выключил фонари, чтобы убрать иллюзию метели. В голове прояснилось немного: я снова стал адекватно воспринимать окружающую обстановку: глубину в несколько метров, стремительный ток воды, несущий мусор, грозу над водой, корму автопоезда… Вот только смутное эхо пережитых чувств продолжало звучать внутри сжавшегося сердца. Словно я потерял что-то важное, но никак не мог осознать эту неуловимую потерю.

Я собрался с духом и передвинулся к середине нижней кромки торца прицепа, пытаясь открыть двери за ручку. Рюкзак с массивным булыжником внутри здорово мешал моим перемещениям и стараниям проникнуть в прицеп. Наконец, к немалой моей радости, массивная дверь поддалась и даже приоткрылась на расстояние, достаточное для того, чтобы пропустить меня вместе с осточертевшим рюкзаком. Завихрения воды всячески пытались осложнить процесс проникновения, но я все же умудрился пролезть в то и дело норовящую сузиться щель. Таинственная тень еще пару раз мелькала возле прицепа, но я решил не обращать на нее внимания: кто знает, может, это всего лишь трупы утонувших животных, что теперь болтаются в струях водяного потока…

Очутившись внутри прицепа, я снова включил фонари шлема и обрадованно заметил, что здесь вода была намного чище, чем снаружи. Это давало хорошие шансы найти все-таки злополучную бухту троса.

— Если уж глаза видели, а мысль закралась в ум, то чего было не взять ее сразу?! — недовольно бормотал я, копаясь в куче коробок и различного хлама, половина из которого непринужденно плавала под крышей прицепа. Рюкзак с булыжником упрямо клонил меня вперед, так что мне пришлось встать на колени и буквально присесть на пятки, чтобы не падать на живот. Пачки овсяных хлопьев, мусор, какие-то коробки роились вокруг меня, кувыркались в завихрениях от моих движений…

Оп!

Что-то схватило мою руку чуть выше локтя.

Сердце прыгнуло вверх и застряло в горле. Я рванулся, оборачиваясь, пытаясь оттолкнуть невидимое существо, теряя равновесие… Вода мешала, тормозила движения, словно я был в кошмарном сне. Ярко освещенное барахло болталось возле забрала, не давая рассмотреть напавшего на меня противника. Ботинок комбинезона угодил во что-то, пискнувшее так громко, что, кажется, этот писк проник ко мне в голову. Это при практически звуконепроницаемом шлеме!

— Ну и зачем так орать?! — спросил голос Ками внутри шлема. — И драться?

Я замер, пытаясь успокоить безумное, со всхлипами, дыхание. Перед глазами поплыла светлая рябь от гипервентиляции…

— Ты в порядке? — осведомилась девушка. — Приблизиться к тебе можно? Пинаться больше не будешь?

Ками развела в стороны упаковки овсяных хлопьев и прижалась забралом шлема к моему забралу.

— Ты испугался, Ле-ша? — спросила она немного смущенно. Карие глаза под сведенными домиком бровями и извинялись, и искрились смехом. — Ты, наверное, не заметил, что я в прицеп забралась? Думала: может, помогу чем-нибудь…

Помощница, блин!

— Ты ко мне больше так не подкрадывайся, ладно? — примиряюще произнес я, сдерживая раздражение, и легонько оттолкнул девушку, подавив силой воли горячее желание… хорошенько пройтись ремнем по филейным частям шебекчанки.

И пусть только кто-нибудь скажет, что я не джентльмен! Я ему с ходу в наглую тыкву двину! Да так, что уши отвалятся…

— Я… правда орал? — осторожно спросил я.

Ками закивала так энергично, что ей пришлось развести руки в стороны, чтобы удержаться на одном месте. Только сейчас я заметил, что в правой ее руке синеет толстая бухта троса. Та самая чертова бухта, которую я столько времени ищу среди всякого плавающего хлама!

Ками неверно истолковала выражение моего лица.

— Ты не переживай, — зачастила она, — твоих криков никто не слышал, кроме меня: радиосвязь на этих частотах только в наших шлемах есть, а я никому не скажу — честное слово!

Несмотря на бурю эмоций в душе, я заметил, что прежнего акцента в ее речи практически не было. Наверное, больше разговаривать стала. Вот хоть какие-то полезные последствия от многочасовой болтовни с Люськой.

Моя сестра — успешное дополнение к автоматическому обучению языку Дороги. Забавно. И к чему я это?

— Давай выбираться отсюда, — устало проговорил я. — Ты как вообще добралась до автопоезда? С твоим-то детским весом… Постой! Это тебя я снаружи видел?

Ками, как мне показалось через два забрала, загадочно улыбнулась, оттолкнулась ногами и ловко поплыла к открытой двери прицепа. Я неуклюже побрел за ней, отчаянно ненавидя мерзкий булыжник в рюкзаке, но не решаясь избавиться от этого балласта.

— Может, нам разделиться и осматривать дома с двух сторон поселка? — предложила мне Ками. — Так мы быстрее все проверим, и кто-то из нас сможет сменить Данилыча на посту.

— Хорошо. Твоя правая сторона, моя — левая. Оружие держи наготове…

Ками хмыкнула неопределенно, но все же вытащила из кобуры свой похожий на тюнингованный маузер пистолет-пулемет. Девчонка…

Я проводил Ками взглядом, пока она не скрылась между хижинами. Впрочем, системы моего комбинезона продолжали ее отслеживать, помечая силуэт девушки зеленым контуром, даже когда нас стали разделять несколько каменных стен. Удобная и полезная все-таки штука, эти шебекские боевые комбинезоны!

Первая хижина, в которую я заглянул, ничем не отличалась от второй и третьей, а все они были практически неотличимы от той, где мы остановились, за исключением разных размеров помещений, богатства росписи на кожаных одеялах, а также количества и качества горшков. Горшки были повсюду, куда я только не заглядывал. В горшках хранили все что угодно: от зерна до тканей и вяленого мяса, хотя последнее, как мне кажется, лучше было бы хранить подвешенным к потолку в хорошо вентилируемом помещении.

— Ками, как у тебя? — спросил я, когда рассматривание горшков в очередной хижине меня окончательно вогнало в уныние: здесь горшки стояли рядами и ярусами один на другом, образовывая пирамиду с широким основанием. В центре пирамиды торчало бревно, украшенное всякой дребеденью: бусами из ракушек, пестрыми перьями, лентами, напоминая из-за этого какой-то тотемный столб.

— Горшки сплошные, — отозвалась девушка, и даже через радиосвязь я различил, что она так же, как и я, удручена этим зрелищем. — У них что, других способов хранить и транспортировать вещи не было?

— Видать, не было, — рассеянно ответил я, скользя взглядом по расписанному каким-то местным Леонардо или Микеланджело одеялу.

— Ле-ша, скажи мне: что мы ищем? — поинтересовалась Ками.

— Все, что может объяснить нам, почему жители оставили свой поселок, — меланхолически ответил я, понемногу начиная осознавать, что большой светлый круг вверху прибитого к стене одеяла не что иное, как…

— Ками, иди-ка сюда, детка, — позвал я девушку, только после понимая, что «деткой» раньше никого не звал, да и не собирался. Ишь, папашка какой выискался. Бывает же: ляпнешь невпопад…

— Иду.

Ками, похоже, на «детку» не отреагировала никак. Или притворилась, что не заметила моей оговорки.

Появилась она настолько быстро, что я заподозрил ее в спринтерском рывке, хоть дыхание шебекчанки говорило обратное: ровное, никакого учащения или сбоев. Ну не за дверьми же она стояла!

— Ого, сколько горшков! — изумленно прокомментировала девушка горшечную пирамиду и тут же деловито продолжила: — По следам снаружи понять, в какую сторону ушли жители, невозможно. Все следы полностью смыты дождем. Правда, я обнаружила несколько мертвых животных в загородке. Умерли они недавно и явно не своей смертью: головы каждого почти подчистую отгрызены или отсечены острым предметом.

Я встревожился было от такого известия, но после вспомнил про шастающую в округе Маню и успокоился.

— Что за животные? — спросил я, включив фонари шлема и продолжая изучать густо изрисованное красной, синей и черной краской кожаное полотно.

— Местные их как лошадей используют, — ответила Ками и также включила фонари, отчего комната ярко осветилась, как, наверное, никогда еще не освещалась со времен своей постройки. — У одного животного не хватает задней конечности, — добавила она многозначительно. — Значит, убийца ест немало: животное весьма крупное…

Я отмахнулся от ее рассказа и показал на одеяло:

— Смотри: это палитра событий, что-то вроде истории в комиксах, нарисованной местными живописцами. Вот, — я ткнул пальцем в светлый маленький круг, — солнце… а вот, — я обвел огромный круг, что даже не поместился на одеяле, и художник нарисовал только нижнее его полукружие, — тот самый спутник, что появился перед наводнением.

Ками внимательно следила за перемещением моего пальца.

— Вот здесь селение, жители которого отгородились завалами и сидят под дождем, — продолжал я. — А здесь жители покидают свой поселок и идут куда-то, спасаясь от чего-то черного…

— Может, от воды? — предположила Ками, всматриваясь в корявые рисунки.

— Нет, вода здесь синяя, как и весь рисунок, а эти черные пятна вообще похожи больше на кляксы или пучки водорослей….

— Смотри, они идут вместе с дождем! — заметила Ками. — Видишь: они идут только под струями, что льются из туч!

— И, похоже, едят людей, — сказал я мрачно, рассматривая одну из клякс, из-под которой торчали ноги человека. Несколько мазков красной краски добавляли убежденности в том, что эта клякса совсем не для того накрыла человека, чтобы его согреть.

Я сорвал одеяло, или, если угодно, полотно со стены и направился к дверям.

— Пойдем.

— Думаешь, это серьезно? — спокойно проговорила Ками, когда мы вышли под дождь, что и не собирался слабеть.

— Мне Пиона и Псевдо-Геи с головой хватит, — обеспокоенно проговорил я, сам размышляя о том, что ведь было у меня предчувствие чего-то нехорошего, было! И не отпускало оно меня ни на секунду, просто заглушили его происходящие события…

И Маня к тому же куда-то пропала. Противная зверюга!

— Ты в воде точно ничего не заметила, когда за мной погружалась? — спросил я у Ками. — Никакого движения, мелькающих теней?

— Нет, — ответила Ками. — А ты видел?

Я открыл было рот, но в динамиках шлема пискнуло, в уголке забрала промелькнул столбик каких-то букв-иероглифов, и усталый голос Данилыча поинтересовался:

— Ребята, как вы там?

— Вспомнил про рацию, Данилыч? — обрадованно спросил я.

— Промокла рация, — ответил ворчливо шофер. — Еще когда на скалы выбирались, промокла и вырубилась. Просто твоя сестренка напомнила про браслетки с Шебека: они и у меня, и у Санька оставались, да еще ты ей свой отдал. Я попытался настроить один, как видишь — получилось.

Я не стал говорить Данилычу, что, скорее, это электроника комбинезона перехватила и настроилась на волну браслета: пусть радуется хоть такому маленькому достижению.

— Ты не на крыше? — спросил я шофера.

— Меня Имар сменил, — ответил тот. — Я чай пью, греюсь…

Ками потянула меня за руку.

— Вон тот загон, где убитые животные…

— Ну и что? — Мне совсем неинтересны были местные коровы или лошади с перегрызенными Маней глотками. Я даже подумал, что опасно вот так просто гиверу в поселок отпускать: а вдруг здесь люди бы были? Дети, к примеру…

— Но их там нет!

— Не понял? — Я повернулся к Ками, осветив ее инфракрасным прожектором — фонари видимого спектра вне хижин я предпочитал не включать, не желая привлекать ничьего внимания. Впрочем, так поступала и Ками.

— Загон пуст, — терпеливо объяснила мне Ками. — Все трупы исчезли.

И она вспорхнула вверх, исчезая в струях дождя.

Я тупо смотрел на то место, где она только что стояла. Потрясенный мозг отказывался комментировать произошедшее, и меня просто заклинило. На секунду в голову даже закралась мысль, что я сплю, но очередная вспышка молнии осветила какое-то шевеление по ту сторону загона. Какие-то черные прутья шевелились за изгородью, напоминая со стороны раскачиваемый ветром гибкий бамбук. Вот только такого бамбука, словно сделанного из эбонита, обычно не бывает. Замелькали вспышки пламени, до моего слуха донеслись звуки очередей из пистолета-пулемета, и тут же в шлеме лопнул, раскатился, впился в мои уши панический визг Ками:

— ЛЕ-ША!!!

— Данилыч! — заорал я, передергивая затвор дробовика. — Данилыч, не выходите из хижины и будьте наготове!

— Что там, Алексей?! — Голос Данилыча был наполнен тревогой.

Не отвечая ему, я перескочил через ограду загона и, скользя ногами по навозно-грязевой жиже, побежал к «зарослям бамбука», в которых графика сенсоров шлема прорисовывала зеленый силуэт комбинезона Ками.

Бах! Бах!

Заряды дроби крошили черные стебли-прутья, но я стрелял в сторону от центрального шевелящегося клубка, в котором и была укутана Ками, так как боялся зацепить девушку. Весь огромный колышущийся куст, достигавший более пяти метров в диаметре, пополз от меня в сторону, сминая и вдавливая в грязь ограды загонов. Видно было, что мои выстрелы беспокоят тварь, но серьезных ранений не наносят.

— Ле-ша… — Голос Ками сошел до хрипа. — Оно давит…

— Я иду!!! Данилыч, сидите в хижине!!!

Вложив в этот крик весь свой страх и растерянность, я отшвырнул дробовик, включил фонари шлема и бросился в самую гущу стеблей, вытаскивая из ножен рукоять своего «кинжала». Из черного клубка стремительно вылетели два гибких хлыста, похожих на ожившие силиконовые шланги с руку толщиной, моментально оплели меня и потянули в центр «куста». Я орал что-то, судорожно пытаясь освободить прижатую к телу руку с «кинжалом», молотя свободной левой рукой по черным стеблям, по опутывающим меня щупальцам… Стебли в одном месте внезапно разошлись, открывая круглое ротовое отверстие, окруженное шевелящимися, как дождевые черви, отростками. Из открывшегося зева блеснул свет, словно из пасти мифического дракона, и я совсем потерял голову, но тут же понял, что это свет от включившихся фонарей на шлеме Ками. Черное чудовище просто ждало, пока в пасти освободится место для меня, пытаясь рывками, от которых раскачивались и стучали друг о друга шипы-стебли, заглотить девушку поглубже. Я висел над отвратительной шевелящейся дырой, наблюдая, как меркнет свет фонарей в чудовищной глотке.

Большой палец правой руки нащупал гарду «кото-хи», сдвинул выпуклый узор. Нагнув вниз голову в шлеме, благо гибкость комбинезона позволяла это сделать, я увидел, как выползающее из рукояти светящееся льдистое лезвие проткнуло толстое щупальце, и тут же сделал поворот кистью, разрезая черную плоть. Меня тут же сдавило так, что я с всхлипом выдохнул воздух, несмотря на компенсаторы комбинезона. Видимо, отрезанное щупальце судорожно сократилось в пароксизме боли, но тут же отпало, оставив меня болтаться вниз головой во второй плети, что опутала мои ноги. Взмах руки с «кинжалом», витки щупальца, перерезанные поперек, распались, и я рухнул прямо в открытую пасть. Я забился, стараясь нанести как можно больше порезов тридцатипятисантиметровым лезвием «кото-хи». Гнусное чавканье, хлюпанье, забрало шлема залило темной жидкостью. Я чуть не начал задыхаться, барахтаясь в вязкой шевелящейся массе, но вывалился куда-то в сторону и ударился спиной о землю. Дождь моментально смыл всю грязь и жижу с шлема, я поднялся и увидел, что огромная куча опавших черных прутьев пытается ползти, дергается рывками, но из нее текут целые ручьи темной жидкости, тут же размываемой струями ливня. Эдакий раненый дикобраз или, скорее…

Морской ёж! Это сравнение пришло мне на ум, когда я пошел сечь длинные прутья-шипы, добираясь до самого тела. Тварь попыталась откатиться от меня, отбиться обрезками щупалец, но я уже вошел в раж, кромсая черную тушу, отгибая пласты плоти левой рукой. Наконец зашипело, целый водопад пенящейся жидкости и каких-то кусков окатил меня с головы до ног, и я понял, что добрался до желудка твари. Меня очень тянуло на рвоту, но блевать в шлеме было нерационально, и я титаническим усилием погасил рвотный позыв, после чего переложил «кинжал» в левую руку и сунулся в огромную рану, шаря перед собой правой рукой. Долго искать мне не пришлось: почти сразу рука наткнулась на что-то твердое, оказавшееся подошвой ботинка, и я, спрятав светящееся лезвие в рукояти, а рукоять сунув в заполненные мерзкой жижей ножны, потянул обеими руками за этот ботинок, выволакивая Ками наружу. Оттащив девушку на пару метров от туши, я плюхнулся обессиленно в грязь рядом и озабоченно осмотрел комбинезон Ками. Внешних повреждений я не обнаружил, а зеленые индикаторы на моем забрале светились, показывая, что девушка жива. Я нащупал скрытую кнопку на воротнике комбинезона и снял шлем с Ками, подставляя ее голову струям дождя. Ками лежала с закрытыми глазами, лицо ее казалось мертвенно-бледным в свете моих фонарей. Я не видел признаков дыхания, и у меня мелькнула мысль, что она не может вдохнуть из-за сплющенных легких. Недолго думая, я снял с себя шлем и припал ртом к ее рту, чтобы раскрыть легкие давлением своего выдоха.

Что-то обхватило мою спину, сжало несильно. Я отдернулся, думая, что это какие-то щупальца, но это были всего лишь руки Ками.

— Ле-ша… — проговорила она тихо, так что я даже больше угадал по губам свое имя, чем услышал его в шуме дождя.

Я сел, схватил шлем и нахлобучил его на голову Ками. Та, широко раскрыв глаза, смотрела на меня, затем оттолкнула и поползла к опавшей и поредевшей куче черных прутьев.

— Ты куда?! — спросил я ошарашенно, затем надел свой шлем и повторил еще раз: — Ты куда, сумасшедшая?!

— За оружием! — буркнула Ками.

Я с удивлением увидел, что темная туша «морского ежа» уже не лежит там, где я ее потрошил, но спустилась на несколько метров вниз по склону. Невероятная живучесть!

Ками ползла все быстрее, потом встала на ноги и пошла, но туша покатилась вниз, поднимая фонтаны грязи, и рухнула в поток. Шипы мелькнули над поверхностью несущейся воды и исчезли.

— Ками, стой! — рявкнул я, но девушка уже и сама остановилась, затем бухнулась попкой в грязь у самой кромки потока.

— Ничего, — пробормотала она, — у меня еще ствол есть. Там, в вещах, в хижине…

Я вспомнил о своем дробовике и завертелся по изломанным загонам, припоминая, куда я мог его зашвырнуть. К счастью, дробовик упал не в грязь, а на россыпь мелких камней и с виду был чист и целехонек. Я подобрал его, прихватил валяющееся рядом одеяло и подошел к Ками. Девушка сидела неподвижно, словно завороженная пенящимся струением бегущей воды. Ливень плясал фонтанчиками брызг на ее плечах и шлеме. Комбинезон Ками, впрочем, как и мой, нес на себе явные следы пребывания в желудке шипастой твари: темная «кровь» и прочая биологическая грязь скопилась в складках и неровностях. Только гладкую поверхность шлема дождь отмыл дочиста, и прозрачные струйки на сферической броне почему-то напомнили мне слезы. Словно не я сам, но что-то глубоко скрытое во мне почувствовало душевное состояние девушки и вывело в мозг правильную ассоциацию…

— Пойдем, — сказал я Ками и протянул руку.

Девушка повернула ко мне голову, и я увидел, что ее глаза крепко зажмурены, словно она переживает сильную боль.

— Ты не ранена? — спросил я обеспокоенно.

Ками неопределенно качнула головой и встала, опираясь на мою руку. Она хотела что-то сказать, но треск выстрелов, донесшихся из поселка, прервал ее на полуслове.

— Данилыч, что там у вас?! — крикнул я, бросаясь вверх по склону и увлекая за собой Ками.

Рация молчала. Мы практически миновали злосчастные загоны, когда Ками дернула меня за руку, останавливая.

— Что?! — Я рассерженно обернулся к ней.

Ками молча ткнула пальцем в направлении только что оставленного нами края склона. Там, в струях потока, что-то происходило. Вода то там, то здесь вздымалась, летели пена, брызги, что-то ворочалось в волнах… Мелькнули растопыренные прутья чертова «морского ежа», тут же исчезли… Какое-то темное тело подобно огромному дельфину выпрыгнуло из воды и шлепнулось обратно…

— Кажется, нашего «ёжика» кушают… — пробормотал я, вкладывая недостающие патроны в магазин дробовика. — Главное, чтобы те, кто его кушают, не попробовали выбраться на берег…

— Вы где лазите?! — раздался в шлеме рассерженный голос Данилыча. — У нас тут хрень какая-то прет, каждый ствол на счету! Быстро сюда!!!

— Данилыч! — Я очень рад был услышать этот ворчливый голос. — Все целы? Чего не отзывался?

— Да целы, целы…

Я еле поспевал за Ками, что и в боевом комбинезоне была легка и проворна. Бежит как спринтер, движения быстрые, четкие и грациозные… Это я тяжелой раскорякой по грязи шлепаю.

Наконец мы свернули к большой хижине, в которой остановились. Над парапетом крыши чуть виднелась голова Имара, покрытая какой-то тканью. Если бы не инфракрасный сканер, я бы точно не обратил на него внимания. Я махнул Имару рукой. Тот слегка приподнял ладонь над крышей… конспиратор, блин.

Перед порогом большой хижины лежала какая-то непонятная куча. Из приоткрытой двери падал луч света, освещая ее край, и я заметил, пробегая, что куча не лежит неподвижно, но вздрагивает, вздымается и опадает. Впечатление такое, что в груду водорослей залезла собака и теперь возится внутри, пытаясь выбраться на свободу…

— Это что еще за тварь? — спросил я Санька, что выглядывал из-за дверей с Данилычевой «Сайгой» в руках.

— Да вот внутрь пробраться хотела, — затарахтел Санек. — Грохнулась в дверь — засов сорвала на раз! Я стрелял из пистолета — хоть бы хны! Так ее Данилыч из «Сайги» и уконтрапутил… Ого, это вы где так извозились? Даже дождичком не обмыло…

— На женских боях в грязи! — отрезал я.

Мы с Ками прошли внутрь. У очага сидел Данилыч и тянул из стальной кружки чай. В левой руке он держал шебекский многофункциональный браслет. В углу, на каменном ложе сидела Люська, по уши закутанная в какую-то шкуру, так что только ее широко раскрытые глаза и было видно.

Боится, переживает…

Ками, видимо почувствовав Люськин страх, присела на койку к сестре, и та, невзирая на измазанный всякой дрянью комбинезон шебекчанки, обняла ее, прижимаясь, словно ища защиты.

Я опять почувствовал вину за то, что потянул Люську на Дорогу, выпихнув ее из привычного мира в эту залитую водой пустыню.

— Издыхает браслетик, аккумулятор садится, что ли… — вздохнул Данилыч и отложил браслет в сторону, после чего подозрительно принюхался:

— Это чем же таким от вас несет?!

Я уселся на камень возле очага и открыл забрало. Да, в закрытом помещении явственно ощущался неприятный запашок.

— А мы после боев в грязи парфюмера навестили… Такой интересный тип оказался… Честное слово!

— То-то тухлой рыбой воняет и еще бог весть чем! — Данилыч покосился на одеяло в моей левой руке. — А это что за тряпка?

Я развернул одеяло, расстелил его по полу и стал объяснять, подсвечивая фонарями шлема:

— Вот это — луна, это — беженцы… А это — твари, что жрут тех, кто не успел убежать. Это у них вроде местной летописи…

— По одеяльцу выходит, что тварей будет видимо-невидимо. — Данилыч ткнул пальцем в темную массу в левой части одеяла. — Остается только узнать, куда дернули местные жители, чтобы постараться к ним присоединиться. Если такое кагало из воды попрет, то нам ни стволов, ни боеприпасов не хватит отбиться.

— Напалма бы! — высунулся из-за моего плеча Санек.

— А ну марш к дверям! — прикрикнул Данилыч.

— Где же мы напалм возьмем… — проворчал он задумчиво, когда обиженный штурман ушел на свой пост.

— Можно вот эту горючку взять, — я кивнул на очаг. — Горит она отменно и зажигается легко. Сделаем из небольших горшков этакие «коктейли Молотова»…

— Неплохо, — поднял указательный палец Данилыч. — Вот только почему местные все равно убрались отсюда? Посчитали, что не отобьются? Или знали, что всех тварей не одолеть?

Браслет, отложенный Данилычем, пиликнул и тихо проговорил голосом Имара:

— Со стороны потока наблюдаю движущуюся массу. Похоже на колонну чварей, что у дома валяечся. Думаю, что стрелячь неразумно.

Данилыч метнулся взглядом по хижине, схватил браслет.

— Их очень много, говоришь?

Браслет что-то просипел, звук стих, утончаясь.

— Все, издохла тонкая техника, — резюмировал Данилыч. — А нам нужно выбираться отсюда, ребятушки.

Ками, оставив Люську, начала копаться в своем рюкзаке. Вынула сверток с какими-то деталями, защелкала металлом, собирая, по-видимому, новый пистолет-пулемет вместо оставленного в «морском еже». Вот и умница.

Я же кинулся собирать по всей хижине горшки и наполнять их горючей жидкостью из очага, вначале потушив огонь, для чего накинул на очаг мокрое кожаное одеяло. Ко мне присоединилась Люська, вспомнившая свои недавние навыки. Сестра освобождала горшки от всякой ерунды, сушеного мяса, зерна, подавала, принимала полные, ставила в сторонку…

— Не высыпай все зерно, а еще лучше — добавляй в каждый горшок немного тряпок, — посоветовал я ей. — Пусть как пропитываемая основа работают.

Маслянистая жидкость, вычерпываемая мной, медленно возвращала свой прежний уровень. Видимо, очаг все-таки был связан с каким-то месторождением через узкую скважину. Это радовало, так как давало неограниченный запас горючего. Я хотел было пригласить Данилыча также помочь с горшками, но шофер сгорбился над отброшенным мной одеялом и внимательно изучал его при свете своего любимого дорожного универсального фонаря.

В двери проскользнул Имар. С полиэтиленового плаща пионца ручьями текла вода, а лоснившаяся в свете фонаря физиономия была несколько смущенной.

— Их очень много, — сказал он и вытащил из-под плаща снайперский комплекс, положил аккуратно на одну из лежавших на полу шкур. — Как река движутся. Как черная река.

— Думаешь, отсидимся здесь? — спросил я его. — Стены выдержат?

Имар пожал плечами.

— Стены крепкие, но кто знаечь, что к ним придет…

В этот момент Санек выстрелил из «Сайги».

— Лезут, лезут! — заорал он, повернув голову в хижину. — Давайте ваши горшки!

Я подскочил к дверному проему, погасил фонари шлема и выглянул наружу. Действительно, настоящий черный поток выплескивался из промежутка между каменными хибарками и плавной рекой струился через центральную площадь. Как только я высунулся из дверей, от потока стали отрываться отдельные лохматые особи, очень схожие с ожившими клубками водорослей, направляясь в сторону нашей хижины.

Я швырнул в сторону движущихся клубков один за другим два горшка, предварительно зажегши их содержимое. Две огненные дорожки пролегли к ползущим тварям, осветив мокрую ночь. Дождь сбивал пламя, не давал ему подняться, а затем вырвавшееся вперед существо просто проползло по огню, затушив его в этом месте.

— Не выходит ничего! — проорал я, забыв, что нахожусь в шлеме, наружный динамик не включен, и слышать меня может только Ками.

Сбоку пару раз ударила «Сайга», выбивая фонтаны жижи из ближайшей твари. Санек азартно блестел глазами, целясь в следующую «кучу водорослей», но я затащил его внутрь хижины и захлопнул дверь.

— Баррикадируем!

На этот раз я открыл забрало, и меня слышали все. Имар и Санек засуетились, срывая деревянные полки, выламывая булыжники из составного пола хижины. Люська попыталась было потащить здоровенный кувшин с зерном, но не смогла даже пошевелить его и теперь стояла, беспомощно хлопая ресницами…

Я понял, что сестра вот-вот разревется, и бросился ей на помощь. Тащить массивный кувшин было бесполезно, и я накренил его, покатил нижней круглой кромкой по полу. Люська вертелась рядом, пытаясь помочь, чуть не попала ногой под кувшин…

— Я понял! — рявкнул Данилыч, разгибаясь от одеяла, над которым сидел, несмотря на окружавшую его суету.

В дверь что-то мощно ударило. Заскрипело дерево, посыпалась крошка с косяков. Имар помог мне прислонить кувшин к дверям, втыкал в баррикаду полки, подставлял камни…

Удары стали сыпаться чаще, вся баррикада шаталась, грозя обвалиться. Я с Имаром подперли ее плечами, а Санек суетился вокруг, пытаясь добраться до узенького оконного проема, расположенного почти у потолка. Видимо, он намеревался стрелять оттуда в незваных гостей, что так нагло ломились в хижину. Ками обняла перепуганную Люську и усадила ее рядом с собой на койку.

— Это не описание событий! — Данилыч потрясал замызганным одеялом у моего носа. — Это схема эвакуации! Как схемы «при пожаре»! Вот смотри, — он тыкал пальцем в мутные узоры на размокшей коже, — вот проход в горы, там что-то вроде пещер, где местные переживают все это безобразие…

— Хорошо, — согласился я, поправляя выпавшую из баррикады полку и тут же подпирая плечом качнувшийся кувшин. — А что нам это дает? Мы-то заперты в этой хижине!

— А почему местные не отсиживаются в хижинах? — спросил Санек. — Сделаны они достаточно крепко, двери можно завалить камнями, а с водой вообще никаких проблем быть не должно: сделал отвод с крыши и пусть себе течет! В принципе, мы сами можем так сделать…

Люськин крик отвлек меня от Саньковых рассуждений. Сестра вскочила, указывая пальцем на окошко, до которого так безуспешно пытался добраться Санек. Из узкого проема свисало толстое извивающееся щупальце, что постоянно меняло цвет, словно принадлежало разъяренному осьминогу. И этот осьминог явно пытался нащупать кого-нибудь из обитателей хижины: то зеленый, то белый в фиолетовую крапинку «шланг» ухватил один из горшков, что стояли у очага, удовлетворенно расцвел всевозможными малиновыми оттенками и втянулся наружу, разбив при этом горшок о край проема. Масляный язык протянулся по стене до самого пола, и я вздрогнул, представив, что щупальце могло схватить и чью-то ногу. Судьба хозяина ноги в таком случае была бы весьма плачевной.

Ками встала, держа на прицеле второе окно, по другую сторону двери, и, как только из него показалось извивающееся щупальце, отрубила его короткой очередью из только что собранного пистолета-пулемета. Щупальце тяжелым куском шлепнулось на пол и завертелось на нем, словно потревоженная гусеница.

Люська закрыла лицо руками, потом согнулась, и ее вырвало. Снаружи раздалось громкое шипение, словно кислород из сварочного баллона выпускали, затем по стене хижины что-то несколько раз шлепнуло, и все затихло. Стало понятно, что гром утих, словно гроза делала передышку. Только падающая с неба вода продолжала шуметь монотонно, да слышна была сдержанная ругань Данилыча.

— Ну ведь можно отсидеться в доме? — робко спросил Санек. — А если нормально подготовиться…

Я хотел ему ответить, что мы еще очень мало знаем о происходящем, но в этот момент пол хижины вздрогнул. Я проглотил слова, судорожно пытаясь понять, что происходит. В моей голове пронеслась куча предположений: от неизвестных тварей, что пытались подкопаться под хижину, до землетрясения и артобстрела.

Пол в хижине снова вздрогнул, потом еще раз, еще…

Не почувствовать этого было нельзя. Да и все в хижине ощутили эти толчки, замерли, оглядываясь по сторонам… Люська, забравшаяся с ногами на каменную койку, с ужасом уставилась на пол, словно ожидая, что он вот-вот разверзнется, пропуская в комнату что-то совсем ужасное…

— Слышите?! — Санек кинулся к одному из окошек, споткнулся о валявшийся обрубок щупальца… Щупальце, напоминавшее в этот момент кусок серого резинового шланга, тут же обвило его ногу и даже попыталось поменять цвет на победоносно-малиновый. Санек заорал, запрыгал на одной ноге, пытаясь сбросить с другой повисший груз, затем приставил к щупальцу ствол «Сайги»…

Данилыч отреагировал быстрее всех, вывернув автоматическое ружье из рук перепуганного Санька, оглянулся на меня…

Я вытащил из ножен рукоять «кинжала», выпустил на свободу льдистое лезвие и срезал живой «шланг» с ноги вопящего штурмана. Щупальце куском дряблой плоти шмякнулось на пол и не подавало больше признаков жизни.

Когда крики Санька затихли, стали слышны тяжелые удары, как будто какой-то огромный пневматический копр усердно и размеренно молотил неподалеку по мокрой почве. Причем создавалось впечатление, что колотушка копра была замотана в толстый слой ткани, настолько мягкими были эти массивные удары. Удары множились, словно к одному копру прибавился второй, третий…

Звучали они вразнобой, так напоминая мне что-то… что-то из прежней, земной жизни, что-то до боли знакомое, много раз слышанное, но почему-то неприятное…

— Что за фигня происходит?! — недоуменно протянул Данилыч.

— Они приближаются! — пискнула из объятий Ками Люська.

Удары действительно становились все ближе. Горшки и кувшины стали подпрыгивать на полу, будто действительно было землетрясение. Что-то скрипело, с потолка посыпались куски глины и всякая труха. Имар поднял винтовку, Ками тоже держала пистолет-пулемет наготове. Санек и Данилыч, похоже, не знали, что им делать, а Люська присела на корточки и, зажмурившись, зажала уши ладонями. Глупая, разве от низкочастотных вибраций можно так отгородиться?

— Я думаю… — громко произнес я, чтобы хоть как-то разрядить обстановку накатывающегося ужаса. Мой голос прозвучал настолько фальшиво, что я чуть не отказался говорить дальше, но все-таки решил продолжить, откашлявшись: — Я думаю, что местные знали, от чего бегут, — проговорил я преувеличенно бодро, в то же самое время, наконец, вспоминая, где я мог слышать подобные звуки. — Скорее всего…

Удар! Скрежет! Комната с припасами в один момент перестала существовать. Во все стороны полетели камни, обломки дерева, целые фонтаны хранившейся в кувшинах пшеницы. Забрало моего шлема автоматически захлопнулось, видимо отреагировав на ударную волну и попадание осколков в комбинезон.

Второй удар пришелся на стену, в которой была дверь. Что-то огромное мелькнуло в разлетающихся во все стороны обломках, словно действительно в хижину ударила гигантская чугунная шар-баба от чудовищного экскаватора. Меня отшвырнуло волной камней в сторону, словно тряпичную куклу. Сверху что-то обрушилось, сильно ударило, придавливая, погасла графика шлема…

Все произошло так быстро, что я не успел даже крикнуть, чтобы все кинулись в углы хижины: так спасаются при бомбардировке, это я помнил из какого-то фильма. Теперь эта мысль не давала мне покоя, и я судорожно задергался, пытаясь освободиться от тяжести, что давила на тело.

Забрало шлема снова расцвело светящимися символами, что плыли, плыли куда-то вбок… В уши ворвался голос Ками, с тревогой вопрошавший:

— Ле-ша! Ле-ша, ты жив?!

Я оторопело наблюдал, как лучи света прорываются в завал надо мной. Завал кто-то быстро разбирал, и ощущение дежавю нахлынуло на меня с новой силой. Я наконец-то понял, что тяжелые удары снаружи напомнили мне топот «страйдеров» из компьютерной игры «Халф-Лайф». Теперь я, подобно Моргану Фримену (в первом эпизоде игры), лежал под завалом, а механический «пёс» должен был вытащить меня, к вящей радости Аликс Вэнс…

«Совсем ты умом тронулся. Проходимец», — проговорил я себе, но холодок испуга, эдакая неприятная сумасшедшинка, все же пробежал по спине, скользнув куда-то в район копчика…

Хлам, закрывающий забрало шлема, был сметен в сторону, вместо механической одноглазой морды мелькнула перемазанная грязью физиономия Имара, сильные руки потащили меня из завала, затем бережно опустили на землю. Тут же надо мной склонилась фигура в скафандре, забрало открыто, из шлема бьют два ярких фонаря…

— Все в порядке? — бормотала Ками, ощупывая мой комбинезон, вглядывалась в лицо. — Ногами шевелить можешь? Дышишь без затруднений? Ле-ша, почему ты молчишь?!

Я оторопело уставился вверх, где раньше был потолок, а теперь высоко во тьме перемещалось что-то огромное, закрывающее небо. Какая-то неровная, дряблая масса, космы водорослей, словно пучки длинных толстых волос… Гигантская колонна переступила, опустилась — земля вздрогнула от удара. У меня в глазах двоилось или у титанического существа не четыре пары ног, а больше? Гу-уп, гу-уп! Чудовище неторопливо двигалось сквозь дождь, не обращая ни малейшего внимания на копошение человеческой мелюзги под собой. Будто бредовый сон какой-то, сумасшедший предутренний кошмар…

Рядом стучали камни, словно кто-то сваливал их в груду, слышалось яростное сопение и сдавленные стоны человека, что тяжело трудился, перенося тяжести. Кто это там трудится и зачем? Нашли время…

Стук камней и кряхтенье лишь отчасти прорывались через крохотные промежутки между заполняющими пространство звуками тяжелых ударов. Я чувствовал себя странно: мысли путались, хотя отгадка тяжелой работы была совсем рядом…

Неужели Имар еще кого-то откапывает?

— Как Люська? — наконец прохрипел я, пытаясь приподняться. Перед глазами все продолжало куда-то плыть, стремясь уйти за кромку зрения.

— Цела Люська, — проговорила Ками. — Не торопись вставать, подожди.

Я снова опустился на спину, борясь с навалившейся тошнотой. Чудовищная туша вверху уже проплыла мимо, открылось изливающее влагу небо. Я откинул забрало, подставил лицо струям дождя…

Полегчало. Я даже смог подняться на локтях. Снова попытался оглядеться. Около трети хижины превратилось в руины. Крыша, она же потолок, рухнула практически вся. Остался только небольшой кусок, что держался каким-то чудом как раз над тем углом, где сидела ранее сестра, но теперь угол был пуст. Имар тоже куда-то исчез, видимо, увел сестру из опасной зоны.

Я поднатужился, поднялся на корточки, упираясь рукой в бревно и кряхтя, словно старый дед. Ками с готовностью подставила плечо, но я отвел ее рукой в сторону. С усилием выпрямился.

— Что случилось?

Живая колонна ударила в землю совсем рядом, брызнули камни, над головой пролетело целое бревно.

— Давай выбираться отсюда, — проговорил я, — пока нас не раздавили, как слон — козявку. Куда все ушли?

Ками молча потянула меня куда-то в ночь, я плохо соображал — видимо, все-таки, несмотря на защиту комбинезона, получил контузию от падения крыши. Мы проскользнули мимо движущейся колонны, что была как минимум два — два с половиной метра в диаметре… Господи, так каких же размеров обладатель таких ног?!

— Давай сюда! — Ками практически волокла меня, направляла, покрикивала.

Я спотыкался, ноги заплетались, а грузно ударяющие в землю колонны все не заканчивались, мелькали то справа, то слева в свете фонарей, били, разбрызгивая грязь и камни… Ощущение, что это дурное сновидение, усиливалось все больше. Вот сейчас одна из этих сероватых в свете фонарей колонн обрушится на меня, раздавливая в блин, вбивая в раскисшую землю, перемешивая с камнями, и я проснусь… В окно засветит настырный фонарь, в форточку вольется коктейль из ночного воздуха, городского шума и индустриального дыма, где-то свистнет маневровый локомотив… Я перевернусь на другой бок и снова засну, и мне будут сниться совершенно другие сны, без сумасшедшего дождя и частокола гигантских ног…

— Сюда! — крикнула в очередной раз Ками, резко дернула меня в сторону. Что-то, что уже совсем не напоминало колонну, пролетело мимо, плюхнулось в грязь, обдав меня веером брызг…

Это было гибкое существо, понять, на что оно похоже, не представлялось возможным, так как оно постоянно двигалось, изменяя местоположение, окраску и даже, как мне показалось, форму.

Ками послала в сторону стремительной твари несколько очередей из пистолета-пулемета, но, кажется, не попала. Я нащупал над плечом рукоять дробовика и потащил его из кобуры, внутренне молясь, чтобы он был в работоспособном состоянии, так как он побывал вместе со мной под завалом.

Тварь выскочила из дождя, как мокрая вихрастая комета. Я автоматически нажал на спуск, успев сделать это чуть раньше, нежели растрепанная куча каких-то тряпок ударила мне в грудь, опрокидывая на спину совсем не тряпочным весом. Совсем рядом забилось пламя перед стволом пистолета-пулемета. Меня снова придавило что-то неподъемное, затем тяжесть исчезла, метнувшись куда-то вбок. Тут же раздался резкий визг, оборвавшийся тяжелым, но несколько смягченным ударом.

— Давай, Ле-ша, вставай!

У Ками, положительно, сегодня была такая благородная функция: поднимать мое вялое тело из грязи. Я снова гордо отверг ее плечо, хоть и отчаянно жалел об этом: ноги совсем плохо держали, да и в голове все плыло, мозг не желал концентрироваться на определенных мыслях…

Я поплелся вслед за Ками, бросил взгляд в сторону темного пятна — это все, что осталось от незадачливой твари, неосторожно попавшей под очередную колонну, словно под заводской многотонный пресс. Чувство, что это всего лишь дурной сон, покинуло меня, оставив наедине с обнаженной реальностью дождливой ночи и тяжелой поступи неизвестных чудовищ. Когда моя психика совсем отказалась воспринимать окружающее, сжалась в тугой комочек и упала вниз, повстречавшись с застрявшим в горле сердцем, Ками втянула меня под какой-то скальный козырек.

— Туши фонари!

Я шлепнулся на зад, положил дробовик на колени, выключил фонари шлема и поклялся себе, что не поднимусь, по крайней мере, до утра, а еще лучше — до следующих суток. Из темноты вынырнуло что-то невидимое, обхватило меня, так что я чуть не начал отбиваться дробовиком, но по рыданиям определил свою сестренку и обнял ее в ответ.

— Где остальные? — пробормотал я, снимая шлем и целуя мокрую Люськину макушку. — Санек, Имар, Данилыч?

Люська еще больше вжалась лицом в комбинезон, затряслась мелкой дрожью…

— Я здесь, — раздался сдавленный голос штурмана. — Имар тоже…

— А Данилыч? Данилыч в порядке?

— Тут Данилыч, — проговорил из темноты Имар. — Его привалило немного, сейчас без памяти лежит.

Я, несмотря на всю свою слабость, попытался приподняться, зашарил рукой в поисках снятого шлема… Люська уцепилась за мою шею, не пуская, всхлипывала, что-то бормотала, целуя мое лицо…

— Ле-ша, — спокойно сказала Ками, — ты Данилычу сейчас ничем не поможешь. Имар уже перебинтовал ему голову, а большего ты не сделаешь…

— Сейчас руку ему зафиксирую, — отозвался Имар. — Похоже, кисчь раздроблена.

Кисть…

Я прижался подбородком к Люськиной голове и уставился в темноту, наполненную топотом живых колонн. Плохо, что кисть. Данилычу еще транспорты водить, а как искалеченной кистью за баранку взяться? Эх…

Как-то вкривь и вкось у нас все пошло, нехорошо, скверно.

— Его сильно привалило, — сдавленно проговорил Санек. — Мне вон всю спину отбило… болит — мочи нет… Ками при обвале к Люде кинулась — прикрывать… вот они обе в уцелевшем углу и оказались. Имар отволок Данилыча на себе в это укрытие, а Людмила мне допрыгать помогла.

Я помолчал, переваривая услышанное. В каких только передрягах нам не приходилось побывать на Дороге, но почему-то всегда оставалась уверенность, что вся наша команда целой и невредимой выйдет и из этой ситуации, доберется до Точки, доставив груз… и только вспоминать будем со смехом о минувших опасностях…

Данилыч был сердцем нашего экипажа, его стержнем. Он создавал ощущение какой-то «домашности», защищенности. Приятно было ощущать, что рядом есть кто-то опытный, кто подскажет, научит… пусть прикрикнет, но поможет в любом случае. Хотелось верить, что всё будет в порядке, пока этот ворчливый, но добрый мужичок, этакий хозяин-собственник, будет заботиться о своем движущемся доме.

И вот теперь, когда этот дом на колесах утонул в потоке, а хозяин лежал без памяти, осознание беззащитности, отсутствия какого-то привычного прикрытия охватило меня с такой силой, что я сжался, еще крепче прижимая к себе сестренку.

«А если Данилыч умрет?»

Я мысленно застонал от такого предположения. Внутри нарастало ощущение ледяной глыбы, что, появившись в районе груди, стала тянуть на себя тепло тела, грозя высосать его совсем.

Струи вихря, что из разноцветного стал багровым, стали истончаться, бледнеть, чахнуть подобно засыхающим плетям фантастической лозы… Какие-то туманные нити вплетались в багровый водоворот, растворяя его, лишая силы…

Давление на грудь ослабло. Я наконец-то смог сделать вдох расплющенными легкими, глотнул распахнутым ртом, удивился, какой воздух свежий и бодрящий… Огонь внутри угасал, затухал, погашенный белым туманом, который я вдыхал и вдыхал, наслаждаясь этой живительной легкостью, омывающей меня изнутри…

Наконец я нашел в себе силы подняться, сел, опираясь спиной на что-то, что уже не было камнем пещеры. Перед глазами висела молочная муть, закрывая обзор. Тем не менее было заметно, что стало гораздо светлее, чем в темноте пещеры, освещаемой только фонарями на шлеме Ками. Я протянул назад руку: пальцы, обтянутые перчаткой комбинезона, наткнулись на что-то округлое, неровное, но отчего-то очень знакомое.

Затем пришел запах. Сладковато-дурманящий, очень знакомый, он приплыл тонкой струйкой, навевая странные воспоминания. Я вспомнил сразу весеннюю грозу, светлячки звезд в разрывах туч после нее, мокрую покосившуюся лавочку, на которой, постелив под себя целлофановый пакет, я сидел когда-то, смотрел в послегрозовое небо и вдыхал, вдыхал, вдыхал этот пьянящий аромат…

Аромат цветущей сирени.

Я снял шлем, повернул голову, прижался щекой к теплому стволу дерева, поцеловал неровную кору, наслаждаясь горьковатым привкусом на губах. Я не желал знать, было ли то, что со мной происходило, реальностью, сном или предсмертным бредом, но мне хотелось, чтобы это продолжалось подольше.

Воздух чуть колыхнулся, туман собрался в мягкие струи, потек неторопливо, обнажая слабо освещенную листву деревьев, тропинку в невысокой, но густой траве, тяжелые гроздья цветов на кустах сирени… Слабый, но наполняющий все свет давал возможность рассмотреть даже мельчайшие листики на ветках надо мной.

Робко запел сверчок, будто торопя наступление лета, замолк, будто испугавшись течения туманных струй. Ветерок нежно прошелся по моей заросшей многодневной щетиной щеке, словно легкая женская рука погладила осторожно. Качнулись ветки дерева, под которым я сидел, листья уронили тяжелые капли в траву. Спросонья цвиринькнула какая-то пташка, поняла, что еще не утро, и затихла, уснув…

Кто-то тихонько мяукнул в наступившей тишине.

Я повернул голову, ожидая увидеть Маню, но на тропинке сидел обыкновенный серый кот и выжидающе смотрел на меня. Серых полосатых котов существует великое множество, и все они похожи друг на друга, но этот был мне чем-то знаком, словно бы я давно знал его, но просто давно не видел. Круглые кошачьи глаза с расширенными зрачками звали меня, просили чего-то, ждали…

— Кузя? — тихонько спросил я.

Кот тут же подбежал ко мне, ткнулся мордой, ища руку. Я непроизвольно почесал его за ухом, кот замурчал глубоко и протяжно, как умел мурчать только он, затем плюхнулся на спину, выгнулся, подставляя меховое светлое брюшко, чтобы и его почесал хозяин, что так давно был в отлучке, но вот вернулся, и все снова стало в порядке в простой кошачьей вселенной…

Если не считать того, что этот кот умер несколько лет назад и был похоронен мной и обливающейся слезами Люськой на берегу чахлой речки, неподалеку от нашего дома.

Я поднялся на ноги, кот недоуменно посмотрел на меня, лежа на спине, словно говоря: «Это всё? Все ласки на сегодня?»

— Пойдем домой, — проговорил я коту, и тот с готовностью вскочил на лапы и посеменил по тропинке, то и дело оглядываясь на меня, словно опасаясь, что его хозяин снова исчезнет и ему опять придется ждать, ждать, ждать…

Я шел вслед за котом, даже не представляя, что будет дальше. Пушистые ветви окатывали меня брызгами, задевая по плечам и голове. Аромат весеннего сада одурял, пьянил, заставляя легкие раскрыться как можно шире. Влажная земля тропинки пружинила под ботинками боевого комбинезона, оказавшегося настолько нелепым в этом тихом мирном месте, настолько оскорбляющимсущность окружающего,что у меня возникло острое желание снять его совсем… но под комбинезоном ничего не было надето, кроме цветастых трусов, и я решил повременить.

Наконец тропинка расширилась, кусты расступились, и я увидел небольшой аккуратный домик в два этажа, белеющий стенами сквозь лозы винограда. Он был настолько красив и так гармонировал с окружающим его садом, что я почувствовал легкое щемление в районе сердца. Возле невысокого крыльца в приподнятых над землей клумбах буйно росли какие-то цветы, добавляя свою яркую нотку в ночной весенний букет ароматов. Я мог лишь представить, как будут гудеть пчелы, когда солнечный свет зальет этот сад, как запоют птицы в кронах деревьев…

Да, в таком доме я хотел бы жить.

Кузя пробежал к домику и уселся на деревянном крылечке. Я оторопело смотрел на окно второго этажа, откуда лился мягкий свет ночника. Что-то внутри меня уже кричало, вопило об истине, в которую я боялся поверить, хотя и очень хотел… Я просто стоял и смотрел на это окно, слезы катились по моим щекам, а я стоял истуканом, так и не решаясь сделать несколько шагов и постучать в дверь.

Кот, видя, что я не двигаюсь, встал и громко мяукнул, глядя на освещенное окно. Затем мяукнул еще несколько раз, повысив голос, добавив в него требующие нотки. Горячая волна пробежала по моей спине, так как знакомый женский голос проговорил что-то в доме, и по окну пробежала тень.

Мы шли около двух часов, прежде чем совсем ослабевшие лучи фонарей уткнулись в завал из довольно крупных глыб. Свод пещеры в этом месте уходил вверх не меньше чем на десяток метров, и завал пологим подъемом возвышался до самого верха. Я беспомощно оглянулся на Ками, но прочитал в ее глазах такое же отчаяние. Из тоннеля еле движущейся тенью возникла Маня, проплелась еще несколько шагов и шлепнулась на камень, не дойдя до меня метра полтора.

Я тоже сел на пол. В голове была полнейшая пустота.

— Может, мы пропустили какой-то поворот? — робко спросила Ками, и по ее хрипловатому голосу я понял, что и она ужасно, немыслимо устала. — Может, нужно было свернуть в какой-то тоннель?

— Какой? — глухо проговорил я. — Вот уже час как никаких боковых проходов. К тому же те, что попадались нам раньше, были так же завалены камнями. Кто скажет, какой завал следовало разбирать?

— Что будем делать?

Ками бодрилась, но голос выдавал ее, и было понятно, что девушка держится на остатках сил, словно на тонкой ниточке вися над пропастью. В любой момент ниточка могла оборваться, и тогда…

— Нам нужно отдохнуть, — поспешно сказал я. — Не знаю, насколько комбинезоны защитят нас от холода камней, но отдохнуть мы обязаны. Давай присаживайся, не стой. Если мы даже пойдем назад, чтобы вернуться к нашим, силы нам все равно нужны.

Но Ками, словно не слыша меня, пошла вдоль завала, спотыкаясь, переступая с глыбы на глыбу. У меня создалось впечатление, что она что-то искала. Наконец девушка присела и принялась разглядывать что-то невидимое мне.

— Здесь дерево, Ле-ша, — сказала она.

Я с трудом, ощущая, как скрипят все мои несчастные суставы, поднялся и поплелся к ней. Маня благоразумно осталась на месте.

— Ну и что, что дерево? — пробормотал я недовольно, пробираясь по осыпающимся камням завала. — Что я, дерева не видел?

Наконец я добрался до Ками и увидел конец толстого бревна, что торчал из-под завала. Девушка с победоносным видом восседала на валуне, как будто отыскала, по меньшей мере, золото партии или хотя бы библиотеку Иоанна Грозного.

Я плюхнулся на камень напротив шебекчанки, не удержался, съехал задницей ниже, наконец утвердился, сердито взглянул на виновницу моих новых страданий…

— Понимаешь, Ле-ша, — как ни в чем не бывало проворковала Ками, и даже голос ее приобрел более бодрые нотки, — это дерево означает, что это не просто насыпь.

Я мрачно смотрел на Ками, а та втолковывала мне, словно я был первоклашкой, по недоразумению попавшим на урок тригонометрии:

— Насыпь — последствие искусственного обвала. Кто-то, кто прошел здесь раньше нас, специально обрушил деревянные подпорки, удерживающие массу камня, чтобы завалить за собой проход. Смотри: вон ниши, прорубленные в стенах, они, наверное, тоже несли на себе какую-то функциональную нагрузку…

— И что? — проворчал я. — Будем все это разгребать? Да сюда экскаватор с бульдозером нужно подгонять, и то — на сутки работы, если не больше.

Ками пожала плечами, но было видно, что мои слова подействовали отрезвляюще: она сникла, потушила фонари и сняла шлем.

— Энергию экономить нужно, — пробормотала она, объясняя свой поступок. — Пока отдыхаем.

Я также выключил фонари своего шлема, и воцарилась такая тьма, что, казалось, ее можно было ножом резать на пласты и отправлять на заводы по выработке чернил.

Мы молчали, каждый по-своему переживая ситуацию, в которой оказались. Слышно было, как где-то неподалеку, капля за каплей, капает вода, то ли со сталактита, то ли просто со свода пещеры. Я даже немного обрадовался этому: значит, в пещере есть вода… что ж, от жажды мы не будем мучиться. Затем мои мысли перекинулись на возможность найти пещерную речку и попробовать по ней выбраться наружу. Обдумав немного эту мысль, я решил оставить ее на потом, как самую безнадежную, и попытался представить разочарование Санька, Люськи и Имара, когда мы с Ками приплетемся назад ни с чем. Это означало бы, что нам всем нужно идти обратно в ту сторону, откуда мы пришли, и ждать окончания потопа и миграции мерзких опасных тварей. Вот только долго ли нам придется ждать и на сколько нам хватит взятых из автопоезда скудных съестных припасов — я не знал. Мысли, сроки, даты стали понемногу путаться у меня в голове, и я даже начал дремать, когда Ками снова засветила фонари шлема и пошла куда-то к левой стене пещерного прохода.

«Неугомонная, — мелькнула у меня вялая мысль, — и чего ей на месте не сидится? Лучше бы поспала немного, чтобы силы восстановить!»

Ками завозилась в пещерной нише, погремела там чем-то, а затем устало заявила:

— Здесь какие-то леса были, от них бревна остались. Чуть поменьше, чем то, в завале, но тоже большие: Саньку носилки не получится сделать.

Я сначала равнодушно выслушал ее слова, но затем в моей голове появилась неплохая мысль: у меня ведь есть «кото-хи»! Так почему бы мне не нарезать из тех бревен подобие досок или реек для носилок? Да я при желании и при наличии моего «кинжала», что резал дерево подобно маслу, мог Саньку настоящие костыли соорудить, чтобы штурман самостоятельно передвигался!

Воодушевленный такой мыслью, я поднялся, перетерпел все возмущения и жалобы уставшего, разбитого тела и поплелся к нише, откуда слабо светили фонари шебекчанки.

Ками сидела, понурив свою аккуратную головку. Ее руки безвольно лежали на коленях, а слабые лучи фонарей стоявшего рядом шлема были не в силах разогнать тень, скрывавшую ее лицо. Я начал говорить ей что-то бодро-фальшивое, чтобы отвлечь от грустных мыслей, сам в это время скользил взглядом по стенам ниши, что доходила до самого свода, прорезывая камень, и… я увидел слабый свет.

Как мы раньше его не заметили, пока сидели в темноте, — я не знаю. Возможно, смотрели не под тем углом, а может, раньше этого свечения не было, но теперь я ясно видел, что в самом верху ниши явно проступает светлое пятно.

Я погасил фонари Ками, убедился, что глаза меня не обманывают, обратил внимание девушки на свечение и, наконец, все-таки вытащил свой «кинжал» из ножен.

— Как мы туда доберемся, Ле-ша? — спросила Ками, снова ободрившимся голоском. — У наших костюмов нет встроенных лебедок, а бревна и до половины высоты не достанут!

Наивное, заблуждающееся дитя прогресса! Я с независимым видом включил фонари своего шлема, подошел к стене и рубанул камень светящимся лезвием «кинжала». Затем еще и еще раз. Ками завороженно следила за тем, как в скальной стене появляется удобная для опоры, углубленная со скосом вовнутрь зарубка. Затем вторая, третья…

Убедившись, что лезвие «кинжала» и не думает тупиться, я осмелел и начал пробовать различные методики воздействия на камень, самой действенной из которых оказалось вонзание кинжала под определенным углом и дальнейшее давление в бок на рукоять, чтобы таким образом вырезать «пласт» камня. Я не знал, почему нет ни искр, ни нагрева при резке каменного монолита, словно я резал не камень, а мягкий пластилин. Возможно, лезвие «кинжала» каким-то образом проникало между молекулами материи. А может, меняло саму ее структуру вокруг клинка — для меня это было неважно. Главным же было то, что я, карабкаясь по зарубкам-зацепкам и вырезая новые, уже преодолел почти половину расстояния до манящего меня свечения.

— Не лезь за мной следом, пока я не посмотрю, что там! — предупредил я Ками.

— Хорошо! — взволнованным голоском ответила девушка снизу, и я понял, что сегодня я настоящий герой, не чета штурману с его вывихнутой ногой. Я даже посмеялся про себя пару раз над своей ребячьей гордостью, но поделать ничего с собой не мог: уж очень воодушевил меня этот слабый неверный свет. Ведь он мог означать, что мы шли через пещеры не зря, и мое внутреннее желание не обмануло меня…

Через десять минут титанических усилий я оказался перед подобием каменной решетки: в большом круглом куске то ли известняка, то ли мрамора, закрывавшем часть каменной стены под самым сводом, зияло около десятка отверстий, просверленных, видимо, в целях вентиляции. Я решил дать измученным рукам отдых и какое-то время просто висел под сводом, зацепившись за решетку поясным универсальным карабином. К счастью, решетка меня держала.

Через открытое забрало шлема я чувствовал явное дуновение ветра, исходившее через эти отверстия, и — свет! Свет, проникающий через эту оригинальную решетку, манил меня, словно свеча — ночного мотылька. Я взрезал светлый мягкий камень самым варварским, жестоким образом и толкнул вырезанный кусок внутрь, подтянулся, просунул голову, плечи…

Чья-то рука стала подталкивать меня, бесцеремонно пихая в зад. Я вывалился в какой-то ход диаметром около метра, и тут же мимо меня прошмыгнула грязная Манина тень. Гивера шустренько убежала к источнику света, скрытому от меня поворотом этого скального вентиляционного канала. Поворот, по-видимому, уходил не вбок, а вверх, и я чуть было не застонал от обиды, представив себе новые метры вырезаемых в камне ступенек.

— Что там, Ле-ша?

Лицо Ками с распахнутыми до предела глазищами показалось в дыре, прорезанной мною в решетке. Конечно же, это ее рука заботливо подталкивала меня сзади, когда я неуклюжим червяком пролезал через дыру в вентиляционный канал.

Я не стал высказывать девушке свое неудовольствие, хоть она и не послушалась меня и вскарабкалась без приглашения, ее глаза горели таким восторгом, что я просто закрыл уже раскрытый для укоров рот, втянул Ками за руку в вентиляционный канал и молча пошел к повороту вентиляции. На четвереньках.

К моему облегчению, подъем канала вверх не был высоким: так, около полутора метров, может, меньше… Затем следовало широкое идеально круглое отверстие, из которого били лучи ослепительного для нас, пробывших столько времени во мраке пещеры, света.

Ками ахнула за моей спиной: я мучительно щурился, ожидая, пока глаза привыкнут к свету, а она опустила забрало шлема и использовала его способность затемняться подобно светофильтру. Я стоически переборол резь в глазах и через слезы разглядел находящуюся в нескольких сотнях метров отвесную скалистую стену, вдоль которой пенящимся и исходящим водяной пылью потоком изливался средних размеров водопад. Маня уже шмыгнула в круглое отверстие, и я рискнул выглянуть из него наружу: вдоль круто обрывающейся вниз скалы, из которой я выглядывал, шел довольно широкий каменный карниз. Я, кряхтя, вылез на него и замер, цепляясь за скалу за своей спиной, жадно разглядывая скалы, что образовывали широкое ущелье, яркое, словно вымытое небо с обрывками быстро бегущих облаков и… город на той стороне ущелья.

То, что это был город, я понял сразу: несмотря на то что каменные, кое-где просто высеченные из цельного массива скалы здания густо заросли мхом и кое-где обвалились, следы архитектурного дизайна были налицо. Я с восхищением смотрел на дома в несколько этажей, плоские и покатые крыши, террасы, башни, тонкие, во многих местах обрушившиеся мосты переходов… Водопад шумным потоком вырывался из самой середины городских построек и обрушивался в пропасть, заставляя солнечные лучи вырисовывать радугу на водяной пыли, висящей над ущельем. Было полное впечатление, словно я смотрю приключенческий фильм, где какой-нибудь очередной Индиана Джонс или Лара Крофт натыкается на древнее шумерское или еще какое-то там поселение, полное загадок и скрытых сокровищ…

— Красиво! — выдохнула Ками. — Особенно водопад!

— Красиво, — согласился я. — Но главное, что дождь прошел и этой чудовищной луны на небе больше не видно. Надеюсь, что и всякие твари тоже исчезли.

— Ле-ша, слева! — воскликнула Ками, и тут же щелкнул затвор ее пистолета-пулемета.

Я оглянулся, уже готовый увидеть какого-нибудь плотоядного монстра, рука лихорадочно пыталась выудить из кармана комбинезона наган, но… это был всего лишь человек. Черноволосый, смуглый, одетый в типичные для местных жителей рубаху и штаны из выделанной кожи. Я заметил, что за спиной у него была винтовка, подозрительно смахивающая на русскую трехлинейку. Между человеком и нами стояла настороженная Маня, видимо готовая по первому подозрительному движению броситься вперед и перегрызть горло потенциальному врагу.

Человек пристально смотрел на нас, затем перевел взгляд на Маню и… губы его изогнулись в легкой улыбке.

Быстро темнело. Я спрыгнул с «коня» и привязал повод к крепкому кусту. Мой пучеглазый скакун, что своими круглыми, лишенными шерсти боками, длинной и узкой мордой-клювом и трехпалыми лапами больше напоминал смесь ящерицы и четырехногой птицы, тут же принялся деловито объедать листву, компенсируя воздержание от пищи со времени полуденной стоянки.

Мы решили остановиться на ночлег возле небольшого ручья, что весело скакал по камням, не подозревая, что еще немного — и он пересохнет под влиянием немилосердного солнца. Низинка с ручьем была окружена буйной растительностью, и Имар с Гроссманом уже принялись таскать сушняк для костра. Я вытащил «кинжал» и, нарезав им тонких стружек, разжег огонь своей памятной зажигалкой — той самой, что спасла меня от холода еще на Пионе.

Костер занялся, задымил, затем разгорелся, разбрасывая искры, потрескивая нагревающимися ветками. Подошли Люська и Ками, принесли припасы с телеги. Прихромал Санёк, за ним пришел Данилыч. Округа сразу наполнилась громкими голосами, смехом, бряканьем посуды…

Я всегда любил сидеть у костра, смотреть в огонь, ждать, когда будет готово варящееся «с дымком» кушанье. Но сейчас мне захотелось тишины, и я, прихватив туристический коврик (пару штук мы все-таки вынесли с автопоезда), поплелся в сторону вершины холма, надеясь обрести там одиночество.

Несмотря на прошедший жаркий день, вечером как-то быстро появилась роса, и трава оставляла влагу на моих джинсах. Шебекский боевой комбинезон теперь катил на телеге вместе со скудными пожитками остальных и огромной кучей всякого археологического хлама, что прихватил с собой Гроссман. Так что на мне были мои единственные футболка и джинсы: та одежда, что я засунул в свой рюкзак вместе с курткой, кроссовками и пачками патронов к дробовику, когда мы выбирались из тонущего прицепа «Скании».

Что-то недовольно фыркнуло за моей спиной. Я обернулся и обнаружил Маню, бредущую за мной через высокую траву. У гиверы, насколько я мог рассмотреть в сумерках, был крайне недовольный вид, словно говоривший: «А зачем куда-то идти по этакой сырости? Не лучше ли посидеть с остальными?»

Почти весь день Маня ехала на телеге, продрыхнув практически всю дорогу, и лишь пару раз соскакивала и убегала куда-то, впрочем быстро возвращаясь. Все ее поведение говорило о том, что она решительно против продолжительных перемещений на своих лапах и в ее намерения никак не входит удаление от телеги и везомых на ней съестных припасов. Тем не менее сейчас Маня стоически плелась вслед за мной, словно ответственно выполняя задание, которое задала самой себе: следить за моей безопасностью, куда бы я ни пошел.

Достигнув вершины холма, я перевалил за нее, чтобы отгородиться от звуков лагеря, и расстелил коврик. Маня, едва я прилег, тут же приткнулась рядом и положила голову мне на живот, посопела, умащиваясь, вздохнула протяжно, затихла. Прошло то время, когда она целиком умещалась на моей груди во время сна: теперь гивера выросла почти в два раза, и мне было бы уже затруднительно выдерживать на себе такую хрюшку.

Я улегся затылком на закинутые руки и потерялся взглядом в темнеющем небе, где одна за другой протаивали дырочки звезд. Несмотря на то что теперь я был в относительной тишине и практически наедине с собой — Маня не в счет, — желаемый покой почему-то не приходил. Я никак не мог расслабиться, раствориться в окружающей природе, чтобы сбросить гнетущее напряжение, набраться новых душевных сил. На Земле это у меня обычно получалось, но здесь…

Аромат зрелых, неизвестных мне трав, еще какие-то незнакомые запахи, мелькающие силуэты пролетающих крупных насекомых, странный трескучий крик невидимой твари, то ли пичуги, то ли жука, — все говорило мне, что я не на Земле. Даже звезды не выстраивались в привычные созвездия, напоминая о чужом мире, о бешено проносящемся мимо этой планеты времени. Теряемого мною времени.

А ведь где-то ждала меня Илона. И ждала уже довольно долго. Мое отсутствие, должное продлиться максимум месяц, растянулось на неопределенный срок, и срок этот грозил приобрести совсем грозные масштабы, если мы в самое ближайшее время не доберемся до Дороги и я не выведу всех в Новый Свет. Причем — целыми и невредимыми — хватит уже потерь близких мне людей.

Я прислушался к взрыву хохота, донесшемуся от нашей стоянки, вздохнул тяжело… Веселятся… Наверное, Гроссман снова сморозил какую-нибудь нелепую шутку. Старается, веселит девушек, ученый-натуралист, член Новосветской Академии наук…

Мне же было не до смеха: как-то тяжеловат стал груз, опустившийся на мои плечи. Слишком тяжеловат.

У каждого человека есть своя мера решительности и величины ответственности, которые он может вынести. Всего около года назад я и думать не мог о каких-то странствиях между мирами. Всей моей ответственности хватало только на то, чтобы не опоздать на работу и принести зарплату домой. У меня даже никаких особенных планов на жизнь не наблюдалось: катился себе по жизни сереньким неприметным колобком, лишь отщелкивая промежутки между выходными и с тоской думая о том, что от отпуска, до которого еще жить и жить, опять отхватят основательный кусок под видом срочного заказа нашей фирме. «Ах, как это не успеваете? У вас же еще время до утра есть и выходные… Вы же должны понимать, что от этого зависит имидж нашей фирмы — с Европой работаем! У вас отпуск скоро? Вот и поработайте понемногу в отпуске, совмещая приятное с полезным…»

Уроды лицемерные!

Почему-то стало так обидно, что даже слезы на глаза навернулись. Уж лучше мотаться по мирам, работая на самого себя, чем горбатиться на очередного «дядю», ожидая подачек в виде мизерной премии. Вот только что-то у меня не получилось спокойно «мотаться по мирам». Скорее, наоборот, как-то все слишком бестолково и сумбурно вышло: Псевдо-Гея с ее летающими тварями, доставка денег Ангелу Зоровицу в ту треклятую промерзшую пустыню, Шебек с его гонками на «хатанах», мертвые города Пиона, захлопывающиеся Проезды, бегство с Земли, сошедший с ума, заливаемый потопом мир Дахафы…

Ко всему прочему, происходящему со мной, еще и эти странные видения, разговоры с ангелами, с парнями на берегу Живого моря… Нет, я не считал, что схожу с ума, более того — был абсолютно уверен, что все, что я видел в этих видениях, — реальность, но…

Но, как ни странно, более-менее нормальная и спокойная жизнь у меня была как раз на Земле, в лагере по тренировке персонала Межмировой Торговой Компании. А я-то так хотел оттуда вырваться!

Я было сорвал травинку, чтобы по земной привычке сунуть в рот, ощутить пряную горечь… но вовремя отказался от этой идеи и забросил стебелек от греха подальше: кто знает, какая растительная местная отрава может в нем быть?

Зашевелилась Маня, подняла голову, повела круглыми ушами, но затем успокоилась — снова легла дремать. Видимо, подходил кто-то свой.

Темный силуэт появился сбоку, словно человек шел не от лагеря, но описал дугу, то ли отыскивая меня, то ли не желая, чтобы остальные знали, куда он пошел…

— Ле-ша?

Это была Ками. Вот только этого еще не хватало на мою и так загружённую невеселыми думами голову.

— Можно присесть, я не помешаю?

«Нельзя! Помешаешь!» — хотел было сказать я, понимая, что ничего хорошего от разговоров под звездами с хорошенькими девушками быть не может…

— Присаживайся, — буркнул я, сел сам и опасливо отодвинулся от легко опустившейся на коврик шебекчанки. Маня, недовольная тем, что ее потревожили, снова улеглась рядом и положила голову мне на колени.

Около минуты мы молчали, только какая-то мелкая живность стрекотала в кустах неподалеку. Наконец Ками вздохнула и сказала, словно продолжая разговор, который мы и не начинали:

— Я не вернусь на Шебек, Ле-ша.

Я молчал, подозрительно ожидая продолжения. К чему она гнет?

— Я ведь не чистокровная, — продолжила девушка, словно в чем-то оправдываясь. — На Шебеке мне ни за что не подняться из социальных низов. Более того: по негласному закону каждый хафу, полукровка, должен быть депортирован за пределы страны в колонии. Мои соотечественники слишком чтут традиции и чистоту своей крови. Даже жалкий попрошайка, канючащий подачки на грязной улочке Нижнего города, был выше меня и спокойно мог нанести мне любое оскорбление или сообщить обо мне куда нужно.

Ками отогнула воротник своей легкой куртки и откинула волосы с шеи. В темноте плохо было видно, но я помнил, что там у нее была небольшая татуировка, состоящая из какого-то замудреного шебекского иероглифа. Я видел его пару раз, но абсолютно не обращал внимания, тем более что недолюбливал, когда девушки «украшают» себя подобным образом.

— Это печать полукровки, ее накладывают при рождении, — сообщила мне девушка, и я различил нотки стыда в ее голосе. — От такой печати не избавиться просто так: даже если пересадить кожу, она снова проявится через несколько дней. Это что-то внутреннее, связанное с генетикой тканей, что ли…

Ками спрятала татуировку под волосами и продолжила тихо:

— Моя мать умудрилась познакомиться с моим отцом в колонии. Я раньше не понимала, зачем было ей, жительнице Верхнего города, связываться с иностранцем, идзином… Теперь понимаю.

— А Нэко? — спросил я, немного встревоженный ее последними словами, но уже заинтересованный подробностями жизни, которые Ками никогда ранее не разглашала.

— Нэко вытащил меня из лап стражников, когда с меня уже сорвали одежду, — просто сообщила Ками. — Кто-то из своих настучал на меня. А стражники были, естественно, не против воспользоваться бесправной девчонкой. Можешь представить, как я обрадовалась, когда узнала, что у меня есть брат, живущий в Верхнем городе, да еще и желающий вытащить свою сестру из социального низа… Мама после моего рождения умудрилась выкрасть меня из роддома, хотя печать мне уже успели поставить: это делают акушеры сразу после появления ребенка-полукровки на свет. Затем меня спрятали у старого рыбака, дальнего родственника, у него я и выросла, болтаясь то между рыбаками, то в недрах заводов на самом дне Города. Со временем пробилась в одну из групп, желающих свержения существующего порядка… Сопротивление разделению уровней, — Ками хмыкнула пренебрежительно, но я чувствовал боль в ее голосе. — Они были против разграничения на Верхний и Нижний город. Требовали каких-то свобод… А я была ниже их всех из-за своей крови.

Ками говорила куда-то в сторону, словно стесняясь взглянуть мне в глаза, теперь же она повернулась ко мне и попыталась взять мою руку, но Маня заворчала возмущенно, и девушка снова отвернулась.

— Нэко настаивал, чтобы я развивалась в группе сопротивления, становилась незаменимой. Теперь я понимаю, что у него было задание иметь своего человека в этой организации и он просто завербовал меня, прикрываясь легендой о родстве, — боли в голосе девушки прибавилось. — Я и развивалась, делая успехи и на тренировках, и в стычках с полицией… Нэко даже ввел меня в клан «Морские Змеи» — а это уже элита наемников, работающих на мафиозные структуры.

«Ага, — подумал я, — теперь понятны и ее боевые навыки, и некоторая яростная озлобленность, что вылезала время от времени. Понятна и реакция на заявление Нэко о том, что он просто использовал ее, выдавая себя за брата. Сколько же ран на твоем сердце, девочка?»

— Знаешь, Ле-ша, — Ками снизила голос до шепота и снова коснулась татуировки, — а ведь я все это время верила, что Нэко выполнит свое обещание: приведет меня к специалистам, которые выведут это с моей шеи. А после я буду обеспечена всеми необходимыми документами и смогу жить как свободная…

— Ты и так свободна, девочка, — сказал я, чувствуя, что она ждет от меня ответа. — Намного свободней, чем даже вся правящая верхушка вашего связанного условностями и обрядами мира. А своей печатью ты просто можешь гордиться, так как она говорит о твоей независимости от всего этого.

Ками молчала, не отвечая на мои слова, видимо, рассуждая о чем-то.

— Я ведь уже сказала, что не вернусь на Шебек, — наконец проговорила она. — Не знаю, что будет дальше, но думаю, что не пропаду на Дороге. Устроюсь охранницей на какой-нибудь транспорт. Я уже говорила с Имаром, он согласен искать работу вместе…

Ками говорила, стараясь, чтобы слова звучали убедительно, но я чувствовал горечь и фальшь, словно она сама себе не верила. Я не знал, чем помочь ей: увлеченный доставкой фрагментов Дороги в Новый Свет и предстоящей встречей с Илоной, я и думать забыл о том, что со мной едут люди, которые совсем не знают своего будущего. Да и симпатизировал я этой взбалмошной, но прямой, откровенной девчонке… привык к ней, что ли? Даже чувство ответственности за нее какое-то появилось, словно отголоски желания отечески опекать этакого кукленыша…

— Я могу замолвить за вас слово перед капитаном Чаушевым, — промямлил я, сам стыдясь своего жалкого бормотания. — Я помогу вам, чем только смогу… вы также можете пожить на Гее у Вержбицкого, пока не определитесь, — он мне не откажет…

Ками поднялась с коврика, замерла неподвижной тенью, еле видимая на фоне ночного неба.

— Ле-ша, неужели ты настолько глуп? Неужели ты думаешь, что я смогу быть рядомс ней? — резко сказала она.

Я хотел было что-то ответить, но девушка повернулась и ушла в сторону лагеря. Поговорили, блин.

— Вот так, Манька, — грустно сказал я гивере, — вот такие пироги с котятами.

Гивера, услышав свое имя, подняла голову и мяукнула тихонько. Затем, поняв, что ее не собираются кормить, снова задремала. Счастливая: ей неизвестны хитросплетения человеческих взаимоотношений.

Я снова вздохнул и посмотрел в ночное небо, словно пытаясь увидеть ответ в звездных узорах.

Ками, Ками…

Мне было и грустно, и смешно, и жалко эту симпатичную, закрытую в себе девочку. Неужели она просто влюбилась в первого попавшегося на ее пути? Я подозревал такую возможность, но обманывал себя, думая, что все останется на уровне дружественной симпатии… Впрочем, нет, как-то на нее не было похоже — этакий легкомысленный выбор…

И что эта сумасбродка во мне нашла — непонятно. Самый посредственный парень, разве что из мира в мир гулять могу. Вон, к примеру, Имар: фигура — мне о такой мечтать, стрелок — о-го-го! Да и лицом достаточно симпатичен. Земные девушки кипятком бы от него писали…

Еще был Санек на крайний случай… Да с ее фигуркой и личиком мужики роем вокруг завьются, если куда-нибудь в общество попадет! А мне ее привязанность — добавочное бремя на мои и так загруженные плечи. Или шею…

«А ведь она тебе нравится, — пробился в сознание тихий голос совести. — Ведь нравится, признайся!»

«У меня есть Илона! — возмутился я. — Чего мне еще желать?! Ну да, Ками обаяшка и очаровашка… когда не палит с обеих рук, не разбивает кадыки и не кидает гранаты. Да, в ней есть что-то такое… настоящее, что ли? Но она при всем этом сущий ребенок, а я не педофил! Что за чушь, о чем я думаю?! Я же старше ее по крайней мере лет на десять: какая может быть тут близость интересов! И, в конце концов… опять же — Илона!!!»

Голос молчал, словно подавленный моим отпором. А может, он просто остался при своем мнении — кто знает? Понятно было одно: как-то я запутался с этими женщинами, завертелся, почву под ногами потерял. Ками, Илона, Люська… Насколько проще было в простом мужском экипаже!

Я раздраженно поднялся с коврика. Вокруг царила кромешная тьма, звезды тускло мерцали и практически не давали света. Идти наугад к лагерю не хотелось: Маня-то со мной, но от вывиха ноги, попавшей в какую-нибудь сусличью нору, она не спасет. К счастью, я вспомнил, что в кармане куртки есть тактические очки. Вытащить их и напялить на голову было делом нескольких секунд. Ночь сразу прояснилась, словно подсвеченная невидимой луной. «Протаяли» из тьмы силуэты холмов, кусты, трава… Даже звезды теперь сияли на несколько порядков ярче.

Я рассматривал окрестности, с удовольствием отмечая, как очки подчеркнули алыми рамками нескольких летящих в небе пернатых тварей, словно приглашая меня открыть ночную охоту. Проследив за удаляющимися за горизонт силуэтами, я вдруг наткнулся взглядом на странную линию, пробегавшую по склонам недалеких холмов. Линия, даже скорее — волосинка, достаточно ярко светилась, и оранжевый свет этот вдруг заставил кровь кинуться мне в голову, так что в висках активно застучало, а лоб покрыла испарина.

Дорога! Это явно была Дорога!

Я приблизил изображение, с упоением разглядывая четкие оранжевые очертания. Дальномер с готовностью сообщил, что до Дороги всего семь с половиной километров, и я внутренне поблагодарил Имара за то, что он на днях перестроил язык символов очков на алфавит межмировой речи. После этого я схватил туристический коврик и, не сматывая его, заспешил к лагерю, желая обрадовать своим открытием остальных.

— Это не паразиты, — услышал я издалека скрипучий пронзительный голос Гроссмана, — это симбионты! Вы могли заметить, что у их гигантских носителей нет ни голов, ни каких-нибудь заметных органов зрения, слуха, обоняния… как, впрочем, и оральных отверстий!

— Ну да, орать они не орали, — ответил ему ехидный голос Санька. — А вот топали, как паровые слоны с копрами вместо ног!

— О чем речь? — Я подошел к костру и снял очки.

— Да Яков Федорович рассказывает нам про симбиоз, — ответила мне улыбающаяся Люська. — Типа актиний и раков-отшельников!

Сестра сидела неподалеку от котелка, подвешенного над огнем костра, и помешивала в нем время от времени. В котелке булькало какое-то варево, и оттуда доносился дразнящий аромат вареного мяса. Видимо, Люська прочно утвердилась на позициях походного кашевара, и никто не дерзал оспаривать ее права. Даже Данилыч — спец по костровой кухне — сидел в сторонке и благожелательно щурился, не возражая, что его подвинули с поварской должности.

— Вы абсолютно правы, Люсенька! — обрадованно воскликнул Гроссман. — Эти косматые существа и отвечали за зрение, слух и прочие чувства своих титанических носителей. Более того, они и кормили свои живые средства передвижения, так как те не в состоянии были делать это сами!

— А чего им было переться через потоп? — спросил Санек, недовольный тем, что не выставил Гроссмана на смех.

— Позвольте, а сезонная миграция?! — Гроссман протер свои очочки и победоносно водрузил их на нос. — Каждый год многие морские или зависящие от моря существа переходят через континент в самом узком его месте, когда его заливает очередной потоп, обеспечивающий необходимую влажность. Да-да, необходимую для их комфортного перемещения влажность, господа! Только таким образом они могут попасть в другой океан, а вам выпало несчастье оказаться на их пути как раз во время потопа. Этот потоп вызывается близким прохождением космического тела, причем силы гравитации… Да вы сами все это видели! Я не знаю, как классифицировать этот объект: возможно, что это спутник, возможно — планета-близнец двойной системы…

— Яков Федорович, — я слегка потянул разошедшегося естествоиспытателя за край его пончо, — я видел Дорогу.

— Это хорошо, — вскользь отозвался тот и собрался было продолжить свои разглагольствования, но я не дал ему это сделать:

— Вы не поняли? Я говорю, что Дорога в полутора — двух часах ходьбы!

— И что? — распахнула глаза Люська. — Ты к чему клонишь?

— Не-ет! — протянул недовольно Санек. — Только не это!

— Это, Саня, это! — безжалостно отрубил я.

У костра воцарилась тишина. Люська, Санек, Имар, Гроссман смотрели на меня как на начальника, заявившего персоналу, что в канун Нового года все будут работать, как, впрочем, и первого числа. Даже Ками, сидевшая на грани освещенного костром круга, блеснула глазами, коротко взглянув на меня, и вновь опустила голову. Не поддержала. Только проводник сидел, посасывая трубку с местной травой, и равнодушно смотрел в огонь, да еще Маня умильно поглядывала на мешок с провизией, лежавший недалеко от Люськи. И проводника, и гиверу по-видимому не беспокоили такие мелочи, как Дорога. Данилыч же, явно притихший с тех пор, как лишился транспорта, предпочел не вмешиваться.

— Вы понимаете, что каждый час здесь — это семьдесят пять часовтам? Данилыч, тебя же семья ждет!

Все продолжали молча смотреть на меня, будто я у них отбирал что-то ценное и дорогое, как подарки на день рождения у ребенка.

— Поймите, ночевка здесь обойдется нам месяцем, прошедшим в Новом Свете!

— Что ж, — философски произнес Гроссман, — месяцем больше — месяцем меньше…

По глазам остальных я видел, что они согласны с членом научного общества. Им-то что! Их не ждет красавица-невеста! Их сейчас больше прельщает отдых, кулеш с костра, занятное общение в преддверии сна…

А Ками — так та вообще бы отсрочила наш переход с Дахафы до той поры, пока ее соперница не умрет от старости…

— Хрен с вами, — грубо сказал я и махнул рукой, сдаваясь. — Не хотите — не надо. Продолжайте свои посиделки.

Ощущая в груди странную смесь разочарования, унижения и боли, я полез в телегу спать, сказав, что не стану ужинать. Маня также меня предала, оставшись караулить у мешка с провизией. Сопрет, надо полагать, наверняка сопрет…

Я укрылся курткой и сердито засопел, уткнувшись носом в какую-то пыльную шкуру. Все, чего я хотел, — так это уснуть и чтобы поскорей настал следующий день. День, когда я выведу наконец всех с этого ненормального, несущегося сломя голову мира.

Светлая фигура, прячась под широким зонтом, шагнула мне навстречу из-под раскидистого дерева, помахала рукой. Я, подумав, что это Ками или Люська, махнул рукой в ответ и ускорил шаг. Вот ведь заботливые клуши! Небось искали меня по всему парку, чтобы я не промок насмерть!

Свет очередного фонаря осветил женщину, и я проглотил слова укоризны. Это была Илона.

Мне очень захотелось развернуться и уйти, но я ощущал, что это будет неправильно. Все-таки я стал сильнее. Прежний я ушел бы, наверное… Новый я мысленно попросил Бога о помощи и подошел к Илоне.

— Привет, — произнес я, — это тебя я видел в банкетном зале?

Илона молча смотрела на меня из-под зонта.

— Ты теперь титулованная особа? — продолжил я, стараясь понять, что значит выражение ее застывшего лица. — Графиня, кажется?

— Я искала тебя, — произнесла она, словно не слышав мой вопрос.

Я развел руками.

— Вот он я, нашелся.

Она смотрела в мое лицо, словно до сих пор не могла поверить в мое существование. Наконец она сделала движение вперед, словно желая прикрыть и меня своим зонтом, но я шагнул назад, сохраняя дистанцию.

— Мне сказали, что ты погиб. Видели, что тебя нет в экипаже вашего транспорта. Даже гивера на месте, а тебя нет… Я узнавала и даже нашла человека, что говорил с Данилычем после Пиона, и Данилыч сказал ему, что тебя завалило в городе, что ты попал под бомбардировку…

Я молчал, ожидая продолжения.

— Я ждала больше чем полтора года! — плечи Илоны дрожали. — Где ты былполтора года?!

Я продолжал смотреть на нее, и чувство жалости стало подниматься во мне, словно я видел перед собой брошенного, измученного голодом и страхом щенка.

— Почему ты не дождалась? — спросил я мягко.

Она помотала головой, будто освобождаясь от каких-то мыслей, что преследовали ее, затем сложила зонт и подставила дождю свою изысканную прическу. Струйки потекли по ее лицу, и я понял, что она сделала это, чтобы я не видел, как она плачет, желая оставаться сильной хотя бы с виду. Глупое и бессмысленное проявление гордости…

— Я не знала, — произнесла она тихо, словно через силу. — Обстоятельства были тяжелые… Жан через своего отца начал сильно давить на папу, угрожать его делу. Мне сделал предложение граф из Нового Света, и я согласилась, чтобы спасти мастерские, заправку, гостиницу… Ты же понимаешь, что для отца это было всё… и… я была уверена, что ты погиб! Столько времени прошло!

— Знаешь, — сказал я, — капитан Чаушев ждал меня все это время, хотя и не был в меня влюблен.

Илона напряглась, впилась в меня глазами, пытаясь понять.

— Ты смеешься? Ты теперь…

Я закрыл глаза, провел по лицу ладонью, словно стирая картины, вставшие передо мной.

— Я помнил о тебе все время. Часто только мысль о том, что ты есть и ждешь, заставляла меня подняться и двигаться дальше. Но знаешь, я не виню тебя. Ты действительно ни в чем не виновата. И ты поступила так, как заставили тебя обстоятельства. Вот только некоторые идут против обстоятельств… и побеждают.

Илона схватила мои руки, губы ее тряслись, взгляд прыгал по моему лицу, пытаясь прочитать что-то очень важное для нее.

— Давай уедем! — сказала она лихорадочно. — Уедем, переберемся в какой-нибудь мир, где никто нас не знает и где нас никогда не найдут. Это будет просто: ты же — Проходимец! Будем жить вместе. Захочешь, — возьмем с собой отца, твою сестру… Ты не думай: я не беременна от графа — никаких проблем с этим не будет…

Я посмотрел в ее глаза, где загорелась сумасшедшая надежда, где метались боль, страх, сомнение…

— Венчание было?

— Что? — не поняла она. — Ну да, в церкви, здесь так положено…

Я отвел ее руки и улыбнулся.

— «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает».[4]Счастливой семейной жизни. И прости меня.

Ее широко распахнутые глаза непонимающе смотрели на меня. Затем сквозь страх и непонимание проступила боль, сменившись гневом, даже яростью. Вот уж воистину: от любви до ненависти — один шаг.

— Дурак, ты же жалеть будешь, ты же…

— Не переживай, — перебил я ее, пока она не наговорила лишнего. — Я уеду отсюда и не попадусь тебе на глаза. Еще раз прошу: прости меня и… спасибо тебе.

Видно было, что она не понимает. Что я веду себя не так, как должен был бы, по ее мнению.

— Я ставил неправильные цели, — пояснил я, — теперь это исправлено. Спасибо, что сделала меня сильнее.

Она стояла, застыв, а я поклонился ей и зашлепал по мокрой аллее к выходу из сада.

— Не заставляй меня оставаться виноватой! — донесся мне в спину ее крик.

Я остановился, затем тряхнул головой и пошел дальше сквозь летний дождь, улыбаясь почему-то, хотя внутри и поселилась боль.

Хотелось бы, чтобы не навсегда.