«Betrayal starts from within» – Предательство начинается изнутри.

Я не могу позволить себе расслабиться.

Жизнь в своих ужасах и заботах, на самом деле, на такая уж и чудесная вещь. О свинье ли речь, или о забойщике.

Вы не трогаете верхний слой почвы, мы не трогаем гробы.

Не задавай тупых вопросов! Это не ебаный образовательный момент!

Или ему и правда не насрать, или он самый амбициозный засранец из тех, кого я видел.

«Коррупция в Чикаго – это не „Новость– это уроки истории».

Я верю в то, что обыкновенные люди могут делать необыкновенные дела.

Мой отец родился здесь и работал на сталелитейном. И единственное, чего он хотел от меня, чтобы я не поступал также.

Я был слишком квалифицирован для работы, а мне за нее слишком не доплачивали.

– Чего вы от меня хотите?

– Ты узнаешь, когда я захочу. И спрашивать не придется.

– До праймериз осталось всего 3 недели.

– Это не «всего». Это целая вечность. «Всего» – это 3 дня.

И не говори мне, что «надо подумать», потому что уже не надо.

– Улыбайся.

– Зачем?

– Иногда надо дать понять другому парню, что ты идешь.

У вяза не просят груш.

22 ебучих года. Думаешь, это просто?

Ничего, если мы пропустим обмен комплиментами?

Мы пытаемся, но иногда натыкаемся на странные формы неуступчивости.

Мне все равно как вы делаете то, что вы делаете. Мне важно как это выглядит.

Этот парень учился в Йеле на юридическом на два года меня старше. А теперь он пропускает в речи местоимения и одевается в мешок. И это работает.

Когда человек становится более респектабельным, в его одежде появляется строгость.

Ценность – это держать рот на замке и всегда сверяться с табелью о рангах.

– На моем айпаде, который я только что выкинул, разве не до хрена всякого личного дерьма?

– Да, сэр.

– Тогда иди и подними.

Приравнивать археологические раскопки к мусору? Это переходит все границы!

– Хотите взглянуть на одну из ваших речей?

– Кто ее писал?

– Китти.

– Нет.

Он заслужил репутацию – всегда за собой сжигать мосты. Хотя у него и мостов-то нет.

– Как много ты знаешь?

– Только то, что говорю.

Тому, кто хочет рыбки, придется сначала намочить задницу.

Весь блок реформастов.

Мне нужно, чтобы эти пиявки из Городского Совета от меня отцепились.

– Мне нужно что-то, против чего они голосовать не смогут.

– Как насчет мусора?

Мэр – прежде всего человек, привыкший побеждать. Если он не торопиться, значит, у него нет нужного расклада.

Каждого члена этой почтенной Палаты пора бы вытащить из дома в наручниках. Где же наш гнев?

– Сколько у нас есть время для смены настроений народа?

– Сложно сказать. Люди живут своей жизнью, им некогда вникать.

Он же твой подопечный. Нагни его!

– Как насчет Алверсона?

– Пропасть в два прыжка. Про себя он думает, что независим, но всегда голосует как Росс.

Я хочу знать о нем всю хуету, которая есть на свете. Бывшие жены, любовницы, кому он должен и под какой процент, пользуется ли он Маком или РС?

Завтра, еще до того, как он откроет пасть, я хочу, чтобы он ее захлопнул.

– Мы соскользнем слишком близко к Хэтчу.

– Что?

– Акт Хэтча 39-го года запрещает госучреждениям заниматься агитацией в чью-то пользу.

– Блять, да знаю я, что это за Хэтч ебучий. Работай нахуй, и перестать вставлять словечки, типа «соскользнем». Пиздец! «Соскользнем»!

Если вы не отдаетесь чему-то всей душой, вы не можете постичь – что же вы получаете взамен.

В этой книге есть тайна и завершенность. И охватить ее нужно сразу или ничего вообще.

В каждом вашем поступке вам не дано выбирать. Где же здесь справедливость? Где вера?

Это дерьмо в коробочке с бантиком.

Вообще-то бездоказательное дерьмо – то что мне нужно, чтобы его похоронить.

Мы здесь, потому что нас собрала вместе сама история.

Некоторые олдермены скорее продемонстрируют несогласие, чем позволят городу заниматься своими делами.

Почему связка двух хороших вещей делает их обоих плохими?

Неоправданность затрат на больницу? А как насчет здоровья?

Людей пугает твоя суровость. Я мог бы отпустить по этому поводу пару шуточек, но не сейчас.

Если он меняет лошадей, я хочу знать почему и зачем?

Ты должна знать все его ходы заранее, до того как он о них подумает.

– Сколько ему было?

– 92.

…

– 92! Ебануться! Да и пошел бы он на хуй.

Не выносите приговор сами, не давайте оценок. Пусть пленка поработает сама, пусть приговор выносит пресса.

Смотришь на это и видишь – развод. Чтобы одни дураки подхватили и скормили другим дуракам, как крокодилам тушу.

– И откуда она появилась, эта пленка?

– Из блога. Из анонимного блога.

– Да ну на хуй.

Корми чудовище. Делай какую-нибудь херню, и будь проклята правда.

Вот мы здесь сидим, проверяем факты, перепроверям, проверяем перепроверяльщиков. А потом мистер Блог пуляет хуй знает чем, и эта новость уже повсюду. Какая на хуй журналистика?

– Ну и почему ты здесь?

– Сольбутамол.

Раз уж копаешь, что-нибудь да найдешь.

Пусть нападают. Пусть бьют чем угодно. Не торопись, жди. Даже когда решишь, что ждал достаточно – подожди еще. Пусть сначала пар выпустят. И только тогда вступай.

Многие из нас попадали в ситуации, о которых потом жалели. Но не у всех была возможность выразить сожаление.

Я добиваюсь высокого поста. Я готов, чтобы меня рассматривали под микроскопом. Я это выбрал, вы – нет.

– Высшее должностное лицо. Это мы ему придумали?

– Может и мы, а может и Китти. А может, и он сам.

С этими кассетными пленками как будто снова в 80-х.

– Ну что, дети, что думаете про речь папы?

– Да ниче так!

Проклятье возраста. Моложе не становлюсь.

– Мы давно не виделись, дочь.

– 5 лет, пап.

– Зачем ты с ней разговаривал?

– Хотел знать, жива ли она вообще.

Последнее время я много думал. Точнее, мне пришлось.

Давай я начну сначала. Ты не хорошо выглядишь. Херня это. Ты выглядишь великолепно.

Мы можем обходить этот вопрос ради сохранения ложных приличий. Но я бы уберег нас от лишних проблем.

Иногда неплохо заявить о своей независимости. Или тогда получается, что вы просто избегаете решений.

Я вырос на ферме. Там я понял одно. Я ни разу не видел, чтобы курицы ходили за индюком.

– Так вы голосуете за нас или нет?

– Вот видишь: сама постановка вопроса неправильна. Опять блядские игрища.

– Я это видел и делал это много раз. Когда верхом на мусоре едет еще какая-то параша.

– Вы сами меня учили. Победы наслаиваются на победы и формируют тенденцию.

Неважно, за что голосуем. Тенденция приносит ресурсы. Когда вы побеждаете, вы можете провернуть все что угодно. А ресурсы тратить на то, что действительно важно.

– Я не пытаюсь играть с тобой в игры.

– Тогда позволь мне делать выводы самому.

Даже если люди не меняются, обстоятельства – очень даже.

Не надо сидеть и колебаться, что бы там ни творилось у тебя в голове.

– Кто такая доктор Харрис?

– С каких это пор тебя интересует, куда я член засовываю?

Эй, парни! Или один парень? Вы мне в глаза светите.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Съешь еще оливку и уходи.

Принципы гибкие, как мягкий пластик.

Единственная разница между сейчас и тогда – картошка стоила четверть доллара.

Я очень рад, что с вами пообедал гамбургерами. Надеюсь, вы отдадите свой голос за меня. Мне нужны голоса молодых.

На этой стадии смотреть рейтинги – это то же самое, что перекапывать в спешке свой сад и смотреть, что где растет.

– Спасибо, что пришли.

– Не думаю, что у меня был выбор.

Люди были дерзки до невозможного: изменить направление реки.

Он знает, что если будет следовать в политической кампании прокисшим формулам типа «свой против чужого» и «прошлое против будущего», то можно завязывать прямо сейчас.

– И как вы избежите того, что будете выглядеть как пустобрех?

– Буду говорить правду.

Плохо обучающие школы – вот настоящая угроза будущему и свободе наших детей.

Проблема не в мировоззрениях, а в том, что работает, а что – нет.

Я знаю, кто вы такой. Вы знаете, кто я такой. Мы знаем, кто он такой. Может, нам остановиться и поговорить?

Каждый день – свое сражение.

– Я еще дам бой!

– Давай без эмоций? Я тут говорю об инвестициях.

Возвращайся, когда у тебя будет что-то стоящее, тогда и поговорим. Quid Pro Quo. Дашь на дашь.

– Скажи своим критикам, чтобы написали хорошо про Чикагский симфонический.

– Сказать скажу, но ничего не обещаю. Критики отвечают только перед Богом и Моцартом.

Пока это не «что-то», это – ничто. И незачем нам привлекать внимание к «ничему».

– Надо привлекать в кампании социальные сети. Мы поместим ваше фото на страничке в Фейсбук.

– Это что, блять, крестовый поход на детей-ебанатов?

Ты в меня тычишь Фейсбуком? Да для избирателей это гребаный фотоальбом! Убери это от меня.

Вот так: честный, щедрый, никого не осуждающий. Он только что похоронил меня заживо.

– Может быть, вам съездить к нему и попросить о помощи?

– Ты и правда хочешь посмотреть, как я член сосу?

– Давай начистоту, что у мальчишки есть?

– В общем все: молодость, харизма, жена и дети.

Развращенность – вот о чем я хотел поговорить. Хоть я и плохой человек и делал очень хуевые вещи, но я всегда знал – зачем. А когда я смотрю в глаза другому плохому человеку, я вижу дела его и знаю его гнилую, блять, душонку.

Коррупция в Чикаго? Это не новость, это историческая хроника.

– И к чему это приведет?

– Я бросаю за раз только одну хлебную крошку, чтобы поддержать интригу. Как Хичкок – показывает только то, что ты хочешь знать и тогда, когда ты хочешь знать. Чтобы ты завис на краешке стула.

Знаете, в чем разница между старым седым мерином и старым седым мэрином? Мускульные сокращения пищеварительного тракта, которые проталкивают пищу в брюшную полость. У мерина глотка в 2 раза шире, чем у мэрина. Он может легко глотать таблетки величиной с хоккейную шайбу. А мэр – глотает, давиться, и все это приводит к обратной перельстатике. А это просто десятидолларовое название рвоты.

Стойте, где стоите и не убегайте и не кричите. Это не в ваших интересах.

Тебя никогда не занимало то, что из 3 мэров, убитых в этой стране, 2 были из Чикаго?

Как будто то, что в него попала пуля, предназначенная Рузвельту, делает его не ебаться каким героем!

Никого не волнует, как он жил. Все запомнили то, как он умер.

Думаешь, я буду сидеть с тобой у больничной койки? Я не тот человек, ты не тот человек.

Люди сами следят за своим поведением, когда знают, что за ними наблюдают.

Нельзя носить один галстук 2 дня подряд. Это приносит неудачу.

Сбой прав доступа программы «Ява». Тех, кто это делает – пиздить надо.

Война компроматов в политике. Никто не выиграл – проиграли все.

– Вы сами на доктора похожи больше, чем на журналиста.

– Моей маме это бы понравилось.

Может, ты тот самый, кто нарушит здешнюю традицию надрачивать мэру прямо из его заднего кармана?

– Это тебя поймали на нарушении территорий.

– Это моя работа.

– Сколько у тебя осталось времени?

– Сколько-то. Надеюсь, много.

Если ты хочешь, чтобы что-то получилось, надо попытаться.

У меня есть «Блекберри» и ноутбук. Кому-то же придется нас защищать, если с Китаем начнется кибервойна?

Само то, что я должен был лично сюда приехать, чтобы напомнить вам, как работает свободный рынок, уже смешно само по себе. Мы победили. Точка.

Продовольственные талоны в житнице страны. Не очень-то правильно.

Как вы хотите с ним разобраться? Он незаменим?

Ты вырос в мире, где самостоятельность и зарабатывание на жизнь были двумя сторонами одной монеты. И 40 лет назад ты был уже из редкой породы. Сейчас – из умирающей.

Я обещаю говорить тебе правду, чтобы ты мог оценивать реально шансы своей жизни самостоятельно.

– Как Том?

– Он способен выдержать бурю.

– Но сейчас сам климат изменился.

Мальчишка – просто чертова комета. То, что нужно штату!

Перемены снаружи и преемственность внутри?

Мы будем встречаться в полевом музее. И уж там, не сомневаюсь, вы составите египетским царицам серьезную конкуренцию.

– Нам пора.

– Мы же работаем.

– Нет, мы одеваемся.

– Не кури в машине.

– Чувак, да что хуйня с тобой творится! Кем ты пытаешься казаться?

– Он покупает полторашку пива и минет на День святого Валентина. Называет это свиданием, а потом говорит мне как подкатывать.

Нельзя быть сразу двумя людьми с ней. А то возненавидишь ее больше, чем любил.

– Предупреждаю: я тот, кто я есть. И делаю то, что делаю.

– Ты о чем вообще?

– Не знаю.

Что, тебе ключи от машины отдать как чаевые?

Трусливые редакторы, пьющие журналисты. Похоже никто из нас сейчас не избежал чикагских стереотипов.

– Почему бы тебе не поехать и освещать события в деревню?

– А почему бы мне не написать статью о тебе и твоих хитровыебанных делишках?

Ты не победишь систему, если истратишь всю энергию на свою к ней ненависть.

Журналист Ройко! Думаешь, он столько лет был шипом в заднице мэра Дэйли потому что плюнул и ушел из газеты? Нет! Он сидел тихо, пока лучшие возможности не возникали. И тогда он кусал посильнее и побольнее. А ты давай, продолжай пить!

– Расслабься, мы ничего плохого не делаем.

– А что мы делаем?

Что будет, если ты продуешь женщине, у которой я выигрывал трижды?

Я тоже был в твоей шкуре. И посмотри, куда меня это привело.

Вся машина округа Кук будет занята стиранием твоего будущего, каким бы оно ни было.

Очень жаль будет наблюдать, как кто-то твоего калибра исчезает до того, как ему исполнилось 40.

Выпьем до дна, пока твоя команда не начала гадать о том, куда ты делся.

Заставляет задуматься, чего здесь выброшено больше – еды или капиталов, потраченных на то, чтобы Кейн был доволен.

Вот что мне покоя не дает. Он всегда держал слово. Оно могло тебе не нравиться, но хотя бы можно было положиться на то, что он его сдержит.

Ничто кроме вымерших царств не даст нам посмотреть на окружающие события под новым углом.

Этот тираннозавр подтвердит – никто не вечен на Земле.

Все, о чем нас просят юные сердца – это жить дольше. И лучше.

– Мистер Зейджек, очень рада!

– И вполовину не так, как я.

– Что ты сделал с этими фермерами?

– Попытался вернуть сердце в сердце страны.

– В Спрингфилде таких приемов не бывает.

– Тогда одному из нас придется что-то с этим сделать.

Поколение «Чо». – «Чо я буду пиарится? Притворюсь, будто не слышала».

Знаешь, в чем главная современная проблема? После того, как Интернет и кабельные каналы превратили каждого клона со словесным поносом в анонимный источник? Никогда не знаешь, то ли это наводка всей жизни, то ли чистой воды наживка на дурака.

– Он заезжает ко мне вечером. Поужинать.

– Так я и поняла.

В одном его нельзя упрекнуть. В отсутствии решимости и твердости.

– Ты хочешь, чтобы мы встали во главе атаки?

– Нет, мы просто примкнем к надвигающейся волне.

Боль играет с тобой в игру. До тех пор, пока у тебя не кончается то, что помогает с ней бороться.

Шестой этаж должен быть очищен от прессы. Хочу хотя бы тут дышать свободно.

Надо решить вопрос с телеканалами. Они не могут говорить об одном и том же целый день.

Нужно раздуть пламя, а потом контролировать костер.

До выходных у нас три дня – три круга. И в каждом надо разыграть что-то свое.

Разве это не полное, безответственное, никем не проверенное броское ковбойское говенное мочилово?

Я уже такое видел. Прежде, чем станет лучше – будет хуже.

– Как дети?

– Теперь все вокруг внуков.

– Никто из моих людей не имеет отношения к недавней накладке в О’Хара.

– Накладке?

– Скандалу… Утечке?

Секретут приносил мне кекс. Это что-то ужасное, безбелковое. Хрен поймешь.

Я не люблю полумер. Если кто-то идет на меня войной, я предпочел бы получить удар в полную силу.

Как ты думаешь, что у нас сейчас здесь происходит? Подкину тебе несколько слов: «уютно», «удобно», «взаимопонимание».

Называй меня старомодным, но мне нравится, что в городе есть серьезная газета. Но там, где она есть, все решаю я.

Вот что вам надо знать. У этого парня на вас зуб и тенденция смотреть на вещи в очень дальней перспективе.

И долго мы так будем сидеть? Если вы хотели потратить мое время, вы могли бы сделать это по телефону.

– Мне нужно знать, откуда взялся этот документ. Я человек, которого хорошо иметь в должниках.

– Долги опозоренного мэра не кажутся мне ценным приобретением.

– Что происходит?

– Все в новостях.

Я не знаю, доктор, какой груз вы носите на своих плечах. Но если вы хотели сбросить его – сейчас самое время.

Здесь как будто наступает ад. Воду пить нельзя, в школах – ядовитый газ. И я счастлив, что могу побыть дома в безопасности.

Люди всегда запоминают то, что они видели сердцем, а не головой.

– Приложи правильные усилия, и в 9 случаев из 10 результат разобьет вам сердце.

– А у всей истории появится человеческое лицо.

Нам нужно продержаться до конца недели. В понедельник после выходных все всё забудут.

– Мне так жаль, что тебе сейчас достается.

– Издержки профессии. Ничего нового.

Если правильно прищуриться, можно выглядеть и героев в конце концов.

Если мы договоримся, то нужно скоро начинать. Точно выбранное время – это всё.

– Я работал на город еще до того, как смог голосовать. Не уверен, что знаю на вкус каково хоть что-то другое.

– Тебе не понравилось бы.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что тебе надо быть на поле. Игра – вот, что заставляет тебя жить.

Без нее ты бы засох и умер.

– Если ты переживаешь, правильно ли поступил тогда.

– Ты был офицером полиции. А я его дом сжег нахуй! Когда выбираешь из двух зол меньшее, все равно выбираешь зло.

Понимаешь, штука в том, что одно неизбежное зло ведет к другому, пока ты однажды не перестаешь различать: где неизбежное, а где просто выгодное. И когда это случается – тебе конец.

Мередит, я не буду кормить вас баснями. Мне положить на то, кто сидит в мэрии, пока в том, как мы делаем дела, есть постоянство.

У тебя своя неподражаемая манера выражать озабоченность.

Фундамент, который мы завтра заливаем, знаешь, для чего он? Терминал для ВИП-персон. А? Там, где крупная рыба садится в свои частные самолеты. Идеально, правда? Проведешь вечность, целуя пятки начальничкам, пока они топчутся у тебя на лице, в точности так же, как делал при жизни.

Том, если люди решат, что вам конец, то вы и вправду покойник.

Вам нужно развернуть волну протестов, Том. Дети больны раком. В прессе за их лицами стоит ваше.

Мой кукольный театр по пропихиванию его в губернаторы теперь оборачивается ебучим референдумом обо мне.

– Итак, вы придете на дачу показаний?

– Ты мне скажи, я приду?

Некоторые считают татуировки символом веры. Или, может, я просто думал, что выглядит круто.

– Это его подпись или нет?

– Если он это подписывал – полагаю, его.

– Не знаю. может, они и правы.

– Сэр?

– Люди за окном. Не в их оценках, но.

– Да, сэр?

– Но в выборе момента! Приходит время спросить себя «Зачем? Стоит ли оно того?» Да, может, вот так и происходит подсчет того, что пришло время заняться чем-то еще. Покинуть пост.

Мы в паршивой ситуации, Том, и обычных жестов доброй воли будет недостаточно. Ни налоговые скидки, ни помилования, ни посадка деревьев на ебучей свалке отходов!

Я ценю вашу озабоченность, но я никогда не считал панику надежной политикой.

– Пресловутый Сэм Миллер! Рад познакомиться, сынок.

– Мы знакомились на прошлогоднем ужине Национального Фонда Печати.

– И скорее всего я был достаточно пьян, чтобы его высидеть.

– А с чего вы взяли, что я хочу быть редактором?

– Кроме того, что ты настолько зелен, чтобы задавать такие риторические вопросы?

Подумай, сынок, что лучше: целиться оттуда из рогатки, или отсюда из пушки? Лучшие возможности позволяют дать бой посерьезнее.

– Если уж делать, то делать уж правильно и с нуля.

– Тогда нужно придерживаться трех базовых стержней американской политики: деньги, сила и нейтрализация врагов.

– Послание, проще говоря.

– Поэтично, но вряд ли это выигрышная стратегия.

Я хочу, чтобы ты сказал мне сейчас, что так же твердо намерен посадить меня в кресло мера, как вытряхнуть их него Кейна.

– Ну и местечко для встречи!

– Оно должно быть таким, куда никто не забредает. Ты бы ночью сюда сунулся?

– Вы всегда верите тому, что слышите?

– Если верите вы. А вы верите?

Тряхни яблоньку, гнилые и упадут.

Сядь!

Я тебя уже спрашивал, знаешь ли ты, кто я, блядь, такой. Сейчас, в этот самый момент, я для тебя ангел очень хуевой смерти, и следующие несколько минут станут для тебя вечными муками ада, если ты не скажешь то, что мне нужно знать.

Кивни!

Хочешь поиграть? Ну, давай, блядь, поиграем. Как же это мелко, как плоско, как, на хуй, дешево! Ты хоть понимаешь, что твою тщетную попытку неповиновения едва заметили? И для чего?! Заполнить свою незаурядную ничтожную жизнь хоть каким-то смыслом, хочешь что-то чувствовать – в этом дело? Что ты нужна! Достойна! Что ты, блядь, что-то значишь! Не значишь.

Нихуя ты не значишь.

Какое бы место ты не занимала, тебе его дали другие, те из нас, кто создает, кто значит! И ты это знаешь, это твое бремя. Навсегда твое бремя! Как бы ты ни старалась, сколько бы жалких жертв ты ни принесла, как бы не лезла из кожи вон, ты знаешь, что всегда будет чья-то рука, с которой ты ешь. Потому что вот, кто ты такая, кем всегда будешь – зависимой. А теперь у тебя появилась мыслишка стать зависимой от других. Как невыносимо предсказуемо!

Ну что ж, вперед! Но прежде чем ты отсюда выйдешь, ты назовешь имена.

На меня смотри!

Город ждет, что тот, у кого хватит смелости, выйдет и возьмет все на себя.

Будешь держать все яйца в одной корзине, и они наверняка протухнут быстрее, чем ты думаешь.

Я не часто в библию заглядываю, сама знаешь, но нет ли там чего-нибудь про то, что иногда приходит время жрать дерьмо и жалеть о том, что в первый раз ты не поступил иначе?

– Нужен железный хребет, чтобы делать дела в этом городе, и делать их, как надо.

– Что ж, если растешь у отца, который всю жизнь провел у жерновов, поневоле отрастишь его еще в детстве.

Ничто так не удерживает двоих в постели, как узы общего предательства.

Я бы предложил выпить, но давайте сделаем вид, что мы уже.

– Пожалуйста, скажи мне, о чем ты думал?

– Я не знаю.

– Нет, не думал, еще бы! Потому что думать – не твой конек. А знаешь, какой твой? Быть подставкой для людей, которые и вправду знают, что делают. Людей из такой лиги, которую тебе даже не понять.

– Ты понимаешь, как легко стереть тебя с доски целиком и полностью? Твое имя, твое лицо исчезнут. Никто больше тебя не увидит и не услышит. Ты казначей штата, который три недели вел кампанию на пост губернатора на праймериз. Кто, по-твоему, об этом вспомнит, если ты не победишь?

– Сэр, прошу вас!

– Я уж думал, ты приползешь на коленях.

К концу этого дня каждый, кто-то что-то замышлял против меня, почувствует силу моей ярости. Я никому ничего не спущу.

– Ваше выдвижение в кандидаты уже гарантировано. Пока сегодня мальчики бьются смертным боем, вы играете в мудрого гос. деятеля, и пусть они рвут друг друга.

– И все же нужен какой-то удар под дых, что-то, что к ним прилипнет, чтобы, даже побеждая, они были замазаны.

Если уж откровенно, кому не похуй на эти выборы? Здесь ничего не изменится. Точно не люди у руля и то, как они дела делают. И точно не наши статьи!

Нас могут обвинить в том, что мы подменяем причины предположениями, поэтому лучший для нас план – представить три показательных случая. Случая, которые не опровергнет ни один эксперт.

Когда теряешь способность чуять опасность – пиздец!

– Они приходили в клинику, потому что другого позволить себе не могли! Я нарушила правила? Что я делала, так это искала способ помочь людям, у которых ничего нет!

– Так не бывает.

– Что, хочешь помочь мне наладить мои отношения с Богом? Это он меня оставил! Я поступала правильно, а где был он?

– Что ты хочешь сказать? Что он вроде как тебе что-то задолжал? Что ты можешь заключать с Богом какие-то сделки? Думаешь, если следовать правилам, Бог станет подстилать тебе соломку? Настоящее испытание в том, чтобы вообще его никогда не слышать, и все равно следовать за ним. Он тебя оставил в беде не потому, что ничего тебе не должен! И если ты никогда не видела во всем проявления божественного, если церковь для тебя лишь форма наложенных ограничений, чтобы оставаться трезвой, с чего ты взяла, что что-то выйдет? Его не провести, Эмм. Не так все устроено.

Я никуда не ухожу. Я уперся спиной в стенку. Ты это знаешь, я тоже. А прижатый к стене я могу только бить в ответ.

Я не защищаю ничего, это уже и так нам всем не принадлежит. Я защищаю статус-кво. Скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, что то, что есть у нас, не самый эффективный, незаменимый, незамещаемый механизм решения вопросов. Усомнившись, ты усомнишься в реальности этого города. Усомнишься в этом, и больше не во что будет верить.

– Она не умерла. Полиция нашла ее. Она знала, что это за файлы? Те, что ты отправил Миллеру?

– Нет.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что больше не осталось причин. Я больше не мог справляться с мыслью о сохранении во что бы то ни стало этого поста для вас и для нас.

– Почему?

– Потому что стало очевидно, что вы правите уже не во благо города. Я сделал. мы сделали слишком много ужасных вещей в ходе всего происходящего. Но я всегда знал зачем. В конце концов, всегда было то, что мы управляли городом, потому что мы были лучше готовы обеспечить все, что идет на пользу его жителям. И если какие-то силы вставали у нас на пути, силы, которые надо было сокрушить, я мог оправдать самые безжалостные меры по отношению к ним, потому что я знал: мы оберегали то, что хорошо для города. Оберегая все вот это. И если я мог оправдать цель для себя и своей совести, я мог оправдать и любые средства.

– Что изменилось?

– Вы. Вы заболели. Вы утратили твердость суждений. Ваши решения престали быть оправданными. Вы начали действовать исключительно из чувства самосохранения, чтобы остаться на месте любой ценой. Я больше не мог наблюдать, как цель оправдывает средства, потому что единственной важной для вас целью стали вы сами, ваше собственное выживание. И мириться с этим я уже не мог. Я уже не мог делать то, что должен был, чтобы вы оставались на своем месте.

– Разве я ошибся, решив, что вы ни перед чем не остановитесь, чтобы удержаться, не щадя никого и ничего?

– Почему не подал в отставку? Почему решил стереть с доски меня, а не себя?

– Потому что такие как вы сами не уходят. Система не рассчитана на самоочистку от Тома Кейна. Вы остаетесь здесь и цепляетесь за власть дольше, чем нужно и тем самым, пока вы здесь, вы развращаете все вокруг.

– Я умираю.

– Я знаю. Вопрос в том, если учесть ваше кресло, делает это вас более опасным или менее?

Наказание всегда должно быть соразмерно преступлению. Должно быть пропорциональным и зримым. Наказание – не только акт возмездия, это еще и сигнал. Он должен быть понятен и замечен всеми, кто играет с вероятностью совершения такого же проступка. И еще это сигнал о том, что никто не избежит последствий полагающихся за предательство.

– Ты меня прощаешь?

– Нет. Если бы простила, мне пришлось бы от тебя уйти.

Один англичанин, с которым я не согласен практически ни в чем, сказал однажды: «Любая жизнь в политике, если только она не прервалась в своей высшей точке, заканчивается крахом, поскольку такова суть политики и всех дел человеческих». Я вот всегда думал, соглашусь ли я с ним в конце концов на этот счет в тот момент, когда все закончится? Вот, что я вам скажу: я до сих пор не согласен с ним вообще ни в чем, потому что я сейчас не чувствую никакого краха.

Бывают моменты, когда вы точно знаете, что слова подведут вас, если попытаться выразить ими истинные чувства.