Клиника в Израиле. Родильное отделение. Двое неизвестных под угрозой применения оружия заставляют дежурную медсестру показать им ребенка, рожденного Эллен Гриц, недавно переселившейся из России. Их намерения несомненны — убить младенца. Однако в последний момент один из убийц перерезает горло своему напарнику. А потом — и себе… Чуть позже выписавшаяся из клиники мама вновь подвергается нападению. И вновь неудачному — машина, попытавшаяся задавить Эллен и ребенка, врезается в стену роддома.

За расследование берется полиция. Дело поручено инспекторам Маркишу и Григоровичу, которые также приехали в Израиль из России. Выясняется, что врагов у молодой мамы нет. Никого из нападавших она не знает. Тем не менее неудачные покушения на Эллен и ее ребенка продолжаются. Полицейские выясняют, что преступники принадлежат к религиозной организации Земное Братство. Одним из пророков Братства является бывший бизнесмен Гонтарь, внезапно оставивший дела и с головой окунувшийся в религиозную политику. Кроме того, двое нападавших подозреваются в убийстве русского врача Ильи Медника, проживающего в городе Царицын. Становится ясно, что преступления эти связаны.

А в России идет расследование убийства Медника. Занимаются им сотрудники местного убойного отдела. Убийство смахивает на бытовуху, но появляются и другие версии. Оказывается, погибший работал в Институте физиологии человека, а потом из-за конфликта с директором перебрался в гинекологическое отделение больницы.

Милицейское и прокурорское начальство берут расследование под личный контроль. Начинаются допросы сотрудников института. Выясняется, что доктор Медник занимался вопросами генетической модификации человеческого организма. И продолжал эту работу в больнице, разрабатывая новые способы лечения бесплодия. Личных врагов у него вроде бы не имелось. Так, обычные недоброжелатели…

Между тем в больнице происходит кража — похитили личные карточки пациентов Медника.

И становится ясно, что причину убийства доктора надо искать в его научной и медицинской деятельности.

Нечаев уже смирился, что не пошел в отпуск.

Утро среды началось с того, что приехали проверяющие из области.

Управление опять взялось проверять режим секретности, а вызвано это было совсем уже анекдотическими обстоятельствами. В управлении делали ремонт, и начали его с уголовного розыска. Наметили пару кабинетов, вытащили оттуда мебель, которая подлежала безусловной замене. Вместе с мебелью вынесли и два сейфа, прямо со всей секретной документацией. Сейфы были неподъемные, поэтому опера ограничились тем, что опечатали их. Вечером лейтенант из хозяйственного отдела привел суточников, те сноровисто спустили старую мебель, а с ней и оба сейфа, которые были ободранными и имели жалкий вид. Лейтенант посчитал, что и они подлежат утилизации, поэтому отправил сейфы на металлургический комбинат, где их в тот же вечер загрузили в домну. Сгорело все: секретные указания, два не менее секретных приказа, контрольно-наблюдательные дела, а главное — личные и рабочие дела агентов. Скандал случился такой, что решался вопрос не о лейтенанте, а о том оставаться ли в должности начальнику криминальной милиции области, хотя никто не мог объяснить, почему именно он должен нести ответственность за разных раздолбаев. И уж совсем необъяснимо было, почему штаб сразу же затеял масштабную проверку режима секретности во всех подразделениях области.

Проверку сотрудники убойного отдела прошли достойно, особенно оперуполномоченный Гусев, который в последний момент почти на глазах у проверяющего успел вытащить из ящика своего служебного стола пачку сводок наружного наблюдения по уже списанному в архив делу и спрятать их под сейф.

Незаметно пошла полоса везения — в течение недели раскрылись два «глухаря», что перешли с прошлого года, а из десяти совершенных в месяце убийств было раскрыто девять. А вот с убийством Медника пока ничего не выходило.

— Понимаешь, Иваныч. Я уже понял, что все с его работай новой связано. Все в искусственно вызванные беременности упирается. Не зря же воры уперли именно эти истории болезней, — докладывал Примус. — И еще — мне покоя рассказ Ровного не дает, что Гнатюк нашему покойнику не советовал ввязываться в какую-то религиозную историю, мол, от фанатиков можно всего ожидать. Я Гнатюка пощупал немного, жук еще тот, даже погладиться не дает!

— И не даст, — согласился Нечаев. — У тебя на него нет ничего, а общих точек соприкосновения вы не имеете.

— Такая мешанина получается, — пожаловался Примус. — И вроде любопытные фактики есть, только они пока ничего не дают. Понимаешь, не складывается общая картинка.

— На дамочек установки получил?

— Так ты же сам мне их отписал! — удивился Примус. — Ничего конкретного. А на одну даже установки не сделали.

— Это почему? — насторожился Нечаев. — Сотрудники милиции по соседству живут?

— Да нет, — сказал Примус со вздохом. — Выехала она за пределы России. На землю обетованную счастье искать отправилась. А пятеро… пятеро здесь, все пятеро беременны, даже посторонним заметно. В этом месяце рожать начнут.

— Слушай, — Нечаев перестал листать оперативно-поисковое дело. — А как насчет яйца? Ну, которое мистерии символизировало? На месте оно?

— Не было его, — твердо сказал Примус. — Я еще потом на квартиру заезжал, там родственники собрались, лаются, барахло делят. Надо сказать, родственнички у Медника еще те! Но квартиру дали посмотреть. Нет там никакого яйца.

— Так может его кто-то из родственников того? — предположил Нечаев. — Отначил втихую от остальных?

— Не было, — убежденно сказал Примус. — Я потом с каждым родственником в отдельности профилактическую беседу провел. Намекнул, что будут отвечать за присвоение вещественного доказательства. Они же Уголовного кодекса в жизни не раскрывали! Все упираются: никто не брал. И знаешь, Иваныч, я им верю. Только что ты за символ мистерий держишься? Медник его при жизни сплавить кому-то мог. Или подарить.

— Непохоже, — сказал начальник убойного отдела. — По всему видать, Илья Николаевич прикипел к нему. Что-то этот символ ему говорил, понять бы только — что? Знаешь что, ты этого антиквара установи и выдерни — может, он что интересное расскажет.

— Следак сказал, заслушивание в облпрокуратуре по этому делу готовят, — сообщил Примус.

— Ничего, — печально сказал Нечаев. — Бог не выдаст, свинья не съест. Михаил Кальмаевич — мужик справедливый, в обиду не даст. Да и работаем вроде пока активно, за что упрекать-то?

— Отпуск не дают? — безжалостно поинтересовался Примус.

— А вот этого, Коля, не надо, — сказал Нечаев. — Не фига грязным шилом в душевных ранах начальника ковыряться. А то ведь достанешь, я тебе самому тридцать первого декабря без десяти двенадцать рапорт подпишу.

— А я уже ходил в этом году, — грустно сказал Примус. — В феврале. Я женщин потных не люблю и теплую водку.

Вычислить антиквара с Пражской оказалось легко — он оказался единственным мужчиной, работающим в магазине. Был он маленький, сухонький и чем-то напоминал Примусу известного баскетбольного тренера Гомельского — щуплый, лысоватый и порывистый в движениях. Антиквар долго и тщательно протирал очки, словно хотел их отполировать до немыслимого блеска, потом надел их и принялся изучать фотографию Медника.

— Удивительно знакомое лицо, — задумчиво сказал он и поднял на Примуса виноватые глаза. — А вот никак я его не припомню. Нет, не могу. Вы уж извините, молодой человек, если бы это была вещь, которая проходила через мои руки, я бы царапины на ней вам назвал. А человека вспомнить — не получается! Извините!

— Скажите, — сказал Примус, — и в вашем магазине в этом году продавалось что-то вроде яйца, опоясанного змеей?

— Хо! — сказал старичок и вновь взял в руки фотографию, некоторое время разглядывал бледное изображение, потом бросил фотографию на стол. — Чего же вы мне сразу не сказали? Правильно! Совершенно верно! Этого человека звали Ильей, и он совершенно не разбирался в антиках. Знаете, есть люди, которым можно обычную гипсовую отливку продать по стоимости скульптур Фидия. Эти новые русские считают, что их дело платить деньги, а цена нужна лишь для того, чтобы похвастаться перед знакомыми. Но этот человек, — старичок постучал желтым ногтем по фотографии, — этот человек не был новым русским. Ему просто понравилась символика яйца. Видите ли, это довольно интересная и старая копия символа Сферических Мистерий. Мистерии проводились древними гностиками, и яйцо символизировало Космос, а змея — Творящий дух. А вместе они символизируют акт творения. Во время инициации скорлупа яйца разбивалась, и из эмбрионального состояния, в котором он находился до внутриутробного философского рождения, на свет появлялся человек. Я объяснил это покупателю, ему очень понравились демиург и ангелы, которых он использует для обустройства мира. Он, не задумываясь, выложил за символ Сферических Мистерий две с половиной тысячи рублей. И вы знаете, у нас с ним состоялся интересный разговор.

Старичок помолчал, нервно пожевал губы. На маленьком лобике обозначились длинные морщинки.

— Конечно, мое дело продавать, а не задавать вопросы. Но меня заинтересовал этот Илья. Понимаете, он совсем не походил на человека, легко разбрасывающегося деньгами. И я поинтересовался, зачем ему это яйцо? Он засмеялся и сказал, что он и есть тот самый демиург, который пока еще не собрал своих ангелов, чтобы почистить этот мир и исправить его. И он спросил меня, доволен ли я жизнью.

— И что вы ему сказали? — не выдержал Примус.

— Боюсь, что ничего нового я ему не сказал, — легкая усмешка тронула тонкие губы старичка. — Вы когда-нибудь встречали человека, который полностью доволен своей жизнью? Лично я таких не встречал, а ведь я видел много людей, раньше работал в столице. Я был знаком с Капицей, с Розенфельдом, у меня в свое время Гафт кое-что покупал. Оч-чень, очень интересный человек! Сестры Вертинские ко мне обращались одно время — им требовалось продать кое-что из папиной коллекции. Впрочем, это никакого отношения к вот этому покупателю, — он снова постучал ногтем по фотографии, — не имеет. Так вот, за всю жизнь я не встречал ни одного человека, абсолютно довольного жизнью. Почему же всем должен быть доволен я?

— И что он вам сказал?

— Он сказал, что, возможно, нашел путь изменить мир и сделать его… — старичок задумался, нетерпеливо защелкал тоненькими костлявыми пальцами. — Ну, лучше, что ли…

— А потом? — уже не скрывая интереса, спросил Примус.

— Потом… — антиквар ласково улыбнулся оперуполномоченному. — Потом он ушел.

— Хорошо, — разочарованно кивнул Примус. — Погодите, я сейчас все запишу, а вы распишетесь.

Антиквар удивленно посмотрел на него.

— Погодите! — сказал он. — Но ведь эта не вся история!

— Не вся?

Антиквар кивнул.

— Думается, вам будет интересно знать, что в прошлую среду мне принесли символ Сферических Мистерий назад. Но принес его не тот человек, который купил. Его принес совсем другой человек. У меня даже появилась мысль, что он приобрел это яйцо не совсем достойным путем. Понимаете, таким людям предметы антиквариата совершенно не нужны, разве что эти предметы будут сделаны из куска золота и усыпаны драгоценными камнями. Но поскольку никто меня не предупреждал… Короче, я принял это яйцо назад. Я даже не стал брать его на комиссию, я заплатил покупателю тысячу рублей, и он был страшно доволен.

— А фамилию его вы, конечно, спрашивать не стали?

Старый антиквар оскорбился и погрозил собеседнику пальцем.

— Ошибаетесь, — сказал он. — Прибыль, конечно, дело немаловажное, но Матвей Гараев не привык нарушать законы. Я взял у него паспорт и оформил акт приемки.

— И вы уверены, что это именно то яйцо? — поинтересовался Примус. — Ну, вы же знаете, Матвей Ипполитович, копии в одном экземпляре не бывают.

— Я держал символ Мистерий в своих руках, — важно сказал старичок. — Поэтому я совершенно точно могу сказать, что яйцо было тем самым.

— Квитанция у вас? — заторопился Примус.

— Молодой человек, — с расстановкой сказал антиквар. — Я стараюсь держать документацию магазина в порядке. Закон надо уважать, если ты перешагнешь через закон, в другой раз он через тебя переедет! Я взял у него паспорт и оформил акт. Акт подшил в бухгалтерских документах. Я аккуратный человек, не люблю, когда в делах у меня какие-то беспорядки.

Вот так, главное — общаться с людьми, что-нибудь интересное обязательно выплывет! Оперуполномоченного Евграфова съедало нетерпение.

— Значит так, Матвей Ипполитович, — сказал он. — Сейчас берем машину, едем в магазин и изымаем квитанцию. Яйцо вы уже продали?

— Нет, — признался антиквар. — Это же штучный товар, на любителя.

— Вот, вот, — сказал Примус. — Этот самый символ мистерий тоже придется на время изъять. А потом мы с вами вернемся назад. Вы с нашими экспертами попробуете фоторобот сделать. Вы же его хорошо запомнили? Ну, того, кто яйцо вам обратно принес?

— Как вас, — сказал старик. — Честно говоря, вы оба мне менее симпатичны, чем купивший у меня яйцо Илья. С него я хоть прибыль поимел, а с вас одни убытки, неприятности и волнения.

Если верить акту антиквара Гараева, скульптурную статуэтку, символизирующую Сферические Мистерии, сдал 30 июля некто Теркин Бронислав Дмитриевич. Примус позвонил в розыск районного управления внутренних дел по Центральному району и навел справки. В розыске Теркина хорошо знали, два раза отправляли его в Урюпинскую колонию за кражи личного имущества граждан. Узнав это, Примус поскучнел: квартирный вор очень редко подписывается на убийство, разве что крайние обстоятельства его к этому вынудят. Не исключался вариант, что этот самый Теркин мог совершенно случайно оказаться в доме убитого, увидеть раскрытую дверь, заглянуть в квартиру и прихватить на память о посещении некоторые сувениры. Правда, только дебил мог что-то взять из квартиры с криминальным трупом, но, судя по предыдущим кражам, Теркин особым интеллектом не отличался. Первый раз, хорошо почистив квартиру одного торгового работника, он принялся распродавать ворованное барахло прямо из своей квартиры и был взят с поличным, успев пропить из украденного только несколько золотых изделий и шубу из шкурок енота, о которой торгашка горевала больше всего. Енотовая шуба стоила жулику трех лет общего режима. Второй раз Теркин полез в чужую квартиру с великого бодуна, обнаружил в холодильнике литр «Капели» и тут же оскоромился, закусывая сухой вермишелью, так как ничего более существенного в квартире не оказалось. С выпитого Теркина потянуло в сон, он и прилег на хозяйской постели, которая поразила его своими размерами и накрахмаленным бельем. Но тут на беду Теркина в квартиру заглянула соседка, которой хозяева при отъезде поручили следить за имуществом. Обнаружив на шикарной постели маленького грязного мужчинку, она тут же вызвала милицию. Здоровый сон в чужой квартире принес Теркину еще три года, но уже усиленного режима, а за незадачливым вором прочно закрепилась кличка «Соня».

Так что вполне можно было ожидать от Бронислава Дмитриевича самого нестандартного поведения.

— Покажь символ мистерий, — сказал Нечаев. — Любопытно ведь, верно?

— Спрашиваешь! — Примус полез в свою потертую папку и достал уложенную в прозрачный полиэтиленовый пакет скульптурную группку. Все вместе в размерах не достигало тридцати сантиметров. Как и рассказывали антиквар и Зямин, скульптурная группа представляло собой яйцо, которое обвивал искусно сделанный змей. Яйцо было синего цвета, змей серебристым, а вместо глаз у него были зеленые изумрудики. Тело змея покрывали золотистые насечки.

— Красивая вещица, — сказал Нечаев, взвешивая скулыпурку на руке. — Только не из-за нее нашего дорогого доктора грохнули, совсем не из-за нее. За две с половиной тысячи не убивают.

— Ежу понятно, — нахально сказал Примус.

— Ну что, — вздохнул Нечаев, — выдернем Броньку и пошепчемся с ним насчет таинств Мистерий?

— Предъявить ему нечего, — сказал Примус. — Хоть бы отпечаток пальца оставил…

— Но в квартире он был?

— Может, и был, — вздохнул Примус. — Но могло и так случиться, что эту вещицу ему на реализацию настоящие убийцы передали. Что тогда? Обрубим концы — уже не соберем.

В кабинет Нечаева заглянул Гусев, и начальник сразу вспомнил, что до сих пор не придумал ему достойного наказания за доблестное поведение при проверке режима секретности. Но Гусев сделал невинное лицо и сказал:

— Товарищ полковник, там При… Евграфова к телефону.

— Разрешите? — сказал Примус и, не дожидаясь ответа, скользнул за дверь.

Звонила Вика.

— Товарищ старший лейтенант, — сказала она. — Вы уже забыли бедную женщину?

— Что ты, — искренне сказал Примус. — Просто у нас сейчас такая запарка!

— И вам совершенно наплевать на то, что работники здравоохранения мучаются, можно сказать болеют от отсутствия внимания и ласки? — хихикнула Вика. — В общем, я позвонила тебе сказать, что совершенно случайно нашла рабочую тетрадь Ильи Николаевича. Или она тебе уже не нужна? Вы нашли, кто его убил?

— Что ты, Вика, конечно же, нужна, — сказал Примус. — Уже лечу. Клянусь, брошу все, только в магазин заеду.

— Бери полусладкое, — сказала Вика. — И конфеты, лучше в коробке, я развесные не люблю. Слушай, мент, может, раскошелишься на «Рафаэлло»?

Он положил трубку и возвратился в кабинет начальника.

— Из больницы звонили, — сообщил он. — Там рабочую тетрадь Медника нашли, может, есть что-то интересное. Я гоняю, шеф?

— Давай, — согласился Нечаев.

Он уже заметил, что хорошие новости, как и неприятности, никогда не приходят поодиночке. Если уж начало везти, то колесо фортуны раскручивается до полного оборота.

— Иваныч, я машину возьму? — спросил Примус.

— Хорошо, только скажи Славке, чтобы на связи был.

— Понял! — обрадовался Примус и, чтобы совсем уж поймать за хвост неуловимую птицу удачи, жарко попросил: — Иваныч, стольник не займешь? Девочек поблагодарить надо!

— Наглец, — сказал Нечаев, доставая из удостоверения деньги. — больше бутылки сухача не покупай, твоим девочкам еще работать до вечера. Да и тебе тоже.

Евграфов уехал, а Сергей Иванович Нечаев посидел еще немного над делом, рассеянно полистал страницы этого дела, размышляя о перспективах дальнейшей работы по нему.

Что они имели?

Убили ученого, который работал над проблемами повышения рождаемости и модифицированием человека. А что такое модификация? Изменение его привычных качеств и привнесение новых, прежнему типу не принадлежавших. Уже за это могли запросто убить, чтоб не изгалялся над божественной природой человека. Ну, это к слову… Значит, работает себе мужик, полон идей, но тут у него случается конфликт с руководством института, он бросает все и идет в больницу. С начальством больницы у него отношения нормальные, друзья они с главврачом, вместе когда-то учились, поэтому в больнице Медник чувствует себя свободно и продолжает заниматься исследованиями, причем выходит на уровень, когда начинает мечтать о каких-то всемогущих ангелах, которые станут его надежными помощниками. Надо полагать, что это он так своих модификантов называет. За это тоже могли убить. Например, за то, что эксперименты провел, не согласовав это с подопытными кроликами, а может, кто-то серьезно опасался конечных результатов этих экспериментов. В конце концов, это и случилось — труп Медника явился веским тому подтверждением. Перед смертью его кто-то явно пытался разговорить, делая инъекции соответствующих препаратов. Трудно сказать, добились ли убийцы от доктора каких-нибудь сведений, но сразу за убийством они взламывают кабинет доктора в больнице, переворачивают там все и уходят, прихватив шесть историй болезней. Спрашивается, зачем им это нужно? Получается, что подопытными объектами Медника были именно эти шесть женщин или кто-то из них. А что за эксперимент он проводил? Вводил измененную на генном уровне сперму, чтобы получить своих модификантов? Тогда родственники подопытных или сами подопытные не имеют к убийству отношения. Про себя они сами знали, а остальное их не должно было волновать. Да и про себя что они знали? Забеременели, беременность развивается успешно… А успешно ли? Надо Примусу сказать… тьфу ты, дал же Бог человеку кличку… Евграфову надо сказать, чтобы он съездил в поликлиники, где состоят на учете эти женщины, и выяснил, как протекает беременность. Хотя вряд ли ему что-то расскажут, сошлются на врачебную тайну. И чревата такая любознательность — мужья у них не рядовые. Ладно, пока оставим это направление. А что у нас есть? А есть у нас символ Сферических Мистерий, который после смерти Медника побывал в руках мелкого жулика по фамилии Теркин, который обожал конкретику и наличность, а потому сдал яйцо со змеей в антикварный, по счастливой случайности тот самый, где Медник скульптурку приобрел. Правда, непонятно, как этот предмет оказался у Теркина, и выяснить это можно лишь одним путем — взять его за тощую задницу, напугать хорошенько и вытряхнуть все, что он знает. В запасе еще есть эпидерма, которую эксперт нашел под ногтями убитого. Но сейчас она бесполезна и свою роль сыграет, если появится у нас конкретный подозреваемый.

Не нравилось Нечаеву происходящее, какая-то глупая и необязательная фантастика путала все расследование. Модификанты эти… Ангелы, понимаешь, Медника… Он повторил эти слова вслух. Звучало.

Где-то около шести часов вечера позвонил незнакомый мужчина.

— Здравствуйте! Мне нужен оперуполномоченный Евграфов. Вообще-то он мне давал два телефона, но первый, к сожалению, не отвечает.

— У вас к нему дело? — спросил Нечаев. — Я его начальник.

— Вот и хорошо, — сказал мужчина. Голос у него был слабый и дребезжащий, словно у старика. — А меня зовут Матвеем Ипполитовичем, я работаю в антикварном магазине на Пражской. Вам это что-то говорит?

— Разумеется, Матвей Ипполитович, — оживился Нечаев. — Вы хотели что-то передать Евграфову? Можете сказать мне, я обязательно передам.

— Уж пожалуйста, — согласился старик. — Не знаю, насколько это будет интересно ему и поможет ли в расследовании этого ужасного убийства, но я, знаете ли, вспомнил еще одну деталь из нашей беседы с этим самым Ильей. Вы понимаете, о ком идет речь?

— Да, да, я слушаю вас, — поторопился ответить Нечаев.

— Так вот, еще он очень интересовался, из каких… э-э-э… сосудов пили в начале первого века.

— И что же?

— У меня была прекрасная книга Германа Вейсса «История цивилизации». Прекрасное английское издание конца девятнадцатого века, с массой качественных иллюстраций. Знаете, мы недурственно провели время, рассматривая и обсуждая их. И мне казалось, что этот Илья очень хочет меня еще о чем-то спросить. Но он так и не решился.

— И все? — несколько разочарованно поинтересовался Нечаев.

— Мне кажется, его интересовал какой-то определенный сосуд, — уже сухо сказал антиквар. — И, кажется, из иллюстраций он вынес какое-то представление о нем.

— Теркин, ты меня достал, — утомленно сказал Примус.

Подумал немного и пригрозил:

— Дождешься, посажу тебя в камеру к пидорам, пусть они, как в старину выражались, твой афедрон обнюхивают! Смотри, ведь опустят по полной программе. Будешь потом улик пчелиный на заднице от знакомых прятать!

— Начальник, — проникновенно сказал сидящий на стуле человечек. — Я же, как на духу…

— Ну, и как ваша беседа движется? — поинтересовался Нечаев, входя в кабинет и придвигая к себе стул. Сел и принялся внимательно разглядывать Теркина. Тот попробовал нагло перехватить его взгляд, но не выдержал, смутился, опустил глаза и заерзал на стуле.

— Брешет, товарищ полковник! — сказал Примус. — Мне с ним даже разговаривать не хочется.

Нечаев взял со стола скульптурку, некоторое время молча разглядывал ее.

— Знаете, что он придумал? — пожаловался Евграфов.

— Знаю, — сказал Нечаев. — Ехал в автобусе, увидел кем-то забытый сверточек, ну, не удержался, развернул, — он показал Теркину скульптурку. — Для Бронислава Дмитриевича из всех видов искусств важнейшим является матерная частушка, поэтому он особо раздумывать не стал, а оттаранил находку в антикварный магазин, сдал ее и урвал свой законный кусок. Или второй вариант — в парке на скамейке нашел.

— В парке, товарищ полковник, в парке, — сказал Примус.

— Да так оно все и было! — взмахнув руками, воскликнул Теркин. — Мамой клянусь, гражданин начальник. В горсаду это было, рядом с кафе «Огонек». Дай, думаю, на скамеечке посижу, может, кто из знакомых пройдет. Сел на скамеечку, сижу, вижу, газетка лежит. Ну, я решил посмотреть, что там в мире происходит. Потянул я газетку, а там…

— А там мешок со звездюлинами лежит! — перебил Примус. — Вот-вот развяжется!

— Погоди, Коля, — мягко сказал Нечаев. — Пусть человек выскажется. Мы-то знаем, что он врет, и знаем — почему он врет.

— Мне больше нечего сказать, — смиренно опустил голову Теркин. — Валяйте, бейте, сажайте, если у вас такое право есть. Конечно, у Теркина две судимости, ему веры нет!

— А врет он, — сказал Нечаев, не обращая внимания на жулика, — потому что не хочет пожизненное получить. Раньше бы ему просто лоб зеленкой намазали, а теперь государство добренькое, придется Брониславу Дмитриевичу белым лебедем плавать, пока время не подойдет деревянный бушлат примерить!

— Это почему? — острым глазом покосился задержанный.

— А чего ж тебе, убийство уважаемого человека с рук сойдет? — удивился Нечаев. — Нет, брат, отмерит тебе наш самый справедливый и гуманный суд на полную катушку.

— Он думает, что ему премию выпишут! — ехидно сказал Примус.

— Какое убийство, мужики! — видно было, что Теркин побледнел. Проняло его, значит. — Какое убийство?

— Убийство уважаемого доктора Медника, — сказал Примус. — Ты что, даже фамилии убиенного не знаешь? Ну, и убийцы пошли — мочат уважаемых граждан и фамилии не спрашивают! Нет, вы представляете, товарищ полковник?

— Какого доктора! — заорал задержанный и даже со стула вскочил. — Нашел я эту хрень, нашел! Не повесите вы на меня своего «глухаря»! Вам, ментам, лишь бы отчитаться, что дело раскрыто, а уж кто убивал, вам вообще дела нет!

— Вот эта штучка, — Примус подкинул на руке символ Сферических Мистерий, — была куплена за две с половиной тысячи рублей гражданином Медником Ильей Николаевичем в антикварном магазине на Пражской. Мы гражданина Медника нашли в квартире с ножиком в спине. А через три дня ты эту штучку сдал в тот же самый магазин. Продавец тебя опознает, будь спокоен, он данные с твоего паспорта в акт аккуратно переписал.

— Вот гнида! — пробормотал задержанный.

— Ты про тысячу рублей? — мгновенно сориентировался Примус. — Правильной дорогой идешь, товарищ Теркин. Колись дальше!

— А нечего мне колоться, — пробурчал задержанный, подбираясь. — Нашел я ее, нашел! Докажите, что не так!

— А что нам доказывать, — пожал плечами Нечаев. — Вещичка из квартиры — вот она. И пальчики твои на хате остались. Наследил ты, Теркин!

— Врешь! — Теркин сел на стул. — Там моих пальчиков быть не может, я на хате не был.

— Так это подправить легко, — невозмутимо сказал Примус и пообещал: — Будут!

Иногда работнику розыска приходится блефовать. Никто бы, конечно, не стал подделывать вещественные доказательства и вносить отпечатки пальцев Теркина в обнаруженные на квартире. Но Теркин судил людей по своей мерке, сам бы он, доведись ему такая возможность, вероятнее всего, так бы и поступил, а потому он работникам уголовного розыска поверил. Поверил и сразу выпустил пар, съежился на стуле — маленький несчастный человечек, зажатый обстоятельствами.

— Вам на меня старик накапал? — поинтересовался он.

— Это я тебя должен спрашивать, — возразил Примус. — Давай, родной, телись. Я тебе точно говорю, дождешься у меня — за паровоза пойдешь!

Теркин посидел немного, расстегнул верхнюю пуговицу на рубахе.

— Вот суки, — выругался он. — Откуда мне было знать, что вещь замоченная?

— А вот это уже серьезный разговор, — сказал Примус, подсаживаясь к нему ближе.

— Ладно, начальник, — вздохнул Теркин. — В общем, дело было так. Когда я на зоне чалился, в моей кентовке был один фраерок — Леша Узелок. Он за разбой срок мотал. Ну, а когда я откинулся, мы с ним одно время переписывались, даже когда он сам на свободу вышел. Ну, когда мы малявами обменивались, я ему отписал, что мать моя умерла и один живу. И недавно он попросил двух его корешей на недельку приютить. Дела у них в нашем городе были. Ну, а мне какая разница? Мне даже и хорошо, они ведь с баблом приехали. Один по виду русский, Теркой его звали, а второй черный, с Кавказа, он мне Мелитоном представился. Что у них за дела здесь были, я не знаю, но уехали они в прошлый понедельник, а на прощание мне Мелитон эту хреновину оставил. Денег, говорит, не дам, у самих в обрез, но вот эта штука, говорит, хороших бабок стоит. Ну и отчалили. А я… — Теркин жалко улыбнулся и развел руками.

— А ты еще раз лоханулся! — безжалостно сказал Примус.

— Да откуда я знал, что эта штуковина с мокрухи? — ощетинился Теркин.

— Уехали они как? — спросил Нечаев. — На машине? На автобусе? Или поездом?

— Поездом, — подавленно сказал Теркин. — Я им и за билетами ездил.

— Так они что, паспорта тебе давали? — быстро поинтересовался Примус.

— Давали, — кивнул Теркин. — Только я в них не заглядывал, как были с бабками, так и отдал в кассу. Кассирша билеты выбила, у меня еще стольник остался, я на этот стольник бутылку «Старки» купил.

— Но вагон-то хоть помнишь?

— Вагон? — Теркин наморщил лоб. — Вагон рядом с рестораном был. Значит, шестой или восьмой, а вот с какой стороны… Я же их в натуре провожал, в вагоне-ресторане пузырь брал, мы его прямо в купе и распили.

— А чего ты их провожать поперся? — поинтересовался Примус. — Ну, приехали и уехали, тебе-то что?

— Так этот… Мелитон… он вроде в авторитете был, — объяснил Теркин. — Я его и уважил, вещи помог к вагону донести.

— Вещи? — в один голос сказали Нечаев и Примус. — Какие вещи?

— Видеомагнитофон и телик маленький, — удивленно глянул на них Теркин. — Мелитон еще хвастался, что почти на халяву их взял!

— А телевизор какой был? — не отставал Примус. — Наш, отечественный?

— Наши таких делать не умеют, — сказал Теркин. — Японский телевизор был, «Сони» называется.

Нечаев поманил оперуполномоченного в коридор.

— Давай, — сказал он, — бери машину и вези Броньку к следаку, пусть допрашивает под протокол. Ну, и опознание с антикваром пусть сделает. А после этого на вокзал. Время отъезда нам известно, поезд — шестьсот девятнадцатый, я сам на нем в Ростов недавно мотался, а вагоны вилкой возьми — до и после вагона-ресторана. Имя Мелитон редкое, на весь поезд одно такое и будет.

— Так что, нам его отпускать? — растерянно спросил Примус.

— Отпускать, отпускать, — подал голос Теркин. — Ну, не при делах я, начальники!

Нечаев выразительно глянул на оперуполномоченного и несколько раз стукнул согнутым средним пальцем по косяку двери.

— Ну конечно, — сказал Примус. — А как же!

Пока следователь допрашивал свидетеля, Примус съездил на вокзал.

Компьютерный учет, введенный на железной дороге, дал свои плоды — в шестом вагоне поезда шестьсот девятнадцать, проследовавшего тридцатого июля в Ростов, двадцать первое место занимал Мачарашвили Мелитон Гочиевич, паспорт VI-EO № 524095, прописанный в Ростове по ул. Пролетарская, 94. На девятнадцатом месте до Ростова ехал Вахт Герман Иоганнович, паспорт Х-ДН № 782131, прописанный в Ростове по ул. Атамана Платова, дом 3, кв. 11.

— Распечаточку можно сделать? — попросил Примус кассиршу.

— Для милиции — всегда пожалуйста, — лениво и равнодушно сказала кассирша, облизывая полные карминно-красные губы, и склонилась над клавиатурой.

— Я позвоню? — спросил Примус, указывая на телефон. — Начальству…

— Хоть господу Богу, — сказала кассирша. — Если номер знаешь.

— Я не Богу, — сказал Примус. — Всего лишь его заместителю по розыску.

— Телевизор с видаком они зря взяли, — сказал Нечаев. — Пожадничали.

— Так ведь в Ростов уезжали, — объяснил Примус. — А вещи обычно в региональном розыске значатся. Кто их в Ростове по Волгограду проверять будет? Да я и не помню, чтобы наш следователь их в розыск объявлял. Паспорта на технику, правда, изъял, сам видел, а розыск, наверное, еще не объявил.

— Ладно, — сказал Нечаев. — Возьми у меня бланк и подготовь толковую шифровку в Ростов. Какие вопросы поставить, сам знаешь. Тетрадочку Медника из больницы забрал?

— Уже полистать успел, — Примус полез в сейф и достал из него толстую потрепанную общую тетрадь. — Ничего интересного. Расчеты какие-то, режимы работы приборов. Но кое-что я все-таки нашел, — он раскрыл тетрадь на странице, отмеченной вложением незаполненной повестки. — Вот, Иваныч, смотри: все шестеро здесь.

На странице и в самом деле был список из шести знакомых фамилий. Список был заключен в рамку, выполненную красным стержнем шариковой авторучки, и над рамкой в правом углу жирно значилось «СГ».

— Я думаю, он так донора обозначил, — сказал Примус. — Но сколько не примерял, ни один из работавших с больницей доноров не подходит.

— Слушай, Коля, — сказал Нечаев. — А оно нам надо? Придет ответ из Ростова. А там, даст Бог, телевизор с видиком изымем. Биологичка свое слово скажет… Ясно ведь, что нашего потерпевшего ростовчане грохнули.

— А за что? — спросил Примус.

— Вот пускай этот вопрос прокуратура и выясняет. Возьмем исполнителей, пусть они следователю и поют, что их заставило на уважаемого доктора руку поднять. Знаешь, я вдруг подумал, может, мы сами городим разную ерунду? А на деле все проще было? Эти Мелитон с Германом приехали навернуть в нашем городе десяток хат, залезли к Меднику в квартиру, а тот приятеля проводил и посапывает себе. Ребятки и взялись на хате шуровать. Только не рассчитали — Медник проснулся. Вот кто-то из них и успокоил нашего гинеколога, или кто он там по своей научной линии. Годится?

— А модификанты? А ангелы? — растерянно спросил Примус.

— А они у нас наложились на реальные происшествия, — сказал Нечаев. — Вот мы и стали искать разные загадки в работе потерпевшего. Ничего, возьмем убийц, они нам сами все расскажут. Крепиться нам есть чем, никуда эти урки не денутся.

— Иваныч, — подумав, сказал Примус. — Слишком все просто. Не так все, не так.

— А ты упрощай, — посоветовал Нечаев. — Знаешь, если ты нашел мертвого бомжа в подвале, не думай, что это переодетый миллионер. Это всего-навсего бомж, и уговорил его лежать тихо другой бомж половинкой кирпича по голове. Ничего сверхъестественного. Ты подписку с Теркина взял?

— Взял, — кивнул Примус.

— Вот и славно. Возьми корочки и бланки и оформляй. Псевдоним ты ему дал или сам выбрал?

— Сам, — сказал оперуполномоченный. — «Вороном» назвался.

— Пусть будет «Ворон», — согласился Нечаев. — Лишь бы стучал как дятел. Ты не затягивай, нашему отделу до конца месяца три вербовки сделать надо.

Николай Евграфов работал в уголовном розыске пятый год и постепенно приходил к пониманию своей работы. Основывалась она на хорошей работе со свидетелями и информации, которая поступает от негласных сотрудников, которых сами работники уголовного розыска называют агентурой, а люди презрительно именуют стукачами. Но зря они так пренебрежительно относятся к ним, среди агентуры есть в своем роде недюжинные и талантливые люди. Зачастую им приходится быть настоящими артистами. Ну, чем для лицедея может обернуться провал на сцене? Метнут в него подгнивший помидор или тухлое яйцо? Это уж в самом крайнем случае. Агент уголовного розыска играет свою роль перед взыскательным и наблюдательным зрителем, который фальши не принимает и отреагировать на нее может, сунув «перо» в бок провалившему выступление артисту. А польза от негласного сотрудника велика. По телевизору мы часто видим, как изымаются огромные ценности, захватываются крупные партии наркотиков, задерживаются сексуальные маньяки и лидеры преступных группировок. И редко кто задумывается, что этим милиция обязана неприметному человечку, находящемуся рядом с преступниками и знающему их замыслы и намерения. Неприятие наше идет от прежних времен, когда благодаря доброхотам, писавшим доносы, интеллигенция нашей страны разделилась на тех, кто сидит, и тех, кого могут посадить в любое время. Причем мало кто задумывался над тем, что уже сидящих в тюрьмах посадили доносы тех, кому еще только предстояло сесть в недалеком будущем. Но агентура уголовного розыска всегда была нацелена на выявление тех, кто и в самом деле мешает жить людям. И свою работу агенты чаще всего выполняли добросовестно. Обычно у агента уголовного розыска есть собственные грешки, поэтому он торопится сдать тех, чьи грехи перевешивают его собственные. К таким людям относился и Теркин. Евграфов не удивлялся, что начальник сразу понял сущность этого человека: у Нечаева и опыта было больше, и людей он знал лучше.

В то, что убийство Медника было случайным, Примус не верил. Если жулики залезли к нему в квартиру случайно, и убийство было спонтанной реакцией на страх перед вдруг проснувшимся хозяином, который становился нежелательным свидетелем, тогда кому и на кой черт понадобилось лезть в его кабинет в первой больнице и воровать истории болезней? Тут у полковника явно не срасталось.

Шифровку в Ростов он составил в тот же день.

Сам отвез ее в спецотдел, где составленную бумагу проверил улыбчивый Костя Штурм. На исполнение шифровок отводилось три дня, поэтому можно было рассчитывать на скорый ответ.

По дороге из управления Евграфов наскоро перекусил в кафетерии с многообещающим названием «Ням-ням», где подавались пирожки с картошкой и печенкой, а запить их можно было стаканом сладкого крепкого кофе. В другое время Евсграфов бы в жизни сюда не пошел, но есть уж очень хотелось.

Перекусив, Примус решил заехать к Вике в больницу.

Была у него мысль воспользоваться ее помощью для решения одной деликатной проблемы. Но для этого надо было заручиться ее согласием.

Да и, если говорить честно, соскучился он по ней немного.

К его радости Вика была на месте.

— Коленька? — казалось, обрадовалась она, круглое личико ее на мгновение просияло, однако тут же Вика подпустила ядовитую шпильку: — Вас сюда заботы привели или скулы от желания свело?

Но щечку подставила, и это уже внушало определенный оптимизм.

И чего греха таить — времени прошло чуть, а оптимизм уже нашел свое подтверждение. Стоило только дверь на два оборота ключа закрыть.

— Викуль, поможешь? — спросил Примус, глядя, как любовница выбирает из волос шпильки и причесывается.

— А это был аванс или полная оплата? — наморщила носик Вика.

— Аванс, конечно, — сказал Примус, откровенно любуясь ее сильным точеным телом.

— Сволочь вы все-таки, товарищ милиционер, — с легким вздохом сказала Вика. — Пользуетесь бедной женщиной, как заблагорассудится.

Она села на колени Евграфова, обняла его за шею. От запаха ее тела у Евграфова закружилась голова.

— Ну? — сказала Вика, касаясь губами соска его груди. — Выкладывай свои проблемы.

Выслушала, пожала загорелыми плечами, на которых виднелись белые следы от тесемок купальника:

— И все?

— Мне-то ничего не скажут, — вздохнул Примус. — У вас тут, куда ни ткнись, повсюду врачебные тайны.

Вика, загадочно улыбаясь, смотрела ему в глаза, скользя рукой все ниже и ниже.

— Сделаем, — пообещала она. — Только машина с тебя, понял?

Остановила движение руки и легким толчком опрокинула Примуса на кушетку:

— Как там у вас командуют? — жарко шепнула она, склоняясь к лицу Николая. — Старший лейтенант Евграфов, на огневой рубеж шагом марш!

А ответ пришел уже через два дня.

Ждали его из Ростова, а вместо шифровки прилетел оперативник из министерства. Нечаев его знал — с Ромой Калгиным, тогда еще старшим оперуполномоченным уголовного розыска из Читы, он познакомился в Калуге на курсах повышения квалификации в две тысячи четвертом. Особых представлений не потребовалось, как и необходимости в гостиничном номере. Жена Нечаева уехала в Выборг к родственникам и теперь, как она сообщала по телефону, наслаждалась прогулками по парку Монрепо, катанием на катере по заливу и коктейлями в ресторанчике, что располагался в «Толстой Катьке» — круглой башне бывшей городской ратуши. Нечаев предложил Роману пожить у него. Это было лучше, чем в гостинице, поэтому Калгин с радостью согласился.

— Что тут у вас? — поинтересовался он, когда они с Нечаевым вернулись от начальства.

— А что именно тебя интересует?

— Слушай, Сергей Иванович, — сказал Калгин. — Запрос в Ростов вы посылали?

— В Ростов посылали, — с достоинством ответил Нечаев. — При чем тут Москва?

— А Москва всегда при чем, — сказал Калгин. — Вы направили в Ростов шифровку, в которой просили отработать двух жителей Ростова: Мачарашвили и Вахта. Они вроде бы проходят у вас по убийству.

— Почему же вроде? — удивился Нечаев. — Именно по убийству они у нас и проходят. Как лица, совершившие эти убийства.

— Понимаешь, — сказал Калгин, — уже в этом месяце Мачарашвили и Вахт через Германию вылетели в Израиль, напали на один из роддомов и покончили с собой при весьма странных обстоятельствах. Они пытались захватить ребенка…

— Стоп, Рома, стоп, — возбужденно выкрикнул Нечаев. — А сейчас я назову тебе фамилию женщины, ребенка которой они пытались захватить. Елена Гриц, верно?

Наступило долгое молчание.

— Ну, хорошо, — наконец сказал Калгин. — Кролика из шляпы ты вытащил. Можно аплодировать?

— Можно, — широко улыбаясь, сказал Нечаев. — Можно, Рома!

— А в чем прикол? — ответно улыбнулся Калгин.

Нечаев открыл дверь кабинета, увидел топчущегося у входа Гусева.

— Сбегай к Евграфову, — приказал Нечаев. — Пусть возьмет ОПД по убийству Медника и дует ко мне.

Полистав оперативно-поисковое дело и послушав неторопливый рассказ Примуса, Калгин вздохнул:

— Поработали неплохо. И что вы дальше собираетесь предпринять?

— Собирались, Рома, собирались, — поправил Нечаев и кивнул в сторону Евграфова. — Он вот со следователем должен был в Ростов выехать. Принять меры к розыску вывезенного туда имущества и задержать подозреваемых… — и тяжело вздохнул. — А теперь у нас дело точно зависнет.

— Я тут с общественностью еще кое-какие шаги предпринял, — сказал Примус. — Проехали мы со старшей сестрой больнички по поликлиникам, хотели посмотреть, как беременность протекает. И что же выяснилось? Шестнадцатого августа ровно в пять часов утра все пятеро родили, и, что характерно, мальчиков. Даже вес совпадает у всех пятерых — три пятьсот пятьдесят. А такого просто быть не может. Это уже не совпадение, товарищи начальники, это закономерность. Все пятеро совершенно здоровы, все белявенькие, у всех глаза серые, у всех родинка на правом плече.

— Хочешь сказать, что все-таки это клоны? — задумчиво пробормотал Нечаев.

— Ничего я не хочу, — вздохнул Примус. — Докладываю, как информацию к размышлению. И еще одна информация, Иваныч. Ты знаешь, кто такой Гонтарь?

— Олигарх? — наугад спросил Нечаев.

— И основатель Земного Братства. Островок в Индийском океане прикупил, храм шикарный построил. Но не это главное. Главное в том, что он с заместителем нашего губернатора в дружбанах ходит. И именно он отвалил кучу бабок на реконструкцию Первой больницы.

— Постойте, постойте, — вмешался в их разговор Калгин. — Ничего не понимаю. Что еще за клоны? И при чем тут Гонтарь?

— За Андрея Георгиевича Гнатюка надо браться, — сказал Примус. — Может, он нам что-то объяснит. Думаю, это не конец нашей истории, это ее начало. Если уж они за Гриц в Израиль подались, то следует ждать неприятных сюрпризов и дома.

— Да введите вы меня в курс дела! — с легким раздражением потребовал московский командированный.

Нечаев переглянулся с оперуполномоченным.

— Давай, Коля, вводи человека в курс дела, — сказал он. — А я пока по начальству пробегусь, бумаги накопившиеся подпишу.

Начальник городского управления внутренних дел Домициан Карлович Березко исполненные документы, подготовленные ему на подпись, просматривал с утомленным видом. Землистого цвета лицо было покрыто полопавшимися капиллярами, он беспрестанно потел, хотя в его кабинете работал немецкий кондиционер.

— Допрыгались? — хмуро спросил он. — Дождались, что человек из Москвы по ваши души приехал? Самим раскрывать надо было! По какому делу приехал-то?

Узнав, что москвич приехал по делу об убийстве доктора Медника, оторвался от бумаг и поднял на Нечаева воспаленные глаза.

— Это который по маткам? — спросил он. — И что у вас?

Выслушав короткий, но емкий доклад Нечаева, Домициан Карлович вздохнул.

— Ну, вот. Затянули с командировкой, а теперь этот москвич все пенки снимет, доложит в министерстве, что сам раскрыл. Не умеете вы подать свою работу, потому каждый раз вас шпыняют. Какая у тебя раскрываемость по умышленным убийствам за девять месяцев будет? Восемьдесят два процента говоришь? Не врешь? Смотри, я себе записал, в конце месяца и посмотрим.

Посидел, хмуро разглядывая Нечаева, потом решительно подписал оставшиеся документы.

— Ты уж меня не подведи, — сказал Березко. — Вчера наши обэпники допрыгались: двоих прокуратура арестовала. Мудаки, не дадут спокойно до пенсии доработать!

— Это не про нас, Домициан Карлович, — вздохнул Нечаев. — К нам деньги не несут.

— Да я не о том, — сказал Березко. — Ты мне раскрываемость обеспечь, когда раскрываемость хорошая, при таких проколах легче в кресле удержаться.

Калгина и Примуса Нечаев застал вполне довольными друг другом.

— Ну, что, Сергей Иванович, — спросил Калгин. — Надо Николая в командировку в Ростов посылать?

— Это-то мы решим, — вздохнул Нечаев. — Ты вот покумекай, как нам из Израиля образцы ДНК этих двух гавриков получить. У нас подногтевые с места убийства лежат, сравнивать не с чем. А это будет весомое доказательство. Не знаю, к чему мы придем, но хотя бы убийство Медника закроем.

— Сделаем, — уверенно сказал сыщик из министерства. — Давай телефон, я ребятам из московского бюро Интерпола позвоню. Там Пал Палыч работает. А ты Николая в командировку готовь, — сказал Калгин. — Если он из Ростова телевизор и видеомагнитофон привезет, взятые с места убийства, то вместе с показаниями свидетелей и косвенными уликами они будут весьма убедительно смотреться.

— Да и Лебердон я давно уже не видел, — скромно вздохнул Примус.

— Лебердон? Где это? — не понял Калгин.

— Это так ростовчане левый берег Дона именуют, — сказал Примус. — Сами-то они на правом живут, а на левом гужбанят и отдыхают.

В милицейском сообществе люди быстро сходятся, поэтому, когда ты приезжаешь куда-то в командировку, то дело не заканчивается тем, что тебе пытаются оказать посильную помощь, хозяева пытаются наполнить твою жизнь культурной программой, гостеприимным застольем, ведь никто не знает, куда тебя самого занесет завтра. Нечаев сам мог с большой приятностью вспомнить свои поездки в Грузию и Узбекистан, пока они еще были частью единого государства. Чего лукавить, лучше, если у тебя имеется друг, приятель, хороший знакомый, который тебя встретит с распростертыми объятиями. У Примуса такой человек в Ростове был. Поэтому Примус рассчитывал, что в Ростове не только выполнит необходимую работу, но еще и успеет попить вина на берегу батюшки Дона и посидеть у костра, над угасающими угольями которого ароматно дымятся на шампурах почти готовые шашлыки.

— Начальники, — сказал Примус, — только вы без меня Гнатюка не трогайте. Может, я из Ростова что-нибудь интересное привезу.

— Тут и без этого хлопот хватит, — вздохнул Калгин. — Такое дело, Сергей Иванович, надо думать, как роженицам с детьми безопасность обеспечить. Если уж в Израиле пытались похитить ребенка, то здесь у нас их целых пять, а следовательно, опасность неприятного поворота событий многократно увеличивается.

— Да чего там — многократно, — сказал Нечаев. — Считай, в пять раз.

— Если с мамками считать, то в десять, — возразил Калгин.

— Придется к начальству идти, — вздохнул Нечаев. — Знаешь, что они нам скажут, Рома? К концу девяти месяцев все идет, их сейчас одно интересует — показатели раскрываемости.

— Догадываюсь, — кивнул Калгин. — И все-таки придется идти.

Редигер Анну Густавовну вели ребята из ОСО.

Это был отдел, предназначенный для розыска и задержания преступников, для борьбы с карманниками, для пресечения продажи наркотиков и иных уголовных преступлений в общественных местах. Если кто-нибудь думает, что схватить за руку карманника просто, то он ошибается. Карманники — виртуозы преступного мира, одна из самых уважаемых каст. Работников опергруппы они через некоторое время уже знают в лицо и даже вежливо раскланиваются при встрече. Попробуй в таких условиях взять карманника с поличным! Но оперативники ОСО с работой справлялись. И это говорит об их способности маскироваться и не выдавать своего присутствия.

Поэтому им смело доверили водить тетку, которая к тому же отягощена ребенком.

Анна Густавовна была спокойным объектом. По знакомым она не ходила, знакомые ходили к ней. Их было столько, что два оперуполномоченных, которым поручили эту работу, устали нервничать и напрягаться при появлении очередного незнакомого лица.

Один из оперативников — Олег Харьковский — работал в опергруппе пятый год и обладал определенным опытом, но второй, Павел Гурьянов, приданный ему в помощь, в сыске был абсолютным несмышленышем. Работа им досталась непыльная, но скучная.

Супруги Редигер жили в отдельном коттедже на застраиваемом пустыре, коттедж этот был одной из немногих законченных построек. Это, конечно, представляло определенные трудности — незваный гость мог незаметно пройти через один из застраивающихся участков, но Харьковский место выбрал очень удачно — с него просматривались все подходы к дому.

— Слышь, Олег, а чего мы эту бабу пасем? У нее муж в розыске?

Харьковский сам обстановку знал плохо. Задачу ему поставили, но подробностями не делились. Но признаваться «молодому» в том, что его самого держат в неведении, не хотелось.

— Тебе-то что? — немного раздраженно сказал он. — Сиди да посматривай.

— Скучно так сидеть, — признался Павел. — Я люблю сидеть с интересом. А когда нас сменят?

Этого Харьковский тоже не знал.

— Когда надо, тогда и сменят, — уже совсем раздраженно буркнул он. — Присягу давал? Обещал мужественно преодолевать все тяготы службы? Так вот, это они и есть.

— Тяготы тяготами, — сказал Гурьянов, — но пожрать бы не мешало. Если бы заранее предупредили, я бы бутерброды из дома взял. Жена вчера такую колбаску купила — пальчики оближешь!

— Вот и облизывай, — вздохнул Харьковский.

Упоминание о еде, когда ты голоден, заставляет о ней думать с удвоенным желанием. Вспоминался шашлык, который жарили на прошлой неделе, прекрасные отбивные, которые постоянно подавали в кафетерии неподалеку от управления, да что там говорить, простых пирожков с картошкой Харьковский сейчас бы умял не меньше десятка, от холодного беляша не отказался бы!

— Может, я сбегаю до дороги? — осторожно поинтересовался не менее голодный Гурьянов. — На повороте на Третью Продольную кафе одного азера знакомого. Хороший мужик! Зайду к нему, выделит по шашлычку служивым людям. Он ментов уважает…

— Иди ты со своим азером, — грустно сказал Харьковский. — Не дай бог, что случится, головы оторвут. Знаешь, кто старших групп инструктировал? Москвич нас инструктировал. А о чем это говорит? О том, что дело серьезное, раз на контроле в министерстве. А ты заладил — пирожки, пирожки…

— Какие пирожки? — удивился младший товарищ. — Я о шашлычке говорил!

Харьковский помолчал.

В желудке посасывало — организм требовал еды.

Да и до дороги было не так далеко — вон она тянется за сосновым леском, рукой до нее подать. А шашлык дело святое, особенно хороший.

— Ладно, — решился он. — Только шустро — одна нога здесь, другая — там. Ты понял? И рацию не выключай, будь на связи. Вдруг понадобишься.

Гурьянов кивнул.

Повеселев на глазах, он запылил по дорожке в сторону кафе своего мусульманского дружка. Не служебное рвение, пустой желудок подгонял. Оставшись один, Харьковский посидел немного на скамеечке, потом прошелся вдоль забора…

Человек не только пьет и ест. Ну, вы меня поняли?

Воровато оглядевшись по сторонам, Харьковский шмыгнул в один из недостроенных домов, торопливо потянул «зиппер» на джинсах и замер, совершенно забыв, для каких целей он проник на стройку.

Прямо перед ним лицом вниз и головой по направлению к дому Редигер лежал мужчина, и рядом с ним зеленела длинная труба огнемета «Шмель». В том, что огнемет снаряжен, а мужчина мертв, даже сомневаться не приходилось.

Глядя на покойника, Харьковский сунул руку в карман и проверил рацию.

Рация работала.

— Тридцать третий, — зашипел он в микрофон, — тридцать третий, ответь тридцать второму!

— Тридцать второй, — забился в ухе бодрый тоненький голосок. — Я — тридцать третий. Докладываю, я на месте. Интересующий нас объект тоже. Веду переговоры.

— Тридцать третий, заканчивайте все и немедленно оттягивайтесь в район патрулирования, — приказал Харьковский.

— Олег, да что? — возмущенно завопил Гурьянов, разом забыв о конспирации. Шашлыки почти уже дожарились!

— Бегом! — приказал Харьковский. — Тут, блин, такое — увидишь, и аппетит пропадет!

Нечаев присел на корточки и оглядел снаряженный огнемет.

— С зарядом, — предупредил эксперт, ведущий видеосъемку места происшествия.

Что и говорить, машинка была серьезная. Нечаеву однажды приходилось видеть результаты попадания из огнемета в подвал особнячка царицынского цыганского барона. Подвал раздуло, и стены его с потолком стали похожи на накаченный футбольный мяч, если разглядывать его изнутри. А все находившееся в подвале — вещи, люди превратились в прах, который рассыпался при одном лишь прикосновении к нему. Надо думать, что если бы обладатель «Шмеля» выстрелил, семейству Редигер мало не показалось бы.

Но выстрелить владелец «Шмеля» не успел…

— Николай Александрович, что с ним? — поинтересовался Нечаев, заметив, что судмедэксперт закончил осмотр мертвеца.

— Иди сюда, Сергей Иванович, — позвал судмедэксперт.

Нечаев присел над трупом.

— Смотри, — сказал Николай Александрович, задирая рукав рубашки. На белой коже мертвеца синело стилизованное изображение кленового листа с утолщенным черенком.

— Странная татуировка.

— И я про то же, — судмедэксперт отпустил руку мертвеца.

— Обычно наша клиентура баб накалывает, голову быка, кинжалы разные, а тут невинный кленовый листок… Не встречал таких раньше. Но ведь что-то это значит, а?

Судмедэксперт поднялся с корточек, стянул с рук перчатки, бросил их рядом с покойником и встал рядом с Нечаевым. Неторопливо достал сигареты.

— А насчет причин смерти… Ну что сказать? Внешних повреждений нет, — сказал он, пахнув голубоватым дымком. — Никто его не резал, не душил, из пистолета по нему не палил. По некоторым признакам можно судить, что причина смерти не имеет криминального характера — сердце, или, скажем, тромб оторвался… Точнее скажу после вскрытия.

— Повезло людям, — сказал Калгин, подходя к стоящим. — Разнесло бы там все к чертовой матери!

— Меня их возможности пугают, — хмуро сказал Нечаев. — «Шмель» — это не охотничий нож, сегодня они со «Шмелем» полезли, а завтра? Ракеты применять начнут? Ядерный заряд на Царицын сбросят?

— Ну, ядерный заряд им, положим, не достать, — рассудительно сказал Калгин. — Но ты прав: возможности у них нехилые. Сигаретой кто-нибудь угостит?

Судмедэксперт протянул ему пачку.

Калгин закурил, задумчиво оглядывая стройку.

— Интересно, отчего он концы отдал? — вслух подумал Нечаев.

— От излишнего возбуждения, — хмыкнул Калгин. — Адреналин в уши ударил!

— Вот вскрою его и скажу, куда и что ему ударило, — ворчливо сказал эксперт. — А это что еще за явление?

Нечаев обернулся. От недостроенного забора к ним приближался невысокий азербайджанец в джинсах и пестрой рубашке с короткими рукавами. В руке у него был пластиковый пакет. Азербайджанец приблизился и пакет уже не смог скрыть ароматов киндзы и жареного мяса.

— Ребята, — сказал азербайджанец, — не подскажете, где мне Пашу найти?

— Какого Пашу? — удивился Нечаев.

— Пашу Гурьянова из опергруппы, — сказал азербайджанец. — Нельзя так, нехорошо — целый день без еды. Это не работа.

— На улице посмотри, — посоветовал Нечаев.

— Неплохо у вас младшие инспектора живут, — сказал Калгин. — Шашлыки им несут прямо к месту несения службы. Эй, брат, — окликнул он азербайджанца. — Ты иди, иди, нельзя здесь.

Азербайджанец спокойно стоял и неторопливо разглядывал покойника.

— А я его знаю, — сказал он, оборачиваясь к оперативникам. — Два часа назад водку у меня в кафе пил. Целый стакан выпил. Без закуски. Я еще подумал, нехорошо так, говорю ему: хоть лаваш с киндзой пожуй, нельзя так, нехорошо, а он только рукой махнул.

— Тебя, брат, как зовут? — поинтересовался Нечаев.

— Рамизом меня зовут, — сказал азербайджанец.

— Хорошо, Рамиз, задержись немного. Надо все это следователю рассказать, он запишет.

— Сейчас, — сказал азербайджанец Рамиз. — Я только шашлык ребятам отнесу. Хороший шашлык, из настоящего барашка.

С Анатолием Злотниковым, который носил блатную кличку Золотой, а по линии уголовного розыска именовался Мавром, Нечаев встречался два раза в месяц на явочном месте, которое обговаривалось каждый раз непосредственно перед встречей. Кличку Мавр Злотников получил не зря, было в нем что-то испанское — смуглая кожа, отчаянная храбрость и безрассудство.

Темперамент иногда оказывал Золотому плохую услугу. Его профессия требовала большей сдержанности и внимательного отношения к партнеру. Анатолий Злотников был «каталой», проще говоря, карточным шулером.

В свое время Злотников многому научил Нечаева, раскрыл перед ним приемы древнего шулерского искусства, за которые в прошлом без лишних споров всем картежным коллективом вешали виновного на ближайшем дереве.

Нечаев однажды выручил Злотникова из отчаянной ситуации — мог «катала» загреметь на звонкий червонец. Такие вещи не забываются — постепенно между ними установилось некое подобие дружбы, которая со временем стала привычной и не тяготила ни одну из сторон. Злотников делился с Нечаевым информацией, иногда весьма и весьма ценной, и полагал, что в крайней ситуации Нечаев по возможности прикроет его. Вопрос о деньгах обе стороны никогда не ставили: Нечаеву было стыдно предлагать их «катале», а тот в подачках не нуждался, сам жил на широкую ногу.

Информацией картежник располагал обширной.

Именно он помог Нечаеву раскрыть убийство трех грузин на частной квартире в Краснопресненском районе, по его информации повязали группу мошенников, нагревших предприятия Царицына на полтора миллиарда деноминированных рублей, именно Злотников вывел Нечаева на серийного убийцу Михасева, оказавшись той самой палочкой-выручалочкой, что спасла Нечаева от гнева начальства.

Сегодня он позвонил Нечаеву сам.

— Иваныч, попариться не желаешь? — поинтересовался он.

— Меня уже который день парят, — вздохнул Нечаев.

— Так это же разные вещи! — не согласился Мавр. — Одно дело, когда парят тебя, совсем другое, если паришь ты, ну, и уж совсем иное, если паришься сам. Холодное пивко, балычок великолепный, прогретая сауна, биллиардный стол… Захочешь, можешь на тренажерах покрутиться, их там полно.

— Тебе бы девушек уговаривать. Считай, что я согласен. Где это?

— Профилакторий завода «Ахтуба» помнишь?

— Помню.

— Вот там я тебя к семи и жду. Есть тема, Сергей Иваныч, между прочим. Серьезная тема! Подкатывай, не пожалеешь!

Натуру своего источника Нечаев изучил достаточно хорошо. Если в голосе Злотникова зазвучали фамильярные нотки, значит, информация, которой он располагает, действительно стоящая.

Стало быть, ехать надо было обязательно.

— Рома, вот ключ от квартиры, — сказал он Калгину. — Сегодня тебе без меня придется домой идти. Встреча у меня очень любопытная намечается, а тебя на нее — не обессудь, я пригласить не могу. Лады?

— Что-нибудь серьезное? — поинтересовался Калгин, принимая ключи.

— Пока не знаю. Человечек-то стоящий, он меня по пустякам еще никогда не тревожил. Вернусь, тогда и расскажу.

— Ты знаешь, у меня вся эта история из головы не выходит. Что это за младенчики такие? В Израиле четыре трупа, у нас уже один имеется, и, кажется, он тоже не последний. Ты что-нибудь понимаешь?

— Я в чудеса не верю. А это главное. Все, что происходит на свете, рано или поздно объяснится.

— Это чем же таким он их всех зарядил? — вздохнул Калгин.

Именно об этом раздумывал Нечаев, когда ехал на встречу со Злотниковым.

— Сергей Иванович, — сказал водитель. — Вы там долго будете?

— Ну, как выйдет, — отрываясь от собственных мыслей, сказал Нечаев.

— Я скатаюсь на пару часов?

— Скатаешься, — согласился Нечаев. — Паразит ты, Славка, все мои мысли спутал.

В предбаннике Злотников чувствовал себя как дома. На нем был черный халат с золотыми драконами, а сам он, влажный от бассейна, вальяжный, расслабленный, неторопливо наводил красоту на столе — огурчики с помидорчиками порезал, слабо дымящиеся куски ароматного мяса разложил, янтарный балык выложил и теперь взялся за сыр с паштетом, словно хотел всей красотой стола заставить Нечаева усомниться в правильности выбранного жизненного пути. А может, и в самом деле хотел заставить усомниться. Кто знает — чужая душа потемки.

— Приветствую, Сергей Иваныч, от всего сердца приветствую, — Злотников положил нож на стол и крепко пожал руку начальника убойного отдела.

Конечно, жулик он был негде пробу ставить, но чем-то Нечаеву он нравился. Наверное, тем, что грабил, обыгрывая в карты, своего же брата жулика и хозяйственных воров, которые растолстели на ворованных деньгах и потому проигрывали их без стенаний и особых сожалений: как пришли, так и ушли.

— Я гляжу, тебе недавно фарт крупный выпал? — кивнул Нечаев на стол.

— Да случилось маленькое событие, — радостно подхватил Злотников. — Понимаешь, Сергей Иваныч, залетел тут в город один хмырь с Магадана. По толстой морде видно, что под завязочку бабками набит. Очень ему с мастером поиграть хотелось. У себя-то в Магадане он в мастерах сам ходил, боялись его местные обыграть, обиду мог затаить. А у нас его бояться некому!

— И как сыграли? — поинтересовался Нечаев, отправляя в рот полоску аккуратно порезанного балыка.

— Ну, на билет до столицы я ему занял, — пожал плечами Злотников. — А там пусть дальше сам думает. У нас здесь не касса взаимопомощи.

— Силен, — усмехнулся Нечаев. — И много поднял?

— А вот что поднял, так это все мое, — укоризненно сказал катала. — Иваныч, ну для чего ты такие нескромные вопросы задаешь? Ты что, в налоговой полиции работать стал?

Увидев, что Нечаев присел к столу, ласково прикрикнул:

— Нет, Иваныч, так дело не пойдет! Сходи сначала косточки пропарь, в бассейне поплавай, а потом мы с тобой оскоромимся! — и плотоядно потер руки: — Натюрморт!

— Тебе легко на этот натюрморт смотреть, — проворчал Нечаев, — а человек целый день не жрамши.

— Вот и нагуляй аппетит, а я пока бутылочку «Смирновской» и баварского пивка из холодильника принесу. У тебя время есть?

— До утра, — сказал Нечаев, расстегивая штаны.

— Ну, до утра мы с тобой сидеть не будем, — рассудительно сказал Злотников. — Разве что маме Чоле позвоним. Может, и правда позвонить?

— Охота тебе макаться в поганые ведра, — вздохнул Нечаев, накидывая на себя простыню. — Вроде взросленький уже.

— Так хорошие девочки сразу замуж хотят, — сказал катала, — о профессии начинают расспрашивать, горят желанием с родителями познакомить. А оно мне надо?

— Ладно, — махнул рукой Нечаев. — Я пошел.

Сауна была раскаленной печью.

Нечаев расстелил простыню на средней ступеньке и сел, чувствуя, как жар смыкается вокруг его тела. Пот долго не поддавался, потом пробился через раскрывшиеся поры кожи, прохладно заструился по телу, моментально испаряясь. Волосы на голове намокли, нагрелись от жара сауны, и Нечаев пожалел, что нет на нем шапочки. Он сидел и терпел, сколько мог, а когда стало совсем невмоготу, вывалился наружу, чувствуя, что кожа его дымится. И ухнул с воплем в холодную воду бассейна.

Злотников ждал его за столом.

Нечаев выбрался из бассейна, сел за стол, вытирая грудь и руки простыней.

— Халат накинь, — посоветовал Злотников. — Такие в гостинице в Дагомысе выдают. Я и увел парочку на память о проживании.

Они выпили и некоторое время сосредоточенно закусывали.

Мало балычка и жареного мяса, на столе еще оказалось сальце с тремя мясными прожилками, рассыпчатая и горячая картошка, даже горячий калач, где его только Злотников выписал для гастрономического удовольствия!

— Иваныч, — сказал Злотников, на время прерывая вдумчивую работу над продуктом. — Я слыхал, в Первой больнице доктора завалили?

— Ну, не в больнице, а дома, — сказал Нечаев. — А тебе что, номер его могилки нужен? Цветы хочешь отнести?

— Вы мокруху раскрыли? — поинтересовался Злотников.

— Глухо пока, — осторожно сказал Нечаев.

— Есть одна тема. — Злотников вновь разлил водку. — Вздрогнем, Иваныч? Как говорится, чтобы между первой и второй пуля не пролетела?

Выпили и опять помолчали, пережидая удар спирта по своим желудкам.

— Есть тема, — повторил Злотников. — Недавно играли мы на блатхате одной. Не скажу, что собрались одни уважаемые люди, но! — он поднял вверх указательный палец. — Кто-то привел на хату двух ростовчан. Одного звали Герой, мама, наверное, кололась, а второй был грузин со странным именем, мне еще кто-то сказал, что с таким именем только знамя над фашистским рейхстагом поднимать… Что-то ментовское в имени было. Ну, не помню!

Нечаев насторожился. Рассказ каталы и в самом деле был в тему.

— Так вот, как я потом узнал, ростовчане приезжали к нам грабануть одного доктора. Я тогда-то не знал, что какого-то доктора ножиком потрогали, это я потом уже все сложил. Резать этого доктора, конечно, никто не собирался, там у деловых какая-то непонятка случилась. Им-то всего надо было: залезть в хату, попугать фраера и взять у него святого короля.

— Постой, постой, как ты сказал? — подался вперед Нечаев.

— Святого короля, — повторил катала. — Так они эту вещь между собой называли. Им ее очень большой человек заказал.

— Имя этого большого человека не называлось? — медленно спросил Нечаев.

— Чего не было, того не было, я же говорю, краем уха слышал, они его между собой Пророком звали, — развел руками катала. — Я смотрю, ты мой рассказ о ростовчанах спокойно воспринял. Знал уже, так ведь?

— Второго Мелитоном звали?

Катала восхищенно причмокнул.

— Точно, Иваныч, Мильтоном его звали. Значит, знал?

— Про святого короля в первый раз слышу, — искренне сказал Нечаев. — Больше ты об этих ребятах ничего не слышал?

Злотников развел руками и потянулся за водкой.

— Говорят, им срочно уехать пришлось. Пригодится?

— Пригодится, — кивнул Нечаев. — Ты не части, я еще раз в парную сходить хочу, а поддатому там что делать? Только мучиться! А что еще нового в ваших сферах?

— Лапина знаешь?

— Это который строительство у нашего мэра курирует? — наугад спросил Нечаев.

— Вот, вот, — кивнул катала, — он в этом месяце уже сто штук спустил, только особых огорчений не вижу. Значит, запустил он все-таки свою жадную лапу в капремонт Дворца эстрады. Раньше-то он штуку спустит и ходит бледный и трясущийся, боится, чтобы жена не узнала. А теперь — герой! Мамоня с грузинскими ворами связался. Они у Левана рядом с его домом гараж арендовали и туда угнанные тачки загоняют. Удобно — дорог-то туда много из центра ведет, а в гараже они ее сразу разбирать начинают. Часа за три разбрасывают и корпус в другой цвет красят. На прошлой неделе они от «торгушки» «форд» увели. Вроде эту тачку они в Краснодар клиенту уже перегнали.

— Интересные вещи ты рассказываешь, Толя, — задумчиво сказал Нечаев. — А что это за штука святой король? Картина? Статуэтка какая? С чем ее едят?

— Хрен ее знает, — честно признался катала. — Я только эти слова и слышал. Ну, что, попаримся и по пиву?

— А этот твой источник, он не мог что-то спутать? — поинтересовался Калгин.

Нечаев сидел за столом и добросовестно оформлял вчерашнюю информацию.

— Святой король… — повторил Калгин. — Странное понятие, почти невозможное. Святых правителей не бывает, им грешить много приходится.

— Это точно, — согласился Нечаев. Подумал немного и дописал: «Снять копию в одном экземпляре и передать ее для оперативного использования в ОБЭП ГУВД». И расписался.

Калгин бегло просматривал суточную сводку.

Нечаев ее уже видел. Ничего особенного за ночь не случилось — две бытовухи, раскрытые по горячим следам, тяжкие телесные повреждения, что были нанесены гражданину Мосалю около кинотеатра «Юбилейный», и изнасилование в дендрарии, которое тревожило Нечаева больше всего. За август месяц в дендрарии изнасиловали трех студенток университета, а в сентябре было два таких нападения, и все они висели «глухарями». Со дня на день следовало ожидать, что на этот беспредел обратит внимание начальство, поэтому Нечаев собирался проехать в районный отдел внутренних дел и обговорить вопросы, связанные с задержанием преступника с поличным.

— Прошлое состоит из легенд, — сказал Нечаев, укладывая листочки с оформленными сообщениями в красную папку с золотым тиснением «На доклад». Сам он такие папки терпеть не мог, но начальству всегда хочется, чтобы в управлении было все, как у людей. Вот по указанию Березко и были заказаны такие папки. Ну нравится человеку, когда к нему приходят с красными папками, украшенными золотым тиснением! Лучше бы он на эти деньги две машины убойного отдела отремонтировал!

— И что это может быть? — настойчиво напирал Калгин.

— Да все, что угодно, — сказал Нечаев. — Все, что угодно, Рома. Это может быть картина, а может оказаться статуэткой, бутылкой какого-то редкостного вина… Все, что угодно!

В дверь постучали.

— Можно? — послышался из-за двери знакомый голос и в кабинет вошел Примус… тьфу ты! — оперуполномоченный Николай Евграфов. — Докладываю по случаю возвращения из командировки, шеф!

— Быстро же ты управился, — удивился Нечаев. — Садись, Коля, докладывай.

— Докладывать особо нечего, — сказал Примус. — Телевизор и видак я привез, они у Мелитона дома стояли. Все чин по чину, номера с паспортными данными совпали. И сомнений никаких, что это нашего доктора вещички. Я и корешки билетов на поезд до Царицына изъял, и справку в железнодорожной кассе получил. Привязать мы их к нашему доктору сможем. А мотив преступления?

— Мотивы пусть следователь ищет, — веско сказал Калгин. — Мы работу сделали, преступников нашли…

— А труп неизвестного с недостроенного дома по улице Тимирязева куда спишем?

— А чего его списывать? — удивился Калгин. — Отказным материалом пойдет. Признаков насильственной смерти не обнаружено. А по огнемету материалы в военную прокуратуру передадим. У нас огнеметы в магазинах не продаются. Если нашли его, значит, где-то у военных утечка. Вот и пусть ищут!

— И тебе не интересно, зачем Вахт с Мачарашвили в Израиль поехали, почему они ребенка Гриц не то похитить, не то убить пытались? — удивился Нечаев.

Калгин снисходительно глянул на него. Как на ребенка.

— Так к нашему убийству это отношения не имеет, — сказал. — Пусть евреи и разбираются в причинах их поступков. А у нас дело ясное: убили, значит, убили. А мы, значит, нашли.

— Да, Сергей Иваныч, — сказал Примус, глядя, как сердито спорят между собой начальники. — Там еще одна заморочка. С полгода назад эти хмыри в Земное Братство вступили. У них в Ростове с разрешения губернатора храм Четырехликого открыли. Они там послушниками были.

— В храме был?

— Был, — сказал Примус. — Обалденные хоромины.

Проверка на ДНК тоже принесла свои плоды: плоть под ногтями убитого принадлежала Мелитону Мачарашвили.

— Ну, мужики, теперь дело техники, — радостно сказал следователь. — Закреплюсь немного, а потом подробно все распишу в постановлении и прекращу дело за смертью обвиняемых. А карточка все равно на раскрытие пойдет. А я уж боялся, что зависнет дело и будут меня за него дергать.

— А если что-то случится? — настаивал Нечаев. — Вон, недавно на Редигер покушались!

— А вот когда случится что-нибудь, тогда и будем разбираться, — неуверенно пробормотал следователь, отводя взгляд в сторону.

— Со свежими покойниками? — уточнил Нечаев. — Так ведь и погоны потерять можно.

— Начальство не поймет, если я при установленных убийцах дело буду держать без решения, — сказал следователь.

— Я понимаю, но и вы понимать должны. Ну, недельку я еще возиться буду, техническую сторону оформлять… Этого хватит?

— Так ведь мы не таксисты, а ты не пассажир, — качнул головой Нечаев. — Это там можно спросить: десятки до центра хватит?

— У меня очень мало времени, — сказал заместитель директора института Хвощев. Директор был в отъезде, поэтому Примус договорился о встрече с его заместителем. Ему хотелось выяснить некоторые детали из жизни покойного Медника. — Тридцать минут, больше я вам уделить не могу.

— Попробуем уложиться, — оперуполномоченный Евграфов плюхнулся на стул, раскрывая блокнот. — Только смею заметить, Дмитрий Степанович, я человек не менее занятой.

Хвощев снял очки, тщательно протер линзы, водрузил очки на пористый нос и недоуменно и гневно уставился на нахала. Может, на сотрудников института этот взгляд и действовал, но Примусу на него плевать хотелось — невелика шишка, в свое время Примусу и с более влиятельными людьми беседовать доводилось.

— Убили-то вашего сотрудника, — сказал Примус укоризненно.

— Бывшего, — нервно сказал Хвощев. — Бывшего… э-эээ… напомните мне свое имя-отчество?

«Это он мне разницу между нами хочет показать, — понял Примус, — намекнуть, так сказать, что с вершины его положения я блохой, ничего не значащей, кажусь».

— Николай Александрович, — быстро подсказал он. — А вас — Дмитрий Степанович. Мне бы хотелось узнать, над чем в вашем институте работал покойный Медник?

Хвощев с видимым превосходством оглядел опера.

— Видите ли, молодой человек, — медленно сказал он, — не знаю, хватит ли вашей подготовки, чтобы понять те проблемы, над которыми бьются ученые? У вас ведь в милиции, как я понимаю, главная задача — хватать и не пущать, не так ли? А методы научной работы совсем, совсем иные!

— А вы попробуйте, — предложил Примус. — Вдруг пойму?

Хвощев дернул брыластой щекой, похоже, Примус своим нахальством и бесцеремонностью уже стал его донимать, хотя их беседа едва началась.

— Ну, что ж, — сказал заместитель директора института. — Давайте попробуем!

И, уже совершенно не скрывая раздражения и пренебрежения к оперуполномоченному, добавил:

— Чем черт не шутит! Кофе будете пить?

— Не откажусь, — к видимому неудовольствию ученого отозвался Примус.

Хвощев нажал кнопку на селекторе и сказал секретарше:

— Лидочка, нам два кофе. Нет, сервиз не нужен. Лучше что-нибудь повместительней. И кофе сделай покрепче.

Прихлебывая быстро принесенный секретаршей кофе, Хвощев начал просвещать Евграфова.

— Все началось еще в середине восьмидесятых годов. В Институте физико-технических проблем АН над изучением свойств ДНК работал старший научный сотрудник Петр Гаряев. Вы его не знаете, но это неважно. Так вот, совершенно неожиданно для себя он с коллегами получил удивительные результаты. Однажды после бесконечной череды экспериментов исследователи случайно измерили спектр пустого места, на котором несколькими минутами раньше находился препарат ДНК, и луч лазера рассеялся, будто на пути его встала преграда. Спектр получился таким, словно в пустом пространстве по-прежнему находилась ДНК. Потом они расплавили в кювете клеточные ядра и записали на спектрометр, что с ними происходит. Кювету с расплавленной и тем самым уничтоженной ДНК убрали, но лазерный луч снова на что-то наткнулся. Как удалось установить позднее — это были фантомы умерших ДНК. Во время плавления ядер произошла некая «запись» информации с ДНК расплавленных клеток. Тогда исследователи пришли к выводу, что фотоны, рассеянные молекулами ДНК, локализуются в металлических стенках кюветного отделения прибора, образуя своеобразный фантом, в котором зафиксировалась определенная информация.

Медник как раз занимался изучением этого фантома. Спектрометр «Малверн» регистрировал фантом сорок дней. Не исключено, что такой же фантом остается и после смерти каждого из нас. Отсюда можно, кстати, сделать вывод, что сороковины имеют какое-то практическое значение, и наши предки обладали знанием, которое мы бесповоротно утратили.

Пока доступно?

— Более чем, — коротко отозвался Примус, рисуя в блокноте черта с оленьими рогами.

Хвощев поставил чашку на стол, заложил руки за спину и сделал несколько шажков по кабинету.

— В ходе исследований удалось набрести на определенный эффект, ранее не известный науке: наш Гнатюк, исследуя лазерным лучом хромосомы собственной спермы, завернул луч в резонатор лазера и оказался под воздействием излучения. Фотоны, превратившиеся в радиоволны, считали информацию с хромосом в кювете и, если можно так выразиться, обстреляли экспериментатора. Он чуть не погиб: температура его тела поднялась до сорока одного градуса, он не мог пошевелиться, оказался полностью парализован. Организм перестал принимать пищу… Короче, выкарабкался чудом. Но через некоторое время в лаборатории с большей осторожностью повторили эксперимент — и что же? Тяжелых последствий не было. Медник предположил, что люди, подвергшиеся подобному облучению, приобретают волновой иммунитет.

Заместитель директора увлекся. Похоже, он даже забыл о своих сомнениях в способностях оперуполномоченного Евграфова.

— Представляете себе — волновой иммунитет! — сказал он. — А какое это широкое поле для новых идей и открытий! Как, например, до сих пор пытаются предупредить одно из самых страшных вирусных заболеваний — грипп? Сыворотками. А вирус гриппа, как и вирус СПИДа, а с ними и многие другие виды вирусов, обладает способностью видоизменяться. После таких видоизменений, их называют мутациями, организм не узнает «старые новые» вирусы. Обычно болезнь поражает человека, если вирус попал в строго определенные места клеток и хромосом — так называемые «сайты-посадки». У вирусов есть система «радарной наводки», те самые волновые излучения и радиоволны, благодаря которым они легко распознают район внедрения в хромосомы. Надо сказать, что и сам вирус напоминает лунный модуль, приземляющийся в строго определенные места. Но если сканирующее поле вируса исказить, то он и его хромосома не узнают свое место посадки и «приземлятся» на другое, безопасное для человека. Никакого заражения не произойдет. Можно еще с помощью волновой генетики создать ложные места посадки. Этим занимался Гаряев в Москве, это же направление отрабатывал по предложению директора института Медник. Представляете перспективность подобных исследований? Можно лечить рак, массу инфекционных заболеваний…

— Вы сказали «отрабатывал», Дмитрий Степанович? — довольно невежливо перебил Примус.

— Да, — ученый сел в кресло. — Внезапно он заявил о своем нежелании работать над этим направлением. Представляете, под это выделены государственные деньги, составлены институтские планы, определены сроки, и вдруг Медник заявляет, что ему, видите ли, неинтересно заниматься данными исследованиями. А хочется ему заниматься проблемами рождаемости и лечением бесплодия, на что его натолкнули некоторые полученные им результаты.

Разумеется, никто не мог ему позволить этого, мы ведь не можем менять направления работ без согласования с Академией наук. Все не так просто, нельзя же уподобить себя капризному ребенку и поставить под удар коллектив! А у нас работает не один десяток сотрудников.

Директор так ему и сказал. И нате вам — Медник встает в позу, ругается со всеми, причем безобразно ругается, просто невозможно простить, а в довершение ко всему швыряет на стол директора заявление об уходе. Да скатертью дорога!

— А чем он хотел заниматься? Ну, ведь чего-то он хотел, верно?

Хвощев пренебрежительно хмыкнул.

— Хотел! — недовольно сказал он. — Лечение бесплодия путем внесения в клетки спермы ДНК донора. Создание здоровых и жизнеспособных модификаций зародышей.

— Именно поэтому он начал работать в Первой больнице?

— Ну да — поэтому! — со злостью сказал Хвощев. — Просто там главврачом его приятель работал, а он в свое время с живым Пророком Гонтарем в одном институте и даже в одной группе учился. У того денег куры не клюют, он Первую больницу в порядке спонсорской помощи так оборудовал, любому московскому институту не снилось. Так что Илья Николаевич знал, куда он уходит! Он все просчитал!

— Да разве это плохо? — удивился Примус. — Ну, не сошелся он с вами характерами, так в больнице он своим любимым делом мог заняться, не так?

Хвощев ехидно засмеялся.

— К деньгам он побежал, а не к науке, — сказал он. — Запомните, молодой человек, чистая наука от абортариев далека, там не открытия, а аборты делают. За деньги, между прочим!

Помолчал немного и почти мечтательно добавил:

— За хорошие деньги!

— Мужика опознали, — доложил Примус. — Ну, того, которого рядом с домом Редигер нашли. Саенко Мыкола Степанович, гражданин Украины. В свое время он был подрывником в дагестанском отряде «Защитники Веры», пять лет отсидел за покушение на министра Дагестана, а потом вроде помер. И вот воскрес. Пальчики его в картотеке ОСО ГНИИЦУИ сохранились, слава Богу, не вычистили. И надо же — пригодились.

— Надо соседям о наших открытиях сообщить, — сказал Нечаев. — Ты бы взялся, Рома. Это ведь серьезно — в послушниках у Пророков церкви Единого Бога террористы ходят и преступные авторитеты. Вообще, церковь эта всегда насилие отвергала, у них даже эмблемой голубя с веточкой мирры в клювике выбрали. А теперь получается, что ребятки-то на многое способны, боюсь, как бы чего хлеще не натворили.

— Сделаем, Сергей Иванович, — сказал Калгин. — Только я думаю, мы опять уперлись куда-то не туда. Рыли, рыли, а до чего-то полезного так и не докопались. Наблюдение с мамаш не сняли?

— Пока не сняли, — сказал Нечаев. — Но ты не думай, что это долго продлится, начальство уже ворчит. Вот если бы им из министерства приказали. Тогда они сразу руку к козырьку кинут!

— Я шефу позвоню, — сказал Калгин. — Доложу обстановку, он распорядится. Пусть он не министр, а авторитет у него достаточный, чтобы ваших начальников приструнить. И вот еще… Пора с Гнатюком встретиться. Глядишь, он нам что-то расскажет. Может, он объяснит нам, что такое «святой король».

— Я тут насчет татуировок выяснил, — сказал Нечаев. — Кленовым листком себя послушники Земного Братства метят.

— Опять Земное Братство, — заметил Калгин. — Это уже случайностью не назовешь. Ростовчане оказались членами братства, огнеметчик этот… И Гонтарь опять же, он деньги на больницу давал…

— Кстати, о Гонтаре. Я тут немного по гостиницам посмотрел, и вот что выяснилось, — оживился Примус. — Начальник службы личной охраны второго Пророка господин Постников был в Царицыне два раза — первый раз десять месяцев назад, а второй — незадолго до убийства Медника. Если точнее — за неделю до него. В обоих случаях прилетал на личном самолете Пророка и жил в частной гостинице на проспекте Жукова.

— Связь, — уныло сказал Калгин.

Зазвонил телефон.

Нечаев взял трубку и долго внимательно слушал невидимого собеседника. На лице его появилось выражение обреченности.

— Хорошо, хорошо, — сказал он. — Сейчас будем.

Положил трубку, оглядел сидящих за столом товарищей и пожал плечами.

— Собирайтесь, в дом Новиковых гранату бросили. Она — из списка.

— Никто не пострадал? — моментально отреагировал Примус.

— Пока не знаю, — сказал Нечаев. — Но об одном трупе точно уже известно — того, кто гранату в окно бросил.

— Черт! — не выдержал Калгин. — Если дела так пойдут, мне у вас до пенсии сидеть.

— Ну и что? — невозмутимо сказал Нечаев, запирая сейф. — Город у нас неплохой, народ доброжелательный, квартиру тебе выделят, в свободные дни на рыбалку ездить будем.

Семья Новиковых жила на первом этаже, поэтому подобраться к квартире было легко. Конечно, два сержанта, дежуривших в «гражданке» неподалеку, ничего не могли поделать — слишком быстро все произошло. Шел по улице ничем не примечательный гражданин с полиэтиленовым кульком в руках, поравнялся с открытым окном квартиры и баскетбольным движением забросил в окно квартиры гранату.

— А потом он побежал, — сказал старший наряда. — Сделал несколько шагов, за горло схватился, мы подбежали, смотрим, а он уже не дышит.

Покойник лежал под деревом, накрытый куском черной полиэтиленовой пленки.

На месте окна зиял проем с торчащими в разные стороны кусками древесины, еще недавно бывшими рамой. Асфальт под окном был усеян битым стеклом. Пахло жженой пластмассой.

— Вы его накрыли? — спросил Нечаев.

— Так точно, — сказал старший наряда. — Чтобы внимания не привлекать и обеспечить сохранность всех возможных вещдоков до прибытия следователя прокуратуры.

— А дальше?

— А дальше мы разделились. Фалеев, — сержант кивнул на напарника, — остался труп охранять, а я в квартиру побежал. Он ведь, гад, гранату в детскую комнату швырнул. Хозяйка на кухне была, она не пострадала. Муж — на работе. Дверь детской тоже вынесло, настенный шкаф в коридоре разнесло. Стоим с ней и боимся в комнату заглянуть. Потом слышим, ребенок заплакал. У меня от сердца отлегло — повезло, значит, пацану, живым остался. Мы с хозяйкой в комнату вошли, смотрим, кроватка в щепки, а пацан в конвертике невредимый лежит и пузыри пускает…

Он посмотрел на Нечаева и жалобно добавил:

— Не успели мы. У подъезда даже скамеечки не было, вот и пришлось в стороне сидеть.

Во двор въехали две легковые машины.

На одной приехала следственно-оперативная группа из районного отделения милиции и судмедэксперт, которого районные милиционеры захватили из городского морга. На другой приехал сам районный прокурор и его следователь.

Полный прокурор с трудом выбрался из машины, подошел и поздоровался с Нечаевым.

— Что тут, Сергей Иванович? — тонким голосом поинтересовался прокурор.

— Гранату кинули в квартиру, — пояснил Нечаев. — По счастливому стечению обстоятельств никто не пострадал.

— Преступника задержали?

Нечаев кивнул в сторону куска полиэтилена, накрывавшего труп.

— Вон лежит!

— Милиция подстрелила?

— Зачем милиция? Сам! — сказал Нечаев.

— А с чего это он так? — искренне огорчился прокурор.

— От волнения? — предположил начальник убойного отдела.

— Шутить изволите? — прокурор шагнул вперед, приподнял край полиэтиленового куска, быстро оглядел труп. — Гляди-ка, молодой!

Выпрямился, оглядел собравшихся.

— Будем работать? Ты в квартире уже был?

— Только подъехал, — сказал Нечаев.

Вместе с прокурором они зашли в квартиру. Бледная испуганная женщина сидела на кухне, прижимая к себе ребенка.

Детская комната была посечена осколками, похоже, нападавший бросил лимонку. У ребенка не было ни единого шанса выжить после взрыва. Ни единого. Двести осколков пришлись на сравнительно небольшое замкнутое пространство. Они должны были изорвать ребенка в клочья.

— Твою мать! — сказал прокурор.

Нечаев вышел на улицу. Следователь прокуратуры уже сидел на табурете, который ему вынесли из квартиры. Эксперт, натянув белые резиновые перчатки, осматривал труп. Чуть в стороне толпилось несколько любопытствующих зевак. Оперов уже не было видно — пошли по квартирам.

Нечаев подошел к трупу, около которого возился эксперт.

— Михаил Евгеньевич, — попросил он, — можно мне на его левое предплечье посмотреть?

— Любуйся, — сказал эксперт.

Татуировка в виде листка клена, к большому сожалению, оказалась на месте.

— Не люблю, когда в наши дела наука лезет, — сказал Примус, когда они вернулись в отдел. — Нет, чтобы просто, без затей особых — топориком по голове, и все понятно, все просто — повздорили два дурака, только один порасторопнее оказался. И раскрывать такие «мокрухи» приятно. Как писал бывший начальник Московской сыскной полиции Кошко: «Так было совершено зверское и незатейливое убийство». А тут сплошные непонятки начались.

— Они еще не кончились, — вздохнул Нечаев. — И потом, хрен с ней, с наукой. Меня больше беспокоит, что в наши дела религия вторглась. Вот это уже хуже всего. Религия как политика, если полезет, мало не покажется.

— Мужики, — предложил Калгин. — Давайте попробуем систематизировать факты.

— Давайте, — обреченно отозвался Нечаев. — Давайте систематизировать.

— Что мы имеем? — оживился Калгин. — Мы имеем Первую больницу, которую оборудовали не хуже института, и спонсором этого выступил всем известный Николай Гонтарь, олигарх и по совместительству Пророк Единого Бога. Факт?

— Так, Рома, так, — кивнул Нечаев. — Рули дальше.

— В эту больницу перешел работать доктор биологических наук Илья Николаевич Медник. Со скандалом бросил работу в институте и пошел в больницу.

— Ну, это не удивительно, — подал голос Примус. — Как сейчас докторам наук платят, выгоднее в абортарии пахать или осеменением заниматься.

— Погоди, погоди, — погрозил пальцем Калгин и снова заходил по кабинету. — Занимается он лечением бесплодия, вопросами репродуктивности, но в один прекрасный день его находят в родимом доме с ножом в спине и сильнодействующим препаратом в крови. Из чего следует, что перед смертью от него чего-то хотели добиться. Обязательно людям надо было у него что-то важное узнать. Факт?

— Дальше, — сказал Нечаев.

— Дальше, так дальше, — Калгин прошел к окну и встал, глядя через стекло. — В ту же ночь неизвестные проникают в больницу, вскрывают кабинет покойного доктора, похищают его записи и шесть анамнезов.

— Чего? — не понял Нечаев.

— Историй болезней, — пояснил Калгин. — Хотя беременность можно назвать болезнью только с огромной натяжкой, и при этом надо ненавидеть детей любого возраста. Мы с абсолютной точностью установили, чьи именно анамнезы были похищены. И вышли мы на шесть женщин, которые зафиксированы и в черновой тетради Медника, как-то странно объединенные пометочкой «СГ», которую мы считали за зашифрованное обозначение донора. Пока все правильно?

— Пока правильно, — с ноткой ревности согласился Примус. — Только прошу вас отметить, что весь объем работ…

— Это потом, — остановил его Калгин. — Оперативным путем мы выходим на двух ростовских жуликов, которые должны были любым путем изъять у Медника нечто, именуемое «святым королем». Мирным путем этого сделать не удалось, поэтому ростовские бандиты прибегли к последнему аргументу и нашего потерпевшего прирезали. Более того, по жадности своей они увезли в Ростов некоторые вещи Медника, которые позволили нам идентифицировать их как убийц.

Позже выясняется, что наши ростовские пострелята рванули в Израиль, куда выехала одна из пациенток убитого доктора — Елена Гриц, правильно? Там они хотели не то расправиться с ребенком, не то похитить его, но в результате непонятной и темной истории перерезали друг другу глотки. И тут выяснилось, что они, несмотря на свое бурное прошлое, являются послушниками Земного Братства, которым руководит уже известный нам Николай Гонтарь. Пока правильно?

— Верной дорогой идете, товарищ, — кивнул Нечаев. — Только вот куда она нас приведет?

— Дальше — больше, — сказал от окна москвич. — Тут уже у нас совершенно странное покушение на гражданку Редигер, которая опять же является пациенткой доктора Медника. У покушавшегося был при себе мощный огнемет, но он им не воспользовался, а вместо этого помер сам, не успев причинить вреда окружающим. И он тоже входил в Земное Братство. Кстати, установили причину его смерти?

— Пламенный мотор подвел, — сказал Примус. — И ведь сердце совершенно здоровенькое, с таким два столетия прожить можно.

— И, наконец, наш сегодняшний гранатометчик, — кивнул Калгин. — Судя по его цветущему виду, особыми заболеваниями он не страдал, разве что алкоголизм его в иные дни донимал. Но его плечо тоже отмечено печатью Братства. Вывод: ко всей этой истории имеет непосредственное отношение Второй Пророк Земного Братства Николай Гонтарь.

— Убедительно, — сказал Нечаев. — И куда нас приведет эта версия?

— Откуда я знаю? — сердито сказал столичный опер. — Пока выходит одно: Пророк Земного Братства был заинтересован в опыте доктора биологических наук Медника, а потом вдруг решил убить всех детей, которые родились в результате усилий доктора у практически бесплодных женщин.

— Клоны? — безнадежно поинтересовался Примус, грустно глядя на начальство.

— А у тебя есть другие идеи? — повернулся к нему Калгин.

— Начальники, — сказал Примус. — Я соглашусь, я податливый — предположим, все эти женщины и в самом деле выносили клонов господина Гонтаря. Тогда объясните, зачем ему это нужно и почему он решил от них избавиться? И еще… Кто-нибудь объяснит, что происходит с теми, кто хочет убить этих прелестных детишек?

Калгин мрачно молчал.

Нечаев, барабаня пальцами по столу, смотрел на него.

Телефонный звонок, резко прозвучавший в кабинете, они восприняли с каким-то странным облегчением, словно он освобождал всех троих от дальнейших размышлений.

Нечаев долго слушал невидимого собеседника, потом положил трубку на рычаги.

— Хотите еще одну проблему? — уныло спросил он. — Сегодня в двенадцать часов гражданка Бекталова Анна Гавриловна из того самого списка посетила ЗАГС Центрального района, где заключила брак с гражданином США Майклом Уэстом. После чего они с мужем в агентстве компании «Волгоаэро» заказали билеты до Москвы на сегодняшнюю пятницу.

Некоторое время все трое молчали.

— Может, нам как-то слить это дело в ФСБ? — не глядя на товарищей, сказал Калгин.

— Там тоже дураков нет, — тихонько возразил Примус. — Ну, нет там Скалли и Малдеров, помешанных на инопланетянах и всемирных заговорах. И вообще, кому нужна истина, которая где-то рядом?

Андрей Георгиевич Гнатюк на ученого совершенно не походил.

Скорее его можно было принять за «торпеду» — рядового члена организованной преступной группировки: широкие плечи, бычья шея и хорошо развитая мускулатура, которая заметно бугрилась под футболкой. Для пущего сходства не хватало лишь золотой цепочки на шее, да и то сказать, многие бандиты давно уже отказались от ношения цепочек, глядя на то, как эти цепочки становились причиной смерти более неудачливых собратьев.

И лицо у Андрея Георгиевича не соответствовало облику ученого, сложившемуся в воображении Примуса. Вот только цепкие внимательные глаза, смотревшие с грустной иронией на происходящее, не слишком гармонировали с общим обликом.

— Даже не представляю, чем могу быть вам полезен, — сказал Гнатюк, удобно устраиваясь на скрипучем стуле.

— Как же, как же, Андрей Георгиевич, — в тон ему сказал Примус. — Вы ведь с Ильей Николаевичем Медником работали.

— Работал, — подтвердил Гнатюк. — Но это не значит, что я располагаю какими-то сведениями, которые помогут вам в раскрытии убийства. В домашние дела Илья Николаевич меня не посвящал, а то, чем мы с ним занимались в институте, вряд ли вам поможет в расследовании.

— И все-таки, — улыбнулся Примус.

Гнатюк посидел немного, внимательно разглядывая оперуполномоченного.

— Извольте, — неожиданно легко согласился он. — Мы занимались исследованиями ДНК. Интересно и заманчиво узнать, каким образом в ДНК записана наследственная информация, каким образом запускается механизм формообразования, почему ДНК, скажем, стрекозы формирует именно стрекозу, а не что-то иное. Мы установили, что колебания графики отображают звуковые, или акустические, процессы, происходящие в молекулах ДНК. Молекулы подавали голос! Я не знаю, поймете ли вы, но акустические колебания ДНК обладают частотой до ста герц, что сравнимо с частотой человеческого голоса. Чуть позже мы попытались узнать, что происходит с физическими полями клеточных ядер во время их разрушения. Для этого мы нагревали ДНК до сорока трех градусов по Цельсию. И что же? На осциллографе появились высокие всплески кривых, словно это были сигналы «SOS». Молекулам ДНК было больно, и они «жаловались» на свою «боль». Но самое страшное началось при дальнейшем повышении температуры. Плавились жидкие кристаллы, на которых записывается наследственная информация в ДНК, стирались высокие генетические программы развития организма, и «слышался» такой хаос «звуков»! Осциллограф чуть ли не зашкаливало. Жидкие кристаллы молекул ДНК умирали… И эту смерть подтверждали странные акустические колебания, которые походили на крики боли. Потом мы убедились: акустические колебания, которые излучает ДНК, зависят от ее происхождения. ДНК различных живых существ будет излучать разные колебания. Грубо говоря, на всех ДНК записана первичная информация в виде слов. Организм информацию считывает и в соответствии с ней развивается. Понимаете? Спрашивается: кто «включил» эти программы развития? Почему идет формообразовательный процесс? Из одной группы клеток вырастают мышцы, из другой — кожа, из третьей — желудок и так далее. Если программа нарушена — на свет появляются уроды. Постепенно мы пришли к мысли, что набор всех хромосом есть не что иное, как динамичная совокупность голограмм. В процессе развития плода в утробе матери в его крохотном тельце образуется множество волновых объемных «картинок». Они и обеспечивают волновые схемы «строительства» организма. «Картинки» задают маленькие послойные планы построения организма.

А дальше у нас с Ильей Николаевичем начались разногласия. Меня интересовала возможность расшифровки кодов, а Илью Николаевича больше интересовало практическое применение найденных эффектов. Но было еще руководство института. Оно предложило третье направление: разработку волновых методов лечения вирусных заболеваний и отработку методов диагностики заболеваний путем анализа радиоизлучений исследуемых генетических структур. Разные спектральные составы должны рассказывать о болезнях, которые живут в теле пациента и со временем могут проявиться. Еще одно направление, которое наметил институт: диагностика заболеваний помощью снятия спектра электромагнитных излучений с человеческого голоса. Записываем голос человека, оцифровываем эту запись, а потом обрабатываем по нашему фоновому принципу и выделяем определенные частоты, которые характерны, скажем, для предгриппа или предрака. В голосе все это есть, надо только провести дифференцирование… Боюсь, вам это неинтересно. Вот и Илье Николаевичу это стало неинтересно, он вспылил, разругался с руководством, хлопнул дверью…

— А вы? — осторожно поинтересовался Примус.

— А я не Александр Матросов, — сказал Гнатюк. — Не мое это дело — на амбразуры кидаться. Мне семью кормить надо. Я принял институтскую программу исследования.

Нечаев стоял у окна и в разговор не вступал. Он даже не оборачивался, составив определенное мнение о Гнатюке.

— И с покойным Медником после ухода из института вы не встречались и какие-либо совместные работы уже не вели? — спросил оперуполномоченный.

— Нет, — твердо сказал Гнатюк. — Я же говорю — обижен он на меня был.

Гнатюк врал, но поправлять его Нечаеву не хотелось. Возможно, он подспудно боялся услышать что-то очень неприятное, окончательно запутывающее происходящее. Он чувствовал, что своим расследованием все они вторгаются в странную и запретную область, в которой вопросов возникает больше, чем существует ответов на них. Но Примус думал иначе. В противном случае он не задал бы следующий вопрос:

— Когда вы с Постниковым виделись в последний раз?

Лицо Гнатюка побагровело? но он промолчал.

— И некоторые исследования вы для Медника вели, — безжалостно добил его Примус. — Ну? Что мне вам все рассказывать? Святой… — и оперуполномоченный выжидающе замолчал.

Нечаев искоса взглянул на Гнатюка и поразился: вместо цветущего и уверенного в себе мачо на стуле сидел до смерти перепуганный интеллигент.

— Нет, — сипло сказал Гнатюк. — Не может быть. Этого вы никак не можете знать!

Испуганного и сбитого с толку человека легко разговорить.

Некоторое время Нечаев и Примус с трудом вытягивали из Гнатюка детали, но после того, как тот сказал главное, речь его полилась свободно и плавно. Единственным признаком волнения был пот на лбу, который Гнатюк то и дело вытирал клетчатым носовым платком.

Года полтора назад начались трения с руководством института, не желавшим заниматься теми проблемами, на которые нацелился Медник. Начальство предпочитало держать синицу в руках и не гоняться за высоко летящими журавлями.

И тут с Медником связался главврач Первой больницы Свешников, который был студенческим приятелем известного олигарха Гонтаря. Гонтарь выделил на переоборудование больницы такие деньги, что все областное начальство перепугалось, а потом стало думать, как эти деньги лучше всего «распилить». Но с этим у них ничего не получилось, деньги в банк пришли не слишком большие, все было поставлено оборудованием, оргтехникой, в институте такого не было, как в этой больнице!

На открытие приехал сам Гонтарь.

И познакомился с Медником.

Нельзя сказать, что они друг другу сразу понравилось, это позже случилось, когда у них начался обстоятельный деловой разговор. Медник к тому времени поместил в европейских научных журналах несколько статей о возможности лечения бесплодия двумя путями — клонированием, с внедрением в ДНК донора половых клеток мужчин, страдающих бесплодием, и облучением стерильных бесплодных клеток записанными голографическими картинками здоровых. Оказывается, Гонтарь за подобными работами внимательно следил, поэтому без лишних обиняков пообещал Меднику финансовую помощь и для начала предложил ему перейти на постоянную работу в Первую больницу.

Уговаривать он умел, не зря в проповедниках новой религии ходил. Медник и Гнатюку предлагал уйти, но Гнатюк поосторожничал — боялся, что работа в больнице очень быстро поставит его вне научного процесса. Правда, отказывая Меднику, он пообещал, что по мере сил и возможностей станет помогать ему во всех начинаниях.

Полгода Медник к Андрею Георгиевичу не обращался, а когда обратился, Гнатюк даже немного растерялся от предложения.

Предстояло работать со Святым Граалем.

В Бога Гнатюк не верил, любое упоминание о магии он принимал в штыки. Удивительно ли, что рассказ Медника он посчитал мистификацией или заблуждением: ну, заработался человек, в мистику ударился.

Выдумает же — Святой Грааль!

Граалем была названа священная чаша крови Христовой. Кровь эту якобы собрал Иосиф Аримафейский на Голгофе. Согласно неканоническим текстам, кровь Христа, стекавшая по крестному древу распятия, была собрана в чашу. Грааль был той самой чашей, над которой Иисус Христос произнес главное слово Тайной Вечери: «Пейте от нее все. Это Кровь Моя Нового Завета. Испивший ее не умрет вовек». Якобы Иосиф Аримафейский, снимая Христа с креста, собрал в чашу капли крови из язв на руках, ногах и боках, после чего, обвив тело Иисуса богатой тканью, положил его в пещеру.

Иисус Христос при воскрешении повелел Иосифу взять Святой Грааль и хранить Его. Чаше приписывали сверхъестественные возможности.

Все эти легенды и мифы о чудесных возможностях Грааля для Гнатюка не имели никакого значения. Главным было то, что в чашу была собрана кровь, и при благоприятном стечении обстоятельств из нее можно было выделить ДНК Иисуса Христа.

— Однажды в город от Гонтаря приехал Постников, — сказал Гнатюк, — и привез Грааль. Знаете, на первый взгляд сосуд не внушал никакого доверия. Неказистая деревянная чаша, украшенная непонятными письменами по ободку. Примерно до половины она была заполнена густой темной жидкостью. Этого не могло быть, ведь за прошедшее время любая жидкость должна была высохнуть, но первые же анализы показали, что мы и в самом деле имеем дело с кровью. Странное дело, ее было невозможно вылить из чаши.

— А зачем она была нужна? — не выдержал Примус.

Гнатюк исподлобья глянул на него.

— А вы не догадались? — сказал он. — Одной капли крови было достаточно, чтобы произвести на свет любое живое существо. Даже не одно. Второй Пророк Единого Бога решил обзавестись собственным демиургом. Вернувшийся Бог — вот была конечная цель эксперимента. И конечно же, мужским донором должен был стать только Второй Пророк, и никто иной.

— А на деле, значит, произошло совсем иное, — сообразил Примус.

— На деле все пошло не так, как планировал Гонтарь. Мы исследовали ДНК из чаши. Она имела совершенно невероятные психофизические свойства. Медника обуревало нетерпение. Женского донора, способного выносить Демиурга, должен был привезти все тот же Постников, но выбор Пророка затягивался. Не знаю, какими причинами была вызвана задержка, знаю лишь то, что Илье Николаевичу надоело ждать. У него же руки чесались!

— И он поставил эксперимент, не дожидаясь доноров Пророка! — догадался Нечаев.

Теперь ему и в самом деле стало многое ясно. Осталось только поверить в реальность происходящего. Разум восставал, не желая принимать концовки истории. А может быть, все происходившее до этого, вся эта череда случившихся смертей была лишь началом странной, невероятной истории, которая грозила изменить жизнь человечества?

— В качестве мужского донора выступил сам Илья Николаевич, в клетки спермы которого была внедрена ДНК из чаши, доставленной Постниковым. Вы не думайте, я Медника отговаривал, я ведь человек мыслящий и отлично понимал последствия столь опрометчивого шага. Если Пророк хочет стать отцом Демиурга, он не позволит, чтобы этой возможностью воспользовались другие! Но Медник не стал меня слушать! Честно говоря, я сам не знаю, кто выступал в качестве матерей, для исследований я получал только пронумерованные образцы, а наблюдение за будущими матерями вел сам Медник. А потом его убили. Я не сомневаюсь в том, чьих рук это дело. Вы ведь знаете, что Постников в городе?

Постников в городе? Несомненно, это сообщение Гнатюка было крайне важным, но Нечаев не стал акцентировать на этом внимания и даже подмигнул Примусу, чтобы тот не слишком усердствовал с вопросами.

— А откуда Гонтарь узнал о проведенном эксперименте? — поинтересовался Нечаев.

— Так это Илья Николаевич, — опустил голову Гнатюк. — Говорил же ему, говорил! Вера слепа, она не замечает препятствий, а если сталкивается с ними, то готова уничтожить все, что мешает достижению цели. Вы бы слышали, что он наговорил Постникову!

— Послушайте, — сказал Примус. — А чего вы взволновались? Все ведь могло закончиться обычной беременностью. Ну, появились бы на свет прелестные малыши, ведь и женщины были симпатичными, да и Медник далеко не урод…

— Все дело в чаше, — тихо сказал Гнатюк. Понимаете, это не кровь человека. Вернее… не совсем человека. Легче уж представить, что мы все слабые подобия Его.

— И что теперь делать? — неожиданно спросил Примус. — Что дальше-то будет?

Гнатюк поднял голову.

— А это от нас уже не зависит, — качнул головой он. — Они пришли.

— Вам уже известно о Граале? — не удивился Постников. — Тогда не вижу смысла скрывать все остальное. Зацепить меня вам все равно не удастся, одного Гнатюка мало, его слово против моего — не более. А иных зацепок у вас нет. Но я уже сам подумывал, что надо объяснить, что происходит. Только вот кому?

Он размял сигарету, но передумал закуривать и положил сигарету на стол.

Его лицо приняло мечтательное выражение.

— Вы не представляете, сколько сил и средств было истрачено мною на поиски Грааля! Мой шеф полагал, что достаточно ему тряхнуть своей обширной мошной, как все загадки будут разгаданы сами собой. Он все воспринимал, как должное, даже мою каторжную работу на него.

Он сел на стул, закинув ногу на ногу, потянулся за графином, налил в стакан воды, сделал несколько жадных глотков.

Нечаев и Евграфов беседовали с ним вдвоем. В дендрарии проводилась операция по задержанию насильника, ловили на «живца», и в качестве этих самых «живцов» использовались самые молодые и миловидные сотрудницы милиции — из паспортно-визовых служб, инспекций по делам несовершеннолетних и следствия. Калгин загорелся и отправился в райотдел посмотреть, как идут дела.

Время близилось к часам, когда насильник выходил на охоту.

Похоже, что и дело об убийстве Ильи Николаевича Медника приближалось к своему финалу.

— Вы ждете признаний? — Постников улыбнулся. — Вы их получите, обещаю, без записи, лично для вас. Я понимаю, звездный час должен был быть несколько иным, но хочется, чтобы кто-нибудь узнал, что случилось. Как всякого богатого человека, Гонтаря не интересовали детали, его интересовал лишь конечный результат. Вы почти все знаете, Грааль попал в руки к Гонтарю, тут подвернулся Медник, и у Второго Пророка появилась мысль стать отцом Демиурга. Медник зря называл свое потомство ангелами, они иерархически стоят значительно выше — они создатели и разрушители миров, ибо несут в себе все наследственные возможности существа, чья кровь была собрана в чашу. Но Пророк хотел быть единственным! То, что проделал Медник, совершенно не вписывалось в планы Гонтаря. Это было нагло — заменить единобожие Гонтаря язычеством Медника. Ха! Едва я сообщил ему о том, что произошло, он немедленно приказал уничтожить родившихся детей. К сожалению, он опоздал. Подозреваю, что справиться с еще не родившими женщинами было легче.

— А так его указание ничем не отличалось от приказа царя Ирода уничтожить всех первенцев, — не удержался Примус.

— Пожалуй, — несколько удивленно сказал Постников и потянулся за сигаретой, лежащей на столе. — Раньше я никогда не рассматривал происходящее с этой точки зрения. Забавно…

Он оглядел оперативников.

— Знаете, — сказал он, — а ведь то, что сделал Медник, ничем не отличается от непорочного зачатия. Жаль, что это пришло мне в голову только сейчас.

Закурил и продолжил:

— Поэтому Медника убрали, но чаша Грааля исчезла. Послушники от него ничего не добились. Напрасно я доверился им, следовало взяться за дело самому. Но теперь поздно махать кулаками, сделать уже ничего невозможно — убийство Медника стало инициацией сверхъестественных возможностей младенцев. Каким-то образом они были связаны с ним. Одна кровь!

— А почему вы решили взяться, прежде всего, за Елену Гриц и ее ребенка?

— Пророка испугало, что она выехала в Израиль. Слишком явные прослеживались аналогии. Вы понимаете?

— Понимаем, — успокоил его Нечаев.

— Ну, о судьбе послушников вам известно, — разглядывая кончик сигареты, сказал Постников. — Младенцам уже невозможно причинить вред. Когда я это понял, то решил, что больше не стану предпринимать никаких попыток.

— Почему же? — поинтересовался Примус.

— Да страшно стало, — откровенно признался Постников. — Они реагируют на источник вреда, а я в этом случае кто? Страшно оказаться объектом приложения сверхъестественных возможностей этих существ. По сути дела Второе Пришествие состоялось, и оно оказалось массовым. И этому способствовали мы. Сами! И я подумал, что пусть уж Пророк сам, если хочет, примет на себя удар судьбы. А я выхожу из игры, лично мне и без того страшно. Когда я думаю, что будет дальше, мне становится не по себе. Господа сыщики, вы телевизор не смотрите?

— Все как-то времени не хватает, — признался Нечаев. — А что, стоит посмотреть?

— Тогда уж лучше на небо, — посоветовал Постников. — Много интересного увидите. Если уж и это вас не обеспокоит…

— Но где чаша? — задумчиво спросил Нечаев.

— Боюсь, на этот вопрос мог ответить лишь один человек, — вздохнул Постников. — Но, к сожалению, покойники бывают удивительно молчаливы. А теперь, поскольку история поисков Грааля вас не интересует, а все вопросы, касающиеся современности, мы с вами обсудили, я могу считать себя свободным?

— Мы можем доказать, что покушавшиеся на детей люди бывали у вас в гостинице, — сказал Примус.

— И что это доказывает? — широко улыбнулся Постников. — Мой адвокат приведет вам десятки причин, по которым эти люди заходили ко мне в номер, а сам я, как вы хорошо знаете, могу хранить молчание и не давать показаний против себя. Вы сядете в лужу, ребята. Оно вам надо?

— А ведь он прав, Николай, — после некоторого молчания сказал начальник убойного отдела. — Знаете, господин Постников, начните с ваших поисков Святого Грааля.

Иосиф, став хранителем чаши, в которую он собрал кровь Господа, некоторое время бродил по свету, проповедуя христианство. Наконец, Иосиф обосновался в Британии, где основал первый монастырь Гластонбери. Именно в этом монастыре согласно легендам, хранился Грааль. Если верить тем же легендам, Иосиф Аримафейский создал братство — рыцарский орден тамплейзов, которые и стали были первыми хранителями священной чаши.

— Я отбросил все поздние легенды, — усмехнулся Постников. — И оказался прав. Начал я с часовни Росслин в Гластонбери. Да, полазили мы там по подземельям! Вы себе представить не можете, в подвальных помещениях находятся склепы, в которых упокоились рыцари. Иногда казалось, что вот-вот они пойдут на нас, лязгая доспехами и размахивая мечами. Все стены замка и подземелий расписаны магическими символами. Не скрою, мне порой представлялись фантастические сцены вроде тех, что были в фильмах про Индиану Джонса. Мы пытались разгадать тайны тамплейзов, которым принадлежали когда-то эти постройки. Но эти тамплейзы завели меня в тупик, — усмехнулся Постников. — Я потратил почти два года впустую. Вцору было опустить руки и расписаться в бессилии.

Как это бывает, наиболее перспективной оказалась линия, в которую никто не верил. Грааль и в самом деле не покидал Гластонбери. В XVI веке, когда король Англии Генрих VIII стал закрывать католические монастыри, Ричард Уайтинг, последний аббат монастыря Гластонбери отдал Грааль на попечение преданным ему монахам. Они отправились с Граалем в Уэльс, где находилось аббатство Аберистуит. Там они надеялись укрыться от королевского гнева. По дороге путники остановились на отдых в богатом поместье Нантес Мэнер, владелец его, лорд Пауэлл, предложил беглецам убежище и свое покровительство. Когда пришел смертный час последнего из них, он передал Грааль лорду, взяв с него обещание, что чаша Спасителя навсегда остается в Нантес Мэнер. Лорд Пауэлл и его потомки свято соблюдали обещание. Из поколения в поколение чаша передавалась по наследству. Но в 1952 году последний из Пауэллов умер, и Грааль начал свои странствия. Так чаша попала к местному доктору Бреммингему. Несомненно, доктор Бреммингем знал о том, что попало к нему в руки, в отличие от своего сына Чарльза, который старые и ненужные вещи собрал в старый сундук, который хранился на чердаке дома. А внук доктора Роберт, тот даже не подозревал, что лежит на чердаке унаследованного им дома. Я раскопал все это. Конечно, был риск, что Грааль исчез, что он кем-то похищен, но азартный Гонтарь затратил немалые деньги, чтобы купить дом и усадьбу. Роберт проигрался в пух и прах на скачках, поэтому появление русского покупателя было для него счастливой случайностью. Грааль оказался в сундуке, а главное — он до половины был наполнен густой вязкой темной жидкостью, которая напоминала кровь и оставалась в чаше, что бы с ней ни делали. Если бы вы видели лицо Пророка, когда он взял чашу в руки!

— А потом вы привезли чашу в Россию, — утвердительно сказал Нечаев.

— Все остальное вы знаете, — устало отозвался Постников.

— Только не надо делать из меня морального урода. Одно время я был всецело с Гонтарем, он и в самом деле казался мне человеком, который может привести человечество к Золотому веку. Представляете, прекратить вражду религий, избавиться от расизма, научить богатых делиться с бедными, избавиться от политических догм и прийти к пониманию друг друга не на словах, а на деле…

— И когда вы поняли, что это не так? — спросил Нечаев.

— После рождения Младенцев, — эти слова Постников произнес так, что и гадать не стоило, с какой буквы он напишет слово «младенцы» — с прописной или строчной. — Почти сразу я понял, что они пришли в мир не для того, чтобы кто-то смог причинить им вред. И, судя по всему, у них будут собственные взгляды на окружающий мир. Представляете, что их встретит? Человечество, погрязшее в грехах, в накопительстве, тонущее в собственном дерьме, в ненависти… Да не вам это говорить, у вас по работе мрази хватает!

Закончив беседу с Постниковым и отметив ему повестку, Нечаев и Евграфов долго сидели за столом, не глядя друг на друга.

— Ни хрена себе — разгадочка, — сказал Примус. — Расскажи такое начальству, ведь в дурдом отправят. Как ты думаешь, Иваныч, что мы будем делать — писать нолики или вязать веники?

— А мы помолчим, — сказал Нечаев. — Все равно никто не поверит, а если поверит — все происходящее тут же перейдет в разряд государственных тайн с самыми печальными для нас последствиями.

— Вообще-то, многие начальнички в Бога верят, — вздохнул Примус. — Сам видел, как зам по личному составу крестился, когда в кабинет к начальнику УВД заходил.

— Это они для себя верят, — кивнул Нечаев. — А наши с тобой рассказы они просто не воспримут, они сказки слушать не любят, особенно если эти сказки рассказывают подчиненные. Вот ведь как погано все. Никто не поверит. И тем страшнее ждать, что будет дальше.

Выйдя из здания городского управления внутренних дел, он вспомнил слова Постникова и посмотрел на небо. Небеса были затянуты низкими тучами, сквозь которые не пробивался свет звезд, поэтому особо разглядывать было нечего.

Заходя в подъезд своего дома, Нечаев столкнулся с Калгиным.

— Вот и хорошо, — обрадовался Калгин. — А я бутылочку взял, селедочки прикупил. Надо же как-то отметить удачу!

— Взяли? — равнодушно поинтересовался Нечаев, вызывая лифт.

— И мяукнуть не успел, — с некоторым самодовольством сказал Калгин и хихикнул. — И знаешь, на кого он запал? На мента из вневедомственной охраны полез. Сумерки же, особо не видать, так ему фигура этого мента приглянулась. Зажал он этого мента, как котенка, шею одной рукой придавил, а второй блудливой ручкой шасть под юбку! Да так удивился находке, что дар речи потерял и даже не дергался, когда мент на него наручники надевал, только в отделе и разговорился, представляешь? А ты что не в настроении?

Двери лифта лязгающе распахнулись, открывая выход на неосвещенную лестницу.

— Так, — сказал Нечаев, выходя из лифта. — Предчувствия у меня нехорошие.

Трое мрачных людей сидели в кабинете.

— Нет, ребята, — сказал Калгин. — Мне по психушкам лечиться не хочется. Там из здоровых людей психов делают. Да и кто нам поверит? И потом — что у нас на Постникова? Да ничего у нас на него нет. Молчать надо в тряпочку. Мне через полгода подполковника получать.

— Ты лучше подумай, что мы начальству скажем, — посоветовал Нечаев. — Надрывались, убеждали, что необходимо обеспечить охрану матерей, чьи истории были похищены, а когда покушения и в самом деле начались, приходим и говорим: извиняйте, начальнички, но охрана не нужна. Па-ачему? Да мы меж собой посовещались и так решили.

— Не о том говорим, — морщась, сказал Калгин. — Не о том…

— Лично меня тоже интересует совсем иное, — согласился Примус. — Что дальше будет?

— А ты Библию читай! — огрызнулся Нечаев. — Я откуда знаю? Что-то да будет!

Они сидели в кабинете Нечаева.

На сейфе с делами негромко бубнил небольшой радиоприемник, который Нечаев притащил из дома, чтобы в редкие минуты безделья послушать музыку и быть в курсе того, что происходит в мире. Сейчас голос диктора, сообщающего о новостях, раздражал. Нечаев подошел к сейфу и решительно протянул руку, чтобы выключить радиоприемник.

— Погоди! — остановил Калгин. — Сделай громче!

Нечаев крутанул колесико, и кабинет заполнил густой баритон:

— …сенсационные новости пришли из Израиля. Кабинет Беная провел консультации с лидерами группировки «Хезболлах», которая на прошлой неделе победила на выборах в Палестине. Как заявил на пресс-конференции премьер-министр Израиля Бе-ная, встреча, несомненно, послужит взаимопониманию сторон и создает предпосылки для создания федеративного государства на Ближнем Востоке.

Премьер-министр Ливана Саладдин Адиар обратился в ООН с просьбой о выводе миротворческих сил из его страны, ввиду начавшегося мирного переговорного процесса между Израилем и арабским миром…

— Началось! — прокомментировал сообщение Калгин.

— Младенцы — субъекты серьезные, — подал голос Примус. — Вообще-то, это совершенное оружие индивидуального террора. Стоит только нацелить его на какого-нибудь лидера и внушить, что он грозит самому существованию Младенца…

— Опасное оружие! — сказал Калгин.

— Опасное, — согласился Примус. — Но игра того стоит. Заполучить Младенца даже с матерью, с рождения подвергнуть его соответствующей идеологической обработке… Да он же в клочья любого потенциального противника разнесет!

— Ребята, вы о чем? — негромко спросил Нечаев. — Вы только вдумайтесь, о Ком вы так говорите! Только вдумайтесь! Не боитесь, что Он вас самих по кочкам разнесет?

— А я вне его юрисдикции, — гордо сказал Примус. — Я в Бога не верю!

— Свалилось на бедную Россию, — не обращая внимания на последние слова оперуполномоченного, прокомментировал Нечаев. — Сначала перестройка, теперь вот еще пять Младенцев. А еще один на богоизбранный народ.

— Это ненадолго, — сказал Калгин. — Они все разъедутся в самом ближайшем будущем. Ну, может, один останется. Сережа, ты не прав, это обрушилось не на Россию, это обрушилось на весь мир! Чертов Медник! Ну, почему он не подумал о последствиях?

Некоторое время все трое молчали.

— А может, оно и к лучшему? — неуверенно, сказал Примус. — Может, ничего страшного не случилось? Вдруг все изменится в хорошую сторону? И потом… мы ведь все равно ничего не сможем сделать, правильно?

— Главное, чтобы они не слушали людских молитв, — вздохнул Нечаев. — Начнут слушать, тут-то нам всем и хана. Мы ведь такого нажелаем!..

— …удивительное и чудесное, — сообщил диктор новостей. — Тысячи сирийцев, проживающих на побережье, вдруг обрели неожиданную способность ходить по воде. Жители приморских городов Сирии с удовольствием демонстрируют открывшиеся способности многочисленным туристам со всего мира…

— Началось, началось, — нервно повторил Калгин.

— А я бы хотел научиться ходить по воде, — разглядывая папку с оперативно-розыскными материалами, лежащую перед ним, сообщил Примус. — Даже удобно, когда на дачу едешь, речной трамвайчик иногда по сорок минут ждать приходится, а тут собрался и пошел по воде. И добираться в три раза короче, чем транспортом.

— Коля, — вздохнул Калгин. — Думай, что говоришь!

— Так ведь все равно мы ничего сделать не можем!

— Это верно, — кивнул Нечаев. — Сделать мы ничего не можем. Только ждать и смотреть, как оно все обернется.

Утром, когда они с Калгиным вышли из дома, Нечаев поднял голову и посмотрел на небо.

В медленно разгорающихся и набирающих свет небесах виднелись шесть звезд, образующих правильную окружность. Именно о них наперебой сообщали все средства массовой информации. Кто-то видел во вспыхнувших звездах сигнал разумных существ, астрономы утверждали, что шесть сверхновых просто не могли вспыхнуть одновременно в одном месте, попы видели в этом тайный знак, предсказанный давным-давно, но и их смущало и озадачивало количество высыпавших в одночасье звезд. И только они трое знали, что происходит на самом деле. Впрочем, нет — почти всё знали Второй Пророк Церкви Единого Бога Гонтарь, начальник службы его безопасности Постников и кандидат биологических наук Гнатюк, но Нечаев сомневался, что такое положение дел протянется длительный срок.

Сейчас они с Калгиным сидели в кабинете Нечаева и смотрели, как Примус, ловко орудуя кривой хирургической иглой, шьет толстыми белыми нитками оперативно-поисковое дело.

— Помалкивать надо, — сказал Калгин. — Ну, напугаем мы народ, дальше-то что? С ними все равно никто ничего поделать не сможет! Значит так, Сергей Иванович, сворачиваться надо, засиделся я у вас. Время к концу света, пора подниматься на крыло.

— Иваныч, так я пойду? — спросил Примус, вставая из-за стола и протягивая оформленную папку начальнику.

— Иди, — сказал Нечаев. — Иди, Коля.

— Кстати, Николай, — остановил опера Калгин. — А почему тебя Примусом прозвали? Все вокруг — Примус, Примус…

— Так, — смущенно сказал Евграфов. — Давно это уже было. У нас занятие по изучению приказов и указаний МВД было. Ну, начальнику показалось, что я с соседями разговариваю, поднял меня, отчитывать начал. А я ему говорю: «За что, Владимир Иваныч? Сижу спокойно, никого не трогаю, примус починяю»… Ну, с тех пор и пошло…

Он вышел из кабинета начальника, прошел к себе, сел за стол и, воровато оглянувшись на дверь, подняв телефонную трубку, стал набирать номер.

— Вика, привет, — сказал он, прикрывая трубку ладонью. — «Хванчкару» хочешь? А конфеты «Рафаэлло»?.. А меня?..

— Ну, не в вине счастье, — рассудительно сказали на другом конце провода, — без конфет я тоже могла бы обойтись, а вот то, что ты предложил на третье… Ты же знаешь, не могу отказаться от сладкого. Слушай, Колька, я ведь и располнеть могу! Как ты будешь объяснять жене, что у тебя вдруг появилась внебрачная дочка?

— Времени достаточно, чтобы придумать что-нибудь умное, — нетерпеливо сказал Примус. — Все-таки девять месяцев — не один день. Так что?

— О, господи! — засмеялась Вика. — Конечно же, приезжай. И «Хванчкару» свою захвати, о конфетах я уж не говорю!

Шесть звезд, образуя правильную окружность, все еще горели над миром.

Они были видны всю ночь, от заката до рассвета, они светили нагло и невероятно, опрокидывая все представления о вечности, космосе и звездных светилах. О них спорили, о них говорили, их свет вызывал дикие предположения, так же далекие от истинности происходящего, как представления Птолемея об устройстве Вселенной.

Небо манило и пугало новыми звездами, которые открывались глазам астрономов ежедневно, словно черная тьма космоса покрылась серебристыми мигающими язвочками, от которых не было спасения. Стала медно-красной Луна, она словно придвинулась ближе к Земле, она пугала округлостью своих, чудовищных боков, вздымала в океане многометровые волны, и на страны, что были близки к океанам и южным морям, накатывались цунами, ежедневно разрушая дома и унося в морские глубины людей. Словно чудовищные челюсти, волны перемалывали земляной пирог, принося вместо унесенных плодородных земель белый океанский песок, в котором сверкали золотые улитки и раковины, но до них уже никому не было дела — мертвый богач ничем не лучше живого нищего, живому нечего тратить, мертвому тратить некогда.

Начальник личной охраны Второго Пророка Постников был найден в номере одной из московских гостиниц при обстоятельствах, не исключающих самоубийство.

Это случилось за неделю до того, как Второй Пророк скоропостижно скончался в своей резиденции. Обыкновенная история — инсульт, недолгие муки и торжественные похороны, какие только могут случиться у того, в кого верила паства. Их показывала мировая телекоммуникационная сеть.

«Мы хороним не человека, — сказал Первый Пророк в траурной речи. — Мы хороним святого, прикоснувшегося к скрижалям истины и света, мы провожаем в последний заоблачный путь истинно верующего, который стремится к встрече с Создателем».

Жадная к жизни и не знающая прощения мысль одного из демиургов настигла Второго Пророка. К этому времени многие демиурги, сопровождаемые матерями, покинули Россию. Приближалось время преобразования мира, и страшно было подумать, чем эти преобразования закончатся и закончатся ли вообще. Происходящее пугало и вгоняло в тоску. Ощущение причастности к происходящему рождало острое чувство обреченности.

Старший оперуполномоченный УУР МВД России Роман Калгин погиб при возвращении в Москву. Пассажирский поезд на тупиковой линии врезался в цистерну с бензином, погибло двадцать семь человек из первого вагона, в том числе Калгин. Это могло быть случайностью, но Нечаев в случайность не верил, воспринимая происходящее как продолжение истории с Младенцами, и укрепился в этом мнении, когда через пять месяцев из Южного федерального округа сообщили, что старший оперуполномоченный уголовного розыска Николай Евграфов погиб при проведении спецоперации в Дагестане. Обезвреживали группу ваххабитов, засевших в частном доме. В ходе перестрелки случайная пуля угодила Евграфову в незащищенную шею. Через неделю после его гибели к Нечаеву пришла молодая женщина, назвавшаяся Викой. Даже неискушенный человек догадался бы, что женщина беременна, — так явственно платье обтягивало округлый животик. Вика попросила у Нечаева фотографию Николая Евграфова. Кадры еще не успели сдать дело в архив, поэтому Нечаеву без особого труда удалось выполнить ее просьбу — он просто взял последнюю фотографию Примуса из его личного дела и отнес ее в экспертно-криминалистический отдел, где с нее сделали несколько хороших дубликатов.

Андрей Георгиевич Гнатюк был жив, но потерял память. Бывает. Зимним днем в гололед он перебегал дорогу, поскользнулся, упал и ударился затылком об асфальт. В результате Андрей Георгиевич совершенно забыл все, что происходило в последние три года. Конечно, это тоже могло быть случайностью, но цепь случайностей привела к тому, что Нечаев остался единственным хранителем тайны, и это тяготило его, тем более что в мире начали совершаться непостижимые и жутковатые чудеса.

Семь дней над голодным африканским континентом шел дождь из манны. Белые бугристые питательные комки усеивали саванну и пески пустынь, засыпали улицы городов и деревень; люди заготавливали манну впрок, ею были переполнены склады; а манна все сыпалась с безоблачных небес; изголодавшиеся дети жадно поедали ее прямо на улицах; в небесах, подхватывая падающую манну, носились стаи взволнованных птиц; среди зарослей трав ее поджидали газели и быки, антилопы и львы, уже не обращающие на бывших жертв никакого внимания; на воде не стихали круги от прожорливых рыб. День сменялся ночью, а на место ночи опять приходил день, а манна продолжала падать, и никто не знал о причине ее появления.

Над бедными районами азиатских стран шли обильные рыбные дожди. Большая и малая рыба, сверкая серебристой чешуей в струях дождя, падала с небес, к восторгу людей, билась в лужах, маня доступностью и съедобностью, ее собирали, бросаясь в дорожную грязь и в просторы рисовых полей.

Мир словно взбесился — полчища комаров пришли в европейские города, тучи больно жалящих мух заполнили пригороды, на улицах появились серые голохвостые пасюки. Собравшись в бесчисленные стаи, они прошли по побережью, оставляя за собой пустые дома и обглоданные трупы, и скрылись в серозеленых холодных водах северных морей.

Над городами и весями ночами печально пела невидимая труба.

В осеннюю ночь Нечаева мучила бессонница.

Он уже вышел на пенсию, хотя его начальство немало удивлялось принятому им решению. На другую работу он пока не пошел, хотелось быть свободным, чтобы осмыслить все, что произошло, и понять, что последует. Все чаще его посещала мысль, о необходимости дальней поездки. Где-то в Израиле были люди, которые краешком прикоснулись к тайне, с которыми можно было поговорить о Младенцах. Рассказывать о Младенцах людям, ничего не знавшим об эксперименте, Нечаеву было страшно.

К утру, когда погас синий экран маленького телевизора, стоявшего на кухне, когда последняя сигарета превратилась в пепел и дым, а лужицы на городских дорогах и тротуарах покрылись ледяной корочкой, Нечаев понял, что должен ехать.

Утром телевизор сообщил о новых диковинах и чудесах.

В президента Евросоюза Анри Коммона с безоблачного неба прямо в центре Амстердама ударила молния, оставив на правом предплечье татуировку, образующую надпись, настолько неприличную, что президент немедленно лег в косметическую клинику, откуда написал прошение об отставке.

В некоторых городах и поселках стали встречать умерших людей. Исполнилось предсказание прорицательницы Ванги: «И будут мертвые ходить средь живых!» Оказалось, что это следует понимать буквально. Два таких человека в Черногории были задержаны полицией. Они ничего не помнили о своей кончине и смеялись над теми, кто говорил об их смерти. Вскрытие захоронений обнаружило, что могилы пусты…

Папа Римский призвал всех католиков готовиться ко дню Страшного суда.

Над Римом выпал дождь из гранитных обломков.

— Ну, куда ты собрался? — сказала Нечаеву жена. — Не видишь, что в мире творится? Господи, неужели это правда?

— Ты о чем? — спросил Нечаев.

— Да о конце света, — сказала жена. — Сегодня в магазине одна старуха говорила, что он уже совсем близок. Мертвые из могил встают, над Сальском, говорят, три дня Богородица плакала, в Еглани крест на церкви по ночам светится.

— Ты бы больше сплетни собирала, — с легким раздражением сказал Нечаев.

— А я сама слышала, как по телевизору передавали, — возразила жена, — что по дну Атлантического океана по направлению к Рио-де-Жанейро идет статуя Христа. А как дойдет, так всему конец и настанет!

Нечаев резко встал из-за стола.

— Старый дурак, — сказала ему в спину жена. — Это ж в какую копеечку нам твоя поездка обойдется?

— Ты же конец света встречать собралась, — хмыкнул Нечаев. — На кой черт тогда деньги нужны?

— Так что ж тогда, — вспылила жена, — трать все, да? Избавляйся от нажитого?

— А ты собралась все с собой тащить? — засмеялся Нечаев.

Жена заплакала и торопливо ушла на балкон.

«Господи! — с отчаянием подумал Нечаев. — Я даже ей ничего не могу рассказать, не подвергнув ее опасности. Ничего невозможно сделать. Никто не поверит. Будут считать, что я сумасшедший. Никто не попытается связать мои слова с происходящим в мире. Посадят в дурдом и станут лечить, чтобы избавить от глупых и ненужных мыслей. Даже к попу не пойдешь с исповедью, он ее просто не примет, ибо рассказанное мной никогда не совместится с его представлениями о Боге и станет подрывать его мифологию похлеще атеизма».

Неуютно жить на свете, когда ты являешься единственным обладателем тайны, которая может перевернуть представления о мире и будущем. При всем этом Нечаев все так же не верил в Бога, он просто считал, что если в чаше и была кровь, то не Божества, нет, скажем неведомого и могущественного существа, способного повлиять на судьбу мира. Но если говорить по совести, какая разница, кто это был — Господь, обитатель далеких звездных миров или один из тех, кто населял планету Земля до человека?

Важным было то, что существа, пришедшие в мир волею и разумом доктора Медника, могли многое, и что еще важнее — Нечаев сам убеждался в этом с каждым прожитым днем.

Самолет шел на высоте семи с половиной тысяч метров, и под ним белым бесконечным саваном землю накрывали облака.

— Боже, как красиво! — отвлек Сергея Ивановича от грустных мыслей чей-то восхищенный крик.

Посмотрев в иллюминатор, Нечаев увидел фантастическую картину: облака клубились, белые шары разных размеров отрывались от облаков, всплывали выше, наливаясь разными цветами, и вскоре они заплясали по равнине под самолетом, делая белую равнину похожей на праздничную площадь, на которой проходит парад. Некоторые шары устремлялись еще выше, подпрыгивали, скакали по облачному подножью, делились и снова сливались в единый шар, лопались, оставляя за собой миллионы разноцветных пузырьков. Казалось, что белая пелена, лежащая под машиной, подрагивающей и стремящейся в темно-фиолетовую, почти черную пустоту, скручивается в жгуты, обретающие цвета.

— Что это?

Вопрос остался без ответа, да и кто может сказать о вкусе каши, которую варит Демиург?

Самолет начал снижение, нырнул вниз, разрезая крыльями белую муть, разрывая ее в рваные клочья, похожие на лесной туман.

— Уважаемые пассажиры, — сказал по-английски динамик над головой Нечаева. — Для какого-либо беспокойства нет причин, в целях обеспечения безопасности пассажиров экипаж самолета вынужден изменить высоту полета. Через сорок минут мы приземлимся в аэропорту Тель-Авива.

Они сидели в кафе — бывший полицейский инспектор Давид Маркиш и бывший сотрудник российского уголовного розыска Сергей Нечаев. Рассказ Нечаева занял время, но теперь они знали все. От того, что историю Младенцев до конца узнал еще один человек, Нечаеву стало легче.

— Значит, они разъехались? — спросил Маркиш.

— Разъехались по всему свету их матери, — уточнил бывший начальник отдела по раскрытию убийств. — Бекталова Анна выехала на постоянное жительство в Соединенные Штаты, Редигер — в Германии, Коршунова уехала с мужем в Австралию, Фастова вышла замуж и уехала в Индию, Анна Новикова — пока в России, Елена Гриц проживает в Тирате.

— Гриц, — задумчиво сказал Маркиш. — Помучила она нас. Девять покушений за два месяца. Мы даже не всех покушавшихся установили, некоторые въезжали в нашу страну нелегально. Моссад так не гонялся за арабскими террористами, расстрелявшими наших спортсменов в Мюнхене. Через некоторое время мы поняли, что ей ничего не грозит, покушения были опасны лишь для нападавших. Знаете, высказывались даже предположения, что этот ребенок — новое российское оружие биологического происхождения. Наша контрразведка одно время разрабатывала семейство Гриц, меня допрашивали несколько раз, все-таки я тоже выходец из России…

— Вы же из Баку, — не удержался Нечаев.

— Для них это тоже была Россия, — усмехнулся Маркиш. — У них даже таджик считается русским.

— И до чего они докопались?

— А до чего они могли докопаться? — удивился Маркиш. — Потеряли трех сотрудников и отстали от Эллен Гриц и ее ребенка, оставив их под оперативным прикрытием. Но что оно могло дать?

— А вам не кажется, что пора приоткрыть занавес? — поинтересовался Нечаев. — Все-таки происходящее касается всего мира.

— Без доказательств? — поднял седые брови Маркиш. — Вы ведь не рассказали это в России? Боялись, что вам не поверят? Почему вы думаете, что здесь ваш рассказ воспримут всерьез?

— А разве то, что сейчас происходит в мире, не убеждает? — Нечаев подался вперед. — Хождение по воде, падение манны, звездное ожерелье, плачущие картины?

— Люди давно живут неприятием любой информации, — возразил Маркиш. — Желтая пресса врет так, что уже ничему нельзя верить. Недавно написали, что на побережье видели огромные шары, напоминающие мыльные пузыри.

— Представьте себе, сегодня я видел огромное количество таких шаров, — сообщил Нечаев, — только они рождались из облаков под нашим самолетом. Свидетельство очевидца вас не убеждает?

— Меня-то убеждает, — уклончиво сказал Маркиш. — Но убедит ли это других!

— Все дело в Младенцах. Они осваиваются, они осознают себя.

— Они пока еще дети, — хмуро глядя в сторону, сказал Маркиш. — Пока Они просто играют. Но что будет, когда Они осознают собственные возможности?

— Демиурги, — пробормотал Нечаев. — Это серьезно.

— Я не знаю, что за кровь была в чаше, — Маркиш сделал глоток остывшего кофе. — Но не сомневаюсь, что вскоре Они возьмутся за наш мир основательно. И для человечества безразлично — действительно ли это боги или потомки каких-то невообразимо могущественных существ. В конце концов, Бог всего лишь нарицательное имя Непостижимого.

По улице шли вооруженные солдаты из патруля. Стволы автоматов целились в землю.

— Прекратить войны, — мечтательно вздохнул Нечаев, — избавиться от веков несправедливости, сделать всех действительно равными и счастливыми. Разве это плохо?

— Кажется, когда-то в нашей общей стране уже мечтали об этом, — Маркиш осторожно поставил пустую чашечку на блюдце. — Разве вы не помните, чем это кончилось? Сделать счастливыми насильно невозможно, для этого придется пролить столько крови, что будет глупо говорить о счастье. Апокалипсис не очищение, апокалипсис — мясорубка, в которой станут прокручивать человечество, делать из него фарш.

— Я думаю, до апокалипсиса дело не дойдет, — неуверенно сказал Нечаев. — Первый раз Он пришел пострадать за людей.

— Первый раз Он пришел сам, — возразил Маркиш. — А теперь мы Его позвали. Чувствуете разницу? Он пришел с братьями. Но разногласия бывают даже у богов. Особенно если они одинаковы и думают одними категориями. Самое страшное — мы ничего не можем сделать, всему человечеству остается одно — ждать и надеяться на Их милосердие. И не сердить Их по пустякам.

— И все-таки выход должен быть, — упрямо возразил Нечаев. — Должен быть какой-то выход! Может быть, следует сделать так, чтобы о случившемся знал весь мир.

— Глупость, — сказал Маркиш, закуривая сигарету. — Они могут воспринять это как угрозу Будущему, и тогда последствия будут совсем непредсказуемы. Если Они воспримут нас как угрозу, доживем ли мы до следующего дня? А главное — будет ли толк от нашего петушиного крика? Поверят ли нам? Скорее, нас примут за сумасшедших. Все настоящие пророки рано или поздно кончали плохо.

— Да и мы не особо годимся на роль пророков, — кивнул Нечаев.

— Это не для меня, — сказал Маркиш. — Я, знаете ли, не Дон Кихот, я простой человек и постараюсь дожить до конца спокойно, ни во что не влезая. Я не боюсь Страшного суда, но меня волнует сама его возможность. И потом — вы считаете, что успели бы рассказать миру обо всем? А если это противоречит Их замыслам? Пока мы имеем дело с играющими Богами. Но скоро играм придет конец.

Он встал и положил деньги на столик.

— Пойдемте, — сказал он. — Здесь недалеко. Я покажу вам Стену Плача.

— Пожалуй, я пока посижу, — сказал Нечаев. — Когда я сюда летел, мне казалось, что мы поймем друг друга.

— И это действительно так, мы друг друга прекрасно поняли. Но понять — еще не значит согласиться, — сказал Маркиш. — Вы знаете, как отсюда добраться до гостиницы?

— Найду, — бездумно отозвался Нечаев. — Здесь треть жителей говорит по-русски.

— Я еще позвоню, — пообещал Маркиш.

— А смысл? — поднял глаза Нечаев. — Кажется, у нас и в самом деле нет иного выхода. Ждать и надеяться — это все, что нам остается. Знаете, я даже рад, что теперь не являюсь единственным хранителем жутковатой тайны. В моем сейфе лежит десяток писем, адресованных в редакции разных газет. Я не рискую их отправлять, но, возможно, их получат после моей смерти. Откровенно говоря, мы ведь сами мало чем отличаемся от Игроков. Я имею в виду человечество. Мы заигрались во всемогущество науки и нечаянно разбудили всемогущих богов. Мы пробудили силы, которые просто не следовало трогать.

Некоторое время Маркиш смотрел на него, потом безразлично взмахнул рукой.

— Прощайте, — сказал он и пошел на выход.

Некоторое время Нечаев смотрел ему вслед, потом потянулся за чашечкой. Кофе совсем остыл и потерял вкус.

— Официант, — попросил Нечаев, — еще один кофе.

Младенцам предстояло вырасти. Из Игроков им предстояло стать Создателями или Разрушителями.

«И поведу слепых дорогою, которой они не знают, неизвестными путями буду вести их; мрак сделаю светом перед ними, и кривые пути — прямыми: вот, что я сделаю для них», — вспомнил Нечаев слова пророка Исайи.

Возможно, Младенцы поступят именно так, когда наиграются и вырастут. Возможно, с их взрослением мир и в самом деле станет лучше и счастливее. Очень хотелось в это верить.

Если не верить, то хотя бы на это надеяться.