В тот день валил снег. Он укрывал московские дворы, точно свежая простыня старый матрац. Зима робко пробралась в город еще в ноябре – инеем побелила травы, стянула лужи корочкой льда; а сейчас настало ее законное время. В декабре город не подчинялся ни мэру, ни президенту – им правила куда более властная и сильная хозяйка. Она регулировала дорожное движение, сковывала морозом трубы, она и только она решала – идти нынче ученикам в школы или поберечь свои носы дома. Ложась чистым листом снега на годовую грязь, зима готовила природу к году новому.

Пятнадцатилетняя Александра Шарабанова, а проще – Саша, скользила по скверу, и ее ноги жили своей собственной жизнью, отбивая чечетку на каждом шагу. Мысли Саши были настолько далеки от ног, что она совершенно не заметила того, как неожиданно научилась новому танцу. Снег сыпал новогодней мишурой, лип на ресницы, лез в рот. И Саша, как этот снег, с каждым шагом будто бы падала и падала вниз. В какой-то момент ей даже начало казаться, что она давно уже не здесь – под небом Москвы, а там – подо льдом дороги, где в отражении прятался замерзший город. Седая зима сковала не только землю, но прокралась и в душу, отчего Саша слышала, как ее сердце не стучит, а звенит внутри.

На первый взгляд, это была самая обычная девчонка, окутанная декабрьской пургой. Конечно, если предположить, что на свете существуют «обычные» девчонки. Возьми любую да приглядись к ней сквозь лупу, которая каждую пылинку превращает в загадочный кристалл. Так вот, направь воображаемую лупу на любую девчонку, и окажется, что в ней странностей больше, чем в пирамиде Хеопса. Обязательно подумаешь – откуда только такие берутся?

Выходит, Саша была совсем обычной необычной девчонкой. Она жила в обычной семье, в обычном городе, ходила в обычную школу и сегодня узнала одну обычную тайну. Правда, пока не поняла этого и чувствовала себя нагруженной непосильной ношей, с которой совершенно невозможно было справиться…

Саша открыла глаза. Казалось, она просидела на скамейке, зажмурившись, всего-то несколько мгновений. Но тьма каким-то образом просочилась в этот ослепительно-зимний короткий день. Сквер посерел, казалось, что на снег легла пыль. И тут в конце аллеи Саша увидела того зубрилу-одиннадцатиклассника, что встречался с «круглой» Полиной. Вот уж точно – бойся своих желаний! Только что Саша ненароком захотела оказаться рядом с этим ботаником, и на тебе, пожалуйста. Зубрила понуро плелся по дороге, и, надо сказать, вид у него был далеко не радужный. Завидев примерзшую к лавке Сашу, ботаник явно чем-то озадачился. Остановился, начал перетаптываться на месте, а потом уверенно двинулся к ней.

– Ты же Шарабанова? Одноклассница Полины? – спросил он, выбрасывая слова, точно ядра из пушки.

Саша настороженно кивнула, не понимая, чего ему могло от нее понадобиться? Ботаник какое-то время молчал, переступая с ноги на ногу. Судя по молниям взглядов, он вынашивал какой-то план. А потом собрался с духом и выпалил:

– У меня к тебе дело. Ты должна сказать Полине, что видела меня сегодня в сквере с обалденной девчонкой. Ну очень нужно! Понимаешь?

Саша уставилась на Зубрилу, пытаясь взять в толк, что же здесь происходит. И тут ботаник заговорил снова, буквально захлебываясь словами:

– И еще скажи, что мы целовались. – Затем он еще раз взвесил все сказанное и уверенно повторил: – Обязательно добавь про поцелуи!

Саша в недоумении продолжала взирать на Зубрилу. Она-то думала, что у него одни блоки да пастернаки в голове. А оказывается, там было место для подобной чепухи. И с чего это он так завелся? Какие-то странные выдумки…

– Но зачем мне обманывать Полину? – пожала плечами Саша.

Ботаник сел было на лавку рядом с ней, но тут же снова вскочил и заходил туда-обратно, точно маятник: длинный, худой, головастый.

– Полина предательница! – Зубрила даже раскраснелся от гнева, ему явно надо было выговориться. – Я видел ее сегодня утром с одним напыщенным типом. Этот гад тащил Полинину сумку и что-то шептал на ухо. И, честное слово, он чуть не провалился в это ухо, прилип намертво. А Полина шла и смеялась как сумасшедшая, честное слово…

Ботаник перевел дух, скомкал снежок, затем откусил от него знатную часть и начал с хрустом пережевывать, остаток же безжалостно размазал о ствол дерева. Саша всерьез заинтересовалась этой историей любовного отмщения. Неужели вокруг действительно столько много лжи? И даже примерные отличники вовсю врут друг другу! Саша будто провалилась этим утром в другой мир. Или осколок зеркала злого тролля попал ей в глаз – отчего все вокруг разом переменилось. Из простого стало сложным. Из правдивого – обманным.

– А что за парень? Из нашей школы? – Саша никак не могла представить Полину в роли обольстительницы и кокетки.

– Угу, – прохрумкал Зубрила. – Причем младше Полины на год, да и ростом не вышел. Мелкий, да, видать, прыткий. Коренастый такой! Помню, он медаль взял на прошлых спортивных соревнованиях. Я-то думал, Полине умные нравятся, а оказывается, ей дутые мышцы подавай!..

Саша бросила взгляд на тощий торс ревнивца и тут же вспомнила того спортсмена.

– Слушай, так это же Полинин брат медаль брал! Ты разве не знал? – рассмеялась она.

Ботаник вылупил на Сашу свои умные бычьи глаза, в которых еще не угас ревностный блеск.

– Брат? – Никогда он не выглядел так глупо. – Да мы как-то о семье с ней и не разговаривали…

– Ну да, куда уж там, – вздохнула Саша, одновременно жалея Зубрилу и завидуя ему.

А ботаник уже стучал себя тощей ладонью по лбу и все долдонил: «Брат! Брат!..» А потом, забыв обо всем, пустился чуть ли не вприпрыжку по дороге. Но тут же вернулся, подскочил к Саше и шепнул:

– Ты только ничего не говори Полине, хорошо? Ну, про обалденную девчонку… и главное – про поцелуи. – Ботаник состроил кислую мину.

Саша закивала, а Зубрила уже несся вперед счастливый, как младенец…

Саша бежала и почему-то думала о простом карандаше. Иногда она зажимала его между пальцами, разглядывая высеченные буквы «тм», и начинала раскачивать: сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Длинные концы, как качели, мелькали: вверх-вниз. Дерево становилось точно пластилиновым, гибким, а потом и вовсе исчезало. Глаз уже не успевал ловить движения карандаша. Он был и одновременно – его не было.

– Саша, что ты делаешь? – удивлялся папа забавам дочери.

Тогда она останавливала карандаш между пальцами, и тот словно появлялся обратно из небытия – как живой.

– Создаю карандаш, – гордо отвечала она.

Ленивый рассвет почесывал стекла московских окон. Всем известно: декабрь самый темный месяц в году. Дни стали так коротки, что утро наступало к обеду, а вечер начинался сразу после полдника. Всего несколько часов в сутки можно было радоваться солнцу, да и оно чаще дремало за облаками и лишь изредка прохаживалось сонными лучами по городу. Нехотя просыпаясь, расправляя небо над Москвой, наступала новая жизнь нового дня.

Саша ворочалась в постели, а та поскрипывала всеми своими досточками, будто разминая ножки и распрямляя спинку.

– К инвентаризации организма приступить! – шепнула сама себе Саша.

Она пошевелила по очереди пальцами ног, потом согнула колени, снова распрямила. Глубоко вдохнула, выдохнула. Ноги, живот, спина – все на месте. Теперь пальцы рук: мизинец, средний, безымянный, указательный, большой. Есть контакт, хоть фиги складывай! Саша поморгала глазами, нахмурила брови, сморщила нос…

Вот, лежишь ты в кровати, отделяя сон от яви, как белок от желтка, и каждая часть тела двигается, живет. Только уши, как ни стараешься, сидят смирно, не шелохнутся. Есть они или нет их вовсе, так запросто и не понять. Можно лежать и представлять, что просыпаешься совсем без ушей. Это было забавно и немного странно.

– Поднимайся, соня! – В комнату заглянул папа.

– Зачем же так кричать? – Саша зажала уши руками – вот они – на месте!

Инвентаризация закончена.

Пора вставать.

Дорога от Москвы до Истры – километров пятьдесят, не больше. Рядом несутся машины, а чуть дальше ползет лес. И мутное солнце перекатывается по нему, волоча на себе небо. Саша хорошо помнила эту дорогу ранним летом, когда склоны походили на клоунский наряд – зеленый в желтый горох одуванчиков. Деревья смыкали кроны, а небо было таким глубоким, что в нем запросто тонули все проблемы и заботы…

Саша смотрела в окно, и ей казалось, что здесь, на полпути от одного города к другому, время сжалось, и лето слилось с зимой. Вроде только недавно Истра была так далека, что проведенный там июнь казался потерянным в прошлой жизни. Случается, пихнешь денежку в карман и напрочь забываешь о ней. А она лежит без надобности неделю, месяц, год. И вот однажды засовываешь туда руку и нащупываешь монетку – надо же, оказывается, она всегда была рядом. Сейчас, под монотонное урчание мотора, Саша будто бы залезла в карман и обнаружила там завалившееся в дальний уголок лето. Полгода она носила его с собой, совершенно забыв о том, что оно так близко. И пусть поля вокруг занесены снегом, пусть тощие ветви деревьев укрыты инеем: лето спит здесь, дыша воспоминаниями и надеждами.

– Не передумала? – Папа расценил Сашино молчание, как сомнение.

– Нет! – Уверенность покалывала внутренности, точно утренний морозец схватывал щеки и нос.

Вдали мелькнули золотые купола Воскресенского собора. Не все знают, что в Подмосковье есть свой Иерусалим. С детства Саша бывала на территории монастыря так часто, что он казался ей неотделимым от русского пейзажа. И она очень удивилась, узнав, что монастырь построен по подобию «Святой земли» Израиля. Был здесь и березовый Гефсиманский сад. И даже – Силоамская купель. Святой источник выглядел как водопроводная труба, торчащая над грязной лужицей. Но к этому непривлекательному месту всегда стекалось множество людей с бутылочками или баллонами – каждый хотел унести с собой хоть каплю святой водицы. Бабушка рассказывала, что даже речушку Истру когда-то переименовывали в Иордан. Трудно было представить их небольшую реку с тихим течением, носящей такое величественное название. И как же Саша смеялась, когда два года назад они с Криштафовичами побывали в Израиле. Легендарный Иордан оказался робким желтоводным ручьем, бегущим по дну неприметного оврага. Если бы не гид, никто не обратил бы на него должного внимания…

Теперь же река Истра – подмосковный Иордан, лежала подо льдом, а названный ее именем город Истра показывал первые крыши своих домов. Здесь родилась Сашина бабушка, а за ней мама и дядя Миша. Хотя бабушка родилась еще в Воскресенске – все вокруг меняло названия, но суть оставалась прежней. Город жил своей жизнью: наряду с новыми кирпичными и блочными постройками здесь липли друг к другу боками старенькие срубы.

Бабушка не хотела оставлять Истру, и ее можно было понять – родовое гнездо, старинные друзья, работа в местной библиотеке…

– Лучшее – враг хорошего, – обычно замечала она, всей душой вдыхая воздух своего детства.

Куда больше удивляло поведение Сашиного дяди Миши, который также вовсе не стремился в близкую и манящую столицу. Ритм мегаполиса казался ему слишком быстрым.

– Миш, почему бы тебе не устроиться в Москве? – спрашивала Сашина мама своего непутевого младшего брата. – Мы всегда поможем, если что – живи у нас сколько захочешь!

Тогда он рассеянно улыбался, пожимал плечами и смущенно отвечал:

– Когда в стиральную машинку забрасывают грязную одежду, и она полощется там, расставаясь с нажитым, мне это понятно. Но когда люди сами прыгают в этот крутящийся водоворот и вертятся, пока им не станет все по барабану, – такого я никак не возьму в толк.

Так они и жили в старом, отстоявшем войну доме на окраине Истры, рядом с городским парком, под светом куполов Воскресенского собора Нового Иерусалима.

Саша часто приезжала сюда. Летом на целый месяц, а то и на два – в то время, когда не гостила у папиных родителей. Нередко вся семья собиралась в Истре и на Новый год. Тогда созывали родственников, друзей, соседей – здесь всегда было тепло, душевно и весело.

Но Саша знала – этот Новый год будет не таким, как прежде. Каждый ребенок в какой-то момент вырастает из детских книжек. Теперь чудесный праздник открывался для нее не как старая сказка, а скорее как шаг во что-то новое – неизведанное. И Саше казалось, что она занесла ногу над пустотой, не зная, стоит ли над пропастью или впереди лишь маленький овраг. А ступить вперед боялась…

Тем временем за стеклом суетился небольшой городок: улицы виляли между домами, щербатые заборы сменяли кирпичную кладку, пока машина не затормозила, въезжая в знакомый двор. Дверь отворилась, и Саша наконец ступила ногой на заснеженную землю. Вот здесь ей и придется узнать, так ли велика пропасть-ложь, что рассекла ее жизнь на две части: ту, что она знала, и ту, которую от нее скрывали.

Метель, разгулявшаяся накануне, надела на крыши деревенских домов снежные шапки, отчего срубы стали походить на пломбир в стаканчиках. Вокруг попугаями расселись яркие кирпичные многоэтажки. Воздух был прозрачен и колок. Лысый лес, обступивший городок, подрагивал и словно плыл над оврагом. Папа достал из багажника Сашину сумку и пошел в дом. Дверь со скрипом отворилась, и в зиму проникли запахи домашних блинов и меда. Затем послышался родной голос. Саша поежилась, обняла руками плечи и побежала к дому. А в спину ей продолжали светить купола Воскресенского собора, между которыми завис блин солнца.

Бабушка суетилась вокруг гостей радостная и счастливая. Она старалась предугадать каждое их желание: подставляя меховые тапки, протягивая чистые хрустящие полотенца, пахнущие одновременно деревом и мылом.

– Смойте с себя городскую пыль! – приговаривала она. – Уж у нас сейчас надышитесь. Я тут по телевизору видела, что удумали: люди воздух из дальних стран в баночках привозят. Так от нас в столицу его нужно канистрами вывозить…

– Мать, за пятьдесят километров от Москвы разница в воздухе не так велика, – пожимал плечами папа.

– Да что ты говоришь! – возмущалась бабушка. – А ну выходи! А ну вдыхай!

И бабушка, забыв обо всем, выпихнула папу прямо во двор. Он стоял на крыльце в меховых тапках, а морозный ветер лез ему за ворот рубахи, проскакивал в закатанные по локоть и немного подмоченные водой рукава.

– Холодно! – смеялся он.

– Дыши! – настаивала бабушка.

Саша уже умылась и теперь тоже выглядывала на крыльцо, разгибая твердое, залежавшееся в шкафу полотенце. Воздух вокруг дома стоял невидимый. И будто бы неощутимый. В Москве, стоило выйти из дома, как сразу начинало чем-то пахнуть: тут сосед заводит машину, там что-то чинят, здесь что-то красят… Запахи рассказывали о жизни мегаполиса. Здесь же воздух хранил загадку.

– Чем пахнет? – спрашивала бабушка.

– Ничем, – удивлялся папа.

– Вот! – обрадовалась бабушка. – А это сейчас дорогого стоит…

Папа засмеялся и обнял бабушку. Они возвращались в дом, а Саша все дышала и дышала, высунув нос на крыльцо. И вдруг двор перед ее глазами поплыл, а папа с бабушкой затанцевали, закачались.

– Ой, голова кружится! – прошептала Саша.

– Это тебе кислород голову кружит. – Бабушка втолкнула ее в дом и закрыла дверь. – Вот поживешь здесь, подышишь нормальным воздухом, на человека станешь похожа. А то под глазами синячищи, щеки серые…

– А на Гоа могла бы шоколадкой стать, – подначивал папа.

– Нет в этом ничего полезного! – спорила бабушка. – Молодец, Саша, что отказалась лететь. А то придумали, менять зиму на лето посреди года. Не полезно это!..

Бабушка была сторонницей здорового образа жизни. Она не доверяла новым веяниям, а подчас и докторам. И вечно у нее в запасе были какие-то травы и самодельные мази. В семье к этому относились с иронией, но в споры старались не вступать. Отстаивая свою позицию, бабушка молодела на глазах и готова была убеждать собеседника бесконечно и самозабвенно. Вот и сейчас папа начал потихоньку передвигаться к столу, одновременно размышляя, как бы незаметно изменить тему.

– А где же Миша? – пришла ему на выручку Саша.

– А-а-а, – махнула рукой бабушка. – Задумал что-то: целыми днями его не видать…

Только сейчас Саша поняла, как сильно соскучилась по дяде. Несмотря на разницу в возрасте, порой им удавалось поговорить по душам. Быть может, и сейчас он придет на выручку? Поможет распутать этот клубок секретов и тайн, в который родители загнали ее, как гусеницу в куколку.

– Он знает, что ты приедешь. – Бабушка уже расставляла тарелки. – Так что скоро вернется. Да и не ел ничего с самого утра.

Бабушкины блины с медом, сгущенным молоком или сметаной Саша могла уплетать целыми днями: на завтрак, обед и ужин. И пусть тесто ложится лишними сантиметрами на бока – не важно. Да и кто заметит эти сантиметры? Тем более на Сашиных боках, которые никогда не были настолько идеальными, чтобы кто-то углядел там свежий грамм. Это Людка каждую неделю начинала с того, что измеряла все свои размеры сантиметром и бежала перед завтраком к весам. Таким, как Полетаева, было дело до этих пресловутых граммов, и каждый лишний сантиметр мог нарушить совершенство. А к чему самоистязания, если никакие диеты не сделают из обыкновенной девчонки рекламную красотку. В мире, где даже полненькая Полина нашла своего Зубрилу, бежать от лишнего веса Саше казалось ненужной тратой сил.

На некоторое время за столом повисло молчание. Папа тоже уплетал тещины блины за обе щеки.

– А что же вы маму с собой не взяли? – осторожно поинтересовалась бабушка. – Я думала, она с вами приедет. Хоть глазком на нас посмотреть…

– Вещи в Индию собирает, – скороговоркой ответил папа. – Некогда ей.

Но Саше показалось, что бабушка с папой как-то слишком долго смотрели друг на друга. Будто между этими простыми словами застряло что-то сложное, невысказанное, но повисшее в воздухе и смирившее аппетит. Папа первым отвел взгляд, а бабушка лишь вздохнула.

– Жаль, жаль, – только и сказала она. – Ну ладно, что же делать, подождем…

Саше снова стало неуютно среди близких людей. И даже мед начал горчить от обиды: вокруг творилась параллельная жизнь, билет в которую ей почему-то не давали. Саша сидела за столом в родном доме и чувствовала себя чужаком, украдкой заглядывающим в незнакомые окна, чтобы прикоснуться к чьей-то скрытой за занавесками жизни. Отодвинув тарелку, Саша вышла на террасу и накинула бабушкину шубу.

– Ты куда? – одновременно глянули на нее папа и бабушка.

– Щасвернус, – отшутилась Саша, хотя ей было совсем не весело.

Ветер принес запах бензина: наверное, из Москвы. И Саша подумала о Людке, достала сотовый и выхватила ее номер из памяти. Некоторое время шли длинные гудки, но потом Полетаева отозвалась, неожиданно тихим и глуховатым голосом.

– Здорово, Шарабанова, – шуршал телефон.

– Я уже в Истре, – отчиталась Саша. – А ты там как? Помирились с Максимом?..

– Нет, – вздохнула Людка. – Он сегодня утром улетел в Доминикану.

– И что, даже не позвонил перед отлетом?

– Не позвонил.

– А ты ему?

И тут Саша впервые услышала, как Людка в Москве будто просыпается, а все внутри у нее бурлит, рождая обычный громкий голос и уверенные нотки.

– Еще чего! – выкрикнула она. – Почему это я должна звонить? Хватит того, что заходила к нему после школы, куда он не изволил явиться. Так папаша его сказал, чтобы я больше не показывалась, раз это моей маме не нравится. Наглый такой! Еще прибавил что-то типа: нечего валить с больной головы на здоровую…

– Ничего себе! – выдохнула Саша. – А что Макс?

– Не знаю, – Людка была рассержена. – Я его не видела. Нажаловался, наверное, папочке…

– И что ты теперь будешь делать?

Москва не отвечала.

– Людк? – позвала Саша.

– Не знаю, – опять тихо отозвалась Полетаева. – Теперь он только в конце каникул вернется. И ты туда же…

И тут произошло самое страшное – Людка начала всхлипывать. А Саша стояла посреди истринской чистейшей зимы и совершенно не знала, что делать. Подруга сама всегда учила ее, как обращаться с парнями. Теперь же Людка, кажется, впервые за время их дружбы, не знала, как поступить. И оттого стала Саше еще ближе и роднее. Вот только помочь ей ничем было нельзя.

– Ты это… того… не реви… слышишь? – просила Саша.

А Людка уже завывала.

– Отдыхай, Шарабанова! Не парься…

Саша старалась подобрать нужные слова, чтобы успокоить подругу, но они не понадобились. Телефон разразился короткими гудками – Людка бросила трубку. Саша в недоумении некоторое время смотрела на сотовый, но перезвонить так и не решилась. Понадеялась, что через день-другой Людка немного отойдет, а может, Макс все же позвонит или пошлет ей сообщение из жаркой Доминиканы. Вот тогда Людка снова станет прежней. И разговаривать с ней будет просто. Вот только Саша подумала: а лучше ли это – когда просто?..

Она засунула руки в карманы бабушкиной шубы и нащупала в одном из них большущую дырку. Ладонь проскочила в нее рыбкой и поплыла по подкладке. И вдруг калитка заскрипела: во двор ворвался Миша. Он подскочил к растерявшейся племяннице и, подхватив ее на руки, закружил над крыльцом.

– Привет, Кнопка!

Саша обняла Мишу за шею и на миг почувствовала себя счастливой и защищенной.

– Слушай, мне столько всего надо тебе рассказать! – шептала она.

– Расскажешь, обязательно! – смеялся Миша. – Только дай человеку поесть. Ух, как от тебя медом пахнет!..

И Миша поставил Сашу на ноги, а сам уже прошлепал в дом. Оттуда послышались приветственные возгласы, повеяло теплом. Казалось, все как прежде, вот только Саше до сих пор никак не удавалось вытащить ладонь, провалившуюся в дырку в кармане бабушкиной шубы…

Саша бродила за спинами сидящих вокруг стола людей, будто примеряясь к ним, рассчитывая – подходит ли для свободного места? После возвращения Миши разговор потек шумный, мужской. Так что бабушка лишь украдкой поглядывала на сына и зятя, только и успевая подкладывать им в тарелки еще теплые блины.

– Михаил, ну сколько можно здесь штаны просиживать! – заладил как всегда папа. – Загранпаспорт так и не оформил?

– А зачем он мне? – шамкал Миша с набитым ртом. – Меня и тут неплохо кормят.

– Эх ты! – махнул рукой папа. – Я в твоем возрасте все свободное время по миру катался. На автобусе с экскурсиями чуть ли не всю Европу проехал. А у тебя представления о жизни лишь из пыльных книг, да разве так можно в современном-то мире?

– Выходит, можно, – не обижался Миша. – Хотя, наверное, я какой-то устаревший экспонат.

– Вот был бы у тебя паспорт, мог бы сейчас вместо Сашки с нами на Гоа махнуть, – продолжал сокрушаться папа. – А то человек моря в жизни не видел. Ну куда это годится? В наш-то век!

– Не надо ему в Индию, – вставила бабушка. – А вот летом в Сочи, на Черное море, можно было бы… И правда, Миш, все сидишь здесь и сидишь…

Миша загадочно улыбнулся.

– Погодите еще, – сказал он. – Надо сначала все здешние ресурсы использовать.

Папа многозначительно присвистнул и махнул на Мишу рукой, показывая, что дальше переубеждать его не станет. Бабушка тоже покачала головой: сомнительные «ресурсы» ее явно не убедили. Но в чем бабушка была похожа с сыном, так это в том, что переубедить их обоих казалось совершенно невозможным. Как втемяшится что-то в голову, так будут стоять на своем до последнего. Все знали: пока Миша сам не надумает сдвинуться с места, никакими доводами его не выманишь из старой доброй Истры.

– Сашка, ну что, выгуляешь отца перед отъездом? – Папа вылез из-за стола. – Надо хоть расхваленным чистым воздухом подышать. И ноги размять.

– Идите, идите. – Бабушка стала собирать тарелки. – Хоть поговорите нормально перед разлукой. А то знаю я вас, москвичей, гоняетесь невесть за чем целыми днями: все дела-дела, а на разговоры по душам времени и не хватает…

И Саша подумала, насколько же бабушка права. Вроде родители все время рядом. Но папы по утрам и вечерам не видно из-за газеты, лишь макушка торчит. А диалоги он ведет в основном с телевизором. Спорит с ним, возмущается, будто за экраном до него есть дело. А на родную дочь может и вовсе не кинуть взгляд. Иногда Саша даже думала, что запросто сумеет поменяться местами с Полетаевой. И вот Людка преспокойно заявится к ним, как к себе домой: сможет поужинать, лечь спать, позавтракать и утопать в школу – а подмену так и не обнаружат!

Теперь у Саши появилась возможность побыть с папой наедине и, вероятно, потихоньку вытянуть из него какие-то подробности о мамином темном прошлом. Кто знает, может, откормленный и надышавшийся свежим воздухом папа потеряет бдительность и выпустит наружу хоть хвостик длинной тайны. Саша вышла со двора, как взрослая подхватила папу под руку, и они захрустели снегом, потопали вперед, чтобы подмять под себя Истру. Саша тихонько косилась на отца, но видела лишь поднятый воротник дубленки и испещренный короткими толстыми волосками подбородок: по случаю выходного дня папа не брился.

– Па-а-п, – протянула она. – Расскажи, а какой ты был в Мишином возрасте?

Папин подбородок опустился, над ним вырос нос, а потом и глаза с интересом уставились на дочь.

– Почему это ты вдруг интересуешься?

Саша затаилась, не стала отвечать и уже видела, как папин рот размяк, потек в полуулыбке. Он что-то вспоминал, становясь вновь юным и полным радужных надежд.

– Я не сидел, как Мишка, возле маминой юбки! – говорил он. – Меня все время тянуло узнавать новое, мчаться вперед без остановки. Я то время вспоминаю как постоянный бег. Будто несся навстречу жизни, без тормозов, не зная правил – такой счастливый дурак!

Саша робко хихикнула.

– Такой ты был, когда встретил маму? – спросила она. – И чем она тебе понравилась?

Папа снова задумался, будто вычищая из памяти прожитые вместе с мамой годы. Чтобы вновь увидеть ее такой, какой она была много лет назад.

– Она была загадочной, – сказал наконец он. – Наверно, за этой тайной я и погнался тогда, с жаждой понять что-то новое…

Тут Саше стало совсем интересно.

– А в чем была ее загадка? – выпалила она.

Папа открыл было рот, а потом, словно возвращаясь из далеких воспоминаний, серьезно взглянул на дочь.

– А я до сих пор ее не разгадал! – И тут он вдруг задорно подмигнул.

И Саша не могла понять: то ли папа шутит всерьез, то ли просто-напросто ловко увильнул от ответа и сам обрадовался, что вовремя смог прикусить себе язык.

– И ты сразу в нее влюбился? – ходила вокруг да около Саша.

– Без памяти! – кивнул папа.

– А она в тебя?

– Пришлось постараться, – ответил папа. – Но чем больше в женщину вложено сил и терпения, тем качественнее и долгосрочнее результат. Так ведь? Юная дама?

Саша даже замешкалась: во-первых, от неожиданного обращения «юная дама», а во-вторых, от того, как быстро папа снова сменил тон. Теперь шутливость и прагматизм повелевали той трогательной искренностью, которую дочь шевельнула в отце.

– Откуда я знаю, – фыркнула Саша. – Нет у меня долгосрочных результатов.

– И это правильно! – спохватился отец. – Не надо нам пока никаких результатов!

Папа выхватил свою руку и обнял Сашу за плечи, прижал к себе и уткнулся колючим подбородком прямо в макушку. Так что упругие волоски щекотали даже через вязаную шапку.

– Смотри, скоро меня перерастешь, – шутил он.

– Не-е, – все еще дулась Саша.

Но когда отец стоял вот так рядом и обнимал ее, вонзая свою щетину в ее макушку, Саша не могла на него сердиться. Ей было очень тепло и радостно где-то внутри, вот только почему-то немного хотелось плакать. Как в детстве, когда папа брал ее на руки, если Саша сильно ушибалась, обдирала локти или коленки. И те слезы казались сейчас сладкими, а не солеными. Вдруг отец отстранился. Начал озираться по сторонам, пытаясь понять, куда же они забрели. Улочки разбегались в разные стороны: узкие, щербатые, снежные.

– Сашка, сколько времени? – Папа всерьез заволновался.

А над Истрой уже стелились сумерки; окутывая купола монастыря, они ложились на колючий лес, стекали в овраг и потихоньку крались между городскими домами. Саша по привычке задрала рукав над левой кистью. Запястье было свободно.

– Ах, да! У меня же часы сломались! – воскликнула Саша. – Не знаю, сколько натикало.

– Когда сломались? – нахмурился папа. – Уронила или стукнула?

– Недавно. Сами по себе сломались, – оправдывалась Саша. – Остановились и все тут.

Папа недоверчиво покачал головой.

– Ладно, купим тебе новые. – Он усмехнулся. – А пока будь счастливой!

– Что? – удивилась Саша.

– Счастливые часов не наблюдают, – пояснил папа. – А вот мне уже пора: мама в Москве заждалась. Поворачиваем к дому.

И они свернули с пути. Обратная дорога показалась Саше совсем короткой: хоть бы чуть-чуть ее растянуть. Чтобы успеть сказать что-то важное. Но что именно, Саша точно не знала. Слова вертелись на языке, но будто примерзли к нему: никак не хотели соскакивать. Да и папа больше ни о чем не спрашивал, ничего не рассказывал. И взгляд его будто был устремлен куда-то внутрь. Папа строил какие-то планы, быть может – решал, по какой дороге ехать в Москву – по Волоколамке или по Риге. Или же вспоминал список продуктов, которые мама заказала ему купить. Вот только Саши в этих мыслях уже не было. Не было там и пылкой юности, загадочности, шутливого задора. И Саше снова стало очень-очень грустно…

– Саша!

Тишина.

– Саша!

Тишина.

Бабушка заглянула комнату – никого. За окном, схваченным морозным узором, мелькнула тень, а потом к стеклу прижалась ладонь в шерстяной варежке. Дом только просыпался, но Саша, накинув старую шубу, разгуливала по двору.

– И что ей не спится? – ворчала бабушка, выходя на улицу. – Сашка, дуй домой, промерзнешь!

– Бабуль, ты только глянь – какое утро!

Снег искрился, блестел – двор был похож на огромную ванну с пеной, когда в электрическом свете пузырьки переливаются всеми цветами радуги. Мыльная пена снега укрывала спящий огород, поблескивала на заборе, обернула стволы и ветви деревьев. Стоял ясный солнечный день – последний день уходящего года.

– Да, здесь всегда необыкновенная красота. – Бабушка не уставала удивляться природе. – Это у вас, москвичей, небо нарублено домами, а в воздухе больше выхлопных газов, чем кислорода. К тому же вы привыкли солить снег, а мы – сало.

Саша засмеялась. В чем-то бабушка была права, но и Москва, бесспорно, имела свое очарование: сети старых улочек центра, длинные скверы и мощеные бульвары, караваны машин на широких улицах. И окна, много окон, вглядываясь в которые, можно представлять сотни, тысячи, миллионы жизней одного города…

– А вы еще не нашли Затерянный колодец? – Уязвленная Саша ввернула каверзный вопрос.

– Какой еще колодец? – Бабушка вспыхнула. – Глупости все это, детские выдумки!

– А почему же ты так разнервничалась? – хитро переспросила Саша.

Легенда о Затерянном колодце была старинным преданием окраин Истры. Будто бы притаился где-то среди старых улочек черный зев, готовый проглотить незадачливого путника в любую минуту. Прохаживаясь истринскими дворами, никогда точно не знаешь: а вдруг твоя нога уже занесена над голодной пастью? Припорошенный снегами или затянутый травами, этот колодец днем и ночью поджидает пищу для своей бездонной утробы. Бывало, пропадет в окрестностях человек или животное – сразу вспоминали Затерянный колодец…

– Не дури, в такой-то день, – отмахнулась бабушка.

Саша потерлась носом о ее раскрасневшуюся от мороза щеку.

– Молчу, молчу, – шепнула она.

А говорить сейчас, и правда, совсем не хотелось. Лишь гляди во все глаза да вдыхай поглубже последний день этого года. Саша еще немного постояла посреди морозного утра, а потом схватила бабушку за руку и поспешила в дом, где хозяек ожидали долгие приготовления к празднику. Но главное, Саша знала: сегодня к ним должен прийти Никита! И мысли о нем с самого утра отодвинули все тайны и загадки куда-то глубоко, далеко…

Куранты пробили двенадцать раз. За окном первый снег этого года кружил зиму.

И Миша вглядывался в ночь, пытаясь ухватить взором первую снежинку, что ляжет на подоконник: вот она, а за ней сразу – вторая, третья-четвертая. И секунды понеслись, потянули за собой вагоны минут, составы часов, эшелоны дней. Если только подумать, сколько всего можно сделать в этом году впервые – голова кругом! Это был тот самый замечательный миг, когда все старое словно сбрасывало очерствевшую шкуру, обнажая нежную кожу младенца…

Миша знал, что все держат его за мечтателя и романтика, каких в наше время можно отыскать лишь на страницах старых книг. Даже пах он одновременно нежностью и стариной – как аромат цветка, заложенного между глав толстого романа. Дух свежести уже потерялся и стал походить на пряную приправу: чуть сладковатую с еле уловимой горчинкой. Вероятно, книжный запах прилип к Мише в библиотеке, где он часто помогал матери. Еще в школе он прибегал к ней после уроков, чтобы выполнить домашнее задание под взором сотен разноцветных корешков толстых и тонких книг. Сейчас школа осталась позади, а профессию и путь в жизни он так и не нащупал. Поздний ребенок – избалованный и залюбленный – таким он и оставался, хотя Мише уже перевалило за двадцать. Поступать в институт после школы он не стал, даже армия не могла прибрать его к кирзовым сапогам – с детства за Мишей тянулся диагноз «астма». Хотя болезнь давно не проявляла себя.

Теперь Миша частенько и подолгу пропадал в мастерской соседа – Павла Львовича, или же выезжал на его «Божьей коровке» за город, где часами напролет малевал посредственные пейзажи. И чувствовал себя при этом, как летчик, боящийся высоты, или не умеющий плавать моряк. Рисование никак не давалось ему, но неизменно манило, точно звуки музыки, заставляющие танцора пускаться в пляс. Несмотря на приятную внешность и открытый характер, у Миши до сих пор не было постоянной подруги: лишь маленькая вырезка из журнала со смеющимся лицом светской красотки говорила о том, что девушки хоть немного занимают его голову и сердце. Миша постоянно таскал эту фотографию в кошельке, отчего лицо красотки потрескалось и постарело раньше времени.

В хорошую погоду Миша мог часами без толку шататься с Димкой по извилистым улицам Истры. Летом – весело гонять мяч, зимой – стучать клюшкой по шайбе. В пасмурные или морозные дни Миша забивался в дальний угол библиотеки и проглатывал книгу за книгой. Его не интересовали новенькие томики, блестящие яркими глянцевыми обложками, лишь тихий хруст желтоватых страниц да беготня выцветших букв перед глазами казались ему достойными называться литературой. И он глотал роман за романом – Свифт и Дефо, Сервантес и Лондон; а за ними – Гессе и Кортасар, Булгаков и Набоков… Казалось, Миша вбирал в себя библиотеку, как дерево пьет корнями воду, чтобы нарастить крону.

Сестра не раз предлагала ему переехать в Москву: но во что превратится засушенный среди страниц цветок, останься он без хранящей его книги – рассыплется в прах. Миша знал это и никуда не хотел уезжать из Истры. Мало кто понимал такое упорное нежелание оставить место рождения, когда у Миши были неплохие перспективы в столице. И все его размышления на эту тему считали красивыми словами, которыми он оправдывал свою лень и боязнь серьезно взглянуть на жизнь. Все наперебой говорили, что в Москве ему понравится, стоит лишь приехать и заняться делом. Но Мише страшно было даже представить такое развитие событий. А что, если и правда, Москва затянет его? С помощью родственников он найдет хорошую работу, будет каждый день вставать по будильнику, затягивать на шее модный галстук и в зеркале видеть лощеную мордаху успешного человека. И вот наступит тот день, когда он начнет получать удовольствие от такой жизни – и это будет жуткая скукота! Даже подумать страшно… Когда-то он вычитал занятный логический анекдот физика Ландау: «Как хорошо, что я не люблю творог. Если бы я его любил, я бы его ел, а он такой невкусный!» Вот и Миша чувствовал что-то подобное: Москва была для него, что творог для Ландау.

Как-то раз Миша попытался рассказать об этих мыслях Саше – остальные все равно сочли бы такие размышления очередной глупостью и отговорками. Саша же серьезно выслушала его. Мише было даже забавно наблюдать за тем, как племянница старается сосредоточиться, чтобы усечь его мысль. А потом вдруг сказала такое, отчего у Миши брови выползли на лоб. Нет, определенно, он ничего не понимал в этих девчонках! То они ногти часами красят, а потом ходят, растопырив пятерни, и дуют на них – вот забавное зрелище! А то вдруг такие вещи выдают с профессорским видом.

– Думаю, ты не должен делать того, что тебе скучно и неинтересно, – Саша будто бы задумалась о чем-то своем. – За это потом бывает очень стыдно…

И как этой малышке удалось ухватить то, до чего не могли додуматься его учителя и старшие знакомые? Просто Ленин в юбке!

– Откуда знаешь? – с интересом переспросил Миша.

Тогда Саша почесала нос, будто размышляя, посвящать ли дядю в свои переживания, и решив, что он достоин откровенности за откровенность, начала сбивчивый рассказ:

– Вот послушай. У меня есть училка по литературе Анжелика Ивановна – ну жуткая зануда! Когда она что-то рассказывает, можно уснуть со скуки, я обычно в это время тихо рисую в тетрадке. Но когда дело доходит до устных ответов или сочинений – это просто ужас! Ей нужно, чтобы мы отвечали четко, по делу. А у меня так никогда не получается. Но самое сложное – это, конечно, сочинения. Анжелике Ивановне непременно надо, чтобы мы выдерживали структуру, раскрывали тему, умели выделить главное. И вот это самое «главное» она видит совсем не там, где я. Ей подавай размышления о великом, а мне всегда интересно за мелочами наблюдать. Вот и получаю трояки за свои труды. Вроде как не о том пишу, хоть и складно излагаю, – Саша на миг замолкла. Она явно подошла к самому главному и вперилась взглядом Мише в самые зрачки. – Как-то раз я со зла написала сочинение по ее унылому плану. Пункт за пунктом: все как на доске значилось. И выводы сделала, и мораль прилепила. Ну и поганое вышло сочинение, уж поверь! Я только попыталась его перечитать, чтобы проверить ошибки – сразу замутило, честное слово! И так уныло стало, хоть плачь. Думала сразу листок порвать, но учительница хвать его у меня из рук и забрала – был уже конец урока. А я никогда толком проверить работу не успевала. Но самое паршивое то, что это сочинение все потом очень хвалили. Учительница просто сияла, зачитывала его перед целым классом, как образцово-показательное. А я чуть со стыда не умерла, такое это было дурацкое сочинение! Выбежала из класса и даже думала больше никогда не ходить на литературу. В общем, с тех пор решила писать только те сочинения, которые нравятся мне – иначе позор!..

– И что у тебя по литературе в этой четверти? – Миша не мог наглядеться на племянницу, такая она сейчас была занятная и загадочная: кажется, в нее можно было всматриваться дольше, чем в Джоконду Да Винчи – вот какое у нее было лицо в этот момент.

– Четверка с натяжкой, – улыбнулась Саша.

Миша все смотрел на Сашину улыбку и почему-то был ужасно рад тому, что она вовсе не отличница по литературе в школе…

После того разговора Миша еще больше уверился в правильности своего отношения к жизни. Он с усердием помогал маме в архиве библиотеки, зарабатывая при этом копейки. В остальное же время следил за домом и, по мнению многих, маялся дурью. Надо сказать, это было его основным и самым любимым занятием – Миша маялся самозабвенно, с душой.

Парк отступал, и вместе с ним утихал страх. Теперь Димка уже не вглядывался в обманчивую тропу, уже не искал глазами Затерянный колодец, а шагал быстро, весело. Затихшие было голоса снова вернулись на городские улицы, вокруг вновь блистали салюты. Испуг уходил. Сейчас Димка мог с улыбкой вспоминать, как тощая фигура Павла Львовича вдруг начала проваливаться в сугроб, точно жетон в щель игрового автомата – казалось, канет без следа. Хотя сказки о Затерянном колодце должны были остаться далеко в детстве. И с чего это они все так перепугались?

Димка радостно вдыхал густой воздух ночи и размышлял о том, какой же все-таки молодец его друг Миша! Вот так взять ледышку и выковырять из нее штуку, радующую не только глаз, но и что-то еще – там, в глубине, где-то между кадыком и желудком.

Димке всегда казалось странным, почему такой взрослый, умный и начитанный человек, как Миша, выбрал себе в друзья столь неприметного юнца, как он, а вовсе не Никиту, который, несомненно, был фигурой куда более занимательной. Поначалу Димка думал, что его записали в товарищи из жалости, по доброте души. Да и разница в возрасте – четыре года – немалый срок. Но потом Димка понял, а скорее почувствовал, что друг искренне рад его обществу.

Они могли часами молча гулять по городу, сбивая сосульки с крыш, и лишь изредка перекидываться бессмысленными фразами:

– А что сейчас в кинотеатре крутят?

– Да муть какую-то…

– Ты смотрел?

– Нет.

– Тогда и я не стану.

Но если в том, что касалось кино, договориться им было просто, то с книжками все выходило иначе. Димка в ужасе наблюдал за тем, как друг, точно удав, заглатывает толстенные романы, пыль от которых могла свести в могилу любого астматика.

– Может, разомнем ноги? – спрашивал тогда Дима.

– Сейчас, только главу дочитаю, – отмахивался Миша.

А за этой главой шла другая и третья. Димка не мог взять в толк, как эти желтые страницы становятся для кого-то интереснее самой жизни: ощущения, что ты передвигаешь ногами землю, будто раскручивая ее, а ветер при этом бросает в лицо обжигающий снег, и дышится так глубоко, что кажется, весь мир втискивается в твои легкие.

Сам Димка читал мало, да что говорить – практически совсем не читал. Книги из школьной программы чтением назвать было сложно – так, проглядеть наискосок хрестоматию и отложить. Плохо идет приобщение к классике по принуждению, под зорким оком учителей и Белинского.

Романы, которыми увлекался его брат Никита – с буквами, похожими на жирных мух, и мраморными страницами – Миша ругал. Мол, это не литература, а макулатура. Димка же, доверяя его вкусу, думал, что лучше вовсе ничего не читать, чем увлекаться макулатурой.

И лишь однажды случилась странная штука.

В тот день Миша укатил с Павлом Львовичем на «Божьей коровке», и Димке пришлось после школы шататься по дому без дела. На обеденном столе мама забыла небольшую книгу в мягкой цветной обложке. Ее желтые страницы и маленькие тусклые буквы напоминали излюбленные Мишей старые тома, но обложка была глянцевая, и год выпуска свежий. Димка открыл книгу и начал проглядывать страницу за страницей, а потом сам удивился, как незаметно полетели минуты и часы над его склоненной головой. Вернулась из магазина мама, а Димка все читал и читал историю простого японского паренька со странным именем Ватанабэ…

– Читаешь? – удивилась мама. – Что за книга?

Димка впервые взглянул на название.

– «Норвежский лес».

– И тебе нравится? – Мама удивилась еще сильнее.

– Этот Ватанабэ занятный парень, – пожал плечами Димка. – Я возьму почитать?

– Забирай. На редкость нудный роман, я первую главу и ту с трудом осилила, – сконфузилась мама. – Не самая лучшая книга Мураками.

– А мне нравится…

Так Димка прочитал свой первый роман и сам удивился – как это легко и приятно у него вышло. А когда принес зачитанный томик Мише, тот лишь придирчиво взглянул на него и спросил:

– Мураками? – а затем, растягивая слова, как резину, высказался: – Нет, не стану читать. Не люблю новомодных авторов. Их раскручивают, как волчки, но как только перестают запускать механизм – они сразу валятся вниз.

Димка очень расстроился и подумал уже обидеться на друга.

– Как знаешь, говорю лишь, что мне книга понравилась.

Миша еще раз внимательно взглянул на маленький томик, потом еще более внимательно на друга и спросил:

– А о чем там?

– Ну, не знаю, – задумался Димка. – Там один парень рассказывает о том, как это сложно – просто жить. Скажешь – ничего особенного? А я оторваться не мог…

Тогда Миша задумался, а потом подошел к книжным полкам. Он долго перебирал корешки, затем выхватил один из них.

– Держи! Не пожалеешь!

Димка взял книгу. Она была не такая толстая, как те романы, что баррикадами воздвигал вокруг себя Миша. Легонькая, тонкая. Он прочитал название: «Над пропастью во ржи».

– Это ужасы?

– Читай, узнаешь, – засмеялся Миша. – Должно понравиться.

Так Дима прочитал свой второй роман. И не пожалел.

Попытка же подсунуть книгу брату потерпела поражение.

– Про что там? – уныло спросил Никита.

– Ну, там один мальчишка – Холден Колфилд… – будто оправдываясь, начал рассказывать Димка.

Почему-то он всегда чувствовал себя немного неловко рядом с Никитой. И если бы не рекомендация Миши, никогда бы не посмел что-то предлагать брату.

– И что с этим парнем такого? – Никита, как карты, перекидывал страницы книги. – Он маг, вампир или «иной»?

– Да нет, обычный. – Димка даже покраснел.

Тогда Никита отмахнулся и пошел заниматься каким-то важным делом. Надо сказать, Димке всегда казалось: чем бы ни занимался брат – все у него выходило очень важно, значительно. Как будто, даже ковыряясь в зубах, Никита решал мировые проблемы.

– Димон, как думаешь, надо пионерскую организацию восстановить? – спросил он как-то, аккуратно подстригая ногти.

– Не знаю, не думал об этом, – честно признался Димка. – Нужно, наверное. А может, ну ее?

Никита тщательно достриг ноготь на мизинце и с укоризной посмотрел на брата.

– А о чем ты вообще думаешь?..

Вопрос поставил Димку в тупик. И правда – он не мог припомнить ничего существенного из своих размышлений. Иногда Димка всерьез раздумывал, как отличить правый носок от левого. Или сколько листьев падает в день с осеннего клена. А однажды на полном серьезе спросил Никиту:

– Слушай, а ты ночью переворачиваешь подушку?

– Зачем? – Никита нахмурил лоб.

– Ну, от щеки подушка становится теплой, тогда я переворачиваю ее другой стороной и снова ложусь – так прохладно и приятно сразу.

Никита посмотрел на брата, как на ребенка, сосущего палец ноги – с нескрываемым удивлением – и как это у него выходит, быть таким непосредственным? Но ничего не ответил.

Вот такие простецкие вещи интересовали порой Димку.

Никита покрепче прижал к себе Светку, та вновь захихикала. Все было хорошо в этой девчонке – только смех какой-то механический. Даже робот Вертер хохотал натуральнее.

Никита часто наблюдал за тем, как люди смеются – это было очень занятно. Кто-то много и часто выдыхал через нос, при этом губы оставались плотно сомкнутыми, и лишь плечи быстро вздрагивали. Обычно эти люди оказывались скрытными, ироничными – от таких никогда не знаешь, чего ожидать. Распахнутые, точно окна в летний зной, весельчаки смеялись с рычанием и грохотом и так широко разевали рты, что можно было пересчитать их зубы. Смех этот всегда был искренний и чаще – пустой, как дырявое ведро. Форму держит – сути нет. Был еще гортанный тихий смех. Мужчины пользовались им с закрытым ртом, женщины чуть размыкали губы. Смех этот казался немного загадочным и хранил грусть. Вроде как что-то внутри не позволяло этим людям веселиться. Хотя частенько этой неразгаданной тайной могли стать банальное несварение или тесная обувь – тут не угадаешь. Больше всего Никите нравился смех тихий и мягкий, как шелест листьев. Он обычно жил не во рту, а в глазах собеседника.

И только сейчас, когда скрежет Светкиного хихиканья резал ему слух, Никита вспомнил летний смех Саши. Еще пару дней назад лето было очень далеко: где-то в спящих воспоминаниях, и вот сейчас оно смотрело на него через зиму, как невеста на жениха – сквозь белую фату. Никите впервые стало неловко за хихикающую Светку…

Стоял высокий ясный день. По небу плыли тонкие мраморные облака, похожие на скелеты доисторических животных. Снег хрустел под ногами, точно недозрелое яблоко. И Саша вдыхала слипающимся от мороза носом колючий январский воздух.

Сегодня она обещала позировать Павлу Львовичу для его новой картины. Прошло уже несколько дней после ее приезда в Истру, а семейная тайна все еще оставалась нетронутой, неразгаданной. Саше казалось, будто она держит в руках ролик скотча и вертит его, пытаясь нащупать место, за которое можно ухватить и потянуть ленту. А скотч все крутится, скользит между пальцами, словно у него нет ни начала, ни конца. Саше совсем не удавалось сосредоточиться. Сколько ни пыталась она выйти на «мысленную рыбалку», перед глазами возникала лишь глянцевая Светка, что вилась вокруг Никиты, как плющ. Ревность так неуместно прокралась в голову, где и так все было битком забито мыслями о семейной тайне – смешала все карты, выкидывая постоянно пиковую даму. Но у Саши сейчас было дело куда важнее, чем борьба с новоявленной соперницей. Ей не терпелось разгадать старинную семейную загадку. Но казалось, поделись она тайной с близкими: спроси у бабушки о причинах маминой лжи или вызови Мишу на серьезный разговор, и все лишь закрутится снова – наворачивая вранье на вранье, как липнут снежинки на снежный ком. А этого она не вынесет. Сейчас ей так хотелось верить в островки правды, до которой ей приходится плыть одной, не чувствуя почвы под ногами. Но заплыв все больше утомлял, забирая последние силы.

Саша никогда толком не умела плавать и в основном рассекала по-собачьи возле берега. Стоило ей отдалиться от суши, как ноги сами собой пытались найти дно. Не ощущая опоры, Саша начинала паниковать. Дыхание сбивалось, руки и ноги переставали слушаться. Наверное, в воде она становилась похожей на насекомое, которое перевернули на спину, и оно никак не может обрести потерянное равновесие: бьется, трепещет, извивается. Саше казалось, что вот-вот она пойдет ко дну. Вода лезла в рот, нос, уши. Еле-еле она догребала до места, где можно было почувствовать ступнями дно, и после уже не отплывала от берега.

Вот и сейчас Саша чувствовала, что больше не может самостоятельно держаться на воде. Но как плыть к берегу, где ее ждут ложь и обман? Ей был необходим спасательный круг, но кто же кинет его человеку, который всем своим видом показывает – я отличный пловец, мне не нужна ничья помощь!..

Саша все давила ногами снежные яблоки, и ей казалось, что она топчется на месте, но вот уже показался старенький забор, окружающий огород Павла Львовича. Засыпанная снегом «Божья коровка» прислонилась к нему ржавеющим боком – видно, давно хозяин не объезжал ее. Саша в последний раз заглотнула ртом холодный воздух и постучала в дверь.

Тучи сползлись на небе так быстро, словно кто-то застегнул «молнию» пуховика, пряча голубую водолазку. В воздухе закружились хлопья снега – начиналась настоящая пурга. Саша подставила лицо мокрому ветру, а тот облизывал ее щеки, колол глаза и заставлял чувствовать – ты живешь! Она ощущала это кожей, но внутри по-прежнему была пустота. Будто все сказанные Павлом Львовичем слова летали вокруг вместе со снегом, а размышления о брате остались где-то далеко, за метелью. Саша поняла – еще несколько минут, и она превратится в натуральную снежную бабу – пора было идти домой.

Назавтра Саша встала другой. Будто всю ночь витала в иных мирах, и теперь этот опыт изменил ее. Заставил заново взглянуть на себя в зеркало – узнавая в отражении девушку, не боящуюся темноты и пытающуюся смириться с такими сторонами жизни, о которых раньше и не задумывалась всерьез. Саша смотрела в окно и размышляла о том, как переменчив этот мир, сколько секретов он хранит. Как раскрывается перед любопытством и как прячется от недоверия. На стекло налипла снежинка – одна из неисчислимого количества сестер, и одновременно – единственная, неповторимая. Все вокруг казалось Саше необыкновенным. И когда вместо Никиты к ним зашел Димка, она не удивилась. Случись, что сейчас по Истре пройдут медведи в валенках, Саша бы приняла это как должное. Чего только не случается в мире, где за закрытыми глазами прячется бесконечность, где простой речной лед обретает душу, а бабушки порой становятся принцессами…

– Смотрите, что мне старики на Новый год подарили! – хвастался Димка.

Он аккуратно расстегнул чехол и вытащил на всеобщее обозрение крупный фотоаппарат.

– Зеркалка! – выдохнул он, отмахивая вспышку. – А теперь семейный «чиииз»!

Саша, бабушка и Миша разом показали Димке зубы. А он пыхнул им в лица ярким светом, чтобы уже через секунду извлечь результат из памяти фотоаппарата.

– Глядите!

Он развернул экран, и Саша стала всматриваться в снимок. Маленький и яркий, как картинка в калейдоскопе.

– Не то! – сказал вдруг Димка.

– Почему? – удивился Миша. – Отличная цветопередача!

– Верно, очень красиво! – Бабушка нацепила очки.

Саша тоже не понимала, что Димке не нравится.

– С цветом все в порядке – техника! – кивнул Димка. – А снимок все равно дрянь!

Бабушка поморщилась, и Димка виновато глянул на нее:

– Ну, в смысле, неудачный, – быстро поправился. – Вы здесь все какие-то неживые. Я сам виноват, что предупредил. Надо было потихоньку щелкнуть. Тогда вышло бы лучше…

– Да ты что! – отмахнулась бабушка. – Меня нельзя исподтишка щелкать – Баба-Яга выйдет!

Конечно, бабушка кокетничала, она всегда была очень элегантна. Но правда в том, что очень не любила, когда ее щелкали без предупреждения. Каждый свой снимок она вымеряла, к своему возрасту отлично понимая, какой наклон и поворот головы требуется для наилучшего ракурса. И всегда выходила настоящей королевой! Правда, почти все снимки были похожи один на другой, как две капли воды.

– Меня тоже не надо без предупреждения! – поддержала бабушку Саша. – Я тогда уродкой выхожу.

Она только недавно, после долгих тренировок перед зеркалом, насобачилась улыбаться не слишком широко, но и не кривенько – будто встретила нелюбимого соседа. В конце четверти в школу приходил фотограф, и, кажется, впервые Саша была почти что довольна результатом. Вспоминая бабушку в момент щелчка камеры, она изобразила сотню раз отрепетированное выражение лица. И фото вышло вполне приличным: без выпученных глаз и ниточки сжатых от испуга губ. Даже Людка похвалила этот снимок, сказав: «Рульненько!» Вот только папа почему-то вздохнул и резюмировал: «Это не моя дочь, а какая-то пустышка-модель». Но Саша тогда лишь посмеялась: вот еще выдумал – модель. С таким-то носом и бровями!

– Ты не можешь быть уродкой, – лишь промямлил Димка.

Но его уже никто не слушал. Миша с интересом разглядывал фотоаппарат, изучал функции, прищуривался у видоискателя.

– Хорош! – резюмировал он. – А с чего такой подарок?

Димка пожал плечами.

– Да я как-то сказанул, что неплохо бы фотик заиметь, они и подсуетились! А Никитосу – новенький ноут подогнали. Там видеокарта хорошая, будет теперь играть, не вылезая. А мне и старый комп сойдет. Меня вся эта интерактивная беготня как-то не греет.

– Вот и правильно! – кивала бабушка. – На улице надо бегать, а не по экрану компьютера.

– Да я, вообще-то, хотел Сашу позвать на прогулку, – Димка почему-то смотрел куда-то в пол. – Думал наш монастырь пощелкать. Сегодня такой день хороший по освещению. И снегу вчера как раз намело, деревья очень красивые.

Тогда Саша подумала – это, в самом деле, то, что надо. Просто побродить по зимнему Новому Иерусалиму со старым другом. Поплотнее закрепить в себе все, что нащупала этим утром. Ей просто необходима была передышка.

– Пойдешь с нами? – Димка глянул на Мишу.

Но тот почему-то покачал головой, сказав, что как раз сейчас очень занят. Саша не слишком в это поверила, заподозрив у дяди какой-то хитрый умысел, но разбираться в этом сейчас не было желания. Просто хотелось выйти на улицу. И потом еще долго шагать через зиму. Туда, где спит белоснежный монастырь с солнечными куполами, со всех сторон обвитый крепостной стеной. И Димка, кажется, не слишком расстроился, что его друг остался дома. А наоборот, как-то разрумянился, но до сих пор так и не посмотрел на Сашу.

– Вот это правильно! – улыбалась бабушка. – А я вам с собой пирожков заверну.

Ребята выскочили из дома, пересекли пару улиц, а потом погнались за автобусом, будто тот был последним из уходящих к монастырю. Саше почему-то казалось, что она непременно должна успеть заскочить на ступеньку, пока дверь еще не закрылась и пока квадратный хвост не вильнул, выпуская пары. И автобус подождал, впустил запыхавшуюся пару в свое разогретое нутро. Вот уже за окнами поплыли дома, увозя пассажиров из центра городка. Схватившись за поручень, Димка чуть покачивался, а Саша вцепилась ему в локоть, так что со стороны могло показаться, будто они какая-нибудь влюбленная парочка. Сидевший как раз под ними пенсионер поглядывал вверх, довольно кряхтел и прятал в усах улыбку, явно вспоминая молодость. А Саше стало как-то неловко, словно она обманывала этого добродушного старичка. И тут же отпустив Димкин локоть, она отстранилась от друга и уставилась вперед, выжидая, когда из-за поворота вынырнет крепостная стена Новоиерусалимского монастыря.

День стоял необыкновенный. Одновременно облачный и солнечный. Серые тучи расходились, открывая глубокое небо и зарево лучей, а потом снова сходились, отбрасывая тени на заснеженную землю. Белые поля, белые деревья, белые стены монастыря. Они то золотели, то серели – переливаясь, точно бархатные. Саша смотрела кругом и чувствовала себя попавшей в безвременье. Какой нынче год? Какой век? Когда вокруг лишь древние стены да вечное небо – пойди разберись… И снова ей вспоминался Павел Львович. И бабушкина мудрость. И собственные сны, которые, казалось, гуляют сегодня наяву, ничуть не опасаясь быть разгаданными. А Димка ловил их в объектив фотоаппарата – щелк, щелк, щелк…

Ребята обогнули монастырь и вышли к расстилающемуся внизу саду – несколько километров живой природы.

– Давай до мельницы? – спросил Димка, когда они спустились по крутой лестнице.

И Саша кивнула. Деревянную мельницу она любила с детства. В ней можно было прикоснуться к древнему механизму, попытаться понять его устройство, ощутив себя настоящим мукомолом. Здесь, в маленьком музее прошлого, посетителям предлагали нарядиться в крестьянские костюмы. И у Саши дома хранилась старенькая фотография. На ней они вместе с Димкой стояли в чреве деревянной мельницы, обряженные в сарафан и расшитую рубаху. Но особенно смешными были их лица – все в зеленых пятнышках. В тот год они оба переболели ветрянкой и боевой раскрас еще не отмылся. Саша вспоминала, как тетя Катя ругалась тогда на Димку, который тайком прибегал под окна к заразной подруге. И вскоре сам подцепил ветрянку. Хотя, кажется, не слишком-то и расстроился. Целый месяц того лета он жил вместе с Сашей, чтобы не заразить Никиту, который должен был оставаться здоровым из-за участия в какой-то летней олимпиаде. И сколько же шалостей и веселых затей выдумывали они с Димкой тогда. Как весело им было вдвоем. Сейчас, когда неизменная мельница вновь впустила подросших ребят в свои двери, Саша поглядывала на Димку, пытаясь разглядеть в нем того покрытого зеленкой мальчишку. И это выходило очень легко. Димка до сих пор оставался для Саши тем же ребенком – близким, почти родным.

Они вышли из мельницы и задрали головы вверх, где подпирали облака огромные лопасти. Все вокруг казалось огромным, как в детстве. Саша и забыла, какие длинные эти крылья, какое широкое небо над головой. И снежные дали, вырываясь из-под ног, неслись куда-то к горизонту, где у края неба лежал лес. Двое маленьких людей жались друг к другу посреди этого простора, где хотелось чувствовать себя кому-то нужным, чтобы не пропасть совсем…

– Димк, а ты хотел бы стать моим братом? – выпалила вдруг Саша.

И сама удивилась – откуда выскочили эти слова.

– Нет! – резко ответил Димка и глянул как-то обиженно.

Саша проглотила язык, который тут же стал каким-то горько-кислым. А на душе было пусто. Она не понимала, из-за чего Димка вдруг так ощетинился? Почему не хотел взять ее в сестры? Неужто так плоха?

– Ну и дурак! – огрызнулась она.

А Димка ничего не ответил, отвернулся и нацелил объектив куда-то вдаль: подальше от Саши.

– Домой пора, м-мерзну, – промычал он через пару минут.

Обратную дорогу они молчали. И лишь в автобусе, усевшись на свободные места, заговорили вновь. Как ни в чем не бывало. Саша попросила полистать снимки. И ребята склонили головы над маленьким окошком фотоаппарата, чтобы вернуться на несколько часов назад. Их лбы почти что соприкасались, и Саша чувствовала щекой Димкино горячее дыхание. И внутри снова становилось тепло. Обижаться на Димку было совершенно невозможно: видимо, ляпнул тогда, не подумав, и сам тут же забыл. А снимки у него вышли хорошие. Но какие-то необычные, Саша не могла понять, чем именно. Они были совсем не похожи на те, что украшали рекламные проспекты. Глядя на эти кадры, не возникало ощущения, будто ты замер, любуясь видом; казалось, что ты просто проходишь мимо, успев лишь оглянуться, чтобы поймать миг красоты. И вдруг на одном из снимков Саша увидела себя. Без вымеренной улыбки и отрепетированного поворота лица. Она даже не смотрела в объектив, наверное, вовсе не заметив, что ее снимают.

– Красивая! – шепнул Димка.

– Дурак, – тявкнула опять Саша.

Но сама заулыбалась. Вроде бы фото вышло сносное. До красавицы, конечно, далеко, но выглядела она как-то непринужденно и раскованно. И выходило, что это идет ей даже больше натянутой улыбочки.

Домой Саша вернулась уже под вечер – румяная и голодная. Бабушкины пирожки пришлись им на два укуса. А сколько километров они накрутили? Ноги даже поднывали от непривычной нагрузки. В Москве Саша никогда столько не гуляла.

– У тебя тут телефон обзвонился! – сказала бабушка.

И Саша вспомнила, что забыла мобильник дома. В Москве такого с ней тоже не случалось. Она пролистала пропущенные звонки – все от Людки. И как можно было забыть о подруге? Саша тотчас перезвонила и начала считать гудки – раз, два…

– Шарабанова! – уже кричала из Москвы Людка. – Где ты пропадаешь?

– Гуляла, – растерялась Саша.

– Эх ты, – заныла Людка. – А еще подруга называется…

– Прости, я тут… немного… того, – пыталась оправдываться Саша. – Что у тебя нового?

– Понимаешь, что случилось, – залепетала Людка. – Я тоже звонок какой-то пропустила на сотовом. Номер неизвестный. Ты не звонила?

– Нет.

– Я так и думала. Всех уже обзвонила. – Людка помолчала. – Шарабанова, как считаешь, может, это был Макс?

– А почему номер незнакомый?

– Ну, он же в роуминге, – рассуждала Полетаева. – Может, телефон родичей…

– Ну, может, – неуверенно потянула Саша.

– Ты права! – подхватила Людка. – Ну конечно, это был он! Кто же еще? Я должна перезвонить ему, как думаешь?

– На-вер-но, – Саша даже растерялась от Людкиного напора.

– Верно! Верно! Ты, Шарабанова, натура серьезная, вдумчивая. Ты плохого не посоветуешь.

– Так твоя мама думала, – поправила Саша. – Кстати, как у вас с ней?

– Не разговариваем, – отрезала Людка, раздосадованная, что ее сбили с романтичной темы.

– Что, совсем? – удивилась Саша. – А как же Новый год?

– Ну, почти, – процедила Людка и тут же заныла: – Сашка, когда ты уже вернешься? Тут поговорить совершенно не с кем! Приезжай скорее!

И Саша будто только сейчас поняла, что каникулы идут себе, бегут-несутся, а она тем временем не сдвинулась с места. Окунувшись в жизнь Истры и ее обитателей, Саша так до сих пор не разгадала тайну, что сопровождала ее собственную жизнь. И вот Москва уже манит, ждет ее обратно. И болтливая Людка устала молчать, скрывая свои переживания, – как ни крути, это было не в ее натуре. Подруге нужна поддержка и внимание, но возвращаться пока было никак нельзя.

– Я только в конце каникул приеду, – сказала Саша. – Раньше никак не получится. Дело у меня тут, понимаешь?

– Ну конечно, – укоряла Полетаева. – Тебе сейчас не до меня. Куда уж. Я сразу поняла, из-за чего ты в Истру намылилась. Роман у тебя там!

– Ничего подобного! – вспылила Саша. – Не выдумывай!

И ничуть не соврала. Какие уж тут романы? В памяти вновь замаячила Светка, и Саша даже поморщилась.

– Знаю я тебя, тихушница, – вздохнула Полетаева. – Ну молчи, молчи. Только приезжай поскорее! Слышишь?

– Угу, – только и смогла ответить Саша.

Ей стало очень стыдно перед подругой, да и перед собой тоже. Когда надо было действовать, она только и делала, что размышляла, боясь взглянуть правде в глаза. В кутерьме событий последних дней она так и не решилась на разговор с бабушкой или Мишей. И вечно ее тянуло из дома, чтобы оставить все заботы за дверью, вместе с беспорядком и незастеленной кроватью. Повернула замок – и вокруг чистота, белизна и не тронутая запахами свежесть. А где-то в пыльной Москве страдала Людка, в жаркой Индии отдыхали родители. И лишь здесь, в Истре, совсем рядом с братом, у Саши никак не хватало духа дотянуться до него. А на улице снова мела метель, поднимая вчерашние сугробы все выше и выше…

– Ужин стынет! – крикнула бабушка.

И Саша понеслась к столу – да пропади все пропадом, а есть-то хочется!..

На следующее утро снова пришел Никита. Саша еще завтракала, а он с виноватой физиономией уже болтался у двери. И снова все мысли разлетелись неизвестно куда, лишь сердце стучало и стучало вдвое быстрее обычного.

– Прогуляемся? – просто спросил Никита.

– Можно, – просто ответила Саша.

И они вышли на улицу. Вчерашняя пурга намела сугробов – давно таких никто не видел! Воздух стал теплым, влажным и мягким. Ветра совсем не было. Ноги у Саши еще помнили недавний поход, но уже несли ее вперед, снова легкие и неутомимые. Кажется, рядом с Никитой она могла шагать и шагать до потери сознания. Молча ребята прошли мимо сверкающего колоннами Дома культуры, мимо памятника Чехову со снежной шапкой поверх гордо поднятой головы. Так же молча вышли на окраину города.

– К самолету?

– К самолету, – кивнула Саша.

И они двинулись к парку, где, врезаясь крыльями в ветви деревьев, носом вверх, висел натуральный самолет – памятник сражениям Второй мировой. Около этого памятника-самолета они с детства устраивали игры в разведчиков, позже – пробовали курить, а прошлым летом – даже целовались.

Солнце шпарило как оголтелое и, отражаясь от снега, слепило глаза. Сугробы светились, точно медные горы. А ребята шли бок о бок и щурились от света, отчего казалось, будто они вовсю улыбаются. Никита заговорил первым.

– У тебя, Сашка, есть удивительный дар, – ненароком ляпнул он, – рядом с тобой я все время чувствую себя виноватым.

Саша не нашлась, что ответить, и Никита продолжил, смотря под ноги и пряча глаза от солнца:

– Нет, ну серьезно. Стыжусь всего подряд, даже размера своей ноги.

– Я не знаю размера твоей ноги, – удивилась Саша.

– Вот! Даже в этом я чувствую себя виноватым! – отшутился Никита.

Тут Саша не выдержала и рассмеялась:

– Не ври, в тебе стыдливости не больше, чем в подоконнике!

Тогда Никита рассмеялся вслед за ней. И зима в их сердцах будто бы немного растаяла. Глупо сердиться друг на друга, когда не виделись полгода. И в самом деле, Саша не считала Никиту своей собственностью, чтобы обижаться за неверность. По сути, их дружба так внезапно переросла в нечто большее, что они толком и решить не успели, кем стали друг для друга. Не объяснились до того, как Саша уехала в Москву, не сделали этого и после. Что же теперь сокрушаться? Казалось, Никита уверен в себе больше, чем спортсмен, держащий в руках золотую медаль. Сейчас он выгуляет подругу, потом парочка пылких взглядов – и Саша снова в его объятьях. Только вот хотела ли она теперь оказаться в них так же, как еще несколько дней назад? Сколько Светок прошло через Никитины руки, пока Саша в Москве ждала хоть нескольких строк и вспыхивала каждый раз, когда слышала сигнал мобильного телефона. Глупо обижаться на прошлое, но Саша сейчас чувствовала себя совершенной дурочкой и ничего не могла с этим поделать. Они шли через парк, словно проплывая по кефирным рекам, а вокруг стояли белые, точно засахаренные, деревья. Вот и самолет показался: застрявший среди веток и не способный взмыть ввысь.

– Помнишь, ты хотел стать летчиком? – Несмотря ни на что, Саша рада была снова находиться здесь.

– Это в пять-то лет? – усмехнулся Никита.

– Точно. В шесть ты уже хотел быть врачом, а в восемь – футболистом.

– Это все в прошлом, – Никита погладил ладонью основу памятника, похожую на заснеженную горку, бегущую вверх. – Сейчас я хочу стать программистом. А ты кем?

Саша задумалась. Такие вопросы вечно ставили ее в тупик. Отвечать банальности, просто для того, чтобы от нее отстали, не хотелось. А придумать что-нибудь путное она не могла. Ей нравилось рисовать, но стать художником она не мечтала, когда рядом есть Павел Львович, и вот – Миша. Куда еще и ей лезть в искусство? Иногда она пыталась рифмовать, но тут же выбрасывала листки со стихами, они казались ей какими-то глупыми и неудачными. От размышлений о профессии у Саши начинала болеть голова. Благо, в отличие от Никиты, на эти размышления у нее оставалось больше двух лет.

– Не знаю, – просто ответила она. – Это ты с пяти лет каждый год меняешь мечты о профессиях. Поделился бы, что ли? У меня за всю жизнь – ни одной стоящей мечты о профессии нет…

Никита хохотнул:

– Тут вы с Димоном нашли бы общий язык. Одинаково мыслите.

И Саша вдруг подумала: «А и правда, что бы по этому поводу сказал Димка?» Кажется, впервые, находясь с Никитой вдвоем, они вспомнили про него. И почему-то оба почувствовали себя неловко, будто бы сами того не желая стали предателями. Саша сначала подивилась таким мыслям, а потом отмахнулась от них и тихонько прошла под пузом самолета. Сегодня сильно потеплело, и с крыльев свесились свечи сосулек.

– Как думаешь, на что похожа эта сосулька? – Саша указала на самую длинную и толстую свечу.

– Не знаю, на другие сосульки.

– А другие сосульки на что похожи? – не унималась Саша, пытаясь достать этого неуязвимого типа.

– На другие сосульки, – пожал плечами Никита.

И опять Саша подумала: «А что бы сейчас сказал Димка?»

– Знаешь, есть философская теория аналогий, – начал было Никита. – О том, что все в мире повторяет само себя…

– Не знаю, – отмахнулась Саша и зачерпнула ладонью увесистый ком снега. – Получай снежок!

– Аналогично! – Никита запустил в Сашу мягкий комок.

– Может, ты уже философом хочешь быть? – очередной снежок достиг цели.

– Я хотел бы ветром быть и над землей лететь к солнцу в снега… – запел Никита, подражая манере Сюткина.

А потом снял шапку и стряхнул с нее снег: волосы разлетелись по лбу, отчего вид у Никиты стал жутко озорной. Пел он хорошо, ничего не скажешь. И сам был хорош – Саша невольно залюбовалась. Все у Никиты выходило к месту и так здорово, что хоть плачь от зависти. Он опять был рядом – прямой ясный взор, улыбка, румяные щеки, придающие взрослому лицу ту детскость, которая так ему шла. Сейчас Саше казалось, что захоти Никита и правда стать ветром – у него бы это с легкостью вышло…

Зато таким, как она, приходилось корпеть над каждым новым достижением до потери сил. На физкультуре Саша, как ни старалась, не могла ни разу подтянуться на руках, и канат также оставался неприступным. Формулы, теоремы, химические реакции – просто мозговой штурм! Да и за сочинения ее все чаще ругали: мол, не видит сути, слишком много внимания уделяет мелочам. Мама обычно лишь вздыхала, видя мучающуюся над уроками дочь. А папа подбадривал: «Трудись, Сашка! Именно труд сделал из обезьяны человека!» Тогда Саша думала: «Почему же труд сделал человека из обезьяны, а не из муравья – эти братцы трудятся с утра до ночи не покладая лап. И что?»

– О чем размышляешь? – Никита отряхивал задумавшуюся Сашу от снежков.

– О муравьях.

– Чего? – выпучился он.

– Думаю, почему по дарвиновской теории мы произошли от обезьян, а не от муравьев?

– Ну даешь, – засмеялся Никита. – Нет, вы с Димкой точно родственные души! Думал, только его такие штуки могут интересовать. Хотя про эволюцию могу рассказать вот что…

– Не надо, – Саша прикрыла ему ладонью рот. – Давай, кто быстрее до того дерева?

И они побежали. Саша впереди, а Никита за ней, специально, чуть отставая, чтобы продлить удовольствие. И уже перед загаданным деревом он сгреб Сашу в охапку и повалил на снег. Они упали в сугроб и смеялись так громко, что с рябины разлетелась стайка синиц. Птицы рассыпались желтыми теннисными шариками по голубому небу, а грозди рябины покачивались над снегом, и зима вдруг стала яркой, красочной.

Саша лежала на снегу, раскинув руки, смотрела на синиц и вдруг подумала, что очень давно вот так не разглядывала птиц. Когда она была маленькой, то могла подолгу наблюдать за тем, как они гребут крыльями по небу. Бабушка с дедом часто водили ее на набережную, где они часами топали вдоль берега Москва-реки. Саше становилось скучно идти между колен у взрослых и шпынять ногами камушки, тогда она начинала разглядывать птиц, что носились над водой. Птицы все летали и летали над рекой, но делать все равно было нечего, и Саша следила за ними, маясь от скуки. И вот сейчас впервые она вспоминала о том времени с грустью – хорошо тогда было, спокойно. Она лежала на снегу, смотрела на синиц, и за какую-то минуту перед ее глазами пронеслись все эти нескончаемо длинные детские прогулки…

– Опять задумалась?

Саша не ответила. Возможно, Димке она и рассказала бы про детство и птиц, гребущих крыльями по небу. И про то, как порой в одну минуту укладываются долгие часы. Никита все равно не поймет этого или же начнет сыпать какими-нибудь сложными формулами. Чему там равняется время в физике? Да какая разница… Разве объяснишь Никите, что иногда пять синиц могут равняться десяткам или даже сотням чернокрылых птиц?

– Птички полетели, – шепнула Саша, указывая в небо.

Но там уже не было синиц, лишь гроздья рябины застыли в безветрии.

– Ты вчера с Димкой гуляла? – спросил вдруг Никита, будто читая Сашины мысли.

– Гуляла! – Она упрямо посмотрела на Никиту. – А что?

И тут случилось то, чего Саша и ждала, и одновременно боялась – Никита быстро приблизил лицо и прикоснулся холодными губами к Сашиным губам, обдавая их жаром своего дыхания. Тогда пропали все птицы, закружилась рябина, и вся зима канула в Сашину бесконечность – за закрытые глаза. Но теперь что-то было не так, как раньше. Саша чувствовала себя не на своем месте, будто пыталась протащить в эту зиму прошлое лето. Но оно вовсе не хотело возвращаться. Вместо мягких трав их окружал колючий снег. Саше стало зябко. И тут же ледяной волной внутри прокатила тайна, и возник страшный вопрос: вдруг именно Никита и есть ее брат? Что, если так? И сторож-пес сразу же ощетинился, зарычал. Саша со всей силы оттолкнула Никиту от себя, вырвалась из сугроба и бросилась прочь. Ноги плохо слушались, но она бежала все дальше и дальше. Ошеломленный Никита что-то кричал ей вслед, но Саша не слышала ничего кроме биения своего сердца. Как бой новогодних курантов, оно стучало «бом-бом-бом»…

В половине десятого утра по дому разнесся телефонный звон. Трескотня и монотонное жужжание старенького аппарата просочились в каждый уголок дома. Трубку взяла бабушка. Саша лежала, смотрела в потолок и вслушивалась в ее разговор с тетей Катей.

– Ну какие ботинки в такую рань, Кать? – спрашивала бабушка. – Твой Димка жениться, что ли, собрался?

Саша навострила уши, но бабушка лишь смеялась и повторяла: «Ага-ага, все с вами ясно!» Потом послышался щелчок трубки, и бабушка отправилась будить Мишу.

– Просыпайся, друг, – стучала она в дверь. – Надо в Дом культуры штиблеты отнести.

Но из комнаты доносилось лишь мычание и чавканье – точно молодой бык дорвался до свежей травы. Отчаявшись дождаться вразумительной реакции, бабушка переключилась на Сашу. И зависла возле ее комнаты.

– Сашуль, спишь? – задала она самый странный на свете вопрос.

– Угу.

– Сгоняй в Дом культуры, а? – Бабушка игнорировала Сашин ответ. – Кате для спектакля ботинки нужны. У меня спину прихватило, а Мишку никак добудиться не могу.

Пришлось Саше вылезать из теплого логова и выполнять поручение – нельзя же было отказать бабушке. А по дому уже разносились ароматные запахи горячих тостов и цукатов, которые бабушка делала из апельсиновых и мандариновых корок, что в новогодние праздники накапливались дома в избытке. Лакомство у нее получалось – пальчики оближешь! Надо сказать, забавная вещь – эти цукаты. Сладость и горечь перемешиваются, создавая этот необычный, неповторимый вкус, который Саша так сильно любила. Жуется цукат долго, но его сладость не приторная, а лишь достаточная для того, чтобы превратить горчинку в достоинство.

А ситуация с ботинками оказалась довольно забавной. Бабушка впихивала сонной внучке завтрак на скорую руку и, посмеиваясь, рассказывала:

– В нашем театре при Доме культуры все каникулы идет постановка «Кот в сапогах». Билеты давно распроданы, а одно из действующих лиц – паж – не явился сегодня на спектакль. Представляешь, даже не отвечает на звонки: видимо, праздники взяли верх над артистом. Вот наша Катя и придумала заменить пажа на единственного безотказного человека – своего Димку. Слов у пажа почти нет, да и спектакль Димка видел много раз. – Бабушка не могла сдержать смех. – И вот обрядили его в костюм пажа, да только ботинки артиста не подходят – малы оказались. Стали искать, и вышло, что обуви сорок пятого размера и подходящего вида нигде не найти. Тут-то шустрая Катя и вспомнила про нашего Мишу – нога-то у него здоровая, да и ботинки с выпускного остались. В самый раз для пажа.

Саша представила Димку в костюме пажа и рассмеялась вслед за бабушкой, от сонливости не осталось и следа.

– А когда начало спектакля? – спросила она, отхлебывая кофе.

– Через час. Так что ты не томи, – бабушка достала из шкафа огромную коробку обуви. – Заодно нашего «Кота в сапогах» глянешь – симпатичная постановка.

После завтрака бабушка выдала Саше обувную коробку и поспешно выставила внучку за дверь. Сама же засобиралась к соседке за лекарством от ревматизма, что подруга варила из трав по собственному рецепту. В поликлинику бабушку все равно было не загнать.

Когда Саша открыла глаза и взглянула на свой дом, он показался ей копией картины Павла Львовича, а вовсе не наоборот. Укрывающий крышу и крыльцо влажный снег выглядел маслянистым, да и слоеное небо будто бы только что выплыло из-под кисти художника. Саша глубоко вдохнула акварель воздуха и шагнула в знакомый пейзаж.

Бабушки дома не оказалось. Сразу после Сашиного ухода она отправилась к соседке за средством от ревматизма. И, как это часто бывает, лучшим лечением оказалась беседа с подругой. Зато выспавшийся Миша выкрикнул из своей комнаты:

– Ну как тебе наш «Кот в сапогах»?

– Это был не «Кот в сапогах», а «Кот в мешке», – крикнула в ответ Саша.

– В смысле? – Миша с интересом вышел навстречу.

– Нам надо поговорить. – Саша прилипла спиной к двери и во все глаза разглядывала Мишу. – Теперь уже не отвертишься!

Она не хотела стать кладбищем домашних секретов и, как мама, полжизни провести во лжи. Каждый имеет право на свои ошибки, и Саша твердо решила, что держать Мишу в неведении не станет. Может быть, вдвоем они скорее разберутся в этой запутанной истории – без помощи завравшихся родственников…

– Миш, ты взрослый и понимающий человек, – Саша, сама того не замечая, повторила папины слова. – Думаю, тянуть дольше незачем. Ты должен знать правду.

– Кнопка, ты так серьезна, – рассмеялся Миша. – Сгоняю за табуретом, на нем ты будешь смотреться эффектнее.

Саша не обратила внимания на шутку, почему-то сжала кулаки и выпалила:

– Павел Львович умирает, а ты скорее всего мой брат.

Улыбка сползла с Мишиного лица.

– Я так и думал, – выдохнул он. – Кто тебе сказал?

– Ты так и думал? – Саша не могла понять, что происходит вокруг, и ошарашенно уставилась на Мишу.

Он подошел ближе и хотел уже обнять Сашу, но в последний момент побоялся, словно она была такой хрупкой, что рассыпалась бы под его пальцами. Миша держал руки возле нее, точно сохраняя пламя свечи и боясь резким движением потушить огонь. Он не выглядел удивленным или растерянным, скорее грустным и задумчивым. Известия о художнике и главное – о том, что он – брат, вовсе не повергли его в шок.

– Я давно догадывался об этом, Кнопка. Люди, как ни стараются, всегда внимательнее к себе, чем к окружающим. Конечно, я не мог не заметить болезни Павла Львовича и того, как старательно он обходил в общении со мной эту тему: думал, наверное, что я дитя слепое, несмышленое, – Миша кашлянул, скрывая срывающийся голос. – Не знаю, как долго ему осталось. Полагаю, не так уж много. И все последнее время я старался, как мог, порадовать его – показать: уроки не прошли даром. Да и все эти скульптуры я делал во многом для него…

Тогда Саша сама не выдержала и изо всех сил обняла Мишу, прижалась щекой к его груди и куда-то в карман спросила:

– А про то, что ты мой брат, тоже догадывался? Неужели это правда?

Миша коснулся губами ее макушки, как делал это Павел Львович. Только губы Миши были совсем не сухими. Собираясь с мыслями, он подул Саше в волосы, отчего ей стало щекотно: и на макушке, и почему-то – в носу. Выдохнув, Миша тихо заговорил:

– Мама много раз рассказывала о том, как я появился на свет: в начале осени, в жарком Крыму. Рассказывала про отца, который не дожил до моего рождения нескольких месяцев. Но когда я стал старше, то невольно прикинул: что-то тут не сходилось. Мама как-то проговорилась, что последний год жизни отец очень плохо себя чувствовал, под конец даже не вставал с кровати. Лишь для окружающих до последнего крепился и не показывал слабины, что забирало его последние силы. Но не до продолжения рода ему тогда было! – Миша отошел от сестры и начал нервно прохаживаться по комнате. – Я начал серьезно сомневаться: сын ли я своих родителей? Решил даже – а вдруг меня взяли из детдома, чтобы залатать бреши в обездоленной семье? Но сама погляди, мы с твоей мамой очень похожи. Не мог я быть ей чужим! Вот тогда-то и заподозрил, а вдруг я ее ранний сын? Но спросить боялся. И боюсь до сих пор. Что, если ошибаюсь, только обижу всех…

Миша стоял такой растерянный, что Саше показалось, будто она старше его лет на двести. Собирая в уме паззл из полученных фактов, Саша подумала, что не хватает всего лишь последнего кусочка – тогда вся картинка сложится. Миша – ее брат, в этом она больше не сомневалась. Тайный разговор родителей, слова тети Кати и подозрения самого Миши: все сходилось. Но если вопрос с мамой был решенный, то по поводу отца у Саши появились некоторые мысли. Павлу Львовичу что-то было известно, это точно. То, как он выглядел и как вел себя, узнав о том, что у Саши есть брат, говорило об одном – он замешан в этой истории. И возможно, самым прямым образом.

– Мне кажется, я знаю человека, который сможет нам помочь. Одевайся! – уверенно скомандовала она, чувствуя, как пойманная рыба-мысль трепещет на крючке.

Миша шел рядом с отцом, пытаясь хоть как-то осознать случившееся. Пусть он давно уже догадывался, что в семье ему многое недоговаривали. И поверить в то, что папа был немощным больным, ушедшим задолго до рождения сына, никак не получалось. Но всерьез задуматься о том, кто же его настоящий отец, тем самым окончательно признав ложь родных, у Миши никогда не хватало духа. Он и так неплохо жил, окруженный любовью и заботой. А поиски требовали усилий, какого-то целенаправленного движения, к чему Миша был абсолютно не склонен. И сейчас впервые начинал понимать – вероятно, бездействие могло бы сыграть с ним злую шутку. Если бы не обстоятельства, не Сашина юношеская пылкость, Павел Львович ушел бы раньше, чем Миша посмотрел на него как на отца, и вряд ли когда-нибудь смог бы себе это простить. С рождения учитель постоянно был рядом – любящий, терпеливый, мягкий. Готовый выслушать, прийти на помощь, отдать всего себя. По сути, он всегда заменял Мише папу. Вот только заменять отца и быть им, как оказалось, вещи совершенно разные. Но только сейчас это становилось очевидным. Будто кровное родство пело в жилах, прибавляя сил и желаний. Мише очень хотелось говорить, но как-то по-новому, чтобы стать еще ближе. Правда, как это сделать, он толком не знал. Какие слова подобрать? Как объясниться в любви человеку, которого знаешь всю жизнь? Оказывается, это очень непривычно. Неловко. И Миша краснел, косился на отца, пытаясь сохранить в себе этот день, спрятать от прошлого и будущего. Сколько раз они вот так ходили вместе, выбирая места для установки мольберта, либо просто отправлялись на рыбалку. И почему-то с Павлом Львовичем – другом семьи, учителем ему было куда проще, чем теперь – с отцом. Что-то должно было измениться, но Миша не знал, что именно. Ни дорога, ни знакомые дворы не хотели подсказывать ему ответ. Да и сам отец пока не решался начать разговор. Кто знает, что творилось у него внутри. Быть может, он боялся Мишиного гнева или осуждения. Быть может – простого непонимания. Наверное, если бы он узнал, что душа сына полна лишь любовью и сочувствием, разговор сложился бы быстрее. Ни тени обиды не было в Мишиных мыслях. Лишь радость – теперь он знал свои корни, сомнения и тревоги ушли. Наступило время ясности. Теперь Мише была понятна его близость с учителем, тяга как можно больше времени находиться рядом. Их схожесть и принятие друг друга. Да и какое право Миша имел осуждать отца за любовь, которой сам еще не познал. Он мог лишь быть благодарен за верность и мужское плечо, которое всегда оказывалось рядом, стоило лишь захотеть. Сколько раз Павел Львович утешал и наставлял его после мальчишеских ссор или драк. Сколько раз смягчал семейные конфликты, становясь на Мишину сторону. А уж как обучал вождению, разрешая садиться за руль «Божьей коровки» с первых классов школы. Сначала не выгоняя машину со двора. А потом, потихоньку, усаживая Мишу к себе на колени, он колесил с ним по узеньким улочкам между бревенчатых домов истринских окраин. Тарахтел мотор, и машина тряслась, а порой визжала тормозами, так что пыль и щебень отлетали от колес. А Миша был счастлив и чувствовал себя настоящим водителем – смелым и отважным. Тогда, в детстве, он мечтал о дальних странах, великих свершениях, быть может, подвигах! И куда же подевались эти мечты? Видимо, с возрастом у них появляется вес, а порой – даже цена. И уж точно – для их осуществления нужно великое непоколебимое и деятельное стремление. Тогда мечты пугаются, пропадают. Вдруг оказывается, что каждая возможность хранит в себе обязанность, как шкатулка с секретом. Только лишь в детстве продукты растут в холодильнике, одежда – в шкафу, а деньги – в карманах. И когда вдруг оказывается, что для того, чтобы стать путешественником, мореплавателем, археологом или охотником на крокодилов недостаточно просто лечь в кровать и закрыть глаза, мечта начинает бледнеть. А потом совсем пропадает: узнав о конкурсе в исторический вуз, морской болезни или малярии…

И вот сейчас впервые за долгие годы Миша заскучал по той наивной мечтательности, которая рождалась за рулем тарахтящей «Божьей коровки» на коленях у Павла Львовича. Учитель же до конца жизни так и остался тем непуганым мечтателем, что оказывался в бескрайнем море или посреди жаркой пустыни не выходя из своего шаткого домишки. Взрослый ребенок, со своей мудростью, сохранивший наивность и пыл. Он всегда старался бережно хранить все, что попадало ему в руки, вот только нового ничего не приобрел. А теперь сын оказался тем долгожданным шагом вперед, устремлением в будущее, придающим смысл всему, что было ценно и дорого для Павла Львовича. И сейчас, как никогда, Миша осознавал свой долг перед человеком, который берег и охранял его всю жизнь. Пришло время реализовывать то, что учитель так долго и кропотливо вкладывал в своего ученика. В своего сына…

– Ты как? – Отец первым решился нарушить молчание. – Все в порядке?

Он с опаской поглядывал на Мишу, не зная, что можно от него ожидать.

– Кажется, неплохо. Будто так было всегда. Это правильно?

– Правильно, правильно! – Отец радостно закивал. – Главное не потерять то, что есть между нами. Ведь так?

– А я не против и что-то новое попробовать, – Миша глянул на отца. – Ты как… пап.

И вроде бы губы его лишь разомкнулись, чтобы через секунду снова сомкнуться. Один миг – а внутри все перевернулось. Новое слово. Неожиданное, желанное, казалось – навсегда потерянное. Такое короткое, что ветер унес его быстрее, чем оно могло долететь до слуха собеседника.

– Повтори…

Тогда Миша вдруг прижал к себе этого бледного, худого и самого родного человека на свете. Сгорбился, склонил голову ему на плечо и еще долго хрипел куда-то в потрескавшуюся кожу дубленки, все повторяя и повторяя это короткое и очень нужное им обоим слово. А художник гладил сына по голове, не решаясь успокаивать, и просто старался ощутить это счастье каждой клеточкой своего существа. Город снежно склонился над ними, кружа белой крошкой, заметая дорожки. Здесь не было прошлого и будущего. Здесь было только сейчас – сочное, глубокое – то, что остается навсегда…

– Что-то я совсем как маленький, – засмущался Миша, вытирая ладонью глаза.

– Это можно. Это так и нужно…

– Пойдем, я что тебе покажу! – Миша будто только сейчас вспомнил что-то важное. – Чуть не забыл, куда тебя вел…

И они начали спускаться к обледенелой реке. Слезы высыхали. Весь длинный разговор, которого немного побаивались и Миша и Павел Львович, свелся всего-то к одному слову. И оно решило все. Просто подведя черту всем тем чувствам, которые эти двое мужчин всегда питали друг к другу. Другого ничего и не надо было.

Река в этот день стояла перьевая: она казалась мягкой и пушистой. Запорошенная снегом, скрывающим укрепившийся за последние дни лед.

– Далеко ведешь, Сусанин? – шутил отец.

Но Миша понимал, что прогулка начинает понемногу утомлять его.

– Скоро! Почти пришли!

Они свернули с дороги и спустились по пологой узкой тропинке, которую протоптал сам Миша, почти что к самому берегу.

– Вот, гляди. Узнаешь?

У самой береговой кромки, на небольшом взгорье стояла ледяная машина. Дверей в ней не было вовсе, отчего забраться внутрь не представляло труда. Форма и размер не оставляли сомнений – это была сияющая «Божья коровка».

– Прокатимся? – Миша подмигнул отцу.

И хлопнулся на ледяное сиденье. Он положил руки на руль, подождал, пока папа усядется рядом, и только тогда завел мотор. Затарахтел, запыхтел, изображая его работу. А в лобовом стекле уже плясали далекие снежные равнины и взгорья. Они плыли по льду, немного искаженные, будто сказочные. И Мише, и Павлу Львовичу сейчас действительно казалось, будто они несутся по-над Истрой туда, где живут мечты. Прозрачные бока ледяной «Божьей коровки» украсил морозный узор, отчего машина теперь казалась расписной, почти гжелевской. У Миши в этот раз оказался великий и могучий помощник – сама природа.

– Стойте! Куда вы? Я с вами!

По тропинке вниз буквально летел Димка. Он размахивал руками, отчего напоминал огромную стрекозу. И вот уже он плюхнулся на заднее сиденье, возликовав на полном серьезе:

– Успел!

И «Божья коровка» буквально задрожала, зазвенела – это бился в ее ледяном теле смех: живой, радостный, беззаботный. Димка поначалу непонимающе оглядывался, а потом тоже расхохотался.

– Смейтесь, смейтесь, путешественники, – сказал он. – А я вас щелкнуть успел, с горочки.

– Как это щелкнуть? – Павел Львович вытирал слезы от смеха. – Мы что – орехи?

– Да на свой новый фотик! – Димка выставил вперед висевшую на шее камеру.

– У нас же теперь есть местный фотокорреспондент! – подхватил Миша. – Из-подо льда достанет!

– Вылезаем, пока не примерзли! – скомандовал художник.

И все выскочили из стеклянного панциря, продолжая смеяться и подначивать друг друга. Пора было возвращаться в город. И Миша был даже рад появлению друга, который, сам того не зная, снял напряжение последних часов. В компании Димки уже не надо было вспоминать недавний тяжелый разговор и молчаливый путь раздумий, пока они с отцом не вышли к реке. И Миша продолжал улыбаться, до поры до времени скрывая от Димки свалившуюся нежданно новость. Пусть сначала прорастет внутри, закрепится как следует. А то откроешь рот – и вылетит безвозвратно. У них с Димкой впереди еще много времени для того, чтобы успеть поделиться сокровенным. А пока пусть просто топает рядом, задает свои странные вопросы и щелкает новенькой камерой. С ним всегда легче, проще и как-то веселей. И уже возле старенькой хаты художника Миша вспомнил о расставании.

– Помочь чем нужно? – спросил он отца.

– Отдохну, а вы гуляйте! Небо вон проясняется…

Пока Димка зазевался, разглядывая в камеру каких-то голубей, Миша подскочил к отцу и шепнул:

– Я зайду завтра, пап?

– Заходи, непременно заходи…

Калитка скрипнула, и Миша до самой двери дома проводил взглядом худую спину отца. А оторвавшийся от голубей Димка уже подпрыгивал, вытянув вверх руку.

– До свидания! Еще увидимся! – выкрикивал он.

Но художник почему-то не повернулся. А Димка подскочил к Мише и затараторил:

– Я чего тебя искал-то – дело есть!

Миша откинул всякие неприятные раздумья, в такой день не хотелось вспоминать о плохом, и жадно уставился на Димку.

– Какое дело?

– Ну, разговор, – Димка понизил голос.

– Пошли к нам? – Миша развернулся к дому.

Но друг почему-то прирос к земле, не делая и шага вперед. Он отрицательно мотал головой.

– Нет-нет-нет! Только не к вам. Там же она!

– Кто? – не понял Миша.

И Димка почему-то шепнул:

– Саша.

И тут только Миша все понял. Не один раз за эти новогодние праздники он замечал мечтательный взор друга, провожающий Кнопку. И, конечно, уже догадывался, что Саша сильно нравится Димке. Только вот не ожидал, что он решится говорить об этом. Как-то про любовь друзья никогда не откровенничали. Обходили эту скользкую тему: никто из них не мог похвастаться удачами или завоеваниями. Вот и не приходилось еще толком поделиться опытом. Сам Миша никогда не решился бы заговорить о своих романтических мечтах, боясь, что даже Димка не сможет понять его. А мечта эта была – зыбкая, недосягаемая и манящая. Хотя теперь Миша начал сомневаться: а вдруг за этой мечтой он просто-напросто прячется от реальности. Опять-таки – чтобы ничего не делать, а просто ждать. Но теперь это не казалось ему верным решением. Все вокруг подталкивало к движению, и он буквально кожей чувствовал попутный ветер – наставало время для принятия решений. И сейчас он не станет советовать Димке тихо ждать своего часа.

– Пройдемся или посидим?

– Пошли, а! – попросил Димка.

Он заметно нервничал: усадить его сейчас в каком-нибудь кафе было совершенно невозможной задачей. И Миша смирился, хотя успел немного подмерзнуть за время прогулки с отцом. Но что не сделаешь ради друга! Тем более, его пыла и жара, кажется, должно было хватить на двоих.

– Выкладывай! – уверенно заявил Миша.

И Димка закряхтел, точно кипящий чайник, надулся, покраснел.

– Как думаешь, есть у меня с Сашкой шанс? – выдавил наконец он.

– Шанс всегда есть, – Миша положил руку другу на плечо.

Вроде непринужденно, но заодно и погреться.

– Я же не дурак, вижу, как ей Никита нравится, – вздохнул Димка. – Но у него же Светка или как там ее…

– Ты-то не дурак, а вот Никита… – нахмурился Миша. – Променять мою Кнопку на какое-то шило.

– И что мне делать? – Димка искал поддержки. – Она на меня и не смотрит. Вот, недавно предложила стать ее братом. Как тебе?

Миша на миг замер, но не выдал другу своей тайны. Просто еще раз подумал, как же Сашка мучилась, пока нащупала верный ответ.

– Не бери в голову, – успокоил он Димку. – Я тебе потом расскажу одну вещь. Ты все поймешь. Но пока важно другое.

– Что? – насторожился Димка.

– А ты мне Кнопку не обидишь?

Кажется, Димка даже решил надуться. Плечи его так и заходили ходуном под Мишиной рукой.

– Да я!.. За нее!..

– Понял, понял, – закивал Миша. – Дело серьезное.

И Димка тоже кивнул, всем своим видом подтверждая серьезность намерений. Некоторое время они шли молча.

– Всегда можешь на меня рассчитывать, – сказал наконец Миша. – Хочешь, чтобы я с ней поговорил?

– Нет! Что ты! – испугался Димка. – Хотя да… Мама тут в Доме культуры хочет сделать выставку моих снимков. Представляешь? У нас вчера в гостях был какой-то бородач, а я как раз несколько кадров отпечатал. Так они ему понравились, прикинь!

– Здорово! – обрадовался Миша.

– Мне самому неловко Сашку звать. Решит еще – задаюсь. Может, ты ей скажешь?

– Да ладно, сам позови! – удивился Миша.

– Нет! Я не могу. У меня с ней никогда ничего не получается. Она не пойдет, если я позову. И уж лучше ты, чем Никита подсуетится…

– Хорошо, – согласился Миша. – Я ее приведу, обещаю.

– Мне бы только, чтобы она хоть чуть-чуть меня уважать стала, – мечтательно протянул Димка. – А то я не знаю, что ли, она меня за ребенка держит…

– Будет уважать! И гордиться будет! – убеждал Миша. – Выставка, это же здорово! Поздравляю!

– Да я что, – смущался Димка. – Это все бородач. И то, наверное, чтобы маму порадовать. Она у него в Доме культуры правая рука…

Димка еще долго запинался, рассказывая о выставке, будто пытался оправдать свой неожиданный успех. А Миша уже думал о себе. Еще одно событие вдохновляло его на новые свершения. Главное делать то, что приносит радость, – оказывается, судьба любит тех, кто трудится от души…

В ночь перед выставкой Димка порядочно нервничал. Шутка ли – показать свои работы всему городу. Конечно, он втайне надеялся, что посетителей почти не будет. Ну кто станет тратить праздничные дни на поход в Дом культуры, чтобы посмотреть на фотографии какого-то неизвестного мальчишки? И Димка мечтал, чтобы на выставку пришли лишь самые близкие люди. Уж они, если и будут ругаться, то хоть с любовью. Что совсем не страшно. А вот когда ругают без любви – это очень неприятно и даже обидно. Лишь один гость был Димке сейчас по-настоящему важен. А точнее – гостья. И он замирал, утыкаясь то лбом, то затылком в подушку, представляя Сашу на своей выставке. Как она идет по коридору Дома культуры. Как смотрит на стены, где болтаются зимние фотографии. Что она будет думать? Понравится ли ей?..

Фотографии для выставки накануне отобрал мамин бородач. Он долго изучал их, перекладывал. Иногда – довольно кряхтел, иногда – хмурил брови. А потом раскладывал снимки по кучкам. Димка в процесс не ввязывался. Куда уж ему? По правде говоря, он считал, что ничего не понимает в искусстве фотографии. Да и вообще, в искусстве. Это слово казалось ему каким-то напыщенным, ненастоящим. А своими снимками Димка лишь хотел поймать и сохранить кусочки жизни. Реальной, не сделанной и специально вымеренной.

– Никак, братишка, у тебя хобби появилось? – удивлялся Никита.

– Да нет, – отвечал Димка. – Просто я так живу.

Ему теперь и правда казалось, будто камера стала его третьим глазом. И тут уж деваться некуда. Либо его нет, а раз уж открылся – пользуйся. С хобби все было бы иначе. Вот сейчас человек занят учебой, а потом он просто отдыхает, и затем – время на хобби. Димкин же «третий глаз» был с ним всегда. И дома, и на улице. Ему нельзя было, как хобби, выделить определенное время. Теперь Димка начинал понимать, что, наверное, этот «третий глаз» прятался в нем давным-давно. Ведь даже память у него была фотографической.

И вот когда эксперт-бородач нависал над матовыми кусочками Димкиной жизни, пытаясь загнать ее в рамки искусства, это было даже страшновато.

– Работы отличает индивидуальность, динамичность и любовь к окружающему миру, – сообщал бородач восторженной маме.

– А что, действительно неплохи? – выхватывала она отобранный снимок.

И удивленно разглядывала его, будто невиданный музейный экспонат. А на фотографии было-то всего лишь окно соседнего дома, где поверх цветущей герани мороз вышил узор на стекле. Стекло мутное, с трещиной, каких в старых домах Истры множество. На трещины клеят толстый коричневый пластырь, а то и вовсе окно продувает всю зиму напролет.

– Очень самобытно, – сыпал непонятными словами бородач.

И мама не спорила. Выставка сына, да к тому же младшего, ей скорее всего никогда и не снилась.

– Повесим по всему коридору! – сообщил эксперт. – Все равно осенние лиственные композиции пятиклассников из второй школы давно пора снимать.

Бородач ушел, а мама осталась дома совершенно счастливая. И Димка был рад уже этому. Он посмотрел на фотографии, которые отобрал бородач, и решил, что они не самые худшие. Пусть повисят в коридоре Дома культуры. Главное – там будет теперь и Саша. Хотя самый любимый ее снимок Димка потихоньку спрятал от бородача. Этой фотографией он ни с кем не хотел делиться. И сейчас, в ночь перед выставкой, Димка мучился, не в силах заснуть. «Вдруг у Миши не получится уговорить Сашу на поход в Дом культуры? – переживал он. – Разве заинтересуют такую девчонку неловкие снимки друга, которого она никогда не воспринимала всерьез?» Да и что такое – несколько фотографий, которые повесят вместо собранных по осени пятиклассниками и давно ссохшихся листьев. Теперь Димка уже думал: пусть выставки не было бы вовсе – стыд один! Он даже вылез из кровати, пробрался в гостиную и вынул из широкого конверта отпечатанные крупным форматом фотографии. Переулки родного города, лица друзей, лопасти старой мельницы… Зимние снимки дарили тепло и покой. Димка аккуратно засунул их обратно в конверт, вернулся в свою комнату, залез в кровать и тут же крепко уснул.

Никита выскочил на улицу, волоча за собой Светку, как пустой мешок на тонких ножках. К тому же упирающихся.

– Да что случилось, Ники? – негодовала она. – Все из-за этой замухрышки?

– Заткнись уже, не поняла, что ли? – Никита терял остатки самоконтроля.

– А я давно заметила, что ты изменился! – Светка впилась в него своими длинными ногтями. – Как эта «подружка детства» приехала, ты меня избегать стал. А теперь еще и грубишь! Смотри у меня…

– Чего я там не видел, – Никита нахально сплюнул в снег.

Светка опешила.

– Не нарывайся, Ники, – процедила она. – Я тебя совсем не понимаю. Тебе что, серьезно интересна эта чувырла?

Никита прямо затрясся.

– А не пошла бы ты! – зашипел он.

А затем развернулся к Светке спиной и рванул обратно в Дом культуры. Дверь громко хлопнула, оставляя холод за порогом, но мороз пошел у Никиты по коже. Он увидел, как непринужденно Димка обнимает Сашу. И они улыбаются друг другу, будто всю жизнь только и мечтали оказаться рядом. Никите стало совсем не по себе, но все же он подошел к веселой компании. Димка уставился на брата, как бык на красную тряпку, а Саша и вовсе отвернулась. Миша сказал:

– Смотри, не подпускай больше свой манекен к Сашке! – и на полном серьезе показал Никите кулак.

– Ребят, простите, что так вышло, – Никите было одновременно стыдно, больно и обидно. – Саш, извини…

– Да ладно! – вдруг весело ответила Саша и глянула на него вскользь. – Не бери в голову. Я же не обязана всем твоим девушкам нравиться.

И прозвучало это лишь с грустной насмешкой, без едкости и злобы. Похоже, Саше действительно было все равно.

– Не обижаешься? Правда? – переспросил Никита, пытаясь заглянуть Саше в лицо.

– Ну конечно! – убеждала она. – Возвращайся к ней и будь спокоен.

– А может, я того, – Никита запнулся, – с вами останусь?

Димка, Миша и Саша переглянулись. И было что-то общее в их взглядах, к чему не нужно было добавлять слов. Никита почувствовал себя лишним, чужим. А еще – свою полную ответственность за это.

– Понял, – кивнул он. – Ладно, пойду…

И никто не остановил его, пока он шел по гулкому коридору. И снова зима и холод, а внутри уже жар, так что искры из глаз. Или это хотят прорезаться слезы, просто забыли, как это делается?

– Ники, – тихонько из-за угла.

– Ты все еще здесь?

Век бы Никита не видел Светку.

– Ты погорячился, я все понимаю. – Она снова была нежной и ласковой: никакого намека на злость. – Прости меня, перегнула палку. Саша очень милая девушка, думаю, мне стоит с ней подружиться… Ты этого хочешь?

Никита уставился на Светку, будто видел впервые.

– Думаешь, она захочет с тобой дружить? – усмехнулся он.

Света очень удивилась.

– А как же! Я могу научить ее модно одеваться. Еще расскажу про тенденции современного макияжа. Как раз недавно статью в «Космо» прочла…

Никита уже смеялся в голос.

– Что смешного? – не понимала Светка. – Я могу научить ее челку укладывать! А то болтается…

– Что ты несешь? – Никита уже вытирал слезы, которые вытряхнул из него смех.

– Ладно, ладно, только успокойся, – взяла его за руку Светка. – Я тебя прощаю за грубость и все такое. Пошли, а?

– Нет. – Никита разом перестал смеяться. – Никуда мы с тобой больше не пойдем.

– Как это? – Света надула губы.

– А вот так. Не по дороге нам, понимаешь?

– Мы же в соседних подъездах живем, – всхлипнула Светка. – Что значит: не по дороге?

– Я вот, кажется, сам только что понял, что это значит. – Никита уже не сердился на подругу. – Только, боюсь, объяснить тебе не смогу.

– Погоди, ты это что же? – Светка совсем растерялась. – Бросаешь меня, что ли?

– Ну, давай ты меня брось.

– А если я не хочу, – ныла Светка.

Никита разглядывал ее подведенные по последней моде глаза, блестящие губы, тяжелые серьги, оттягивающие мочки ушей к плечам, и ему впервые стало жалко Светку. Но почему-то он сказал:

– А челку ты по-дурацки укладываешь! Лучше уж, когда просто «болтается».

– Ах ты гад! – завизжала Светка. – Я ее по видеоуроку укладываю! Ничего ты не рубишь! Иди отсюда, понял! Видеть тебя больше не хочу!

– Понял! Понял! – обрадовался Никита.

И скорее поскакал куда подальше. Даже не оглядываясь. Он не видел, как Светка растерянно смотрит ему вслед. И теребит свою челку козырьком.

Никита все шел и шел, не соображая, куда его несут ноги. Будто хотел убежать от самого себя. Что-то новое, непонятное вертелось внутри. И во рту горечь – вкус поражения? Вовсе не из-за Светки: даже забавно было ощущать себя брошенным. Кажется, впервые он позволил девушке сказать эти слова первой. До этого считал, будто это унизит его. И всегда уходил раньше. Но теперь вместо унижения он чувствовал, будто освободился от чего-то вязкого, тянущего вниз. Но почему же тогда внутри было так противно? Он сделал это слишком поздно, позволив Светке разрушить что-то важное, настоящее и очень хрупкое – Сашино чувство. Никита переоценил его крепость, переоценил себя самого. И сейчас впервые ощущал боль от потери. Он уходил от Светки, а на самом деле чувствовал, как Саша все отдаляется и отдаляется от него. И, возможно, они уже не смогут быть вместе. Впервые уверенность отступала, оставляя место для чего-то неизведанного, пугающего – для слабости. До этого момента Никита всегда получал то, что хотел. И выходило это так легко, что почти перестало приносить удовольствие. Сейчас ему становилось понятно: то, что достается без труда – почти никогда не ценится. Что он сделал, чтобы завоевать Сашу? Да ничего. Просто захотел. И подруга тут же оказалась рядом. А потом, когда стоило приложить усилия для сохранения отношений, Никита поленился. Вокруг было столько легких вариантов, зачем же тратить лишние силы? Никита был уверен: решит он вновь поменять Светку на Сашу – трудностей опять не возникнет. Его всегда прощали, ему все прощали. Так как жил он без злого умысла – легко и свободно. Такие люди обычно притягивают к себе: каждому хочется прикоснуться к такой удачливости. И этот Новый год установил свои законы – с самого начала все шло не так. Но казалось, еще не поздно исправить ситуацию. Никите ничего не стоило расстаться со Светкой. Он думал, с Сашей тоже не будет проблем. Она не могла забыть прошлое лето. Стоит лишь чуть-чуть подогреть отношения, и они снова вспыхнут, сильнее прежнего…

И вот тут что-то сломалось. Не хотело работать. Вроде Никита делал все так же, как и раньше, но механизм отношений скрипел и не желал заводиться. Мир вокруг поменялся, а он – Никита, не успел этого заметить. И бежал легко, словно под горку, но впереди вырос крутой подъем. На нем приходилось выкладываться полностью. А иначе – катишься вниз. И те, кто привык идти трудно, остались наверху: вон они топают себе, не сильно потея. Такая нагрузка им по плечу. Никита же, хоть и поднимал гири, как пушинки, никогда не задумывался, что саму пушинку удержать будет намного сложнее. Там не нужна хватка, и напор – лишний. Умей лишь раскрыть ладонь и почти не дышать: чтобы эта крошка не слетела от дуновения ветерка. А сожмешь кулак – пушинка тут же скукожится. Вот и Саша, как та пушинка, улетела куда-то, не поймаешь. А Никита только сейчас окончательно понял, что потерял. Он снова и снова вспоминал прошлое лето. А потом Сашин побег от него после зимнего поцелуя. И впервые в жизни не знал, что делать, как поступать. Попросить, что ли, совета у Димки?..

Никита остановился, огляделся, пытаясь понять, куда его занесло. Окраина города. Вниз несутся заснеженные холмы – далеко, чтобы встретиться с небом. А дома застыли по другую сторону, словно боясь скатиться вниз. И дворы скользили от подъездов, их не удерживали тротуары. Будто Истра тоже накренилась, покачнулась, как и весь Никитин мир – она уходила из-под ног. Теперь вокруг вместо ответов были вопросы: они сыпали снегом прямо с неба. Почему ему перестала улыбаться удача? И что сейчас говорит внутри – досада от того, что не вышло с налета добиться своего? Или робкое понимание – ему никогда не вернуть Сашу. Никита налег спиной на кирпичную стену дома, чтобы прилипнуть к ней: не упасть, не сорваться с этого холма. Еще недавно ему казалось, что он знает об этой жизни все, а теперь она будто насмехалась над его наивной заносчивостью. И неуверенный в себе Димка, оказывается, был намного мудрее старшего брата.

И вдруг, будто ответом на мысли Никиты, внизу мелькнула пара. Она выпорхнула из-за деревьев и теперь весело карабкалась по склону, поднимаясь в город. Сомнений не возникало – это были Димка и… Саша! Легкий смех долетал до слуха Никиты, и вот уже стало можно разглядеть улыбки. Димка подавал Саше руку в местах, где подъем был особенно крут. А она хваталась: благодарно, крепко. И вот уже раздались голоса. Никита скорее забежал за угол. Ему очень не хотелось оказаться замеченным. Что бы он сказал им сейчас? А вдруг ребята решат, что он просто-напросто следит за ними. Никита и правда потихоньку выглядывал из своего укрытия. И не мог не заметить, как просто Димке и Саше друг с другом. Они не обнимались и, конечно же, не целовались. Но была между ними какая-то связь, возможно, еще более крепкая. Связь веселых взглядов и громких разговоров. Никите всегда сложно было найти с Сашей общий язык, поэтому он выбирал поцелуи и объятья: это же куда приятнее! И слов не надо. А сейчас выходило, что слова нужны – они сближали Сашу с Димкой, делали их отношения понятными и, скорее всего – крепкими. Вон как держатся за руки, не расцепишь! Никита даже ударил кулаком о кирпичную стену, но ей все равно не было больно. Да и у него самого заболел почему-то вовсе не кулак. Впервые Никита от кого-то прятался, боялся встречи. И, на удивление, это оказались самые близкие люди. Только перед ними бывает по-настоящему стыдно. Наверное, он уже слился с красным кирпичом – так горели щеки. От унижения, что не хватает духа выйти навстречу этой веселой паре. От понимания – он им сейчас совсем не нужен, только помешает легкому разговору и оборвет беззаботный смех. И вот Саша с Димкой прошли мимо. Не заметив застывшего в укрытии Никиту. Кажется, сейчас они не видели ничего вокруг. И спины их скрылись за дальним поворотом. А Никита все стоял и стоял, примерзший к стене дома. Он ждал, когда в морозном воздухе растают последние отголоски Сашиного смеха. А быть может, когда ветер заметет следы, что отпечатались на дороге так близко друг к другу, будто это прошли не два человека, а какое-то неведомое четвероногое животное. С каждым днем Саша становилась все дальше и дальше от него, и винить тут было некого. Он сам во всем виноват. Но как же быть дальше? Что нужно делать? Ответов по-прежнему не было. Зима молчала, позволяя Никите получше прислушаться к себе самому…

В день, когда не стало Павла Львовича, шел мокрый снег. Казалось, что он тает, не достигая земли. Низкое небо легло на высокие сугробы, но, несмотря на окружающую белизну, Истру окутал полумрак. Словно насытившийся Затерянный колодец благодушно выдохнул на свет частицу глубинной темноты, и теперь она висела прозрачной дымкой над мокрым городом.

Умытая снегом Истра глубоко вздохнула и расчистила небо над крышами домов, оставляя лишь легкую поволоку перистых облаков. Примеряя к себе обновленный город, Саша старалась заново привыкнуть к старому другу – Димке. Они шли по обледенелой улице, и в окнах стареньких срубов жили отражения скользящих по дороге фигурок, что неловко размахивали руками.

– И много сообщений ты мне написал с Никитиного телефона? – Саша укоризненно взглянула на Димку.

– Не помню точно, – замялся он. – Не очень. Никита забывал тебе писать, да к тому же начал бегать за этой пустоголовой Светкой. Вот дурак! Да и я не лучше! Думал, тебе будет приятно. И так хотел, чтобы ты просто улыбалась….

– То сообщение о бездомном коте было моим самым любимым, – вспоминала Саша. – Неужели оно и правда твое?

Димка виновато кивнул и начал разглядывать дорогу под ногами. Саша смотрела на него и пыталась понять, в какой момент она упустила самое главное? Когда именно перестала видеть в друге его суть? Теперь все Димкины взоры, слова и поступки наполнились другим содержанием, словно открыв неприметную шкатулку, Саша обнаружила там драгоценности. Ей всегда казалось, что из двух братьев только Никита способен на поступок, а Димка всего лишь несмышленое дитя, не знающее того, что ему на самом деле нужно. А оказывается, он бережно хранил то, что считал для себя важным, тогда как Никита, можно сказать, разменивал золотые монеты на медные гроши. Саша разглядывала Димку и все думала о том, как обманчива бывает жизнь, если придумывать другим людям свое нутро, не потрудившись как следует заглянуть им в глаза. А ведь там может быть спрятано так много замечательных вещей – только рассмотри! И тут Саше так захотелось искренней теплоты и поддержи, что она тихонько попросила:

– Так познакомь меня наконец со своим котом. Судя по тому сообщению, он уже очень давно этого ждет…

– Пойдешь ко мне? – От неожиданности Димка чуть не растянулся посреди скользкой дороги. – Нет, правда, пойдешь?

Саша молча кивнула – сейчас ей хотелось лишь доброты и заботы, а что будет дальше, пусть решает зима, которая и заварила всю эту кашу – манную, снежную, с неизбежными комьями…

Каникулы подходили к концу. И Саша до сих пор не могла понять, как за такое короткое время могло произойти столько невообразимых перемен. Жизнь будто бы задавала задачки и сама же подсказывала ответы. Жизнь учила ее учиться жить…

Перед отъездом Саше оставался еще один серьезный разговор. Она не решалась на него так долго, что теперь уже не нужно было требовать от бабушки раскрытия семейных секретов – надо лишь сказать о том, что они давно раскрыты.

Тем вечером Саша налила две чашки молока и сама пришла к бабушке в комнату. Простая, но уютная обстановка привлекала постоянством, кажется, тут ничего не менялось. Сколько Саша себя помнила, здесь всегда висели эти коричневые занавески в рыжих подсолнухах. Кровать, комод, трюмо – все на своих местах. Чуть поскрипывал пол под разлинованными половицами. Здесь пахло вечно молодой стариной отутюженных простыней. Бабушка уже приготовилась ко сну, но очень обрадовалась приходу внучки. Как всегда, села поближе, убрала волосы от ее лица за уши и приготовилась к поздней беседе.

– Бабуль, тут один разговор есть… – начала Саша, и слова посыпались из нее, как конфетти из хлопушки.

Когда бабушка узнала о том, что Миша раскрыл тайну своего рождения, то чуть не расплакалась от облегчения. Она не стала отпираться и скрывать правду.

– У меня гора с плеч, – выдохнула бабушка. – Я очень боялась лезть в эту историю – твоя мама должна была сама во всем признаться. Прошло столько времени, что правда никому бы не повредила. Когда мы узнали о болезни Павла Львовича, сразу поняли: пришло время раскрыть тайну Мишиного рождения! Но очень уж нам не хотелось омрачать Новый год старыми тайнами. И кто же знал, что Павлуше настолько мало осталось…

А потом своим как всегда длинным рассказом бабушка подтвердила все то, что Саша по крупицам собирала все эти каникулы – правда жила в Истре своей тайной жизнью, постепенно открываясь тем, кто был готов узнать ее.

– Бабуль, ты же все знала, – Саша всматривалась в родное лицо. – Но как вы с мамой могли столько лет обманывать Мишу и меня? Я не понимаю! Не могу понять!

Бабушка погладила Сашины волосы, отхлебнула молока и, немного помолчав, сказала:

– Эта ложь была единственно возможной правдой для нас долгие годы. Твоей маме надо было учиться и прямо смотреть в глаза одноклассникам. Для Паши правда грозила судом. А Миша, по сути, ничего не терял, живя в окружении любящих его женщин. – Бабушка вздохнула, поежилась и накинула на плечи пуховый платок. Так она делала всегда, если чувствовала себя неуверенно, незащищенно. – А потом ложь так сильно вплелась в нашу жизнь, что казалось, тронешь ее, и этот плющ обмотает, задушит своей тяжестью и силой. Нам было страшно бороться с этой ложью, не зная, кто выйдет победителем. Вот и сейчас я боюсь, что ты рассердишься и не сможешь нас простить…

Саша смотрела на бабушку, которая прятала вздрагивающие плечи в пушистом платке, и понимала, что не испытывает больше никакой злости. Она ушла куда-то и казалась теперь забытым страшным сном. Теперь Саша не сомневалась, что ее здесь любят, а всякая ложь была призвана лишь уберечь, как можно дольше сохранить нерушимым ее совершенный мир.

– И вовсе я не сержусь, – сказала тогда Саша, запивая молоком маленького ежика, что застрял в горле и драл его своими иголками. – С чего это я буду сердиться? Просто было непонятно… и обидно.

А потом не выдержала и разревелась, как маленькая.

– Прости нас, родная, – шепнула бабушка.

Тогда Саша схватила ее в охапку и уткнулась носом в теплый платок. Они все сидели, всхлипывая и успокаивая друг друга, пока сон не начал слеплять их и без того тяжелые веки. Все это было так непросто, и Саша не взялась бы теперь утверждать, как повела бы себя она в этой сложной ситуации. В ту ночь впервые в жизни Саша сама уложила бабушку спать. Бережно укрыла ее одеялом, точно ребенка, и еще долго сидела возле постели, пока не услышала ровное дыхание спящего человека. А потом потихоньку выскользнула из комнаты и пошла к себе. В доме было темно и тихо. Саша пробиралась сквозь эту темноту и была рада ей, как спасительному убежищу, в котором можно было спрятать свою слабость…

Саша уже подходила к своему двору, как вдруг увидела Полетаеву за руку с Лавровым. Они шли медленно и важно, кажется, вполне довольные собой и окружающей зимой. Сашин стыд перед подругой немного отступил: значит, та не была одинокой и покинутой до конца каникул. Все у нее с Максом как-то наладилось. И Саша будет очень рада выслушать эту историю во всех подробностях. Правда, сейчас она почему-то скорее заспешила к дому, чтобы друзья не заметили ее. А то еще придется оправдываться, а хуже того – отчитываться за каждый день проведенных вдали от столицы каникул. Но не тут-то было, в спину Саше уже ударил ликующий выкрик:

– Шарррабановааа!

А затем топот и объятья. Людка накинулась на нее сзади и, кажется, готова была задушить. И когда Саша увидела радостное лицо подруги, то с облегчением поняла – душили ее от любви, а не от ненависти. Судя по всему, Людка не обижалась на нее.

– Сашка, как же я соскучилась! – тараторила она. – Мне тебе столько всего рассказать надо! Ты извини, что совсем забыла про тебя в последние дни, но тут такое творилось…

Теперь Саша окончательно убедилась, что расправы над ней не будет: Людка была поглощена личной жизнью ничуть не меньше, чем она сама.

– Помирились? – Саша кивнула Максу.

– Угу! – улыбалась Людка. – Теперь никогда-никогда ссориться не будем, правда, Макс?

Тот неуверенно пожал плечами и состроил хитрющую гримасу. Людка тотчас оставила Сашу в покое, чтобы накинуться на него с шутливо-грозным видом.

– Я… это… пойду? – будто отпрашивалась с урока Саша, пока Людка отвлеклась от нее.

– Стоять! – скомандовала Полетаева.

И Саша послушно застыла, ожидая, что от нее потребуют в следующий момент.

– Люд. Лю-юд! – зашептал Макс. – Твоя мама идет!

Все обернулись и увидели, что к веселой компании приближается Людкина мама. Она тащила увесистый пакет с продуктами, перехватывая его из одной руки в другую. Саше стало совсем неуютно: не хватало еще стать свидетельницей очередного семейного скандала. А все так хорошо начиналось…

И вдруг, совершенно неожиданно, Макс рванул навстречу Людкиной маме. В несколько шагов он подскочил к ней и вот уже забирал тяжелый пакет из уставших рук. Лавров что-то говорил, улыбался, и мама благодарно кивала ему в ответ, разминая освободившиеся кисти.

– Это еще что такое? – недоумевала Саша. – И они тоже. Того. Помирились?

– Мы все-все-все помирились! Просто сказка какая-то! Погоди, я тебе сейчас расскажу.

И Людка двинулась навстречу маме, чтобы поцеловать ее.

– Ма, вы с Максом идите домой, а я через минуточку, ладно? – Она показала на Сашу. – Тут Шарабанова вернулась. Я только пару словечек ей скажу…

Саша насторожилась, не зная, какой реакции ей ожидать. Но Людкина мама посмотрела на нее очень приветливо.

– Шурочка, ты меня извини за прошлый раз. – Голос ее сейчас был теплый и нежный. – Хорошо, милый мой?

– Ну, конечно… Да ничего такого, – от неловкости запиналась Саша.

– Все, мам, идите уже! – торопила Людка.

И Максим послушно пошел к дому подруги. В одной руке он тащил пакет с продуктами, а другой бережно поддерживал под локоть Людкину маму. Они о чем-то разговаривали и выглядели, как воспитанный сынок с любящей родительницей.

– Чудеса! – выдохнула Саша, когда парочка была уже на достаточном расстоянии.

– Сама до сих пор не верю! – Людка приложила холодные варежки к горящим щекам: она была очень довольна.

А затем схватила Сашу под руку, и они навернули, скорее всего, кругов пять вокруг ее дома. А потом еще столько же – обратно. Все это время Людка без передышки болтала, а нарядная Москва подмигивала подругам разноцветными огнями. И только сейчас Саша в полной мере начала ощущать настроение праздника – чего-то бурного, веселого, обещающего впереди только хорошее.

– Ты представляешь, – заливалась Людка. – Оказывается, Макс не знал, что я приходила к нему домой. Отец не передал. И еще, тот звонок ведь был совсем не от Макса. Кто-то просто ошибся номером. Но я это уже потом узнала, когда…

Людка все тараторила и тараторила. Она рассказывала о том, как сама дозвонилась Максу, и как он был рад ее звонку. О том, как этот разрыв укрепил их отношения. И что они оба поняли, насколько нужны друг другу. Людка просто сияла. И Саша действительно поверила, что подруга благодарна этой передряге, которая распахнула ее сердце. Сейчас не видно было в Людке того превосходства и легкой снисходительности по отношению к Максу. Лишь горели глаза, и чуть дрожал голос. В ней звенело искреннее чувство. Открыто льющееся наружу, как ручеек – чистый и свежий.

– А как же мама? – спросила вдруг Саша.

– Что? – не поняла Людка.

– С мамой-то вы как решили проблему?

– Да как-то само. – Людка потупила взор. – Поговорили типа. Тут такая штука…

Она ненадолго замолчала, подбирая слова. Взглянула на Сашу – теперь совсем серьезно, без улыбки.

– Переживала она за меня, понимаешь?

– По-нима-ю, – тянула Саша, оценивая обстановку.

– Ну, ты же знаешь, отец нас бросил, – Людка поддела носком сапога снег и метнула на обочину. – Вот мама и боится, что я свяжусь с каким-нибудь проходимцем. Знаешь, мы тогда в ссоре столько друг другу наговорили, до сих пор стыдно. А потом молчали целую неделю. Ну а после, наверное, уже нужные слова пришли…

– Да, так бывает, – кивала Саша, вспоминая свою историю. – Ты теперь на нее не сердишься?

– Конечно нет! – Людка сейчас странным образом стала очень похожа на свою маму. – Жалко ее – тяжело со мной приходится. Она же понимает, что кроме нее меня и защитить-то некому, – и тут Людка снова беззаботно заулыбалась. – А знаешь, как она моего Макса теперь полюбила? Ну, когда я рассказала о нем побольше. Он же у меня мировой!..

Весь последний круг мимо дома Людка снова говорила о Максе. А Саша вспоминала Димку. А потом маму и Мишу. Наверное, они уже успели поговорить.

– Давай по домам. – Саша остановила Людку. – А то наши волноваться будут. Мы же теперь каждый день болтать сможем…

– Да! – спохватилась Людка. – Ты же мне про себя еще ничего не рассказала.

Но у Саши уже не осталось сил на разговоры. Она была очень рада за подругу и особенно за то, что она нашла общий язык с мамой. В том, что Людка помирится с Максом, Саша и так не сомневалась. Вот с мамами иногда бывает куда сложнее, чем с парнями. И Саше еще предстоял этот немного пугающий, но необходимый разговор по душам. Вот бы он закончился так же, как и у Людки. Простившись с подругой и клятвенно пообещав завтра с самого утра явиться к ней в гости с рассказом, Саша зашла в свой подъезд.

Понеслись школьные будни – быстрые, незаметные. Дни недели как близнецы братья: звонок будильника, одежда со стула, быстрый завтрак, потом еще школьные звонки, звонки, звонки. И уже к обеду, по спешащему в сумерки городу, возвращаешься домой. Вот тут-то и начиналась жизнь. Сейчас Саша могла думать только об одном. Что спрятано в следующем Димкином письме? Она взяла за правило перелистывать страничку в блокноте уже перед сном. Тогда весь день проходил в предвкушении, а ночь была сладкой. А после школы они обычно созванивались. И Димка рассказывал о последних истринских новостях. Саша же стеснялась говорить о его письмах, лишь благодарила. И чувствовала – Димка жутко доволен. Он все верно просчитал. Несмотря на разделяющее их сейчас расстояние, с каждым днем Димка становился Саше все ближе и нужнее. В каждом новом письме он раскрывался все больше и больше. Саша не могла поверить, сколько маленьких пустяков, давно ею позабытых или вовсе не замеченных, были для Димки долгие годы чем-то почти святым. Его тайником, маленькой сокровищницей, похожей на ту, что дети мастерят, выкапывая в земле ямки. Потом эти подземные хранилища наполнялись всякими глупостями, ребячьими сокровищами, сверху клалось стеклышко, а уже потом тайник присыпался землей и травой. Один из таких тайников, когда-то сделанный Сашей, как оказалось, Димка просто-напросто разорил после ее отъезда в Москву. И присвоил себе сокровища подруги. И сейчас, доставая их из бумажных кармашков, Саша чуть не плакала от щемящего умиления. Она была благодарна Димке за тот проступок, ведь сама за зиму позабыла о тайном хранилище. И никогда бы в жизни его не нашла. Теперь же дрожащими руками разворачивала вкладыши от жвачек. Там Дональд Дак гулял по крошечному комиксу или же влюбленная парочка посылала друг другу поцелуи. Саше хотелось, как в детстве, засунуть за щеки по нескольку резинок, чтобы потом выдувать огромные пузыри. Сладкие, липкие…

Проходили дни, перелистывались странички. Вслед за детскими сокровищами выскакивали засушенные цветы и даже маленький локон волос, неизвестно как отчекрыженный Димкой с Сашиного конского хвоста. К последнему письму Димка прикрепил Сашину фотографию. Маленькую, ту самую, украденную где-то между белых стен Новоиерусалимского монастыря. Дальше шли лишь чистые страницы – ненаписанные письма, еще не сказанные друг другу слова. Димка все здорово рассчитал: он приезжал в Москву вслед за своим последним письмом. И эти выходные должен был провести рядом с Сашей, у них дома. На кухню уже предусмотрительно вынесли раскладушку. Боялась Саша лишь одного – Людка уже взяла с нее слово, что один день они проведут вместе. Ей очень хотелось познакомиться с Димкой, а заодно подружить его с Максом. «Наверное, свидание вчетвером – это весело, – размышляла Саша. – Но как-то страшновато». Хотя отстраняться от всего мира, как когда-то с Никитой, ей сейчас совсем не хотелось. Наоборот, Саша мечтала влить Димку в каждую частицу своей жизни, приобщить ко всему, что любит, чтобы вместе делить радость.

Димка приехал в пятницу вечером. И они болтали без умолку чуть ли не до полуночи, пока папа не загнал его на кухонную раскладушку. Но Саша все равно заснула не сразу, пытаясь разобраться в себе. Но думать сейчас получалось плохо: глупая улыбка все время так и лезла на лицо, и почему-то хотелось хихикать.

Рано-рано утром, когда даже солнце еще не проснулось, Саша прокралась на кухню и долго смотрела на спящего Димку. И что-то новое – нежное, трепетное проснулось тогда в ней самой. А потом они гуляли вдвоем по Москве, какими-то узкими улочками, темными двориками. Они засовывали за щеки пухлые яркие жвачки, а потом соревновались размерами пузырей. Они вспоминали детство, его сладкую беззаботность и весело шагали вперед. А Димка, конечно, всюду пыхал своим «третьим глазом». Крал у города кусочки его жизни, чтобы потом сохранить на матовой бумаге.

– А как там Никита? – решилась наконец спросить Саша.

Ей не хотелось оставлять его «за кадром», отгораживаться от этой ситуации. Теперь Саша знала, как только закрываешь на что-то глаза и ходишь так долгое время, потом очень трудно заново привыкать к свету.

– Думаю, ему сейчас непросто, – признался Димка. – Знаешь, мы говорим сейчас намного больше, чем раньше.

– Да, о чем? – заинтересовалась Саша.

– Не знаю даже, обо всем, – вспоминал Димка. – Раньше он учил меня, а теперь почему-то чаще советуется, даже странно…

– Встречается с кем? – не выдержала Саша.

– Нет, – ответил Димка, посмотрев на нее как-то долго и серьезно. – Он сейчас один. Думаю, не может забыть тебя…

И Саше стало одновременно стыдно и приятно. Стыдно перед Димкой, которому эти ее вопросы явно не были в радость. А приятно из гордости. Наверное, только теперь она поняла, что не была для Никиты безликой девушкой из длинной очереди поклонниц. И стало как-то легче. Пусть эта история в прошлом: лишь сейчас Саша смогла по-настоящему отпустить ее, пожелав Никите только счастья. Простив все обиды. Она глянула на Димку, который будто бы затаился, насторожился. Тогда Саша остановилась, развернула его к себе, обняла, прижалась и куда-то в плечо сказала:

– Какая же я счастливая!

И тут же почувствовала, как Димкины руки обхватывают ее тепло и крепко…